Джон Мёрингер

Нежный бар. История взросления, преодоления и любви

John Moehringer

The Tender Bar: A Memoir

© 2006 J. R. Moehringer

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается моей матери

Пролог

Где моря нет, там воды сердца

На берег набегают.

Дилан Томас. «Свет пробивается туда, где солнца нет»

Один из многих

Мы приходили туда и получали все, в чем нуждались. Приходили, когда мучились жаждой – а как иначе? – и когда были голодные, и когда до смерти уставали. Приходили счастливые, чтобы праздновать, и грустные, чтобы скорбеть. Приходили после свадеб и похорон, чтобы успокоить нервы, и перед ними – чтобы набраться храбрости. Приходили, когда не знали, что нам нужно, в надежде, что кто-нибудь нам это скажет. Приходили в поисках любви, или секса, или неприятностей, или человека, который куда-то пропал, потому что рано или поздно все оказывались там. А еще приходили, когда хотели, чтобы кто-то нашел нас.

Мой личный список нужд был длинным. Единственный ребенок, брошенный отцом, я нуждался в семье, в доме, в мужчинах. Особенно в мужчинах. Они были нужны мне как наставники, герои, образцы для подражания и как маскулинный противовес моей маме, бабушке, тетке и пяти двоюродным сестрам, с которыми я жил в одном доме. Бар дал мне всех мужчин, в которых я испытывал потребность, и одного или двух, в которых не испытывал.

Задолго до того, как мне было позволено официально употреблять спиртное, бар меня спас. Он вернул мне веру, когда я был мальчишкой, поддержал в подростковом возрасте, а в юношестве принял в свои объятия. Хоть мне и кажется, что нас притягивают те, кто может нас бросить, и, по-видимому, бросит очень скоро, я, тем не менее, уверен, что определяют нас те, кто нас принимает. Я принял бар всей душой, но однажды вечером он отвернулся от меня, и тот финальный разрыв с баром спас мне жизнь.

Бар всегда находился на том углу, под тем или иным названием, с начала времен, точнее, с отмены сухого закона, которые считались одной и той же датой в моем весьма пьющем родном городе – Манхассете, Лонг-Айленд. В 1930-х в бар заглядывали кинозвезды по пути в близлежащий яхт-клуб и на роскошные прибрежные курорты. В 1940-х бар стал раем для солдат, возвращавшихся с войны. В 1950-х там собирались стиляги и их подружки в пышных юбках. Но настоящей достопримечательностью, землей обетованной, он стал в 1970-м, когда Стив купил это место и переименовал в «Диккенс». Над дверью появился силуэт Чарльза Диккенса, а выше вывеска старым английским шрифтом: Dickens. Столь явственная отсылка к англофильству пришлась не по вкусу местным Кевинам Флиннам и Майклам Галлахерам. Они не стали ей противиться только потому, что горячо одобряли Главное Правило Бара, установленное Стивом: каждый третий напиток бесплатно. К тому же Стив нанял обслуживать столики семь или восемь представителей клана О’Мэлли[1] и постарался придать интерьеру «Диккенса» такой вид, будто его по кирпичику доставили прямиком из графства Донегол[2].

Стив хотел, чтобы его бар был европейским внешне, но американским по духу – настоящим домом для всех его клиентов. Клиентов Стива. В сердце Манхассета, пасторального пригорода с восьмитысячным населением, в семнадцати милях к востоку от Манхэттена, Стив постарался создать надежное прибежище для своих соседей, друзей и собутыльников, а особенно для товарищей по старшей школе, возвращающихся домой из Вьетнама, где они могли бы в полной мере насладиться ощущением безопасности. За что бы Стив ни брался, он всегда был уверен в успехе – уверенность была его самой привлекательной чертой и самым трагическим недостатком, – но «Диккенс» превзошел его самые смелые ожидания. Очень скоро бар Стива стал для жителей Манхассета баром. Точно так же, как мы говорили Сити, имея в виду Нью-Йорк-Сити, или Стрит, имея в виду Уолл-стрит, мы называли Баром только одно место, и ни у кого не возникало вопроса, о чем идет речь. Постепенно «Диккенс» стал даже больше, чем Баром. Он превратился в Место, любимое укрытие от любых житейских бурь. В 1979-м, когда взорвался ядерный реактор на Три-Майл-Айленде[3] и весь северо-восток охватил ужас перед надвигающимся апокалипсисом, жители Манхассета звонили Стиву, бронируя себе места в подвале под его баром. Естественно, подвалы имелись и у них дома. Но в «Диккенсе» было нечто особое. При любой угрозе люди вспоминали в первую очередь о нем.

Бар не только давал укрытие, но и учил особому роду демократии – алкогольному плюрализму. За его стойкой можно было видеть мужчин и женщин из всех слоев общества, которые то ли поучали, то ли принижали друг друга. Какой-нибудь городской нищий запросто мог обсуждать «волатильность рынка» с президентом Нью-Йоркской фондовой биржи, а библиотекарь наставлять прославленного игрока «Янкиз» насчет правильного захвата биты. Слабоумный грузчик мог внезапно высказать нечто столь невероятное и одновременно мудрое, что университетский профессор философии кидался записывать его изречение на салфетке, которую потом заталкивал в карман. А бармены – параллельно делая ставки и смешивая «Розовых белок» – рассуждали, как античные цари.

Стив считал, что бар на углу должен быть самым эгалитарным из всех общественных мест в Америке, и знал, что американцы всегда обожествляли свои бары, таверны и салуны – одно из его любимых выражений. Знал, что они наделяют бары особенным смыслом и приходят туда за чем угодно, от роскоши до убожества, а прежде всего за забвением, которого заставляет их искать главная болезнь современности – одиночество. Он понятия не имел, что пуритане, высадившись в Новом Свете, построили бар даже раньше, чем церковь. Не знал, что американские бары происходят напрямую от средневековых таверн из «Кентерберийских рассказов» Чосера, а те – от саксонских пивных, которые, в свою очередь, являются порождением tabernae, стоявших у дорог в Древнем Риме. Генеалогия бара Стива восходила к первобытным пещерам с наскальными росписями в Западной Европе, где старцы каменного века наставляли молодежь чуть ли не пятнадцать тысяч лет назад. Хоть Стив и не знал всех этих вещей, они были у него в крови и заставляли поступать так, как он поступал. Стив сильней остальных ощущал важность определенного места для человека и, основываясь на этом принципе, сумел создать бар столь странный, причудливый, обожаемый и соответствующий клиентам по духу, что тот прославился далеко за пределами Манхассета.

Мой родной город славился двумя вещами – лакроссом[4] и выпивкой. Год за годом в нем прибывало как потрясающих игроков в лакросс, так и случаев цирроза печени. Некоторые знали Манхассет еще и как место действия «Великого Гэтсби». Фрэнсис Скотт Фицджеральд писал свой роман, сидя на прохладной террасе в Грейт-Нек и глядя через бухту на наш городок, который превратил в вымышленный Уэст-Эгг, отчего местные боулинг и пиццерия обрели некоторое археологическое величие. Каждый день мы проходили по заброшенным декорациям из книги Фицджеральда. Крутили романы на их руинах. То было и стимулом, и настоящей честью. Но, как и бар Стива, эти декорации меркли перед любовью Манхассета к спиртному. Любой, кто бывал там, сразу понимал, почему в романах Фицджеральда выпивка течет, как Миссисипи по равнинам. Мужчины и женщины закатывают грандиозные вечеринки и пьют, пока не свалятся с ног или не собьют кого-нибудь на машине? Да это же обычный вечер вторника на Манхассете!

Манхассет, где располагался самый большой супермаркет алкоголя в штате Нью-Йорк, был единственным городом Лонг-Айленда, в честь которого называли коктейль («Манхассет» – это «Манхэттен», только крепче). Главная улица Манхассета, длиной в полмили, Плэндом-роуд, была улицей мечты любого пьяницы – сплошь бары, бары и бары. Многие в Манхассете сравнивали Плэндом-роуд с вымышленным графством в Ирландии, где люди ходят по улицам, доверху налившись виски, исполненные веселья. Бары на Плэндом-роуд могли соперничать по количеству со звездами на Голливудской аллее славы, и мы гордились этим, упрямо и восторженно. Когда владелец одного из баров на Плэндом-роуд поджег свою собственность, чтобы получить страховку, полицейские обнаружили его в другом баре, по соседству, и сказали, что увозят на допрос. Мужчина прижал руку к сердцу, словно священник, обвиненный в сожжении креста.

– Да как бы я осмелился, – воскликнул он, – как бы любой человек осмелился поджечь бар?

Со своим причудливым разделением на высший класс и рабочих, этническим смешением ирландцев с итальянцами и изобилием представителей богатейших семейств Соединенных Штатов, Манхассет всегда испытывал проблемы с самоопределением. То был город, где чумазые пьянчуги собирались на стадионе «Мемориал» поиграть в «вело-поло»; где соседи прятались друг от друга за идеально подстриженными живыми изгородями, но при этом тщательно следили за всеми жизненными перипетиями по ту сторону; откуда все отправлялись поутру на электричках на Манхэттен, но никто не уезжал навсегда – разве что в сосновом ящике. Хотя Манхассет и напоминал городок в сельской местности, а агенты по недвижимости называли его «спальным районом», мы все придерживались мнения, что это «район баров». Бары помогали нам составить представление о себе и служили неизменным местом встречи. Детская лига, софтбольная лига, лига боулинга и юношеская лига не просто устраивали в баре Стива свои собрания – частенько они встречались в один и тот же вечер.

«Медный пони», «Купол», «Лампа», «Килмид», «Джоан и Эд», «Пробка», «1860», «Ржавое корыто», «Метка» – названия манхассетских баров мы знали лучше, чем названия его улиц и имена отцов-основателей. Периоды существования баров напоминали смены династий: мы измеряли по ним время и находили своеобразное утешение в сознании того, что, стоит одному закрыться, как на его месте тут же возникнет следующий. Бабушка как-то мне сказала, что Манхассет – одно из редких мест, оправдывающих банальную поговорку: кто пьет дома, тот уже алкоголик. До тех пор, пока ты пьешь на людях, не втихаря, ты не пьяница. Поэтому – бары. Много-много баров.

Конечно, многие бары в Манхассете, как и везде, были просто притонами, где люди мариновались в собственном раскаянии. Стив хотел, чтобы его бар был другим. Хотел сделать его утонченным. Представлял себе место, способное удовлетворять запросам самых разных персонажей. В одну минуту – уютный паб, а в следующую – разгульный ночной клуб. Семейный ресторан в начале вечера, а под утро – распутная таверна, где мужчины и женщины врут друг другу в глаза и пьют до упаду. Но главный замысел Стива заключался в том, что «Диккенс» должен быть противоположностью окружающего мира. Прохладный в жару и теплый от первых заморозков до прихода весны. Всегда чистый и светлый, словно жилище идеальной семьи, в существование которой мы верим, хоть на самом деле таких не бывает. Чтобы каждый клиент чувствовал себя особенным, но при этом никто не выделялся. Моей самой любимой историей о баре Стива была та, в которой один сумасшедший заявился туда, сбежав из ближайшей психушки. Никто не посмотрел на него косо. Никто не спросил, кто он такой, или почему он в пижаме, или почему у него так странно поблескивают глаза. Его просто приняли в общий круг, стали развлекать забавными историями и весь день угощали выпивкой. Единственная причина, по которой беднягу в конце концов попросили уйти, заключалась в том, что он ни с того ни с сего спустил с себя штаны. Но даже тогда бармены лишь ласково его пожурили, использовав свое обычное: «Ну-ну, не надо так!»

Как любовные связи, бары зависят от сочетания многих тонкостей: правильно выбранного времени, химии, освещения, удачи и – наверное, в первую очередь, – щедрости. С самого начала Стив объявил, что в «Диккенсе» все будет на широкую ногу. Бургеры – с филе-миньон толщиной в три дюйма, время закрытия – обсуждаемое, вне зависимости от того, что говорит закон, а бокалы – полные до краев. Стандартный напиток в «Диккенсе» – как в других заведениях, двойной. Двойной такой, чтобы глаза лезли на лоб. А тройной, чтобы «ум зашел за разум», по выражению младшего брата моей матери, моего дяди Чарли, первого бармена, которого нанял Стив.

Настоящее дитя Манхассета, Стив веровал в алкоголь. Был обязан ему всем, что имеет. Его отец, дистрибьютор «Хайнекена», после смерти оставил Стиву небольшое состояние. Дочь Стива звали Бренди, а его лодку – Запой, его лицо, после многих лет гомерического пьянства, приобрело характерный алый оттенок. Он видел в себе заклинателя зеленого змия, и жители Манхассета, все как один, повиновались ему. С течением времени у него появилась собственная паства, легион преданных последователей. Этакая секта Стива.

У каждого есть собственное священное место, прибежище, где на сердце становится легче и очищается разум, где чувствуешь себя ближе к Господу, или к любви, или к истине – иными словами, к объекту своего поклонения. Для меня прибежищем был бар Стива. И поскольку я обрел его ребенком, бар стал для меня святыней еще и благодаря ореолу особого почитания, которое дети испытывают к тем местам, где они в безопасности. Для кого-то это может быть классная комната или игровая площадка, театр или церковь, лаборатория, или библиотека, или стадион. Даже собственный дом. Но ничто из вышеперечисленного меня не привлекало. Мы поклоняемся тому, что видим ежедневно. Если бы я вырос на берегу реки или океана, природного источника утешения и отдохновения, возможно, они приобрели бы для меня мифологический смысл. Вместо этого я жил в 142 шагах от потрясающего американского салуна, и это все решило.

Я проводил там отнюдь не все свое время. Я выходил в большой мир, работал, терпел неудачи, влюблялся, бывал одурачен, оставался с разбитым сердцем и открывал новые горизонты. Но благодаря бару Стива каждый новый мой шаг был связан с последующим и с предыдущим. То же самое касалось людей, с которыми меня сводила судьба. Первые двадцать пять лет моей жизни все, кого я знал, либо посылали меня в бар, либо подвозили туда, либо шли со мной вместе. Спасали меня из бара, сидели там, когда я приходил, словно дожидаясь моего появления с того момента, как я родился. К последним относились Стив с парнями.

Я часто говорю, что в баре Стива нашел отцов, в которых нуждался, но это не совсем верно. В какой-то момент бар сам стал мне отцом, а десятки мужчин слились в один гигантский мужской глаз, заглядывающий мне через плечо и обеспечивающий противовес моей матери, игрек-хромосому к ее иксу. Мама понятия не имела, что соперничает с парнями из бара, а парни не знали, что уравновешивают ее. И ей, и им казалось, что они на одном положении, потому что разделяют старые добрые представления о мужественности. И мама, и парни из бара считали, что быть хорошим мужчиной – это искусство, а быть плохим – трагедия, как для мира, так и для людей, которые зависят от тебя плохого. Хотя познакомила меня с этим кодексом мама, в баре Стива его положения подтверждались ежедневно. Бар Стива привлекал и женщин, причем самых разных, но мальчишкой я видел в нем только удивительную выборку мужчин, плохих и хороших. Свободно циркулируя в этом уникальном братстве альфа-самцов, слушая рассказы солдат и бейсболистов, поэтов и полицейских, миллионеров и книжных червей, актеров и бродяг, собиравшихся по вечерам за барной стойкой, я раз за разом слышал одно: различия между нами велики, но причины, по которым так сложилось, самые пустяковые.

Совет, жест, байку, философию, мнение – что-то я заимствовал у каждого из парней в баре. Я мастерски «крал личности», когда это еще не было преступлением. Я мог быть язвительным, как Спортсмен, пафосным, как дядя Чарли, суровым, как Джоуи Ди. Пытался держаться с достоинством, как Боб-Коп, высокомерно, как Кольт, и оправдывать приступы злобы, говоря себе, что им все равно далеко до Вонючкиного праведного гнева. Постепенно я начал применять навыки мимикрии, приобретенные в «Диккенсе», за пределами бара – с друзьями, любовницами, родителями, начальством, даже незнакомцами. Бар научил меня видеть в каждом человеке, с которым нас сводит судьба, своего наставника, или любопытного персонажа, и я благодарен бару, и одновременно виню его за то, что стал отражением – или преломлением – всех этих людей.

Каждый завсегдатай бара Стива был кладезем житейской мудрости. Один пожилой поклонник бурбона сказал мне, что жизнь любого мужчины – это череда гор и пещер. На горы мы взбираемся, а в пещерах прячемся, когда боимся гор. Для меня бар был и тем и другим. Самой уютной пещерой и самой опасной горой. А парни – пещерные люди в душе – стали моими проводниками. Я любил их всей душой, и думаю, они это знали. Пусть им многое пришлось пережить – войны и любовь, позор и славу, богатство и разорение, – вряд ли когда-нибудь другой мальчишка смотрел на них такими же блестящими, влюбленными глазами. Мое поклонение было им в новинку, и поэтому, наверное, они похитили меня в мои одиннадцать лет. Мне кажется, я до сих пор слышу их голоса. Оу, пацан, что-то тебя понесло.

Стив, думаю, выразился бы так: я влюбился в бар, и любовь оказалась взаимной, поэтому тот роман оказал влияние на все последующие. В нежном возрасте, стоя посреди «Диккенса», я решил, что жизнь – это череда романов, и каждый новый является реакцией на предыдущий. Один из многих романтиков в баре Стива, я пришел к этому заключению и поверил в цепную реакцию любви. И эта вера, как сам бар, объединяли нас. Благодаря им моя повесть – всего лишь нить в толстом канате, которым перевита наша общая история любви.

Часть первая

В каждом мужчине дремлет бесконечное множество скрытых потенциалов, которые не стоит будить без нужды. Поскольку это ужасно, когда мужчина так и остается эхом, не превращаясь в настоящий голос.

Элиас Канетти. «Записки из Хэмпстеда»

Глава 1. Мужчины

Не каждый мужчина может досконально проследить свою эволюцию от маленького мальчика до завсегдатая бара, но моя началась жаркой летней ночью 1972 года. Мне было семь, и мы с мамой ехали по Манхассету, когда я, выглянув в окно, заметил девятерых парней в оранжевой форме для софтбола, бегающих по стадиону «Мемориал», с профилями Чарльза Диккенса, отпечатанными на груди.

– Кто это? – спросил я маму.

– Парни из «Диккенса», – ответила она. – Видишь, вон твой дядя Чарли. И его босс, Стив.

– А нам можно посмотреть?

Она остановила машину, и мы расположились на трибуне.

Солнце садилось, и мужчины отбрасывали на землю длинные тени, такие же черные, как профили у них на груди. Футболки, надетые поверх защитных доспехов, растянулись так, что профили выглядели кляксами, образовавшимися, когда игроки ступали в собственную тень. Они казались нереальными, словно персонажи мультфильма. С прилипшими к голове волосами, в гигантских ботинках, непропорционально раздутые выше талии, эти парни были похожи на Блуто и Попая или Элмера Фадда, наевшегося стероидов, за исключением моего тощего дядюшки Чарли, который патрулировал инфилд, словно фламинго с больными коленями. Помню, что Стив размахивал деревянной битой размером с телеграфный столб, и при каждом хоум-ране, который он делал, мяч зависал в небе подобно второй Луне.

Стоя на позиции отбивающего, этот Бейб Рут[5] пивной лиги зарывался ногами в землю и хрипло орал на питчера, чтобы тот послал ему такой мяч, который можно разнести в пыль. Питчеру было одновременно и страшно и весело, потому что Стив, даже крича на него, продолжал улыбаться. Его улыбка напоминала луч света от маяка, в котором каждый чувствует себя в безопасности. А еще это был приказ – всем улыбаться тоже. Ему невозможно было противиться, и не только тем, кто находился рядом. Стив и сам никак не мог перестать скалить зубы. И он, и остальные парни из «Диккенса» обожали соревноваться, но никогда бы не допустили, чтобы игра помешала их главной цели в жизни – веселью. Вне зависимости от счета, они не прекращали хохотать, и болельщики на трибунах тоже. Я смеялся сильнее всех, хоть и не понимал их шуток. Смеялся просто потому, что смеялись все вокруг, смеялся над ходом игры и тем, как они меняли время, когда им требовалось, увеличивая его чуть ли не вдвое.

– Почему они все ведут себя так глупо? – спросил я маму.

– Ну, просто они… счастливы.

– Из-за чего?

– Это пиво, дорогой. Они счастливы из-за пива.

Каждый раз, когда мужчины пробегали мимо, в воздухе повисал шлейф ароматов. Пиво. Лосьон после бритья. Кожа. Табак. Тоник для волос. Я глубоко вдыхал, стараясь его запомнить – эту квинтэссенцию мужества. С тех пор, стоило мне поднести к носу флакон «Шаффера», бутылку «Аква Вельвы», смазанную «Сполдингом» бейсбольную перчатку, пачку «Лаки Страйка» или бутылку «Виталиса», я снова переносился туда, на трибуну, где мы с мамой сидели, наблюдая за пивными гигантами, топчущимися по ромбу площадки.

Тот софтбольный матч стал для меня началом многих вещей, но прежде всего отсчета времени. Воспоминания до него обрывочные и фрагментарные, а после текут плавно и непрерывно, одной лентой. Возможно, мне требовалось обрести свой бар, один из организующих принципов моей жизни, прежде чем я смогу рассматривать ее как целостный и достоверный нарратив. Я помню, как обернулся ко второму организующему принципу моей жизни и сказал ей, что хотел бы смотреть на этих мужчин вечно. Но мы не можем, детка, ответила она, игра уже закончилась. Что? Я в панике подскочил с места. Мужчины уходили с поля, обнимая друг друга за плечи. Когда они скрылись за живой изгородью из сумаха вокруг стадиона, выкрикивая на ходу «увидимся в «Диккенсе», я начал плакать. Мне хотелось пойти за ними.

– Но зачем? – спросила мама.

– Посмотреть, что там такого.

– Нет, мы не пойдем в бар, – ответила она. – Мы идем… домой.

Она всегда спотыкалась на этом слове.

Мы с мамой жили в доме моего деда, настоящей достопримечательности Манхассета, почти столь же знаменитой, как бар Стива. Люди часто указывали на дом пальцем, проезжая мимо, а однажды я услышал, как прохожие шутили, что он пострадал от «какой-то тяжелой архитектурной болезни». На самом деле дом страдал лишь от сравнений. На фоне элегантных викторианских пряничных домиков и изысканных особняков в голландском колониальном стиле, дедов обветшалый «Кейп-Код» выглядел отталкивающе. Дед утверждал, что не может себе позволить ремонт, но на самом деле ему было просто все равно. С некоторым пренебрежением и извращенной гордостью он называл его Говноприютом и нисколько не обеспокоился, когда крыша начала проседать, словно шатер бродячего цирка. Он не обращал внимания, когда от дома отваливались куски штукатурки размером с игральную карту. Дед накричал на бабушку, когда она показала ему змеистую трещину на подъездной дорожке, похожую на след от молнии – кстати, молния туда действительно попадала. Мои двоюродные братья своими глазами видели, как огненная плеть хлестнула по дорожке, едва не ударив в навес. Даже Господь, подумал я, тычет пальцем в дедушкин дом.

Под этой проседающей крышей мы с мамой жили в компании деда, бабушки, маминых взрослых брата и сестры – дяди Чарли и тети Рут – и шестерых детей тети Рут, пяти дочек и одного сына. «Народные массы, не желающие платить за жилье», – называл нас дед. Бар Стива по адресу 550, Плэндом-роуд, был пристанищем для всех беспокойных душ, а дедушкин дом, номер 646 – ночлежкой.

Дед тоже мог бы вывесить над дверью профиль Чарльза Диккенса, потому что условия в его жилище сильно напоминали работный дом диккенсовских времен. В нем ютилось двенадцать обитателей, а функционирующая ванная была всего одна, так что ждать приходилось невесть сколько, и выгребная яма все время переливалась (Говноприют порой становился не просто остроумным сравнением). Горячая вода по утрам заканчивалась посередине Душа Номер Два, возвращалась ненадолго во время Душа Номер Три, а потом дразнила и жестоко обманывала того, кто принимал Душ Номер Четыре. Мебель, большая часть которой относилась к третьему президентскому сроку Франклина Рузвельта, держалась на скотче… и еще скотче. Единственными новыми предметами домашнего обихода были пивные стаканы, «одолженные» в «Диккенсе», и диван из «Сирс» в гостиной, обитый тканью с психоделическим узором из колоколов, американских орлов и портретов отцов-основателей. Мы называли его «двухсотлетним диваном». Конечно, мы прибавляли тут пару лет, но дед говорил, что название очень подходящее, потому что диван выглядит так, будто Джордж Вашингтон переправлялся на нем через реку Делавэр.

Хуже всего в дедовом доме был бесконечный шум – двадцатичетырехчасовая череда ругани, плача и драк, криков дяди Чарли, что он хочет выспаться, и тирад тети Рут в адрес ее шестерых детей, больше похожих на душераздирающие вопли голодной чайки. Ритм этой какофонии задавал равномерный перестук, поначалу слабый, а потом становящийся все более назойливым, словно сердцебиение в глубинах Дома Ашеров[6]. В Доме деда вместо сердца стучала входная дверь, которая открывалась и закрывалась, когда кто-то приходил и уходил – скрип-стук-скрип-стук, – а еще шаги всех домочадцев, которые топали каблуками, словно полк пехотинцев. Наслушавшись криков и стука дверей, ругани и топота, к вечеру ты сам начинал лаять и визжать, как собака, которая сбегала при малейшей возможности. На закате наступало крещендо – это был самый громкий и нервный момент за день, потому что мы садились ужинать.

Усевшись вокруг колченогого стола в столовой, мы все говорили одновременно, пытаясь отвлечься от еды. Бабушка готовила отвратительно, а дед практически не давал ей денег на продукты, поэтому содержимое надтреснутых мисок, подававшихся из кухни, казалось одновременно и страшным и забавным. Приготовление спагетти с фрикадельками по бабушкиному рецепту подразумевало, что она разваривает пасту в кастрюле до состояния клея, выливает туда банку консервированного томатного супа, а сверху выкладывает куски сырых сосисок. Соль и перец по вкусу. Однако несварение у нас вызывала не ее стряпня, а дед. Угрюмый человеконенавистник, заика и скупердяй, он каждую ночь возвышался во главе стола над своими двенадцатью непрошеными гостями, включая собаку. Этакий ирландский вариант Тайной вечери. В его взгляде так и читалось: «каждый из вас предаст меня». Надо отдать ему должное, дед никого не прогонял. Но и рад никому не был, и часто заявлял во всеуслышание, что нам «пора убираться отсюда к чертовой матери».

Мы с мамой убрались бы с удовольствием, но нам некуда было идти. Зарабатывала она очень мало, а отец, обзаведшийся новой семьей, не давал ей ни копейки. Он был крепким орешком, мой папаша, взрывной смесью обаяния и гнева, и у мамы не осталось другого выбора, кроме как бросить его, когда мне исполнилось семь месяцев. В качестве ответной меры он просто исчез – лишив ее какой-либо помощи.

Поскольку на момент его исчезновения я был слишком мал, то не запомнил, как выглядит мой отец. Я знал только его голос, и очень хорошо. Популярный диск-жокей, отец каждый день обращался ко мне в микрофон откуда-то из Нью-Йорк-Сити: его сочный баритон пролетал по Хадсон-ривер, через бухту Манхассет, вдоль Плэндом-роуд и миллисекунду спустя вырывался из оливкового цвета динамика дедова радиоприемника на кухонном столе. Голос у отца был такой глубокий и зычный, что от него звенели столовые приборы, а ребра начинали зудеть.

Все взрослые в доме деда старались защитить меня, делая вид, что моего отца не существует. (Бабушка даже не упоминала его имя – Джонни Майклз, – а называла просто Голосом.) Они хватались за рукоятку всякий раз, заслышав его, и даже прятали от меня приемник, что приводило к бурным рыданиям. Окруженный женщинами и всего двумя мужчинами, державшимися крайне отстраненно, я расценивал Голос как свою единственную связь с мужским миром. Кроме того, он был для меня единственным способом заглушить остальные раздраженные голоса в доме. Голос, каждый вечер устраивавший в зеленой коробочке вечеринки со Стиви Уандером, Ван Моррисоном и «Битлз», служил противоядием от хаоса, царившего вокруг. Когда бабушка с дедом воевали из-за денег на продукты или тетя Рут от ярости что-то швыряла о стену, я прижимался ухом к динамику, и Голос рассказывал мне что-нибудь забавное или ставил песенку «Пепперминт Рейнбоу». Я внимал ему так самозабвенно и так старательно игнорировал остальные голоса, что стал настоящим мастером избирательного слушания, которое считал даром свыше, пока оно не оказалось проклятием. Жизнь – всегда выбор между тем, какие голоса ты слушаешь, а какие нет, и этот урок я усвоил гораздо раньше остальных, но мне потребовалось немало времени, чтобы правильно пользоваться своим знанием.

Помню, как-то раз мне было особенно одиноко, и я поймал отцовское шоу. Первой он поставил песню «Фор Сизонс», «Стремлюсь обратно к тебе», а потом сказал своим самым бархатным, самым шелковым тоном, с улыбкой в голосе: «Я стремлюсь обратно к тебе, мама – но придется потерпеть, потому что зарабатываю я пока только развозом газет». Я закрыл глаза, засмеявшись его шутке, и на несколько мгновений позабыл, кто я и где нахожусь.

Глава 2. Голос

Мой отец обладал множеством талантов, но главный его талант был исчезать. Без предупреждения он менял время выхода в эфир и радиоволну. Я выносил приемник на крыльцо, где радио ловилось лучше. Поставив его на колени, я вращал антенну и медленно поворачивал рукоятку, чувствуя себя совсем потерянным, пока Голос не возникал снова. Однажды мама поймала меня за этим занятием.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ищу отца.

Мама нахмурилась, потом развернулась и пошла назад в дом.

Я знал, что на маму Голос не оказывает столь же успокаивающего действия. Для нее голос отца «звенел деньгами» – как писал Фицджеральд про другой беззаботный голос из Манхассета. Когда отцовский баритон гремел из динамика, маме было не до его шуток и обаяния. Она слышала лишь пропущенные платежи по алиментам, которых он не высылал. Проведя весь день за радиоприемником, слушая Голос, я нередко видел, как мама перебирает почту в поисках чека от него. Бросая на стол стопку конвертов, она поворачивалась ко мне с пустым лицом. Ничего. Опять.

Ради мамы я старался не включать радио громко. Пытался вообще больше не слушать Голос, но ничего не мог с собой поделать. В дедовом доме за всеми водились грехи – выпивка, сигареты, азартные игры, ложь, сквернословие, распутство. Голос был моим грехом. Моя зависимость от него росла, а с ней и прощение, и вскоре просто слушать стало для меня недостаточно. Я начал разговаривать с ним. Рассказывал Голосу о школе, детской лиге, о маминых проблемах со здоровьем. Говорил, что каждый вечер она возвращается домой совсем без сил и я постоянно за нее беспокоюсь. Если мне удавалось правильно подгадать с паузами – слушать, когда Голос говорит, и говорить, когда он замолкает, – у нас выходила настоящая беседа.

Наконец мама застала меня.

– С кем ты говоришь? – спросила она.

– Ни с кем.

Потрясенная, она поднесла руку ко рту. Я приглушил звук.

Как-то вечером, когда Голос вышел из эфира, в дедовой гостиной раздался телефонный звонок.

– Ответь, – сказала мама каким-то странным тоном.

Я взял трубку.

– Алло?

– Алло, – сказал Голос.

Я судорожно сглотнул.

– Папа?

Я ни разу не произносил этого слова раньше. Мне показалось, что внутри у меня что-то взорвалось, словно пробка выстрелила из бутылки. Он спросил, как у меня дела. В каком я классе? Правда, уже? Хорошие у нас учителя? Он не спрашивал про маму, которая потихоньку организовала этот звонок, когда услышала мои разговоры с отцом по радио. Не объяснял, почему никогда меня не навещает. Просто болтал со мной, словно со старым армейским приятелем. Потом я услышал, как он глубоко затянулся сигаретой и выдохнул с такой силой, что мне показалось, струя дыма вот-вот вырвется из телефонной трубки. Я слышал этот дым в его голосе, и сам этот голос был дымом. Именно так я представлял себе отца – как говорящий дым.

– Ну, – сказал он, – как насчет того, чтобы сходить на бейсбол со своим стариком?

– Ух ты! Серьезно?

– Конечно.

– На «Метс» или «Янки»?

– «Метс», «Янки», все равно.

– Дядя Чарли говорит, «Метс» заходили в «Диккенс» пару дней назад.

– Как, кстати, у него дела? И что там в баре?

– Завтра вечером они играют с «Брейвз».

– Кто?

– «Метс».

– О! Понятно.

Я услышал перезвон кубиков льда в бокале.

– Отлично, – сказал он. – Завтра вечером. Заеду за тобой к деду. В половине седьмого.

– Буду ждать.

В половине пятого я был уже полностью готов. Сидя на крыльце в бейсболке «Метс», в митенках с Дэйвом Кэшем[7], я провожал глазами каждую машину, проезжавшую мимо. Я ждал отца, но даже не знал, что это означает. Мама не сохранила его фотографий, и я еще не бывал в Нью-Йорке, где его лицо красовалось на рекламных щитах и бортах автобусов. Мой отец мог запросто оказаться одноглазым, в парике и с золотыми зубами. Я не ткнул бы в него на опознании в полиции – кстати, бабушка не раз говорила, что рано или поздно это его ждет.

В пять бабушка вышла из дверей.

– Я думала, вы договорились на половину седьмого, – сказала она.

– Я решил подождать тут. Вдруг он приедет раньше.

– Твой отец? Раньше? – она причмокнула языком.

– Мама звонила с работы. Сказала напомнить тебе взять куртку.

– Сейчас слишком жарко.

Она снова чмокнула языком и ушла. Бабушка не любила моего отца – и не она одна. Вся семья бойкотировала свадьбу моих родителей, за исключением маминого брата-бунтаря, дяди Чарли, на четыре года младше, который вел ее к алтарю. Мне было стыдно, что я так радуюсь отцовскому визиту. Я знал, что это неправильно – встречать его, думать о нем, любить его. Как мужчине в семье и маминому защитнику мне следовало потребовать у отца деньги, как только он появится на пороге. Но я не хотел его отпугнуть. Я мечтал познакомиться с ним сильней, чем вживую увидеть своих обожаемых «Метс» первый раз в жизни.

Я чеканил резиновый мячик о крыльцо и пытался сосредоточиться на хороших вещах, которые знал об отце. Мама говорила мне, что до работы на радио он был стендап-комиком, и люди «животы надрывали от смеха» на его выступлениях.

– А что такое стендап? – спросил я.

– Это когда человек встает перед залом и всех смешит, – ответила она.

Мне стало интересно, будет ли отец стоять передо мной и смешить меня. Что, если он похож на моего любимого комика, Джонни Карсона? Хорошо бы! Я обещал Господу, что никогда больше ни о чем не стану просить, если мой отец будет похож на Джонни Карсона – с его хитрым прищуром и легкой улыбкой в уголках рта.

И тут ужасная мысль заставила меня отвлечься от мячика. Что, если мой отец, зная, что вся семья его ненавидит, не захотел свернуть к нам на подъездную дорожку? Вдруг он притормозил на Плэндом-роуд, посмотрел на меня издалека и уехал? Я кинулся к проезжей части. Теперь я смогу запрыгнуть к нему в окно, если он замедлит ход, и мы умчимся вдаль. Я склонился над дорогой, словно автостопщик, всматриваясь в мужчин за рулем и гадая, кто из них может быть моим отцом. Все они оглядывались, встревоженные и раздраженные, не понимая, с какой стати семилетний мальчишка так пристально разглядывает их.

В восемь вечера я вернулся на крыльцо и стал наблюдать за закатом. Горизонт был оранжевый, как форма «Диккенсов» для софтбола и буквы NY на бейсболках «Метс». Дядя Чарли отправился в бар. Он прошел через газон, низко опустив голову, и так увлеченно протирая салфеткой свои солнечные очки, что не заметил меня.

В половине девятого бабушка снова вышла из дома.

– Пойди съешь чего-нибудь, – сказала она.

– Нет.

– Но тебе надо поесть.

– Нет.

– Хоть кусочек.

– Мы поедим хот-догов на стадионе.

– Хм…

– Он просто опаздывает. Скоро приедет.

Я слышал, как дед включил трансляцию матча «Метс» на девятом канале. Обычно из-за плохого слуха и постоянного шума в доме он врубал звук телевизора на полную мощность. Но в тот вечер – ради меня, – приглушил его.

В девять я решил попробовать кое-что новенькое. Если я не буду высматривать следующую машину, подумал я, если просто гляну на водителя, то это наверняка окажется мой отец. Эту стратегию, в которой я был полностью уверен, я опробовал на тридцати машинах.

В половине десятого я сделал первый шаг к примирению с неизбежным. Снял бейсболку «Метс». Положил ловушку на крыльцо и сел на нее, как на подушку. Проглотил кусок бабушкиной жареной курицы.

В десять я заскочил в дом, чтобы пописать. Пробегая через холл, услышал рев толпы на стадионе «Шиа», когда кто-то из игроков сделал хоум-ран.

В одиннадцать игра закончилась. Я вернулся к себе, надел пижаму и залез под одеяло. Спустя несколько секунд после того, как я погасил свет, дедушка появился у изножья моей кровати. Даже будь это Линдон Джонсон, я и то удивился бы меньше.

– Мне жаль, – сказал он. – Насчет твоего отца.

– О! – ответил я вроде как равнодушно, изо всех сил цепляясь за спасительное одеяло.

– Я даже рад, что он не приехал. Мне все равно не нравились брюки, которые я надел сегодня.

Дед кивнул и вышел из комнаты.

Я лежал в темноте, слушая разговор деда с бабушкой на кухне – они говорили, что мой отец «даже Джей Ару навешал лапши». Но тут к дому подъехала машина, и оба замолчали. Гравий захрустел под колесами, потом водитель заглушил мотор. Папа! Я выскочил из постели и кинулся к дверям. В конце узкого коридора, ведущего к входу, стояла мама.

– О нет! – воскликнула она. – Что ты тут делаешь? Вы же должны были идти на матч!

Я покачал головой. Она быстро подошла ко мне, и я обхватил ее руками, потрясенный тем, насколько сильно люблю ее и как бесконечно в ней нуждаюсь. Прижавшись к ней, рыдая ей в колени, я думал о том, что она – все, что у меня есть, и если я не буду изо всех сил заботиться о ней, то останусь совсем один.

Глава 3. Спасительное одеяло

Когда я не сидел, скорчившись над радиоприемником и слушая Голос, то настраивался на мамину волну и следил за ее настроением. Я наблюдал за ней, анализировал ее, ходил за ней из комнаты в комнату. Это было больше, чем привязанность, больше, чем стремление защитить. По сути, я преследовал ее, потому что, сколько бы я ни смотрел и ни слушал, мама оставалась для меня загадкой.

В хорошем настроении, радостная и полная любви, мама могла быть на редкость громкой. Но когда ей было грустно или обидно, когда она боялась или беспокоилась о деньгах, то замолкала, а лицо ее становилось пустым. Некоторые люди воспринимали это как холодность. Но они ошибались. Даже в свои семь я понимал, что за маминым молчанием и равнодушным лицом таится настоящий фонтан эмоций. То, что выглядело отсутствием чувств, на самом деле было гейзером. Вулканом. Мама пряталась за маску притворного спокойствия из скромности, словно за ширму, когда переодеваешься.

Бабушка говорила, что в ней всегда было нечто необъяснимое, и как-то раз даже рассказала мне историю, которая наглядно это подтверждала. Когда мама училась во втором классе, учительница задала всем вопрос, и мама подняла руку. Она знала ответ, и ей не терпелось произнести его вслух. Но учительница спросила кого-то другого. Через пару минут учительница заметила, что мама так и сидит с поднятой рукой.

– Дороти, – сказала она, – опусти руку.

– Не могу, – ответила мама.

– Опусти руку сейчас же, – повторила учительница.

Мамины глаза наполнились слезами.

Учительница отослала маму к директору, а тот отправил к медсестре, которая заключила, что мама не притворяется. Ее рука действительно застыла в поднятом положении. Бабушку вызвали в школу, и она описала мне их долгий и странный путь обратно домой, когда мама шла за ней, по-прежнему держа руку в воздухе. Бабушка уложила маму в кровать – единственное, что она смогла придумать, – и наутро, когда горечь разочарования, видимо, отступила, мамина рука опустилась вниз.

Хотя мама была загадочной по своей природе, порой она использовала эту загадочность намеренно. Самый честный человек из всех, кого я знал, она одновременно была изощренной лгуньей. Чтобы не причинить другому боль, смягчить тяжесть плохих новостей, она искажала правду или просто выдумывала что-нибудь без всякого стеснения. Ее ложь была настолько тонкой и преподносилась так ловко, что мне ни разу не случалось в ней усомниться. В результате время от времени в своих детских воспоминаниях я натыкаюсь на одну из маминых выдумок, напоминающих причудливо раскрашенное пасхальное яйцо, которое пролежало спрятанным так долго, что о нем напрочь забыли.

Первая ее ложь, которую я помню, относится к нашему переезду в маленькую квартирку в пяти минутах от дедова дома. Наконец-то, сказала она, нам удалось сбежать. Она была безудержно, мятежно счастливой, пока ее не уволили с работы. Очень скоро я нашел у нее в сумочке продуктовые талоны.

– Что это такое? – спросил я.

– Купоны на скидку, – ответила мама жизнерадостно.

Она не хотела, чтобы я знал о нашем банкротстве. Не хотела, чтобы я беспокоился. По этой же причине она солгала, когда я спросил, почему мы не купим телевизор.

– Видишь ли, я и сама хотела его купить, – сказала мама, – вот только производители телевизоров устроили забастовку.

Неделями я спрашивал ее о забастовке на телевизионном заводе, и она с лету сочиняла захватывающие истории о пикетах на проходной и ходе переговоров с дирекцией. Когда ей удалось скопить достаточно, чтобы приобрести подержанный черно-белый «Зенит», она подошла ко мне и объявила, что дирекция пошла на уступки. Долгие годы я считал, что на Лонг-Айленде приостанавливалось производство телевизоров, пока не упомянул об этом на какой-то вечеринке и не обратил внимание, как странно все на меня смотрят.

В тех редких случаях, когда маму ловили на лжи, она держалась с очаровательной самоуверенностью. Холодно объясняла, что у нее «свои отношения» с правдой, и, как любые отношения, они требуют компромиссов. Солгать, по ее убеждению, было не большим грехом, чем приглушить звук радиоприемника, чтобы уберечь меня от Голоса. Она просто приглушала громкость правды.

Ее самая вдохновенная ложь стала водоразделом в наших отношениях, потому что касалась моей самой драгоценной собственности – спасительного одеяла. Одеяло из салатового сатина, простеганное толстыми белыми нитками, было моим вторым наваждением после Голоса. Я приходил в бешенство, если его куда-нибудь убирали. Я носил его как пончо, как юбку и шарф, а иногда и как шлейф на платье невесты. Я считал одеяло своим верным другом в жестоком мире, а мама – симптомом будущего психического расстройства. В семь лет никто не таскает за собой одеяло, говорила она, пытаясь меня урезонить, но когда здравому смыслу удавалось взять верх над патологической привязанностью? Она пыталась отнять у меня одеяло, но, стоило ей отцепить от него мои руки, как я ударялся в истерику. И вот однажды, проснувшись ночью, я увидел ее сидящей на краю постели.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего. Спи.

В следующие несколько недель я начал замечать, что одеяло уменьшается в размерах. Я спросил маму, и она ответила:

– Наверное, садится при стирке. Надо будет стирать холодной водой.

Много лет спустя я узнал, что мама по ночам пробиралась ко мне в комнату и ножницами отрезала от спасительного одеяла узкие полоски, пока оно не превратилось в спасительную шаль, потом в спасительный платок, а потом в спасительную заплатку. Со временем у меня появились новые спасительные одеяла – люди и мысли, и особенно места, к которым я болезненно привязывался. Но что бы ни случалось со мной в жизни, я никогда не забывал, как осторожно мама отобрала у меня самое первое.

Единственное, о чем у мамы не получалось лгать, это то, насколько дедов дом оскорблял ее. Она говорила, что на его фоне Амитивилль[8] кажется Тадж-Махалом. Что дедов дом надо спалить дотла, а землю засыпать солью. Что это манхассетская версия Алькатраса[9], только матрасы тут еще жестче, а манеры за столом еще отвратительней. В девятнадцать она сбежала – в буквальном смысле улетела, – поступив в «Юнайтед Эрлайнс» стюардессой, и порхала по всей стране в аквамариновой униформе с шапочкой. Пробовала и другие неожиданные работы, например, телефонисткой в «Кэпитол-Рекордс», где познакомилась с Натом Кингом Коулом и подслушала телефонный разговор босса с Фрэнком Синатрой. Сейчас, в тридцать три года, оставшись одна с ребенком и без гроша за душой, она вернулась в дедов дом, что было для нее горьким поражением и шагом назад. Она работала сразу в трех местах – секретаршей, официанткой и няней, – и откладывала деньги на наш «Следующий Большой Побег». Но ни один из этих побегов не удался. Месяцев через шесть-девять сбережения заканчивались, квартирная плата поднималась, и мы снова оказывались в Говноубежище. К моим семи годам мы сбегали от деда трижды, и трижды возвращались.

Хотя Говноубежище мне совсем не нравилось, я не испытывал к нему такой ненависти, как мама. Просевшая крыша, перемотанная скотчем мебель, переполняющаяся выгребная яма и двухсотлетний диван – все это казалось мне справедливой платой за возможность жить рядом с кузенами, которых я обожал. Мама это понимала, но дедов дом высасывал из нее силы до такой степени, что она не получала никакого удовольствия от того, какую компенсацию я имел. Я так устала, повторяла она. Так устала.

Больше, чем переезд к деду, больше, чем необходимость снова таскать вещи, маму убивало осознание того, что возврат неизбежен. Помню, я проснулся в очередной квартирке с одной спальней, вышел на кухню и увидел маму, сидящую над калькулятором. Судя по всему, она тыкала в кнопки с самого рассвета и выглядела так, будто это калькулятор тыкал в нее. Я давно подозревал, что она ведет с ним беседы, как я с радиоприемником, и в то утро застал ее с поличным.

– С кем ты разговаривала? – спросил я.

Она подняла глаза и уставилась на меня со своим равнодушным выражением.

– Мам?

Ничего. У меня на глазах она превратилась в ту самую школьницу, застывшую с поднятой рукой.

Каждый раз, когда мы возвращались к деду, мама настаивала, чтобы мы регулярно совершали «разгрузочные» вылазки. Воскресными вечерами мы садились в свой проржавевший «Т-Берд» 1963 года, который грохотал, как пушки времен Войны за независимость, и отправлялись прокатиться. Начинали с Шор-драйв, самой роскошной улицы Манхассета, где белоснежные особняки с колоннами превосходили размером городскую ратушу, а у некоторых были еще и яхтенные причалы.

– Только представь, каково жить в таком месте, – говорила мама.

Она останавливалась у самого большого дома, с золотисто-желтыми ставнями и террасой по всему периметру.

– Представь, лежишь себе в постели летним утром, – продолжала она, – а окна открыты, и ветерок с моря раздувает занавески.

Почему-то во время наших вылазок непременно шел мелкий дождик, и мы с мамой не выходили из машины, чтобы взглянуть поближе. Мы сидели, не заглушая мотор, чтобы работала печка, и дворники гоняли воду по стеклу взад-вперед. Мама разглядывала особняк, а я разглядывал маму. У нее были блестящие каштановые волосы до плеч и зеленовато-карие глаза, которые становились совсем зелеными, когда она улыбалась. Однако обычным выражением ее лица была сдержанная сосредоточенность, как у юной аристократки, позирующей для портрета в честь дебюта в свете. Это было выражение женщины, которая, конечно, нежная и хрупкая, но готова драться зубами и когтями за тех, кого любит. По некоторым фото моей мамы можно понять, что она сознавала эту свою способность – в суровые времена забывать о деликатности натуры и биться насмерть, – и гордилась ей. Камера ухватила эту гордость, а вот я, семилетний, ее не замечал. Единственное, что я тогда сумел разглядеть, это удовольствие, которое она находила в своем стиле. Хрупкая и миниатюрная, мама прекрасно знала, какая одежда будет выигрышно на ней смотреться. Даже когда мы сидели без денег, она умудрялась выглядеть классно, что обусловливалось, скорее, ее манерой держаться, нежели собственно одеждой.

Через некоторое время хозяева дома, услышав «Т-Берд», начинали выглядывать в окно. Мама трогалась, и мы поворачивали на юг по Плэндом-роуд, проезжая через коммерческий квартал, который начинался с «Диккенса» и заканчивался церковью Святой Марии. Мне нравилось, что Манхассет, словно скобки, замыкают два этих священных места – каждое со своей переменчивой паствой. За церковью мы поворачивали налево, на Северный бульвар, а потом направо, на Шелтер-Рок-роуд, проезжая мимо самого Шелтер-Рок, камня весом 1800 тонн, прокатившегося по территории штата тысячелетия назад. В миле оттуда, на стадионе начальной школы Шелтер-Рок, я играл в софтбол. О Шелтер-Роке ходили легенды. Столетиями под его крутым выступом, естественным навесом из камня, люди укрывались от дождя, диких зверей и своих врагов. Ему поклонялись индейцы, жившие на берегах бухты Манхассет, потом голландские фермеры, приплывшие в Америку в XVII веке, чтобы разбогатеть на разведении коров, потом – британцы, искавшие религиозной свободы в XVIII веке, а потом миллионеры, которые в XIX веке стали строить на Шелтер-Рок-роуд свои поместья. Если у деда станет совсем невыносимо, думал я, мы с мамой поселимся возле Шелтер-Рок. Будем спать под каменным навесом и готовить пищу на костре – хоть это и трудно, нам не привыкать.

После скалы мы проезжали череду пологих холмов, где стояли еще более роскошные особняки, чем у воды. Самые красивые дома в мире, говорила мама. Через каждые пару сотен ярдов, сквозь высокие кружевные кованые ворота мы видели очередной газон – еще больше и зеленее, чем поле на стадионе «Шиа», лежащий перед очередным сказочным замком из моих детских книг.

– Здесь живут Уитни, – говорила мама.

– А здесь – Пэйли. А тут – Пейсоны. Красота, правда?

Развернувшись за последним особняком, по пути назад к деду, мама непременно начинала петь. Она разогревалась на «У меня есть ты», потому что ей нравились слова, «говорят, что любовь за квартиру не платит, на ней не зарабатывают, а тратят». Дальше шла ее любимая, старая мелодия «Тин-Пэн-Элли»:

Да, нет у нас бочонка с золотом,

И сами мы смешны в своих обносках,

Но едем мы вперед

И песенку поем

Вместе с тобой.

Она всегда пела во весь голос, но громкость не могла скрыть ее разочарования. Эти особняки терзали мою маму в той же мере, что чаровали, и я ее понимал. Я чувствовал то же самое. Прижавшись лбом к стеклу и глядя, как они проносятся мимо, я думал: В мире столько чудесных мест, но нам доступ туда закрыт. Определенно, секрет жизни заключается в том, как проникнуть внутрь. Почему мы с мамой не можем сообразить, как это делается? Мама заслуживает свой дом. Пускай не особняк, просто маленький коттедж, окруженный розами, с занавесками цвета сливок и мягкими коврами, ступая по которым босиком, чувствуешь, что они тебя словно целуют. Этого было бы достаточно. Меня злило, что у мамы нет красивых вещей, еще сильней злило, что я не могу их ей дать, и еще сильней – что ничего этого нельзя сказать вслух, потому что мама поет, чтобы хоть как-то держать себя в руках. Моя забота о ней заключалась в том, чтобы не подрывать этот хрупкий оптимизм, поэтому я прижимался лбом к стеклу изо всех сил, до боли, и старался смотреть не на особняки, а на свое отражение.

Да, я держал свои чувства внутри, но они бродили там, а потом прорывались на поверхность в форме разных причуд. Внезапно у меня появились навязчивости и неврозы. Я стал пытаться привести в порядок дедов дом – поправлял ковры, складывал стопками журналы, перематывал мебель новыми слоями скотча. Мои кузены смеялись надо мной и дразнили Феликсом, но дело было не в аккуратности – я сходил с ума. Мне не просто хотелось сделать дом приятней для мамы – я пытался упорядочить хаос, то есть по-своему преобразовать окружающую реальность.

Я стал видеть во всем одни только крайности. Раз Манхассет устроен так, значит, и весь мир тоже? В Манхассете ты за «Янки» или за «Метс», богат или беден, пьян или трезв, ходишь в церковь или в бар. «Или кельт, или чесночник», – сказал мне один мальчишка в школе, и я не посмел признаться ни ему, ни себе, что у меня, кроме ирландских, есть итальянские корни. Кругом сплошные противоположности, решил я, что доказывается ярким контрастом между Говноубежищем и особняком Уитни. Люди и вещи либо идеально ужасны, либо идеально прекрасны; и когда жизнь не подчинялась моим черно-белым правилам, когда люди или вещи оказывались сложными и противоречивыми, я это попросту игнорировал. Каждую проблему я превращал в катастрофу, каждую удачу – в эпический триумф, а людей делил на героев и злодеев. Не в силах мириться с неопределенностью, я возводил вокруг нее баррикады иллюзий.

Некоторые из моих иллюзий бросались в глаза и потому сильно беспокоили мою маму. Я стал до странности суеверным и коллекционировал фобии, как другие мальчишки бейсбольные карточки. Я избегал лестниц и черных кошек, сыпал соль через плечо, стучал по дереву, задерживал дыхание, проходя мимо кладбища. Чтобы не наступить на трещину – из страха, что мама упадет и сломает себе спину, – я петлял по подъездной дорожке, словно пьяный. Бормотал «волшебные» слова по три раза, чтобы отогнать опасность, следил за знаками и знамениями свыше. Слушая голос отца, я одновременно слушал глас Вселенной. Я разговаривал с камнями и деревьями, с неодушевленными предметами, особенно с нашим «Т-Бердом». Словно шаман, гладил его приборную доску и уговаривал продолжать ездить. Мне казалось, если «Т-Берд» сломается, мама этого не переживет. Меня переполняли иррациональные страхи, и худшим из них был страх не заснуть, когда все в доме уже спят. Если спали все, кроме меня, я ощущал невыносимое одиночество, а мои руки и ноги становились ледяными и неподвижными. Наверное, причина была в отсутствии голосов. Когда я рассказал свой секрет кузине Шерил, на пять лет старше, она обняла меня и сказала гениальную вещь:

– Даже если мы все спим, можешь быть уверен, что дядя Чарли и все остальные в «Диккенсе» не спят.

Мама надеялась, что я перерасту свои странности. Но вместо этого они только усилились, и когда я начал закатывать истерики, она повела меня к детскому психиатру.

– Как зовут мальчика? – спросил врач, когда мы с мамой уселись в кресла напротив него. Он делал какие-то записи в блокноте.

– Джей Ар, – ответила мама.

– Нет, его настоящее имя.

– Джей Ар.

– Но это не имя.

– Имя.

– Ладно, – психиатр отложил свой блокнот. – Вот вам и ответ.

– Прошу прощения? – сказала мама.

– У мальчика определенно кризис идентичности. У него нет собственного имени, что и вызывает гнев. Дайте ему имя – настоящее, — и истерики прекратятся.

Мама встала и сказала мне надевать куртку – мы уходим. Потом наградила психиатра таким взглядом, что мог бы расколоть Шелтер-Рок пополам, и очень сдержанно проинформировала его, что у семилетних детей кризисов идентичности не бывает. По дороге домой она крепко вцепилась в руль, а свой обычный репертуар пропела заметно быстрее. Потом вдруг замолчала и спросила, что я думаю про слова доктора. Мне не нравится мое имя? У меня правда кризис идентичности? Или есть еще что-то – или кто-то, – что вызывает у меня гнев?

Я оторвался от зрелища пролетающих мимо особняков, медленно развернулся к маме и продемонстрировал ей собственное пустое лицо.

Глава 4. Дед

Я понял это в одночасье. Осознал, что мою мать оскорбляет не столько дедов дом, сколько его хозяин. Поломки огорчали ее, потому что напоминали о человеке, который не хотел заниматься ремонтом. Видя, как она бросает взгляд на деда и сразу погружается в бездонную тоску, я это почувствовал, но по наивности предположил, что ее отношение к деду связано с его внешним видом.

Дед не заботился не только о доме, но и о себе. Носил штаны с заплатами и ботинки с дырами, рубашки в пятнах от слюны и остатков завтрака, мог по нескольку дней не расчесывать волосы, не чистить зубы и не принимать душ. Одноразовые бритвы он использовал так долго, что после них его щеки выглядели, словно расцарапанные дикой кошкой. Он был весь помятый, сморщенный, вонючий и – этого мама совсем уж не могла снести – ленивый. В молодости он утратил, или нарочно убил в себе все амбиции, какие имел. Когда его мечты стать профессиональным бейсболистом пошли прахом, он занялся страховым бизнесом и добился успеха, но это совсем его не порадовало. Как жестоко, думал он, преуспевать в деле, которое ты ненавидишь. И дед взял реванш над судьбой. Как только он скопил достаточно денег, чтобы обеспечить себе приемлемый доход на всю оставшуюся жизнь, то ушел с работы. С тех пор он лишь наблюдал за тем, как разваливается его дом, да внушал отвращение своему семейству.

Самым отвратительным было то, как он вел себя вне дома. Каждый вечер дед шел на вокзал, чтобы встретить поезд, прибывающий из центра. Пассажиры, выходя на платформу, выбрасывали прочитанные газеты, и дед нырял в мусорные баки, чтобы выловить свежие, лишь бы сэкономить пару центов. Увидев его ноги, торчащие из бака, никто из приезжающих ни за что бы не догадался, что старый бедолага собирается найти в газете текущие цены на свой внушительный портфель акций.

У деда была фотографическая память, потрясающе богатый язык и отличные знания греческого и латыни, но семья не могла насладиться его интеллектуальными богатствами, потому что он никогда не вступал с нами в нормальный разговор. Он держал родных на расстоянии с помощью телевизионных отбивок и рекламных слоганов. Мы рассказывали ему, как прошел наш день, а он в ответ кричал: «Это свободная страна!» Просили передать фасоль, и он говорил: «Лучший вкус настоящей сигареты». Предупреждали, что у собаки завелись блохи, и он откликался: «Никому не говори – это у тебя внутри». Этот его язык был чем-то вроде стены, которую дед возвел вокруг себя и которая выросла еще на пару сантиметров в тот день, когда он услышал, как моя двоюродная сестра уговаривает собаку, страдающую запором, «сделать ка-ка». Это стало его знаковой фразой. Минимум десять раз в день он говорил «сделай ка-ка», имея в виду что угодно от «доброе утро» до «пора обедать» или «Метс» проиграли» – а порой и ничего. Вполне возможно, так дед компенсировал заикание, ведь заученные фразы легче произносить. А возможно, он просто немного выжил из ума.

У деда было две страсти, одна тайная, одна – нет. Каждую субботу по утрам он спускался вниз причесанный, вставив зубные протезы, в безупречно выглаженном синем костюме в тонкую полоску. Из нагрудного кармана у него фонтанчиком вырывался уголок белоснежного кружевного платка. Не говоря ни слова, дед садился в свой «Форд Пинто» и уезжал. Возвращался он всегда поздно, иногда на следующий день. Никто не спрашивал, куда дед ездит. Его субботние рандеву были чем-то вроде выгребной ямы – таким очевидным безумством, что комментариев не требовалось.

Очевидной же дедовой страстью было слово. Он мог часами просиживать у себя в спальне, решая кроссворды, читая книги или изучая словарь через увеличительное стекло. Шекспира он считал величайшим из людей, «потому что он изобрел анг-анг-английский язык – если он не мог найти слово, то выдумывал его». Дед считал, что страсть к чтению поселили в нем преподаватели иезуитской школы, которые, когда не могли заставить его выучить слово, прибегали к телесным наказаниям. Хотя побои сработали, дед был уверен, что из-за них и начал заикаться. Священники внушили ему любовь к чтению и отвратили от разговоров. Первый в моей жизни пример жестокой иронии судьбы.

Один из редких моментов близости между мной и дедом тоже был связан со словом. Это случилось, когда он случайно ответил на телефонный звонок. Из-за заикания и плохого слуха дед избегал телефона, но тут как раз проходил мимо и поднял трубку. Наверное, рефлекторно. А может, дед заскучал. Не слыша, что говорит собеседник, он подозвал меня.

– Переводи, – скомандовал дед, передав мне трубку.

Оказалось, это опрос потребителей. Девушка на другом конце провода перечисляла товары, машины и продукты, которые дед никогда не покупал, не водил и не ел. Дед по каждому высказывал свое мнение, выдуманное от начала до конца.

– Итак, – сказала она под конец, – что самое лучшее в городе, где вы живете?

– Что самое лучшее в Манхассете? – перевел я.

Дед впал в задумчивость, словно давал интервью «Таймс».

– Близость к Манхэттену, – изрек он.

Я передал девушке его ответ.

– Очень хорошо, – ответила она. – И последнее, каков ваш годовой доход?

– Какой у тебя годовой доход? – перевел я.

– Вешай трубку.

– Но…

– Сейчас же.

Я положил трубку на рычаг. Дед сидел молча, с закрытыми глазами, а я стоял перед ним, потирая руки, как обычно, когда не знал, что сказать.

– А что такое близость? – спросил я.

Дед поднялся. Сунул руки в карманы и погремел в них мелочью.

– Теснота, – ответил он. – У м-м-меня вот, например, слишком большая близость с моей семьей.

Дед расхохотался. Сначала это был просто смех, потом яростный хохот, от которого я начал смеяться тоже. Оба мы так и заходились, пока дед не раскашлялся. Он вытащил из кармана носовой платок, сплюнул в него, а потом похлопал меня по макушке и удалился.

После того краткого мгновения я почувствовал доселе незнакомую эмоциональную близость к нему. Начал придумывать, как бы нам подружиться. Может, надо перестать обращать внимание на его недостатки и сфокусироваться на достоинствах – каковы бы они ни были. Надо как-то перебраться через языковой барьер, которым он себя окружил. Я написал про него стихотворение, которое торжественно подарил деду однажды утром в ванной. Дед намыливал щеки помазком из бобровой шерсти, напоминающим гигантский гриб. Он прочитал стих, вернул мне листок и поглядел на свое отражение в зеркале.

– Спасибо за пр-пр-пробку, – сказал он.

Чуть позже ко мне пришло прозрение. Что, если, подружившись с дедом, я предам мою маму? Надо было спросить у нее разрешение, прежде чем двигаться дальше, поэтому перед сном я позвал ее к себе и попросил еще раз рассказать, почему мы ненавидим деда. Она подоткнула мое скукожившееся спасительное одеяло и заговорила, тщательно подбирая слова. Мы не ненавидим деда, объясняла она. Вообще, она надеялась, что я смогу отыскать способ сблизиться с ним, пока мы живем под одной крышей. Мне надо продолжать разговаривать с дедом, сказала мама, хоть он и не отвечает. И не надо обращать внимания на то, что она сама с ним не говорит. Никогда.

– Но почему? – спросил я. – И почему ты всегда грустнеешь, когда смотришь на него?

Мама уставилась на оторванный клок обоев.

– Потому, – ответила она, – что дед – настоящий Скрудж, и не только в отношении денег.

Дед экономил на любви, объяснила мама, словно боялся, что однажды она закончится. Он игнорировал их с тетей Рут и дядей Чарли, пока они росли, не давая им ни тепла, ни внимания. Она рассказала, как однажды, когда ей было пять, вся семья поехала на пляж. Наблюдая за тем, как чудесно отец ее кузины Шарлин играет со своими детьми, мама попросила деда посадить ее на плечи, стоя в воде. Он так и сделал, но потом унес подальше от берега, и когда они были уже далеко и берег практически скрылся из вида, мама испугалась и попросила деда ее отпустить. И он бросил ее в воду. Мама сразу захлебнулась и пошла ко дну. Она отчаянно забилась, вынырнула на поверхность, хватая ртом воздух, и тут увидела отца – он смеялся. Ты же хотела, чтобы я тебя отпустил, сказал он, не обращая внимания на мамины слезы. Выбираясь на песок через волны, одна, мама осознала кое-что: ее отец – плохой человек. И с этим осознанием, сказала она, пришло освобождение. Она почувствовала себя независимой. Я спросил, что значит «независимой». «Свободной», – объяснила она. Потом еще раз посмотрела на отклеившиеся обои и повторила:

– Свободной.

Но была и другая вещь, которая обидела ее еще сильнее. Дед запретил маме и тете Рут поступать в колледж, а студенческих займов тогда еще не придумали, и они ничего не могли с этим поделать. То его решение, вдобавок к пренебрежению к дочерям, определило их будущую жизнь. Мама мечтала поступить в колледж, собиралась сделать блестящую карьеру, но дед лишил ее этого шанса. Девочки становятся женами и матерями, заявил он, а женам и матерям колледж не нужен. «Вот почему ты обязательно получишь образование, которого нет у нас, – сказала мама. – Пойдешь в Гарвард или в Йель, детка. Гарвард или Йель».

Невероятно было слышать такое от женщины, зарабатывавшей двадцать долларов в день. И она не собиралась останавливаться на этом. После колледжа, добавила мама, я поступлю в юридическую школу. Я не знал, чем занимаются адвокаты, наверняка какой-нибудь скучищей, и что-то пробормотал на этот счет. «Нет и нет, – повторила мама, – ты станешь адвокатом. И тогда я тебя найму, чтобы отсудить алименты у твоего отца. Вот так!» Она улыбалась, но мне показалось, что мама не шутит.

Я попытался представить себе свое будущее. Вот стану адвокатом, и мама сможет осуществить свою давнюю мечту – пойти в колледж. Мне бы этого так хотелось! Пусть даже придется выучиться на адвоката – я готов. А пока лучше забыть о том, чтобы подружиться с дедом.

Перевернувшись на бок, к маме спиной, я пообещал, что на первую же свою адвокатскую зарплату отправлю ее в колледж. До меня донесся вздох – а может, всхлип, – словно она опять барахталась в глубинах океана, а потом мама наклонилась и поцеловала меня в затылок.

Глава 5. Джуниор

За несколько дней до моего восьмилетия в дверь постучали, и до меня донесся Голос – им говорил мужчина, стоявший на пороге. Солнце, светившее у него из-за спины, слепило меня, и я не мог разглядеть черты его лица. Я видел только контуры торса, массивную груду мышц в обтягивающей белой футболке, опиравшуюся на две полусогнутые ноги. Голос был крепким малым.

– Ну же, обними своего старика, – приказал Голос мне.

Я потянулся и обхватил его руками, но плечи оказались слишком широки – я словно пытался обнять гараж.

– Куда это годится! – сказал он. – Обними по-настоящему!

Я затоптался на цыпочках, стискивая его изо всех сил.

– Крепче! – сказал он.

Но крепче я уже не мог. Я ненавидел себя за слабость. Если я не обниму отца как следует, если не удержу его в объятиях, он больше никогда не вернется.

После недолгого разговора с моей мамой, которая периодически бросала на меня встревоженные взгляды, отец сказал, что собирается повезти меня в город познакомить с семьей. По дороге он развлекал меня, пародируя разные акценты. Как оказалось, Голос был не единственным его голосом. Кроме стэндапа, сказал отец, он занимался еще «имитацией» – это слово было для меня чарующе новым. Он показал, что это значит: говорил то как фашистский генерал, то как французский шеф-повар. Потом как мафиози и британский дворецкий. Перескакивая с одного голоса на другой, он напоминал мне радио, на котором быстро вращаешь рукоятку: этот трюк меня всегда нервировал и смешил одновременно.

– Итак, – сказал он, прикуривая сигарету, – нравится тебе жить у деда?

– Да, – ответил я. – То есть нет.

– И то, и другое?

– Ага.

– Твой дед – классный мужик. Живет, как сам хочет. Мне в нем это всегда нравилось.

Я не нашелся, что ему ответить.

– Так что тебе не нравится в жизни у деда? – спросил отец.

– Мама все время грустная.

– А что нравится?

– Близость с мамой.

Отец резко развернулся ко мне, затянулся сигареткой и пристально вгляделся в глаза.

– Мама сказала, ты часто слушаешь своего старика по радио.

– Да.

– И что думаешь?

– Ты смешной.

– Хочешь стать диск-жокеем, когда вырастешь?

– Я буду адвокатом.

– Адвокатом? С чего бы? Почему?

Я не стал отвечать. Он выпустил на лобовое стекло облако дыма, и мы оба смотрели, как дым вскарабкался вверх и завернулся назад, словно гребень волны.

В тот день я плохо запомнил отцовское лицо. Я слишком нервничал, чтобы глядеть на него дольше, чем по секунде зараз, и был слишком зачарован его голосом. А еще я пытался сосредоточиться на речи, которую собирался произнести. Если я найду верные слова, если правильно их произнесу, то вернусь к маме с кучей денег, и мы сможем сбежать из дедова дома, а ей больше не придется петь от злости и тыкать в свой калькулятор. Я повторил про себя заготовленную тираду, сделал глубокий вдох и выпрямил спину. Ощущение было такое, словно собираешься прыгнуть с трамплина в городском бассейне. Я зажмурил глаза. Один. Два. Три.

Я не смог. Не захотел говорить то, что могло заставить Голос снова исчезнуть. Вместо этого я уставился в окно на трущобы, и винные магазины, и вороха бумаг, летавшие вдоль обочины дороги. Наверное, мы уже очень далеко от Манхассета, думал я, лениво гадая, что буду делать, если отец продолжит ехать и ехать и никогда не вернет меня назад. К моему стыду, такой сценарий вызывал у меня дрожь предвкушения.

Мы подъехали к какому-то кирпичному дому, пропахшему тушеными томатами и жареными колбасками. Меня усадили в кухне в уголок, где я только и мог, что наблюдать за перемещениями упитанных женских спин. Пятеро женщин, включая одну, которую звали тетушка Толстушка, толклись у плиты, готовя обед. Заглотав несколько тарелок запеченных баклажанов, приготовленных Толстушкой, отец повел меня в соседнюю квартиру, познакомить со «своей бандой». Снова меня усадили в угол и сказали развлекаться. Но вместо этого я наблюдал, как отец и еще три парочки расселись вокруг стола и стали играть в карты и пить. Вскоре они уже снимали с себя одежду.

– Да ты блефуешь! – воскликнул один из них.

– Уж конечно! Хорошо еще, на мне сегодня чистое белье.

– Хорошо, что на мне вообще есть белье, – отозвался отец под очередной взрыв смеха.

Отец сидел в трусах и одном черном носке. Потом проиграл носок тоже. Вгляделся в свои карты, изогнул бровь, и вся компания опять расхохоталась над его притворной паникой перед перспективой лишиться последнего предмета одежды.

– Джонни, – обратился кто-то к нему, – что у тебя?

– Что за вопрос – я же голый! Сам видишь, что у меня!

– У Джонни ничего нет.

– Вот черт, я не хочу смотреть на его причиндалы.

– Это точно! Поддерживаю! Джонни выбывает.

– Подождите! – воскликнул отец. – Мальчишка! Я ставлю мальчишку!

Он позвал меня, и я поднялся со стула.

– Взгляните на этого юного джентльмена. Думаю, вы предпочтете выиграть его, а не любоваться моим мужским достоинством, верно? Выберете плод моих чресл, а не сами чресла. Так что я повышаю ставку – на кону Джей Ар!

Отец проиграл. Его друзья чуть со стульев не попадали от хохота, когда решали, едва дыша, кто будет платить за мое образование, а кто объяснит ситуацию моей матери, когда отец не вернет меня домой.

Я ничего не помню дальше этого момента, который показался мне хуже, чем любые побои. Не помню, как отец протрезвел, оделся и отвез меня домой, и не помню, что рассказал маме про проездку. Знаю только, что правду я утаил.

Несколько недель спустя я сидел в обнимку с радиоприемником, дожидаясь начала отцовского шоу. Я хотел рассказать Голосу о тревожных слухах, будто «Метс» собираются продать моего кумира, Тома Сивера. Подтянутый и симпатичный, бывший морской пехотинец, настоящая звезда «Метс», Сивер при каждой подаче сначала складывал руки под подбородком, словно молился, а потом выносил свой мощный торс вперед и опускался на правое колено, словно делал отбивающему предложение. Страшно было даже помыслить, что «Метс» могут его кому-то уступить. Я гадал, что скажет Голос на этот счет. Но время шоу пришло, а Голос так и не появился. Отец опять поменялся сменами или перешел на другую станцию. Я вынес радио на крыльцо и стал медленно вращать рукоятку. Ничего. Я пошел к маме и спросил, не знает ли она, куда подевался Голос. Мама ничего не ответила. Я спросил еще раз. Пустое лицо. Я настаивал. Мама тяжело вздохнула и посмотрела на облака.

– Ты же в курсе, что я много лет просила твоего отца помогать нам, – сказала она. – Так ведь?

Я кивнул.

Она нанимала адвокатов, подавала заявления, обращалась в суд, но отец все равно не платил. Поэтому мама сделала последнюю попытку. Потребовала, чтобы отца арестовали. На следующий день двое копов надели на него наручники и вытащили из студии во время прямого эфира – пораженная аудитория слышала все от начала до конца. Когда на следующий день отца выпустили из тюрьмы, он был вне себя от злости. Выплатил малую долю того, что задолжал нам, и не явился на судебное заседание через неделю. Его адвокат заявил судье, что отец сбежал из штата.

Мама подождала, пока я переварю эту новость. Потом сказала, что сутки назад отец ей позвонил. Он не сказал, где находится, и угрожал, что, если она не перестанет преследовать его за неуплату алиментов, он меня похитит. Годы спустя я узнал, что еще отец угрожал нанять киллера, чтобы маму убили, и был при этом так убедителен, что она поверила – он не блефует. Несколько недель ей сложно было заводить «Т-Берд», потому что у мамы тряслись руки.

Мой отец не хотел меня видеть, но грозил украсть? Бессмыслица! Я поморгал, глядя на маму.

– Наверное, он просто думал меня испугать, – продолжала она. – Но если твой отец покажется в Шелтер-Роке или кто-то скажет, что отвезет тебя к нему, ни в коем случае не соглашайся.

Она взяла меня за плечи и развернула к себе.

– Ты понял?

– Да.

Я отстранился и пошел обратно на крыльцо, к своему радио. Возможно, мама ошибается. Возможно, отец перешел на другую станцию и говорит одним из своих забавных голосов, чтобы его не узнали. Я крутил рукоятку, дергал антенну, прислушивался к каждому голосу, но не один не походил на отцовский – ни один не был достаточно глубок, чтобы от него дрожали столовые приборы, а в ребрах зудело. Мама подошла и присела рядом со мной.

– Хочешь об этом поговорить? – спросила она.

– Нет.

– Ты никогда не говоришь, что чувствуешь.

– Ты тоже.

Она помрачнела. Я не хотел быть таким грубым. Слезы потекли у меня по щекам. Я думал, что мама рассказывает мне всю правду об отце, почему и терзался так, но, конечно, она многое умалчивала. В последующие годы она понемногу открывала мне новые факты, осторожно отрезая по лоскутку от моих иллюзий, связанных с Голосом. Но все равно, я навечно запомнил ее историю, рассказанную на крыльце пасмурным вечером, потому что тогда был отрезан первый лоскут.

Отец обладал невероятным набором привлекательных и отталкивающих качеств. Обаятельный и ненадежный, умный и отчаянный, забавный и несдержанный – и опасный, с самого начала. Прямо на их свадьбе он ввязался в драку. Напился, оттолкнул маму, а когда шафер с его стороны заметил, что с невестой так не поступают, набросился на него. Несколько гостей кинулись их разнимать, но когда приехали полицейские, отец уже бегал взад-вперед по улице и угрожал прохожим.

На медовый месяц отец повез маму в Шотландию. По возвращении она обнаружила, что путешествие на самом деле было главным призом в конкурсе, который отцовская радиостанция устраивала для слушателей. Отцу еще повезло, что его не арестовали. Все два года, что они были женаты, он постоянно ходил по острию бритвы – якшался с мафиози, отказывался платить таксистам и официантам, а раз даже избил своего босса. Постепенно его рукоприкладство распространилось и на семью. Когда мне было семь месяцев, отец бросил маму на кровать и попытался задушить подушкой. Она вырвалась. Две недели спустя он попробовал снова. Она опять вырвалась, но на этот раз он погнался за ней и, прижав к стене в ванной, поднес к горлу опасную бритву. Отец во всех подробностях описал, как сейчас будет резать ей лицо. Он готов был приступить к делу, но тут мой плач из соседней комнаты его отвлек. В тот день мы от него ушли. Переехали к деду, потому что нам некуда было больше податься.

– Почему ты вышла за него? – спросил я маму тогда на крыльце.

– Я была молодая, – ответила она, – и глупая.

Я не хотел, чтобы мама продолжала. Мне надо было только узнать ответ на последний вопрос, прежде чем навсегда закрыть эту тему.

– Почему у отца другая фамилия – не как у нас?

– На радио он пользуется псевдонимом.

– Что такое псевдоним?

– Выдуманное имя.

– А какое у него настоящее имя?

– Джон Джозеф Мёрингер.

– А меня зовут Джей Ар, – сказал я. – Почему?

– О! – мама нахмурилась. – Видишь ли, официально твое имя Джон Джозеф Мёрингер-младший. Но мне не нравится имя Джон, и я не хотела называть тебя Джозеф. Вот мы и сошлись на том, что тебя будут звать Джуниор – «младший». Джей Ар.

– То есть на самом деле у меня такое же имя, как у отца?

– Да.

– А кто еще знает?

– Ну… бабушка. И дед. И…

– А мы можем больше никому не говорить? Никогда? Чтобы все думали, что Джей Ар и есть мое настоящее имя? Пожалуйста!

Она посмотрела на меня с самым грустным выражением, какое я только видел у нее на лице.

– Конечно.

Мама обняла меня, и мы сцепили мизинцы. Наша первая общая ложь.

Глава 6. Песочный человек

Для того чтобы заместить Голос, многого не требовалось. Просто другой мужской образ, другой суррогат отца. Но все-таки я понимал, что даже суррогат будет лучше, если я смогу видеть его. Мужественность – это подражание. Чтобы стать мужчиной, мальчик должен видеть мужчину. Дед на эту роль не подходил. Соответственно, я обратился к другому мужчине в нашей семье, дяде Чарли – и тут правда было на что посмотреть.

Когда ему только исполнилось двадцать, волосы у дяди Чарли начали выпадать – сначала по одному, потом прядями, потом клоками, а за ними последовала растительность на груди, руках и ногах. В конце концов, даже брови, ресницы и волосы на лобке разлетелись, словно пух с одуванчика. Доктора диагностировали алопецию, редкую болезнь иммунной системы. Болезнь подкосила дядю Чарли – не столько снаружи, сколько изнутри. Обнажив его тело, она оставила нагой и его душу. Он стал патологически застенчив, не выходил из дому без кепки и темных очков – маскировка, которая делала его еще более подозрительным. Он был похож на Человека-невидимку.

Лично мне даже нравилось, как выглядит дядя Чарли. Задолго до того, как бритые головы вошли в моду – до Брюса Уиллиса, – дядя Чарли ходил лысый, и это было круто. Но бабушка сказала, что дядя Чарли ненавидит свою внешность и сторонится зеркал, словно в него оттуда целятся из пистолета.

Для меня главным в дяде Чарли было не то, как он выглядит, а как он говорит – на безумной смеси научных терминов и гангстерского сленга, словно гибрид оксфордского профессора с мафиози. Еще более странное впечатление производила его манера сыпать ругательствами, а потом извиняться за какое-нибудь наукообразное словечко, словно эрудиция – нечто более постыдное, чем невежество. «Ох, прости, я снова сказал «неправдоподобный», – извинялся он. «Тебя не смущает, что я говорю «всевидящее»?» Дядя Чарли унаследовал дедушкину любовь к словам, но, в отличие от дедушки, каждое из них он произносил отчетливо, упирая на дикцию. Иногда мне казалось, что дядя Чарли красуется, хочет утереть деду нос – он-то не заикается!

Сразу после того, как Голос исчез, я начал обращать больше внимания на дядю Чарли. Когда он приходил домой и садился ужинать, я сразу переставал жевать, ловя каждое его слово. Иногда он мог весь ужин молчать, но если говорил, то всегда на одну и ту же тему. Покончив с едой, он отталкивал от себя тарелку, прикуривал «Мальборо-Ред» и за десертом услаждал мой слух очередной байкой из «Диккенса». Например, как двое парней заключили пари «не на жизнь, а на смерть», садясь за партию армрестлинга: проигравший наденет кепку бостонских «Ред Сокс» и просидит в ней девять полных иннингов на стадионе «Янки». «Это был последний раз, когда мы видели того беднягу», – сказал дядя Чарли, прищелкнув языком. Или как Стив с парнями из бара угнали фургон кондитера: они выгрузили оттуда лотки с пирожными и устроили сражение на тротуаре перед баром, швыряясь эклерами и меренгами друг в друга и в прохожих на Плэндом-роуд. Пострадавшие вместо крови истекали алым желе. В другой раз Стив с приятелями закупили с десяток древних драндулетов и покрасили под гоночные машины. В багажники они залили бетон, дверцы заварили и расставили их по всей Плэндом-роуд. На следующий день планировалось устроить гонки на выживание, но они напились и решили долго не ждать. В три ночи парни расселись по машинам и покатили по дороге, ударяя друг в друга на полной скорости. Полицейским это не понравилось. Полицейским вообще редко нравилось то, что происходило в «Диккенсе», продолжал дядя Чарли. С одним из них у парней разгорелась целая война – тот коп, жуть какой дотошный, обычно дежурил в полицейской будке возле стадиона «Мемориал». Как-то ночью они организовали вылазку: обстреляли будку горящими стрелами, и та сгорела дотла.

Горящие стрелы? Гонки на выживание? Перестрелки пирожными? События, происходившие в «Диккенсе», казались одновременно увлекательными и пугающими, словно детский день рождения на пиратском корабле. Я хотел, чтобы мама как-нибудь сходила туда и сводила своих родителей, потому что им не помешало бы немного подурачиться. Но мама не пила совсем, а бабушка – только дайкири на свой день рождения. Дед за ужином выпивал по два стакана пива – не больше и не меньше. Он был слишком скуп, чтобы стать алкоголиком, говорила мама, хотя склонность у него имелась. По праздникам, после бокала «Джек Дэниэлса», дед начинал петь: «Садись в машину, и помчимся вдаль – впереди нас ждет Чикаго!» А потом отключался, развалившись на двухсотлетнем диване, и храпел громче, чем наш «Т-Берд».

С виду по дяде Чарли было и не сказать, что он участвует в подобных заварушках. Он выглядел таким меланхоличным и так тяжело вздыхал! Как моя мама, он был для меня загадкой. И чем больше я присматривался к нему, тем загадочней он мне казался.

Каждый вечер какой-то человек с голосом, похожим на шуршание бумаги, звонил и спрашивал его. «Чэс дома?» – говорил он быстро, словно за ним гнались. Большую часть дня дядя Чарли спал, и все дети в доме знали правило: если звонят из «Диккенса», надо записать сообщение. Но если звонит Песочный Человек – срочно буди дядю Чарли.

Обычно трубку брал я. Мне нравилось отвечать на звонки – вдруг позвонит Голос, – и когда оказывалось, что это Песочный Человек, я просил его подождать и бегом кидался по коридору к дядиной спальне. Тихонько постучав, приоткрывал дверь и говорил:

– Дядя Чарли? Тот человек звонит.

Из влажной темноты доносился скрип пружин. Потом стон и глубокий вздох.

– Скажи, я сейчас подойду.

К тому моменту, когда дядя Чарли добирался до телефона – в халате и с сигаретой, зажатой в зубах, – я уже сидел, скорчившись, за двухсотлетним диваном.

– Алло, – говорил дядя Чарли Песочному Человеку. – Да-да, поехали. Рио – Кливленд по пять. Тони – Миннесота по десять. Каждому Джетс, по пятнадцать. Сообщи про Медведей, с очками. Да, должно покрыть. Да. Восемь с половиной, верно? Хорошо. И что с Сониками? Двести? Угу. Тоже сообщи. Хорошо. Увидимся в «Диккенсе».

Мои старшие сестры говорили, что дядя Чарли «игрок», что он занимается чем-то незаконным, но мне так не казалось – подумаешь, это же все равно что переходить улицу не по светофору, – пока я не открыл для себя мир ставок и не познакомился с тем особым родом слепоты, которая там царит. Это произошло, когда я пришел как-то раз к своему приятелю Питеру. Его мама открыла мне дверь.

– Думаю, тебе нельзя больше это носить, – сказала она, указывая на мою футболку.

Я опустил глаза. На футболке было написано: «ЧЕМПИОНЫ МИРА, НЬЮ-ЙОРКСКИЕ НИКС», – и я любил ее почти так же, как свое спасительное одеяло.

– Почему? – спросил я, обеспокоенный.

– «Никсы» вчера проиграли. Они больше не чемпионы.

Я ударился в слезы. Побежал домой и вломился на кухню через заднюю дверь. Потом бросился в комнату дяди Чарли, в святая святых, хоть Песочный Человек и не ждал на телефоне. Дядя Чарли подхватился в постели.

– Кто тут? – воскликнул он.

На нем была маска Одинокого Рейнджера, только без дырок для глаз. Я передал ему, что сказала мама Питера.

– «Никсы» вчера не проиграли! – кричал я. – Этого не может быть! Не могли они проиграть! Правда?

Он стащил свою маску, откинулся обратно на подушку и потянулся к пачке «Мальборо», которая всегда лежала у него на тумбочке.

– На самом деле все еще хуже, – сказал он со вздохом. – Они даже не размочили счет.

Летом дядя Чарли и парни из «Диккенса» оккупировали дедов гараж – устраивали там турниры в покер с большими ставками, которые длились по нескольку дней. Игрок мог просидеть за столом шесть часов кряду, сходить в «Диккенс» перекусить, заглянуть домой, заняться с женой любовью, поспать, принять душ, вернуться и обнаружить, что игра продолжается. Мне нравилось лежать по ночам в кровати с открытыми окнами и слушать их голоса, шелест карт, щелчки фишек и треск кустов, когда кто-нибудь отходил отлить. Голоса успокаивали лучше любой колыбельной. По крайней мере на несколько дней я забывал о своем страхе остаться в доме последним, кто не спит.

Но если я наблюдал за увлечением дяди Чарли игрой с растущим интересом, то взрослые в доме предпочитали просто игнорировать этот факт. Особенно бабушка. Однажды телефон позвонил, и я не успел ответить, поэтому трубку взяла она. Это был не Песочный Человек, и бабушка отказалась будить дядю Чарли. Звонивший настаивал. Бабушка не уступала. «Оставите сообщение?» – спросила она и полезла в карман халата за бумажкой и огрызком карандаша.

– Ну давайте. Да. Угу. Бостон по десять? Питтсбург по пять? Канзас-Сити – по сколько, вы сказали?

Конечно, она могла и не понимать, что это все означает. Но, подозреваю, ей просто не хотелось знать.

По мнению бабушки, дядя Чарли не мог совершить ничего плохого. Он был ее единственным сыном, и связь между ними казалась мне до боли знакомой. Вот только бабушка, в отличие от мамы, не настаивала на сыновнем уважении. Как бы дядя Чарли ни разговаривал с ней – а в похмелье он мог быть весьма груб, – она кудахтала над ним, обхаживала и называла «мой бедный мальчик», потому что судьба так жестоко с ним обошлась. Спасибо Господу за Стива, часто повторяла она. Стив дал дяде Чарли работу в своем уютном темном баре, когда тому делали десятки болезненных и совершенно бесполезных уколов прямо в скальп. Дяде Чарли нужно было место, чтобы спрятаться, и Стив пришел к нему на помощь. Стив спас дяде Чарли жизнь, говорила бабушка, и я понимал, что она делает то же самое, позволяя ему прятаться в своей мальчишеской спальне, где обои – в мультяшных бейсболистах – поклеили, когда хозяин был примерно в моем возрасте.

По ночам, когда дядя Чарли уходил в «Диккенс», я прокрадывался в его комнату и копался в его вещах. Перебирал ставочные купоны, нюхал футболки, наводил порядок в комоде, набитом купюрами. Пятидести- и стодолларовые бумажки так и лезли из него – и это в доме, где у бабушки порой недоставало денег на молоко. Порой мне хотелось взять немного и отдать маме, но я знал, что она их не примет и разозлится на меня. Я складывал купюры аккуратными стопками, всегда подмечая, что Улисс Грант выглядит как один из парней, которого я видел на матче «Диккенса» по софтболу. Потом я устраивался на кровати дяди Чарли, откидывался на пуховые подушки и представлял, что я – это он. Да-да, это я смотрю матчи «Метс» и делаю, как он выражается, «жирные ставки». Интересно, рискнул бы дядя Чарли когда-нибудь сделать «жирную ставку» против «Метс»? В моих глазах это было святотатством – похуже нарушения закона.

Как-то вечером, когда матч отложили из-за дождя, я переключил канал, надеясь наткнуться на Эбботта и Костелло, но мне попалась «Касабланка». «Я поражен – поражен, – что тут играют». Я сел. Человек в смокинге – это же дядя Чарли! То же вытянутое, словно собачья морда, лицо, та же ухмылка, те же нахмуренные брови. Хамфри Богарт не только выглядел как дядя Чарли – за исключением волос, – но и говорил, как он, не открывая рта, чтобы не выпала сигарета. Когда Богарт сказал: «Тебя ищут, парень», – у меня по спине побежали мурашки – было полное ощущение, что дядя Чарли в комнате рядом со мной. Богарт даже ходил, как дядя Чарли – или фламинго с больными коленями. И вишенка на торте: Богарт все свое время проводил в баре. Он тоже стал жертвой жестокой судьбы, а потом залег на дно, вместе с другими подобными себе, играющими в прятки с миром. Я и до того романтизировал «Диккенс», но после «Касабланки» мой случай стал безнадежным. В восемь лет я начал мечтать попасть в «Диккенс» – как другие мальчишки мечтают попасть в «Диснейленд».

Глава 7. Нокомис

Всякий раз, когда бабушка находила меня в комнате дяди Чарли, то старалась оттуда выкурить. Заходя в дверь со стопкой выстиранных футболок из «Диккенса» и видя меня на его кровати, она поджимала губы. Потом обводила взглядом комнату – горки купюр, ставочные купоны, кепки, игральные кости и окурки от сигарет, – и ее прозрачно-голубые глаза темнели.

– У меня есть кофейный торт, – говорила она, – пойдем, съешь кусочек.

Слова звучали отрывисто, и двигалась она поспешно, словно комната была заразной и мы оба находились в зоне риска. Я об этом особо не задумывался, потому что бабушка вечно чего-то боялась. Каждый день она выделяла на страх особое время. И не на какой-то безымянный: она точно знала, какие трагедии могут ее поджидать. Она боялась пневмонии, грабителей, цунами, метеоритов, пьяных водителей, наркоманов, серийных убийц, торнадо, врачей, нечистых на руку продавцов и русских. Всю глубину ее страхов мы осознали, когда она однажды принесла домой лотерейный билет и уселась перед телевизором смотреть тираж. После того как первые три номера совпали, она принялась горячо молиться о том, чтобы остальные оказались неверными. Бабушка боялась выиграть, потому что тогда у нее остановится сердце.

Я жалел бабушку и относился к ней снисходительно, но все-таки, когда мы с ней оставались вдвоем, начинал бояться вместе с ней. Я и без того был нервный – притом знал это, отчего нервничал еще сильней, – и боялся, что если стану часто с ней оставаться и ее страхи добавятся к моим тревогам, то от ужаса меня просто парализует. А еще бабушка всегда учила меня всяким девичьим штукам, вроде глажки и шитья, и хоть мне нравилось учиться чему-то новому, я беспокоился, как это на меня повлияет.

Тем не менее, как бы я ни опасался бабушкиного влияния, я тянулся к ней, потому что она была самым добрым человеком в семье. Поэтому, когда она звала меня в кухню есть торт, я сразу ретировался со своих позиций у дяди Чарли на кровати и бежал за ней.

Прежде чем я успевал откусить первый кусок, она уже заводила очередную историю. Дядя Чарли был великолепным рассказчиком, и моя мама тоже, но бабушка превосходила их всех. Это мастерство она освоила еще девочкой, ходя по кинотеатрам манхэттенской Адской Кухни[10]. Раз за разом она смотрела одни и те же вестерны и мелодрамы, которые там крутили, а вечером возвращалась домой, где ее дожидались соседские ребятишки из бедных семей, у которых не было денег на билет. В окружении толпы – которую я представлял себе гибридом Бауэри Бойз[11] с Маленькими негодяями[12], – бабушка повторяла диалоги и разыгрывала эпизоды, а дети охали, ахали и аплодировали, отчего маленькая Маргарет Фриц ощущала себя суперзвездой.

Бабушка хорошо знала свою аудиторию. В каждом рассказе она делала упор на мораль, которая была бы близка ее слушателям. Мне она рассказывала о своих братьях, трех дюжих ирландцах, прямиком из «Сказок братьев Гримм». «Да, с этими парнями шутки были плохи», – начинала она, заменяя этим традиционное «в тридевятом царстве…». Классическая история про братьев Фриц повествовала о ночи, когда они вернулись домой и застали отца избивающим мать. Они были еще мальчишками, моего возраста, но схватили папашу за горло и сказали ему: «Тронь маму еще раз, и мы тебя убьем». Мораль: настоящие мужчины защищают своих матерей.

С историй о братьях бабушка переходила к историям о втором наборе моих кузенов, Бернсах, которые жили дальше к востоку на Лонг-Айленде. (Я никогда не мог запомнить, кем именно они мне приходились – вроде это были внуки бабушкиной сестры.) У Бернсов было десять детей – одна дочь и девять сыновей, – которых бабушка ставила на столь же высокий пьедестал, как своих братьев. Мальчики Бернс отличались тем же сочетанием отваги с добротой и были «идеальными джентльменами», так что я отчаянно им завидовал. Конечно, думал я, легко быть идеальным, когда у тебя есть отец. Дядя Пат Бернс был темноволосым, смуглым ирландским красавчиком и каждый вечер после работы играл с сыновьями в футбол.

В восемь лет я был еще до крайности наивен, но все равно понимал, какими мотивами бабушка руководствовалась, рассказывая мне эти истории. Отца моего она терпеть не могла, но знала, насколько важен был для меня его голос и как много я потерял, когда этот голос исчез, поэтому старалась открыть для меня другие мужские голоса. Я был ей признателен, но все равно в глубине души сознавал, что есть и другой голос, который она во время наших чаепитий пытается заместить. Бабушка должна была восполнить для меня отсутствие мамы, которая работала с утра до ночи, полная решимости как можно скорей вытащить нас из дедова дома.

Теперь, когда мы с бабушкой проводили больше времени вместе и стали ближе друг другу, мы начали волноваться, что у нее иссякнет репертуар. Довольно быстро это действительно случилось. Арсенал ее историй исчерпался, и бабушке пришлось обратиться к литературе: теперь она читала мне отрывки из Лонгфелло, своего любимого поэта, которые помнила еще со школы. Лонгфелло нравился мне даже больше братьев Фриц. Я переставал дышать, когда бабушка читала «Песнь о Гайавате», и смотрел на нее, как зачарованный, пока она рассказывала, как отец индейского мальчика пропал сразу после его рождения, а мать умерла, и Гайавату растила его бабушка, Нокомис. Несмотря на предупреждения Нокомис, несмотря на ее тревогу, Гайавата отправился на поиски отца. У мальчика не было выбора. Его преследовал звук отцовского голоса в шуме ветра.

Я наслаждался бабушкиными воспоминаниями о ее легендарных братьях и поэмами о мужчинах-героях, но переживал и даже стыдился того, что мои любимые истории были про женщину – ее мать, Мэгги О’Киф. Старшая из тринадцати детей, Мэгги растила братьев и сестер, пока мать болела или в очередной раз ходила беременной. В родном графстве Корк она прославилась своим самопожертвованием: например, Мэгги носила одну из младших сестер в школу на закорках, потому что та была слишком ленива, чтобы ходить самой. Мэгги поклялась, что ее сестра непременно научится читать и писать – то есть добьется того, чего самой Мэгги всегда хотелось.

Никто не знает, что заставило Мэгги покинуть Ирландию, бросить своих родителей, сестер и братьев и в 1800-х бежать в Нью-Йорк. Мы бы очень хотели это понять, потому что Мэгги стала первой в череде беглянок, предводительниц клана, решавшихся на внезапный и загадочный Исход. Судя по всему, причина ее бегства была слишком страшной или болезненной, потому что Мэгги, хоть и славилась мастерством рассказчицы, никогда ни словом о ней не упомянула.

За свои тайные муки и многие добродетели Мэгги надеялась обрести крупицу счастья, когда высаживалась на Эллис-Айленд. Но вместо этого ее жизнь лишь осложнилась еще больше. Устроившись прислугой в богатое поместье на Лонг-Айленде, она как-то выглянула из окна верхнего этажа и увидела под деревом садовника, читающего книгу. Он был «невыразимо прекрасен», говорила она годы спустя, и явно образован. Мэгги влюбилась без памяти. Поделилась переживаниями с подругой, тоже служанкой, и вместе они придумали план. Подруга, умевшая писать, будет записывать мысли Мэгги и превращать в любовные письма, которые Мэгги станет подписывать и класть в книгу садовника, пока тот окучивает розы. Естественно, садовник был покорен письмами Мэгги, восхищен ее пылкой прозой, и после непродолжительных ухаживаний они с Мэгги поженились. Когда он узнал, что Мэгги неграмотная, то почувствовал себя обманутым, откуда родилось неискоренимое разочарование, которым он оправдывал свое пьянство и побои – пока трое их сыновей не взяли его за горло.

Однажды, когда бабушка поздно вечером рассказывала мне свои истории, в кухню вошел дед.

– Дай мне пирога, – сказал он ей.

– Но я же рассказываю, – возразила она.

– Дай мне кусок чертова пирога и не заставляй просить дважды, ты, проклятая глупая женщина!

Если с детьми дед был просто холоден, а внуков держал на расстоянии, то с бабушкой он обращался откровенно жестоко. Он унижал ее, дразнил, мучил удовольствия ради, и квинтэссенцией такого отношения являлось имя, которым он ее называл: Глупая Женщина, как у индейцев в «Песне о Гайавате» Большая Медведица или Смеющаяся Вода. Я не понимал, почему бабушка позволяет деду так себя с ней вести, потому что не знал всей глубины ее зависимости от него, эмоциональной и финансовой. Зато дед знал – и пользовался этим, держа ее в тех же ежовых рукавицах, что и самого себя. Из сорока долларов, которые он каждую неделю выдавал ей на продукты и домашние расходы, не оставалось ни цента на новое платье или туфли. Бабушка так и ходила в одном драном халате. Это была ее послушническая ряса, ее власяница.

После того как дед вышел из кухни – получив от бабушки требуемый кусок пирога, – там повисло угрожающее молчание. Я смотрел на бабушку, которая сверлила глазами тарелку. Она сняла свои толстые очки и потрогала левый глаз: веко ее мелко дрожало от нервного тика. На фотографии, сделанной, когда бабушке было девятнадцать лет, ее голубые глаза – ясные и спокойное, а круглое лицо обрамляют пряди светлых волос. Да, красавицей ее не назвать, но черты лица гармоничные в своей живости. Теперь, когда живость исчезла – из-за тревог, из-за издевательств, – лицо лишилось гармонии и словно распалось на части. Вслед за дрожащим веком обвис нос, губы сморщились, а щеки запали. Каждый день унижений и стыда читался на этом лице. Даже когда бабушка молчала, оно рассказывало свою историю.

Хоть я и не понимал, почему бабушка не может ответить, почему не последует примеру матери и не уйдет, после того дедова появления мне стало ясно, зачем она рассказывает мне о хороших мужчинах. Не только ради меня. Бабушка тоже была своей слушательницей – и напоминала себе, уговаривала себя, что хорошие мужчины существуют и что они могут когда-нибудь прийти и спасти нас. Сейчас, когда она молча разглядывала крошки на тарелке, я почувствовал, что должен что-то сказать, иначе тишина поглотит нас обоих. Поэтому я спросил:

– Почему в нашей семье столько плохих мужчин?

Не поднимая глаз, бабушка ответила:

– Не только в нашей. Плохие мужчины есть везде. Вот почему я хочу, чтобы ты вырос хорошим.

Она медленно подняла голову.

– Вот почему я хочу, чтобы ты, Джей Ар, перестал постоянно сердиться. Никаких больше истерик. Никаких спасительных одеял. Никаких просьб купить телевизор и игрушки, на которые у твоей мамы нет денег. Ты должен заботиться о ней! Ты меня понял?

– Да.

– Твоя мама так много работает, она так устает, и нет никого, кто бы ее поддержал – кроме тебя. Никто больше не может этого сделать. Она рассчитывает на тебя. Я на тебя рассчитываю.

Каждый раз, когда она говорила «на тебя», это звучало словно удар барабана. Во рту у меня пересохло, потому что я и так старался изо всех сил, но бабушка озвучила мой самый худший страх, то, что пугало меня больше всего – я не оправдывал ожиданий. Подводил мою маму. Я пообещал бабушке стараться еще сильнее, а потом извинился и скорей бросился назад в спальню дяди Чарли.

Глава 8. Макгроу

– Что ты делаешь? – спросил меня Макгроу, мой кузен.

Он стоял посреди заднего двора, замахиваясь битой на воображаемый мяч и имитируя свист, с которым тот отлетал в небо. Я сидел на крыльце, держа радиоприемник на коленях. Мне скоро исполнялось девять, а Макгроу было семь.

– Ничего, – ответил я.

Прошло несколько минут.

– Нет, серьезно, – повторил он, – что ты делаешь?

Я приглушил звук.

– Пытаюсь поймать отца на другой радиостанции.

Изобразив еще один победный удар, Макгроу поправил на голове пластиковый шлем с эмблемой «Метс», который никогда не снимал, и сказал:

– Вот бы была такая машинка, чтобы видеть своего отца, когда только захочешь! Здорово, правда?

Отец Макгроу, мой дядя Гарри, показывался у нас крайне редко, но его отсутствие ощущалось сильней, чем моего отца, потому что дядя Гарри жил совсем близко, в соседнем городке. И появления его были страшнее, потому что он бил тетю Рут и своих детей. Один раз он вылил бутылку вина тете Рут на голову прямо у Макгроу на глазах. В другой раз схватил ее за волосы и проволок по коридору перед всеми детьми. Он даже меня ударил – по лицу, отчего в груди у меня странно похолодело.

Макгроу был моим лучшим другом и ближайшим союзником в дедовом доме после мамы. Я часто называл его своим братом и не считал это ложью. Это было правдивее, чем сама правда – как может Макгроу не быть мне братом, если мы живем одной жизнью, в одной системе координат? Отсутствующий отец. Измученная мать. Дядя, подобный привидению. Озлобленные дед с бабкой. Редкое имя, которое вызывает недоумение и путаницу. Вообще, имя Макгроу, как и мое, было окружено некой таинственностью. Деду тетя Рут сказала, что назвала сына в честь Джона Макгроу, легендарного бейсбольного менеджера, но я подслушал, как она говорила моей маме, что постаралась выбрать самое грубое имя, какое только могла отыскать, чтобы Макгроу, окруженный одними сестрами, не вырос хлюпиком.

Я разделял опасения тети Рут. Я тоже боялся, что мы с Макгроу вырастем хлюпиками. Хотя Макгроу, куда более жизнерадостный, чем я, не волновался о подобных вещах, я постепенно внушил ему этот страх. Я втягивал Макгроу в свой невроз, вдалбливал ему в голову, что мы растем без мужского влияния – без ремонта машин, без охоты, походов с палатками и рыбалки, а главное, без бокса. Вроде как ради его собственного блага, я подбил Макгроу натолкать в сумку для гольфа дяди Чарли тряпье с кухни и мятые газеты, чтобы на этой импровизированной груше отрабатывать комбинации ударов. Против воли я затащил Макгроу на пруд за железной дорогой, где мы стали бросать лески с крючками, на которые насадили «Чудо-хлеб», в мутную воду. Нам даже удалось кого-то поймать – пятнистую рыбешку, похожую на Барни Файфа, которую мы благополучно притащили домой, выпустили в ванну и там забыли. Когда бабушка обнаружила ее, то сурово нас отчитала, лишь укрепив меня во мнении, что мы прозябаем под феминистским гнетом.

Несмотря на общий контекст жизни, мы с Макгроу были очень разными, и наши различия росли из отношений с матерями. Макгроу называл свою просто «Рут» и сторонился ее, в то время как я жался к своей и никогда бы не посмел назвать ее «Дороти», только «мама». Мама позволяла мне стричься под Кейта Партриджа, а мать Макгроу раз в две недели брила его машинкой, как в армии, под ноль. Я был нервный, Макгроу – спокойный. Я бурчал, Макгроу смеялся, и его искренний, полнозвучный смех выдавал неподдельную радость жизни. В еде я был привередой, а Макгроу заглатывал все, до чего мог дотянуться, и запивал галлонами молока. «Макгроу, – кричала бабушка, – у меня нет коровы в хлеву!» На что он отвечал очередным залпом хохота. Я был темноволосый и тощий, Макгроу – пухлым блондином, который становился все больше и больше. Он рос, как персонаж сказки, ломая стулья, гамаки, кровати, баскетбольное кольцо за гаражом… Поскольку его отец, дядя Гарри, был настоящим гигантом, мне казалось логичным, что и Макгроу растет, словно волшебный боб.

Макгроу не говорил о своем отце, и не говорил, почему о нем не говорит. Но я подозревал, что всякий раз, когда поезд пролетает по эстакаде через бухту Манхассет и перестук его колес эхом раскатывается по всему острову, Макгроу сразу вспоминает отца – кондуктора на лонг-айлендской железной дороге. Хоть Макгроу в этом не признавался, я считал, что звук поезда действует на него так же, как на меня – треск радиоприемника. Где-то в этом белом шуме – твой старик.

Если Макгроу и случалось повидаться с отцом, то это был не визит, а облава. Тетя Рут отправляла Макгроу в какой-нибудь бар, чтобы он потребовал с отца денег и передал ему на подпись бумаги. Я сразу видел, когда Макгроу возвращается с очередной облавы в баре. Его пухлые щеки наливались краской, а глаза стекленели. Он выглядел расстроенным и одновременно счастливым, потому что только что видел своего отца. Первым делом Макгроу бросался на задний двор, махать битой, чтобы выжечь адреналин и с ним – гнев. Он замахивался изо всех сил и лупил по мячу, целясь в мишень, которую мы мелом нарисовали на стене гаража. После одной облавы он заехал по стене так, что дед подумал, гараж вот-вот развалится.

Был один признак, по которому я мог с уверенностью судить, когда Макгроу расстроен. Как дед, он заикался. Заикание у Макгроу проявлялось слабее, но каждый раз, когда он начинал спотыкаться, у меня сжималось сердце, и я с новой силой осознавал, что кузен – еще один человек в нашем доме, нуждающийся в моей защите. На всех фото тех лет я держу руку у Макгроу на плече, цепляясь за его рубашку, как будто он – мой подопечный и я несу ответственность за него.

Однажды Макгроу уехал из дома повидаться с отцом, но то была не обычная облава в баре. Они провели время вместе: ели чизбургеры и болтали. Макгроу даже получил разрешение порулить паровозом. Когда он вернулся, то приволок с собой бумажный пакет. Внутри лежала кондукторская каска, большая и тяжелая, словно ваза для фруктов. «Это папина», – объяснил Макгроу, снимая свой шлем «Метс» и надевая каску. Козырек закрывал ему глаза, а обод сидел ниже ушей.

Еще в мешке оказались сотни железнодорожных билетов.

– Только посмотри! – радовался Макгроу. – Мы можем взять их и куда-нибудь съездить. Куда угодно! На стадион «Шиа»!

– Они прокомпостированные, – сказал я, чтобы поумерить его пыл; мне было завидно, что Макгроу видел своего отца.

– Они не годятся, дурачок!

– Но папа мне их подарил!

Он отобрал у меня мешок.

В кондукторской каске и ремне с кошельком для мелочи, который тоже подарил ему отец, Макгроу назначил себя кондуктором нашей гостиной. Он ходил взад-вперед, имитируя нелегкое продвижение кондуктора по проходу движущегося поезда, что больше напоминало дядю Чарли, который возвращается из «Диккенса» домой.

– Билеты! – кричал он. – Обязательны всем! Следующая остановка – «Пенн-стэйшн».

Нам всем приходилось лезть в карманы за монетами, без исключения, разве что бабушка оплатила пару проездов на двухсотлетнем диване печеньем и холодным молоком.

Но тетя Рут сорвала стоп-кран локомотиву Макгроу. Она сказала, что подала в суд на его отца за неуплату алиментов, и Макгроу придется выступать на слушаниях. Макгроу вызовут на свидетельское место, где он, поклявшись на Библии, заявит, что дядя Гарри бросил жену и шестерых детей умирать с голоду. Макгроу застонал, зажал уши руками и бросился к задним дверям. Я побежал за ним и нашел его за гаражом, сидящим в грязи. Он едва мог говорить.

– Мне придется стоять и рассказывать плохие вещи про моего отца! Он никогда больше не захочет меня видеть!

– Нет, – сказал я ему. – Тебе никогда не придется говорить плохие вещи про твоего отца, если ты не хочешь.

Я скорее утащу его жить под Шелтер-Рок, но не дам этому случиться!

До суда дело так и не дошло. Дядя Гарри дал тете Рут немного денег, и кризис миновал. Но долгое время после этого Макгроу не навещал отца, потихоньку спрятал его кондукторскую каску и снова стал носить свой шлем «Метс», а мы опять сидели на двухсотлетнем диване совершенно бесплатно.

На дополнительной кровати в углу дедовой спальни, которую Макгроу делил со мной, мы лежали по ночам без сна и разговаривали о чем угодно, кроме темы, которая по-настоящему связывала нас, хоть она иногда и прорывалась. Деду нравилось засыпать с включенным радио, поэтому каждые несколько минут я замирал и прислушивался к очередному мужскому голосу. Точно так же, когда поезд проходил вдалеке, Макгроу поднимал голову с подушки. Когда Макгроу засыпал, я слушал и радио, и поезда, наблюдая за тем, как полосы лунного света, цвета канареечного крыла, ложатся на его пухлое лицо. Я благодарил Господа за Макгроу и с ужасом думал, как жил бы без него.

И тут он уехал. Тетя Рут перевезла детей в дом в нескольких милях от Плэндом-роуд. Она тоже мечтала сбежать от деда, хотя это никак не было связано с бытовыми трудностями или перенаселенностью. После яростной ссоры с дедом и бабушкой она, охваченная гневом, сбежала, поклявшись не видеться с родителями самой и не пускать к ним детей. Она запретила им нас навещать.

– Тетя Рут что, похитила моих сестер и брата? – спросил я деда.

– Можно и так сказать.

– Но она привезет их назад?

– Нет. Это эм-эм-эмбарго.

– Что такое эмбарго?

В 1973 году это слово звучало со всех сторон: в результате эмбарго на Ближнем Востоке, когда арабы отказались продавать нам горючее, на заправке «Мобил» возле «Диккенса» продавали не больше десяти галлонов в одни руки. Но какое отношение эмбарго имело к тете Рут?

– Ну, мы у нее в ч-ч-черном списке, – сказал дед.

Более того, тетя Рут запретила мне бывать у них. Мне запрещалось видеться с Макгроу и двоюродными сестрами.

– Ты у нее в черном списке тоже, – сказал дед.

– Но что я сделал?

– Вина по ассоциации.

Эмбарго Макгроу 1973-го я запомнил как время, когда полностью выпал из жизни. Я проживал день за днем безучастный и мрачный. Стоял октябрь – клены по всему Манхассету пылали красным и оранжевым, и с холмов город выглядел, будто охваченный пожаром. Бабушка все время говорила мне пойти на улицу поиграть, насладиться прохладой и осенними красками, но я валялся на кровати дяди Чарли и смотрел телевизор. Однажды вечером, когда показывали «Я мечтаю о Джинни», в дверь постучали, и в коридоре раздался голос Шерил.

– Есть кто дома?

Я выскочил из спальни дяди Чарли.

– Что случилось? – воскликнула бабушка, сжимая Шерил в объятиях.

– Ты прорвалась через линию фронта? – спросила мама, целуя ее.

Шерил отмахнулась:

– Ерунда!

Шерил никого не боялась. Четырнадцатилетняя, она была самой хорошенькой из дочек тети Рут и самой непослушной.

– Как Макгроу? – спросил я.

– Скучает по тебе. Велел спросить, кем ты собираешься нарядиться на Хеллоуин.

Я опустил глаза.

– Я не смогу повести его собирать конфеты, – ответила мама. – Придется идти на работу.

– Я его поведу, – сказала Шерил.

– А как же твоя мать? – спросила бабушка.

– Пройдемся с ним по нашему кварталу, – сказала Шерил, – чтобы он наполнил свой мешок, и прибежим домой, пока Рут не заметила, что меня нет.

Она обернулась ко мне.

– Зайду за тобой в пять.

В четыре я сидел на крыльце, наряженный Фрито-Бандито: в пончо, сомбреро и с черными усами, которые я сам нарисовал «Волшебным фломастером» под носом. Шерил явилась точно вовремя.

– Готов? – спросила она.

– А если нас поймают? – сказал я.

– Будь мужчиной.

Шерил старалась меня успокоить, подшучивая над теми, к кому мы заходили требовать конфет. Когда дверь закрывалась, она бормотала себе под нос: «Ну и штаны вы себе отхватили, мистер!» Когда на крыльце, к которому мы приближались, загорался свет, Шерил громко восклицала: «Не надо заваривать кофе – мы ненадолго!» Я хохотал, отлично проводил время, но периодически все-таки озирался по сторонам, опасаясь, что нас застигнут с поличным.

– Черт, – сердилась Шерил, – теперь уже я волнуюсь! Расслабься.

– Извини.

Держась за руки, мы шли с ней по Честер-драйв, когда «универсал» тети Рут затормозил возле тротуара. Пронзив Шерил взглядом – и игнорируя меня, – тетя Рут прошипела:

– Сейчас же. Садись. В машину.

Шерил обняла меня на прощание и сказала не беспокоиться. Я побрел домой, но остановился на полпути. Что Гайавата сделал бы на моем месте? Надо убедиться, что с Шерил все в порядке. Она нуждается в моей защите. Я свернул обратно на Плэндом-роуд и задними дворами добрался до забора тети Рут. Вскарабкавшись на мусорный бак, я сумел заглянуть в окно – там метались тени, а тетя Рут что-то кричала. Я услышал, как Шерил отвечает ей, потом снова раздался крик и звон разбитого стекла. Мне захотелось броситься в дом и спасти Шерил, но от страха я не мог сдвинуться с места. Я представил себе, что Макгроу пришел сестре на помощь, и теперь у него неприятности тоже. Все по моей вине!

Я медленно тащился по улице, стирая по пути усы и заглядывая в окна домов. Счастливые семьи. Огонь в каминах. Дети, наряженные пиратами и ведьмами, разбирают и подсчитывают собранные конфеты. Я мог сделать «жирную ставку» на то, что ни один из этих детей понятия не имеет об облавах и эмбарго.

Глава 9. «Диккенс»

Маме удалось найти работу получше, секретаршей в госпитале «Норс Шор», и ее зарплаты хватило, чтобы снять для нас однокомнатную квартиру в Грейт-Нек, в нескольких милях от деда. Я буду по-прежнему ходить в школу Шелтер-Рок, объяснила она, а оттуда на школьном автобусе возвращаться к деду, но после работы она будет за мной заезжать и отвозить в наш новый дом. Теперь мама не спотыкалась на этом слове, а наоборот, подчеркивала его.

Эта квартира в Грейт-Нек нравилась маме гораздо больше, чем наши предыдущие убежища. Деревянные полы, гостиная с высоким потолком, улица в три ряда – каждая деталь радовала мамино сердце. Она обставила квартиру как могла – ненужной мебелью из недавно переоборудованного зала ожидания в госпитале, то есть мусором, который там собирались выкинуть. Мы сидели на твердых пластиковых стульях с такими же напряженными лицами, как те, кто занимал их раньше: мы тоже были готовы к плохим новостям, разве что в нашем случае это была неожиданная поломка машины или рост арендной платы. Я боялся, что когда произойдет нечто в этом роде и мама поймет, что нам надо отказаться от квартиры в Грейт-Нек и вернуться к деду, разочарование будет совсем другое. Оно ее убьет.

Я стал хроническим тревожным невротиком, в отличие от мамы, которая по-прежнему гнала от себя страхи пением и позитивными аффирмациями («Все будет хорошо, детка!»). Порой я даже начинал верить, что она ничего не боится, но тут с кухни раздавался крик, я бросался туда и обнаруживал ее стоящей на стуле и тычущей пальцем в паука. Раздавив его и неся по коридору до мусоропровода, я напоминал себе, что моя мама – вовсе не такая храбрая, что я – мужчина в доме, и от этого моя тревога возрастала вдвое.

Примерно раз в год мама бросала свой притворный оптимизм, закрывала лицо руками и рыдала. Я обнимал ее и пытался успокоить, повторяя те же самые позитивные аффирмации. Я в них не верил, но маме они вроде помогали. «Ты совершенно прав, Джей Ар, – всхлипывая, говорила она. – Завтра будет другой день». Однако вскоре после нашего переезда в Грейт-Нек у нее выдался особенно тяжелый приступ ежегодного плача, и я перешел к Плану Б. Стал повторять монолог одного комика из «Шоу Мерва Гриффина». Я записал его на обороте черновика и таскал в одном из учебников, просто на всякий случай.

– Ну что, друзья, – начал я, читая с листа. – Рад вас видеть, очень рад. Нет-нет, я не лгу. Да, сэр, ненавижу лжецов. Мой отец был лжецом. Сказал, что занимается туристическим бизнесом – потому что объехал автостопом всю страну.

Мама медленно отняла ладони от лица и уставилась на меня.

– Вот так, – продолжал я. – Отец говорил, что у нас в гостиной стоит мебель Людовика XIV. Потом оказалось, я не так понял – она должна была вернуться к этому самому Людовику, если до четырнадцатого мы не заплатим по кредиту.

Мама притянула меня к себе и сказала – ей стыдно так меня пугать, но порой она просто ничего не может с собой поделать. «Я так устала, – повторяла она. – Устала беспокоиться, и работать, и быть такой… такой… одинокой».

Одинокой. Я не обиделся на маму. Как бы мы ни были с ней близки, в отсутствие мужчины в семье мы оба порой чувствовали себя одиноко. Иногда это ощущение становилось настолько острым, что мне хотелось, чтобы для одиночества было другое, более звучное и длинное слово. Я пытался поделиться с бабушкой своими подозрениями о том, что жизнь отрезает от меня по кусочку: сначала Голос, потом Макгроу, – но она неверно меня поняла. Бабушка сказала, грех жаловаться на скуку, когда столько людей в мире пошли бы на убийство, лишь бы это стало их главной проблемой. Я объяснил, что мне не скучно, а одиноко. Она ответила, что я должен быть сильным мужчиной, как она меня просила. «Пойди, сядь на стул, погляди в небо, – сказала она, – и поблагодари Господа за то, что у тебя ничего не болит».

Я поднялся наверх, на чердак, в углу которого обнаружил магнитофон и пишущую машинку годов этак 1940-х.

Борясь с их помощью с одиночеством, я под музыку Фрэнка Синатры напечатал первый номер «Семейной газеты». Он датировался 1974 годом; центральную полосу занимала биография моей мамы и короткий анализ действий администрации Никсона. Дальше шла редакторская статья, посвященная международному траффику «мериуаны», и сумбурный обзор наших внутрисемейных отношений. Этот сигнальный экземпляр я передал деду. «Семейная газета? – спросил он. – Ха! Да у нас никакой се-се-семьи».

Решив, что издавать газету дальше не имеет смысла, я уселся на велосипед и заехал вверх по холму на Парк-авеню, где стояли самые старые и, на мой взгляд, самые лучшие дома в Манхассете. Катаясь взад-вперед перед величественными старинными жилищами, я заглядывал в окна и пытался разгадать главный секрет – как проникнуть внутрь. До меня долетал аромат дымка, поднимающегося из труб, пьянящий и сладкий. Богачи, решил я, наверняка ходят в какой-то особый магазин, где продаются дрова, пахнущие лучше духов. И там же, очевидно, они покупают свои волшебные лампы. Да, у богачей лучший фарфор, и ковры, и, естественно, зубы, но еще у них есть лампы, источающие мучительно уютное сияние. В отличие от ламп в дедовом доме, полыхавших с безжалостностью тюремного прожектора. Даже мошкара избегала этих ламп.

Вернувшись к деду, я снова пожаловался бабушке на то, что мне одиноко. «Пойди, сядь на стул, посмотри на небо…»

В общем, я решил спуститься в подвал.

Как бар, дедов подвал был темный, укромный, и вход детям туда строго воспрещался. В подвале гудел котел, переливалась выгребная яма, а пауки плели паутину размером с сети для тунца. Спустившись вниз по шаткой лесенке, я готов был в ужасе сбежать при первом же звуке, эхом отдающемся от цементного пола, но через пару минут обнаружил, что подвал – идеальное укрытие, единственная часть дедова дома, где можно остаться в тишине и уединении. Никто не найдет меня здесь, а котел даже лучше Голоса отвлекает от склок между взрослыми наверху.

Протиснувшись в самый дальний угол, я наткнулся на главное достоинство подвала, его скрытое сокровище. Затолканные в коробки и сваленные на столах, торчащие из старых чемоданов и рюкзаков, поджидали меня сотни романов и биографий, учебников и альбомов по искусству, мемуаров и практических руководств, заброшенных предыдущими поколениями разных ветвей семьи. Помню, я судорожно вздохнул.

Я влюбился в эти книги с первого взгляда – а предрасположенностью к такой любви меня наградила мама. С девяти моих месяцев и до момента, когда я пошел в школу, она учила меня читать с помощью забавных карточек, которые заказала по почте. Я до сих пор помню эти карточки, яркостью напоминавшие журнальные заголовки, с розовыми буквами на кремовом фоне, а за ними – мамино лицо тех же нежных оттенков, ее бело-розовую кожу и каштановые волосы. Мне нравился вид этих слов, их форма, едва заметная связь между красотой шрифта и красотой маминых черт, но покорила мое сердце их функциональность. Как ничто другое, слова организовывали мой мир, привносили порядок в хаос, делили его на черное и белое. Слова помогли мне организовать даже родителей. Мама была печатным словом – осязаемым, настоящим, реальным, а отец устным – невидимым, эфемерным, мгновенно превращающимся в воспоминание. Было нечто успокаивающее в этой строгой симметрии.

В тот момент в подвале мне показалось, что я грудью встречаю приливную волну слов. Я открыл самую большую и тяжелую книгу, какую смог найти, историю похищения Линдберга. С учетом маминых предупреждений относительно моего отца, я чувствовал некоторое родство с ребенком Линдбергов. Я рассмотрел фотографии его маленького тельца. Познакомился со словом «выкуп», решив, что это нечто вроде детского пособия.

Многие из подвальных книг были сложноваты для меня, но я не беспокоился, готовый довольствоваться тем, чтобы просто разглядывать их, пока не наступит время прочитать. В картонной коробке меня поджидало новое открытие: полное собрание сочинений Диккенса в роскошных кожаных переплетах, и из-за бара я оценил его выше всех остальных изданий, заинтересовавшись тем, что там написано. Я принялся разглядывать иллюстрации, особенно с Дэвидом Копперфильдом в баре, где он примерно моего возраста. Подпись гласила: «Моя первая покупка в пабе».

– О чем это? – спросил я деда, показывая ему «Большие надежды».

Мы с бабушкой как раз завтракали.

– О мальчике, у которого были большие н-н-надежды, – ответил он.

– Что такое надежды?

– Это пр-пр-проклятие.

В недоумении я проглотил ложку овсянки.

– Например, – продолжал дед, – когда я ж-ж-женился на твоей бабке, у меня были большие н-н-надежды.

– Прекрасная манера объяснять вещи внуку, – заметила бабушка.

Дед горько хохотнул.

– Никогда не женись ради секса, – сказал он мне.

Я проглотил еще ложку овсянки, уже жалея, что спросил.

Две книги из подвала стали моими постоянными спутниками. Первая – «Книга джунглей» Редьярда Киплинга, где я познакомился с Маугли, который стал мне новым кузеном вместо Макгроу. Я по многу часов проводил с Маугли и его приемными родителями – Балу, добродушным медведем, и Багирой, мудрой пантерой, – которые хотели, чтобы Маугли стал адвокатом. По крайней мере, так мне казалось. Они постоянно напоминали ему, что надо учить Закон джунглей. Вторая книга была стареньким потрепанным томиком 1930-х годов под названием «Микробиографии». Ее лютиково-желтые страницы покрывали коротенькие заметки про разных знаменитых людей с черно-белыми портретами пером. Рембрандт – художник, игравший с тенями! Томас Карлейль – человек, обожествлявший труд! Лорд Байрон – плейбой Европы! Я наслаждался этой жизнеутверждающей формулой: каждая жизнь начинается с трудностей и неизбежно ведет к славе. Часами я заглядывал в глаза Цезарю и Макиавелли, Ганнибалу и Наполеону, Лонгфелло и Вольтеру и наизусть заучил страничку, посвященную Диккенсу, святому покровителю всех брошенных мальчишек. Его портрет в книге представлял собой тот же силуэт, что Стив приколотил над дверью бара.

Однажды я так погрузился в «Микробиографии», что не заметил, как бабушка подошла ко мне и встала за спиной, протягивая доллар.

– Я наблюдала за тобой, – сказала она. – У дяди Чарли кончились сигареты. Сбегай-ка в бар и принеси ему пачку «Мальборо-Ред».

Пойти в «Диккенс»? Зайти внутрь? Я схватил деньги, сунул книгу под мышку и выскочил на улицу.

Добежав до бара я, однако, притормозил. Я стоял, держась одной рукой за ручку двери, и сердце у меня колотилось, как сумасшедшее, сам не знаю почему. Меня давно тянуло в бар, но эта тяга была такой мощной, такой непреодолимой, что казалась мне опасной, как океан. Бабушка всегда читала мне статьи в «Дейли ньюс» о пловцах, которых отлив утаскивал в море. Наверное, именно так это ощущается. Я сделал глубокий вдох, открыл дверь и нырнул внутрь. Дверь захлопнулась у меня за спиной, и я оказался в темноте. Тамбур. Передо мной была вторая дверь. Я потянул за ручку, и ржавые пружины заскрипели. Сделав еще шаг, я ступил в длинную узкую пещеру.

Когда глаза мои привыкли к полутьме, я заметил, что в действительности воздух там красивого бледно-желтого цвета, хотя никаких ламп и других источников освещения нигде не видно. Воздух был цвета пива, и пах так же, и на вкус был хмельным, пенным и тягучим. Сквозь его аромат прорезался другой, тлена и разложения, но не противный, а, скорей, как в старом лесу, где гниющие листья и плесень напоминают о бесконечном круговороте жизни. В нем ощущались слабые нотки духов и одеколона, тоника для волос и обувной ваксы, лимона и стейков, сигар и газет, а еще морской воды из Манхассет-Бэй. Глаза у меня увлажнились, как в цирке, где в воздухе стоял такой же звериный дух.

О цирке напоминали и белые лица мужчин с рыжими волосами и красными носами. Там был часовщик, всегда угощавший меня шоколадными сигаретами. Жевал сигару владелец канцелярской лавки, который вечно так пялился на мою маму, что мне хотелось свернуть ему челюсть. За столиками сидели и другие мужчины, которых я не знал, похоже, недавно сошедшие с городского поезда, и несколько знакомых, все в оранжевых «диккенсовских» софтбольных майках. Многие из них расположились на высоких стульях у барной стойки – кирпичной, со столешницей из золотистого дуба, другие тонули в темных альковах. Мужчины стояли в углах, прятались в тени, топтались возле телефонной будки, заходили в заднюю комнату – целая стая редких особей, за которыми я так мечтал понаблюдать.

В «Диккенсе» были и женщины, потрясающие и необыкновенные. У той, что сидела ближе всего ко мне, в глаза бросались ярко-желтые волосы и пронзительно-розовые губы. Я поглядел, как она проводит накрашенным ногтем по шее какого-то парня, прислонившись к его бицепсу обхватом с колонну. Я поежился: впервые в жизни мне выдалось воочию наблюдать за физическим контактом между женщиной и мужчиной. Словно почувствовав мою дрожь, женщина обернулась.

– Ого, – сказала она.

– Что такое? – спросил парень рядом с ней.

– Мальчишка.

– Где?

– Вон там. Возле двери.

– Эй, чей это паренек?

– Не смотри на меня.

Из тени на свет выступил Стив.

– Помочь тебе, сынок?

Я узнал его по игре в софтбол. Он был самым крупным из всей компании, с тугими кудряшками волос, лицом, багровым, как красное дерево, и голубыми глазами-щелками. Он улыбнулся мне, обнажив большие острые зубы, и в баре словно сразу посветлело. Теперь я знал, откуда происходил тот таинственный свет.

– Эй, Стив, – позвал его мужчина, сидевший за стойкой. – Налей-ка парнишке за мой счет, ха-ха!

– Ладно, – откликнулся Стив, – парень, тебя угощает Бобо.

Девушка-Розовые-Губы сказала:

– Да заткнитесь вы, идиоты, вы что, не видите, он перепугался?

– Что тебе нужно, сынок?

– Пачку «Мальборо-Ред».

– Черт!

– Парнишка курит настоящее дерьмо.

– Сколько тебе лет?

– Девять. Исполняется десять через…

– От сигарет перестанешь расти.

– Они для моего дяди.

– А кто твой дядя?

– Дядя Чарли.

Взрыв смеха.

– Вот это да! – хохотал мужчина за стойкой. – Дядя Чарли! Ну ничего себе!

Снова смех со всех сторон. Я подумал, что если весь мир засмеялся бы одновременно, это примерно так бы и звучало.

– Ну ясно, – заметил Стив, – это племянник Чэса!

– Сынишка Рут?

– Не, другой сестры, – ответил Стив. – Твоя мама Дороти, верно?

Я кивнул.

– И как твое имя, сынок?

У него был восхитительный голос, раскатистый и теплый.

– Джей Ар, – сказал я.

– Джей Ар?

Стив поморщился.

– Что это означает?

– Ничего. Просто мое имя.

– Как так?

Изогнув бровь, Стив оглянулся на бармена.

– Каждое имя должно что-то значить.

Глаза мои распахнулись еще шире. Я никогда об этом не думал.

– Надо придумать тебе прозвище, раз ты теперь ходишь в «Диккенс», – сказал Стив.

– В следующий раз, прежде чем приходить, найди подходящее прозвище, либо мы сделаем это за тебя.

– Что читаешь? – поинтересовалась Девушка-Розовые-Губы.

Я протянул ей свою книгу.

– Миииикробиографии, – прочла она.

– Это про знаменитых мужчин.

– А я-то думал, ты у нас специалист по мужчинам, – сказал девушке Стив. Она фыркнула.

Бармен наклонился за стойку и достал оттуда пачку «Мальборо». Протянул их мне, и я шагнул вперед. Все смотрели, как я положил на прилавок доллар, взял сигареты и, пятясь, двинулся к выходу.

– Заходи еще, парень, – сказал Бобо.

Снова смех, за которым никто не расслышал моего ответа:

– Я приду.

Глава 10. Пинчраннер

Тетя Рут сняла эмбарго примерно в то же время, что и арабы. Мне снова разрешалось видеться с Макгроу, Шерил и другими кузенами. После школы я бежал по Плэндом-роуд за Макгроу, и мы с ним отправлялись на стадион «Мемориал» играть в салки или на пруд рыбачить, в полном восторге от своего воссоединения. Но несколько недель спустя нас постигла катастрофа похуже эмбарго. Одновременно эмбарго, облава и киднеппинг. Тетя Рут с детьми переезжала в Аризону. Она сообщила об этом между делом, попивая кофе с бабушкой в кухне. «На западе» детям будет лучше, сказала она. Там горы. Голубое небо. Воздух как вино, а зимы – как весны.

Я никогда не понимал, какими причинами взрослые руководствовались в своих действиях, но даже мне было ясно, что тетя Рут решила переехать в Аризону из-за дяди Гарри. Мои подозрения подтвердились пару дней спустя, когда бабушка сказала, что тетя Рут и дядя Гарри решили попробовать начать с чистого листа, и тетя Рут надеется, смена обстановки поможет дяде Гарри встать на правильный путь и быть хорошим отцом моим кузенам.

Это казалось мне неудачной шуткой. Только-только мы с Макгроу снова соединились, как его уже затолкали на заднее сиденье «Форда-универсал» тети Рут вместе с чемоданами и повезли в такие далекие края, что я не мог и вообразить. Тетя Рут вывела «универсал» на Плэндом-роуд, и последнее, что я видел, это как Макгроу в шлеме «Метс» машет мне через заднее окно.

В ответ на потерю Макгроу я еще сильней ушел в три своих хобби – бейсбол, подвал и бар, – и они превратились для меня в подобие трехглавого дракона. Побросав часок мяч о стену гаража, представляя себя Томом Сивером, я спускался в подвал и читал про Маугли или великих людей. (Данте – он прославил Ад!) Потом, с «Книгой джунглей» и «Микробиографиями» в корзине, повесив бейсбольную ловушку на руль, я ехал на велосипеде в «Диккенс» и выписывал восьмерки перед входом, наблюдая за всеми, кто входил и выходил, особенно мужчинами. Богатые и бедные, спортивные и развалины, самые разные мужчины заглядывали в «Диккенс», и каждый ступал туда тяжелой походкой, словно прижатый невидимым грузом к земле. Они брели, как я из школы, клонясь под тяжестью набитого учебниками рюкзака. А выходя, разве что не парили в воздухе.

От бара я уезжал на поле в конце улицы, где мальчишки по вечерам устраивали бейсбольные матчи. Стоило нам немного задержаться, и у нас неизбежно появлялись визитеры. С приходом сумерек наступал ненавистный момент, когда посетителям «Диккенса» приходилось, взглянув на часы, допивать свои коктейли и торопиться домой. Выходя из бара, они, в приступе ностальгии по детству, решали присоединиться к нашей игре. Коммивояжеры и адвокаты отбрасывали в сторону портфели и умоляли нас позволить разок отбить мяч. Я как раз подавал, когда появился один такой парень, с улыбкой отворачивающий манжеты на рубашке. Он подошел ко мне, словно менеджер, предлагающий повышение оклада. Остановился в паре шагов и спросил:

– И кто ты такой?

– Том Сивер.

– А почему у тебя на футболке написано «PI»?

Я поглядел вниз, на свою белую майку, на которой «Волшебным фломастером» написал «41».

– Это сорок один, – ответил я. – Номер Тома Сивера.

– Не, там «PI». Что это вообще означает? Ты математикой увлекаешься, что ли?

– Это четыре, а это один. Видите? Том Великолепный.

– Приятно п’знакомиться, Том Великолепный. Я д’ чертиков пьян.

Он объяснил, что ему нужно «проветриться», прежде чем идти домой к своей «м’ленькой миссус». Поэтому он будет пинчраннером. Мы, мальчишки, быстро переглянулись.

– Вот дурачки, – воскликнул он, – вы что, никогда не слышали про пинчраннера? Он стоит возле домашней базы и бежит к следующей каждый раз, когда бэттер отбивает!

– А если не отбивает? – спросил я.

– Ха! – усмехнулся он. – Хитро! Ты мне нравишься! Давай, бросай свой чертов мяч, Том!

Я подождал, пока пинчраннер займет исходную позицию. Потом подал мяч, и бэттер отправил его на вторую базу. Пичраннер побежал туда: ноги его заплетались, а галстук тащился по земле, словно лента, привязанная к антенне машины. Он отставал на целую милю. Но продолжал бежать. Кинулся к следующей базе, снова не успел. Но все равно продолжал бежать, стремясь вернуться к старту. Набычив голову, он наконец рухнул на домашнюю базу плашмя, и мы все столпились вокруг него, лежащего неподвижно, словно лилипуты вокруг Гулливера. Мы обсуждали, жив он или мертв, но тут парень перекатился на спину и расхохотался, как сумасшедший.

– Порядок! – воскликнул он.

Мы смеялись вместе с ним, и я – громче всех. Я был серьезным мальчиком – моя мама была серьезной, наша ситуация была серьезной, – но тот мужчина у моих ног был противоположностью серьезности, и я помнил, что пришел он из «Диккенса». Мне не терпелось присоединиться к нему. Я не мог дождаться, когда стану им.

Но вместо этого я стал еще серьезней. Все вокруг стало серьезней.

Я думал, что справлюсь с шестым классом играючи, как со всеми предыдущими, но по какой-то причине уроков стало вдвое больше, и они оказались куда сложнее. К тому же мои одноклассники взрослели быстрей меня и лучше разбирались в окружающем мире. Мой приятель Питер сказал мне, что когда подаешь заявление в колледж, надо приложить к нему список книг, которые ты прочитал. У него в списке уже пятьдесят, хвастался он. Я не помню, сколько книг прочел, в панике ответил я ему. В таком случае, сказал Питер, тебя, вероятно, в колледж не возьмут.

– А в юридическую школу? – спросил я.

Он медленно покачал головой.

Миссис Уильямс, которая преподавала естественные науки, предложила нам подписать контракт, где мы обещали стараться по мере сил. Но то, что она рассматривала как стимул к учебе, мне показалось смертным приговором. Я изучал контракт так и этак, жалея о том, что еще не стал юристом и не могу отыскать в нем лазейку. По утрам, с контрактом в рюкзаке, я садился в школьный автобус с таким чувством, будто он везет меня в концентрационный лагерь. По дороге в школу мы проезжали дом престарелых. Я прижимался лицом к стеклу и завидовал старикам, сидящим в креслах-качалках, которые могли весь день читать и смотреть телевизор. Когда я рассказал об этом маме, она ответила очень спокойно:

– Полезай в «Т-Берд».

Колеся по Манхассету, мама уговаривала меня не тревожиться так.

– Просто старайся по мере сил, – повторяла она.

– Именно так и сказано в контракте миссис Уильямс, – жаловался я. – Но откуда я знаю, какая мера у моих сил?

– Такая, чтобы ты чувствовал себя спокойно и не срывался.

Она не понимала. В моей черно-белой картине мира стараться по мере сил было недостаточно. Я должен быть идеален. Чтобы позаботиться о маме и отправить ее в колледж, я не должен допускать ни единой ошибки. Ошибки определили нашу судьбу – бабушка вышла замуж за деда, дед отказался отправить маму учиться, мама вышла за отца, – и мы до сих пор расплачивались за них. Чтобы исправить эти ошибки, мне нельзя было допускать новые. Я должен получать высшие оценки, поступить в лучший колледж, потом в лучшую юридическую школу, а потом засудить своего неидеального отца. Но теперь, когда учиться стало тяжелее, я не представлял, как смогу быть идеальным, а если я буду неидеальным, то мама и бабушка разочаруются во мне, и я стану не лучше отца, а мама так и будет петь и плакать, и тыкать в свой калькулятор – вот какие мысли кружились у меня в голове, пока я наблюдал, как остальные дети играют на площадке в салки.

Как-то вечером мама усадила меня за обеденный стол, призвав на подмогу еще и бабушку.

– Миссис Уильямс звонила сегодня мне на работу, – начала она. – По ее словам, на переменах ты сидишь возле игровой площадки, уставившись в одну точку. Когда она подошла спросить, что ты делаешь, ты ответил, что волнуешься.

Бабушка поцокала языком.

– Слушай меня, – сказала мама. – Когда я чувствую, что начинаю волноваться, то просто говорю себе Я не стану волноваться о том, чего не произойдет, и это всегда успокаивает меня, потому что вещей, о которых мы волнуемся, не происходит практически никогда. Почему бы тебе не попробовать тоже?

Как миссис Уильямс с ее контрактом, мама думала, что ее аффирмация будет мотивировать меня. Вместо этого она меня гипнотизировала. Я превратил ее в заклинание, в мантру, и повторял про себя на площадке, пока не впадал в подобие транса. Я использовал свою мантру как оберег от несчастий и как орудие против тревожных мыслей о грядущих катастрофах. Меня оставят в шестом классе на второй год. Я не стану волноваться о том, чего не произойдет. Я провалю экзамены и не смогу позаботиться о маме. Я не стану волноваться о том, чего не произойдет. Я вырасту таким же, как мой отец. Я не стану волноваться…

Это помогало. Когда я уже привык произносить свою мантру по тысяче раз, миссис Уильямс объявила, что у нас будет перерыв в занятиях. Все в классе обрадовались – я восторгался громче всех.

– Вместо уроков, – сказала она, – мы устроим ежегодный «Завтрак шестиклассников с отцами»!

Я тут же замолчал.

– Сегодня, – продолжала миссис Уильямс, раздавая всем белый картон и клей, – мы сделаем приглашения, которые вы после школы отдадите своим папам. А в субботу утром мы приготовим для них завтрак, расскажем о наших успехах и все познакомимся поближе.

Когда уроки закончились, миссис Уильямс подозвала меня к себе.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего.

– Но я же видела твое лицо!

– У меня нет папы.

– О! Он что… то есть… он умер?

– Нет. Хотя, может быть. Я не знаю. У меня его просто нет.

Она поглядела в окно, а потом повернулась обратно ко мне.

– А дядя?

Я нахмурился.

– Брат?

Я подумал про Макгроу.

Теперь была моя очередь глядеть в окно.

– А можно мне просто не прийти на завтрак?

Миссис Уильямс позвонила моей маме, что повлекло за собой новые переговоры на высшем уровне за обеденным столом.

– Как они могут быть такими бездушными? – возмущалась бабушка. – Что, в школе не знают, во что теперь превратился мир?

Мама подлила молоко себе в кофе и размешала ложечкой. Я пристроился рядом с ней.

– Мне надо было рассказать в школе про отца Джей Ара, – сказала она. – Но мне не хотелось, чтобы с ним обращались… ну, не знаю…

– У меня есть к вам одно предложение, – вступила бабушка. – Только не надо сразу кидаться на меня. Как насчет… деда?

– Только не это! – воскликнул я. – А мы не можем просто наложить на завтрак эмбарго?

Тут дед самолично вошел в гостиную: в запятнанных брюках, байковой рубашке с присохшими хлопьями овсянки и черных ботинках с дырами на пальцах, сквозь которые виднелись носки – тоже дырявые. Как обычно, ширинка у него была расстегнута.

– Где тот пирог, которым ты так похвалялась? – обратился он к бабушке.

– Мы хотели тебя кое о чем спросить, – сказала она в ответ.

– Говори, Глупая Женщина. Говори.

Мама перехватила инициативу.

– Ты не мог бы пойти с Джей Аром к нему в школу на завтрак для отцов? – спросила она. – В эту субботу.

– Только придется надеть чистые штаны, – вставила бабушка. – И причесаться. В таком виде идти нельзя.

– Заткните свои чертовы пасти!

Дед зажмурил глаза и почесал за ухом.

– Ладно, – сказал он. – А теперь давай свой треклятый пирог. Глупая Женщина.

Бабушка с дедом ушли на кухню. Мама повернулась ко мне с пустым лицом. Я знал – она представляет, что будет, если дед назовет миссис Уильямс Глупой Женщиной.

В субботу утром мы с мамой вышли из своей квартиры в Грейт-Нек еще на рассвете. На мне был вельветовый пиджак и такие же брюки. Мы добрались до дедова дома, и мама с бабушкой принялись суетиться над моим галстуком – коричневым, шириной с дорожку для стола. Ни одна из них не умела завязывать виндзорский узел.

– Может, обойдешься без галстука? – спросила бабушка.

– Нет! – воскликнул я.

И вдруг на лестнице послышались шаги. Мы втроем обернулись и замерли, наблюдая, как дед спускается вниз. Его волосы были гладко зачесаны со лба, лицо выбрито до голубизны, а брови и волоски, торчащие из ноздрей, выщипаны и подстрижены. Он нарядился в жемчужно-серый костюм с черным галстуком и белоснежным платком из ирландского кружева. Дед выглядел даже роскошней, чем когда отправлялся на свои секретные воскресные рандеву.

– В чем, черт возьми, д-д-дело? – поинтересовался он.

– Ни в чем, – ответили мама с бабушкой хором.

– Мы не можем завязать мне галстук, – пожаловался я.

Дед сел на двухсотлетний диван и махнул мне рукой, веля подойти. Я подошел и встал у него между колен.

– Глупые женщины, – прошептал я.

Дед подмигнул. Потом взял в руки мой галстук.

– Что за дерьмо! – воскликнул он, поднялся наверх и выбрал галстук из своего гардероба, который обернул вокруг моей шеи и ловко, уверенно завязал. Пока дед производил манипуляции под моим адамовым яблоком, я вдыхал аромат фиалкового одеколона от его щек, и мне хотелось его обнять. Но мы уже спешили к дверям, и мама с бабушкой махали нам, словно мы отправляемся в долгое морское путешествие.

Пока мы катили на «Пинто» по Плэндом-роуд, я смотрел на деда. Он не произнес ни слова. Когда мы подъехали к Шелтер-Рок, дед по-прежнему молчал, и я начал сознавать, что совершил грандиозную ошибку. Либо деду неохота общаться с незнакомыми людьми, либо он зол, что пришлось посвятить мне эту субботу. В любом случае, он недоволен, а когда дед недоволен, то может выкинуть такое, что люди в Манхассете будут вспоминать еще лет пятьдесят. Мне захотелось выскочить из машины, сбежать и залечь под Шелтер-Рок.

Тем не менее, стоило нам подрулить к школе, как дед на глазах переменился. Нет, он не был в лучшем своем настроении – просто стал другим человеком. Из «Пинто» он вылез элегантно, словно из лимузина на вручении премии «Оскар», и прошел в школу походкой королевской особы. Я старался держаться поближе к нему, и как только на нас накатила первая волна учителей и других отцов, дед легонько положил руку мне на плечо и превратился в настоящего Кларка Гейбла[13]. Заикание исчезло, манеры стали мягче. Он был обаятелен, забавен, шутлив – полностью в здравом уме! Я познакомил его с миссис Уильямс, и буквально через пару минут она практически влюбилась в него.

– Мы ждем от Джей Ара блестящих результатов, – разливалась она.

– Да, способностями он весь в мать, – отвечал дед, стоя с прямой спиной и сцепив руки, словно ему собирались повесить на грудь медаль. – Но мне бы хотелось, чтобы он сосредоточился на бейсболе. Знаете, у этого парня не рука, а винтовка! Уверен, когда-нибудь он будет стоять на третьей базе у «Метс». Это была моя позиция. Горячий угол.

– Ему повезло, что у него такой дед!

Ученики подали отцам яичницу и апельсиновый сок, потом все расселись за длинными столами, составленными по центру класса. Дед держался безупречно. Не ронял крошки на рубашку, не позволил себе ни одного из неприличных звуков, означавших обычно, что он наелся и процесс переваривания запущен. Попивая кофе, он просвещал других отцов по разным вопросам – от истории США до этимологии и рынка ценных бумаг, – после чего последовал сенсационный рассказ о том, как он своими глазами наблюдал за Тай Коббом на знаменитом матче, когда тот выбил пять из пяти. Отцы сидели с широко распахнутыми глазами, словно мальчишки, которые за костром в палаточном лагере делятся историями про привидений, пока дед расписывал, как Кобб пролетел до второй базы, «крича как банши», и едва не пропорол голени противникам заостренными шипами на своем панцире.

Когда я принес деду шляпу и помог надеть пальто, все очень жалели, что мы уже уходим. В «Пинто» я откинулся на спинку сиденья и сказал:

– Дед, ты был восхитителен!

– Это свободная страна.

– Огромное тебе спасибо!

– Никому не говори – это у тебя внутри.

Дома дед сразу поднялся наверх, пока мама с бабушкой за обеденным столом устроили мне допрос с пристрастием. Они хотели знать все до мельчайших деталей, но мне не хотелось разрушать волшебство. Да и все равно они бы мне не поверили. Я сказал, что завтрак прошел нормально, и с этим поднялся из-за стола.

Дед не появлялся внизу до самого вечера, когда должны были играть «Джетс». Он уселся перед телевизором в запятнанных штанах и рубашке со следами овсянки. Я пристроился с ним рядом. Каждый раз, когда на поле происходило что-нибудь интересное, я поглядывал на него, но дед и глазом не вел. Я сказал что-то про Джо Нэймета[14]. Дед хмыкнул. Я пошел к бабушке поговорить про этого Джекила-Хайда, но она готовила ужин. Мама легла вздремнуть. Я ее разбудил, но она сказала, что слишком устала, и попросила дать ей еще немного поспать.

У мамы были веские причины для усталости. Она целыми днями гнула спину, чтобы заработать на нашу квартиру в Грейт-Нек. Но в начале 1975-го нашли и другую. У мамы оказалась опухоль в щитовидной железе.

Несколько недель до операции в дедовом доме царила тишина. Все жили в постоянном страхе. Я один сохранял спокойствие благодаря своей мантре. Я повторял ее постоянно. Стоило мне услышать, что бабушка и дядя Чарли шепчутся о маме, о рисках, которые таит операция, и о том, что опухоль может оказаться злокачественной, как сразу закрывал глаза и делал глубокий вдох. Я не стану волноваться о том, чего не произойдет.

В день операции я сидел под сосной у деда на заднем дворе и повторял мантру шишкам, которые, как объяснила мне Шерил, на самом деле «детки сосны». Мне было интересно, кто им наша сосна – мать или отец. Я пододвинул шишки поближе к стволу, чтобы они воссоединились со своим отцом или матерью. И тут появилась бабушка. Чудо, сказала она. Мама очнулась после операции, все в полном порядке. Но она не сказала – да и не могла сказать, потому что не знала, – что это моя заслуга. Я спас маму с помощью мантры.

С повязкой на шее, мама неделю спустя выписалась из больницы, и в наш первый вечер в Грейт-Нек сразу легла в кровать. Я съел миску лапши и стал смотреть, как она спит, потихоньку повторяя мантру и окутывая маму ею, словно покрывалом.

Бабушка с дедом поздравляли маму с тем, как быстро она поправляется. Опять как новенькая, говорили они. Но я видел кое-что другое. Мама все чаще сидела с пустым лицом. Дотрагивалась до повязки и смотрела на меня невидящими глазами. И хотя повязку вскоре сняли, пустое лицо никуда не исчезло. Сидя напротив нее за домашней работой, я поднимал голову и замечал, что ее взгляд направлен на меня, но мне приходилось по три раза звать ее, чтобы она откликнулась. Я знал, о чем мама думает. Пока она болела и не ходила на работу, у нас накопились счета. Мы вот-вот потеряем квартиру в Грейт-Нек. Нам придется вернуться к деду. Целыми днями мама просиживала над калькулятором, даже говорила с ним. А по ночам накрывалась с головой одеялом и плакала.

Когда неизбежный момент настал, она преподнесла мне сюрприз.

– Мы семья, я и ты, – сказала мама, усадив меня за кухонным столом. – И у нас в семье демократия. Поэтому я хочу кое-что вынести на голосование. Ты скучаешь по своим кузенам?

– Да.

– Я так и знала. И много думала об этом. Об этом и о других вещах. Поэтому такое предложение. Что ты скажешь насчет переезда в Аризону?

В голове у меня замелькали картины. Катание с Макгроу на лошадях. Походы с Макгроу в горы. Карнавальные шествия с Шерил на Хеллоуин.

– Когда мы едем? – спросил я.

– А тебе не надо время подумать?

– Нет. Когда мы можем ехать?

– Когда захотим, – улыбнулась моя мама, хрупкая и отважная. – Это свободная страна.

Глава 11. Чужаки в раю

За полтора года пустыня превратила моих кузин в драгоценные металлы. Волосы у них стали золотые, кожа – медная, а лица – цвета полированной бронзы. Когда они подбежали к нам в аэропорту Скай-Харбор, мы с мамой рефлекторно сделали шаг назад. Закутанные в темные пальто и шерстяные шарфы, мы выглядели, словно переселенцы из другого века.

– Какие вы белые! – воскликнула Шерил, поднеся свою руку к моей. – Смотри, я – шоколадно-ванильная! Шоколадно-ванильная!

Встречать нас приехали только три старших сестры. Был поздний вечер. Пока мы ехали к тете Рут, где должны были остановиться на время, пока не найдем собственное жилье, Шерил раз за разом повторяла, что нам понравится в Аризоне.

– Мы живем в раю, – говорила она. – В буквальном смысле! Посмотрите на дорожные знаки: «Добро пожаловать в Парадайз-Вэлли». Это модный пригород Скоттсдейла. Такой Манхассет в Аризоне.

Я вглядывался в темноту, казавшуюся вдвое черней, чем ночи в Нью-Йорке. Все, что я видел – это смутные контуры каких-то гор, на тон темней, чем ночное небо. Я читал, что в Аризоне есть горы, но ожидал увидеть нечто другое, как в «Хейди» или «Звуках музыки»: зеленые склоны, заросшие деревьями, и залитые солнцем луга, где женщины в передниках и детишки, похожие на херувимов, срывают нарциссы. А эти оказались голыми острыми треугольниками, вздымавшимися в небо посреди плоской пустыни, словно египетские пирамиды. Я уставился на самую большую, про которую Шерил сказала, что она называется «Верблюжий горб».

– Почему? – спросил я.

– Потому что она похожа на верблюжий горб, – ответила она, словно я совсем дурачок.

Я повернулся поглядеть на гору еще раз. Я не видел никакого верблюда. По мне, гора больше походила на пичраннера из «Диккенса», распростертого на спине, с горбом живота по центру.

Мама очень быстро нашла работу, секретаршей в местном госпитале. Найти квартиру оказалось труднее. Поскольку в Аризоне жило много стариков, в большинстве квартирных комплексов, особенно недорогих, присутствие детей не допускалось. В конце концов маме пришлось солгать хозяину, сказав, что она разведена и будет жить одна. А когда мы переехали, она уведомила его, что бывший муж, у которого была опека над ребенком, переехал в другой штат, и ей придется позаботиться обо мне, пока он не устроится. Хозяину это не понравилось, но он не стал утруждаться и выселять нас.

На деньги, оставшиеся от продажи мебели из зала ожидания и нашего «Т-Берда», мы с мамой взяли напрокат две кровати, комод, кухонный стол и два табурета. Для гостиной купили в супермаркете два складных пляжных шезлонга. После приобретения «Фольксвагена Жук» 1968 года выпуска у нас осталось 750 долларов, которые мама прятала в холодильнике.

Вскоре после нашего приезда тетя Рут с детьми повезли нас в Роухайд: ненастоящий город среди пустыни с ненастоящей золотой шахтой, ненастоящей тюрьмой и даже ненастоящими жителями. У входных ворот, в окружении настоящих фургонов американских пионеров, сидела вокруг костра группа громадных механических манекенов в ковбойских костюмах. Их трескучие голоса доносились из динамиков, спрятанных в кактусах. Они боялись нападения апачей. Боялись змей. И погоды. И того неизвестного, что ждало их за Рио-Гранде. «Если не переправимся через Рио-Гранде до августа, – говорил главный манекен, – мы пропали». Остальные сурово кивали головами. Мы с Макгроу кивнули тоже. Вдалеке от дома, в окружении пустыни разница между фургоном переселенцев и «универсалом» тети Рут казалась несущественной.

Мы прошлись по ненастоящему городу – по его единственной улице, начинавшейся с салуна. Дым от костра, за которым сидели манекены, тянулся за нами всю дорогу. Я-то думал, что только в Манхассете дым может пахнуть так аппетитно, но аризонский был еще ароматнее, еще волшебней, с нотками, которых я не мог распознать, но Шерил сказала, что это гикори, полынь и мескит. Звезды в пустыне тоже были красивее. Ближе. Каждая светила, словно фонарик, прямо в лицо. Я поднял голову, глубоко вдохнул чистый пустынный воздух и решил, что Шерил права. Это – рай. Горы, и кактусы, и земляные кукушки, все, что поначалу казалось таким странным, теперь внушало мне надежду. Нам с мамой нужны были перемены, а это такая перемена, какой еще поискать. Я уже чувствовал разницу. Ум у меня очистился, на сердце стало легче. Обычная тревога заметно ослабла. Но, главное, я видел изменения в состоянии мамы: она уже несколько недель не поворачивалась ко мне с пустым лицом, и у нее стало вдвое больше энергии.

Вскоре после нашей поездки в Роухайд мама позвонила тете Рут спросить, не хочет ли Макгроу прийти поиграть со мной.

– Не отвечают – опять, – сказала она, вешая трубку. – Их же восемь человек в доме, как такое может быть?

Мы поехали к тете Рут и стали стучаться в двери. Прижимались носами к окнам. Никого. Когда мы вернулись к себе, мама позвонила в Манхассет – беспрецедентная расточительность! Пожалуй, это был первый междугородный звонок за всю историю нашей семьи. Коротко переговорив с бабушкой, мама дала отбой. Лицо ее было бледным.

– Они уехали, – сказала она.

– Что?

– Тетя Рут с детьми возвращается в Манхассет.

– Навсегда?

– Похоже на то.

– И когда они уехали?

– Я не знаю.

– Но почему?

Пустое лицо.

Мы так и не узнали причины. Но, скорее всего, тетя Рут с дядей Гарри разругались, он вернулся обратно в Нью-Йорк, и она помчалась за ним. Но точно этого выяснить не удалось, потому что тетя Рут была не из тех, кто объясняется.

Без кузенов Аризона в одночасье превратилась для меня из рая в чистилище. Наступила невыносимая, пугающая жара, а до лета оставалось еще несколько месяцев. В «Фольксвагене» не было кондиционера, и когда мы с мамой ездили в магазин купить чего-нибудь прохладительного, на нас накатывали волны жара и до самого горизонта глаз не замечал никакого движения, кроме фонтанчиков пыли да редких клубков перекати-поля. На фотографии того времени, где я жду школьный автобус, я похож на первого человека на Марсе.

Чтобы немного отвлечься, мы с мамой по вечерам выбирались прокатиться. В Аризоне не было роскошных особняков, чтобы любоваться на них, и даже Шелтер-Рока. Просто ровная пустыня, без конца и края.

– Давай вернемся в Манхассет, – предложил я.

– Мы не можем, – сказала мама. – Мы все продали. Я ушла с работы. Теперь мы живем здесь.

Она огляделась и потрясла головой.

– Это наш… дом.

В субботу, помогая маме разбирать последние коробки с нашими пожитками, прибывшие от бабушки, я обнаружил двухфутовое приспособление синего цвета, похожее на поршень с двумя рукоятками на концах. Это был «Волшебный увеличитель груди», если верить надписи на упаковке. Я решил дать приспособлению шанс.

– Что такое ты делаешь? – спросила мама, увидев как я, раздевшись до пояса, сжимаю тренажер, стоя перед зеркалом.

– Увеличиваю грудь.

– Это для женщин, – сказала она. – Это не то увеличение, о котором ты подумал. Дай сюда.

Мама забрала у меня устройство и нахмурилась. По ее лицу я понял, что иногда представляю для мамы такую же загадку, как она для меня.

– Тебе скучно, да? – спросила мама.

Я отвел глаза.

– Давай съездим в ненастоящий город, – предложила она.

На входе в Роухайд мы поздоровались с механическими ковбоями. «Если не переправимся через Рио-Гранде до августа…» Зашли в салун, и мама купила два лимонада и пакет попкорна. В баре пахло пивом и сигарами, отчего мне сразу вспомнился «Диккенс». Интересно, были у них в последнее время перестрелки пирожными? Мы присели на скамейку под навесом салуна и стали передавать друг другу попкорн. Перед нами разразилась вооруженная стычка – прямо посреди улицы. Четверо парней сказали шерифу, что теперь это их город. Они грозили пистолетами. Шериф тоже. Выстрел. Шериф упал.

– Превосходство в числе, – заметила мама, – и в силе.

Когда мертвый шериф поднялся и стал отряхивать с себя пыль, мама повернулась ко мне. Есть идея, сказала она. Отправить меня в Манхассет на лето.

– Это единственный вариант, – объяснила мама. – Я не могу допустить, чтобы ты все лето просидел в одиночку в квартире. Пару часов после школы еще ладно, но ты не можешь сидеть один, день за днем, целых три месяца. А пока ты будешь в Манхассете, я возьму еще работу и постараюсь отложить денег на мебель.

– Но как же ты справишься без меня? – спросил я.

Она засмеялась, но тут поняла, что я не шучу.

– Все будет хорошо, – сказала мама. – Время пролетит незаметно, ты же будешь развлекаться, а я буду знать, что тебе хорошо и что ты с теми, кого любишь.

– Но откуда мы возьмем деньги на билет? – спросил я.

– Я заплачу кредиткой, потом разберусь.

Мы никогда не расставались больше чем на три дня, а теперь мама отсылала меня на целых три месяца? Я попытался воспротивиться, но вопрос, похоже, был закрыт. Наша демократия на двоих сменилась благонамеренной тиранией. Ну да ладно. Все равно я не смог бы убедительно притворяться, что перспектива провести лето с Макгроу и сестрами не радует меня. Я еще не стал столь изощренным лжецом.

В ночь перед моим отъездом, пока я спал, мама написала мне письмо, которое велела прочесть в самолете. Она писала, что я должен помогать бабушке и не ссориться с кузенами, что она станет скучать по мне, но в Манхассете мне будет лучше. «Я не могу позволить летний лагерь для тебя, – говорилось в письме, – поэтому считай Манхассет своим летним лагерем».

Никто из нас тогда не знал, что она отправляет меня в лагерь «Диккенс».

Глава 12. Кольт, Бобо и Джоуи Ди

Прошло около двух недель с моего возвращения в Манхассет, когда это случилось. Я кидал резиновый мячик о стену гаража, представляя себя Томом Сивером, участвующим в турнире «Семерки», когда сквозь шум восторженной толпы – ветер, шелестящий в ветвях деревьев, – расслышал свое имя. Я поднял голову.

– Тебя не дозовешься, – сказал дядя Чарли. – Боже мой!

– Прости, – ответил я.

– Гильгамеш.

– Извини, что?

Он вздохнул и заговорил преувеличенно медленно, напирая на каждый слог еще сильней, чем обычно.

– Гильго. Бич. Хочешь поехать на Гильго-Бич?

– Кто?

– Ты.

– С кем?

– С твоим дядей. Да что с тобой такое?

– Ничего.

– Сколько тебе надо, чтобы собраться?

– Пять минут.

– Ответ неверный.

– Две?

Он кивнул.

В доме было пусто. Бабушка ушла за покупками, дед отправился прогуляться, а кузены, хоть и жили неподалеку, не показывались у нас из-за очередной ссоры между бабушкой и тетей Рут. Но можно ли мне ехать на пляж, никому не сказав? Мама много раз предупреждала, отправляя меня из Аризоны: никуда не ходи без разрешения. Вопрос похищения по-прежнему волновал ее, а бабушка частенько игнорировала мамины наставления. Вот только я не знал, что это мама с бабушкой попросили дядю Чарли чем-нибудь занять меня, потому что я слишком много сижу один и скучаю по маме. Они обратились к нему за помощью, предполагая, что он сам мне все объяснит. И не учли, что дядя Чарли, как тетя Рут, не склонен объясняться.

Я натянул плавки под шорты и сложил в пакет полотенце и банан, а потом уселся на крыльце, чтобы подумать. Но времени на раздумья не оставалось: дядя Чарли уже шел по газону в своей версии пляжного костюма – шляпа для гольфа под Бинга Кросби[15], очки «Фостер Грант», джинсы. Он скользнул за руль своего массивного старого черного «Кадиллака», который недавно купил у одного из приятелей Стива. Дядя Чарли обожал эту машину. Я посмотрел, как он поворачивает зеркало – нежно, словно отводя прядку волос с лица любимой. Потом он поправил шляпу, прикурил «Мальборо» и завел мотор. Отпустил ручной тормоз, отчего «Кадиллак» вздрогнул. Время вышло. Я задержал дыхание и бросился бегом. Когда я распахнул пассажирскую дверь и нырнул внутрь, дядя Чарли подскочил от удивления и воскликнул:

– О! – А потом, опомнившись, добавил: – Ладно.

Мы с ним переглянулись.

– Лучше пересядь назад.

– Зачем? – спросил я.

– У нас будут пассажиры.

Я уселся на подлокотник в центре заднего сиденья, словно принц, которого тащит за собой рикша, и мы покатили по Плэндом-роуд, мимо «Диккенса» и стадиона «Мемориал». На южной границе города мы притормозили у дома, все окна которого были закрыты ставнями. Дядя Чарли погудел. Из боковой двери вышел человек лет на десять моложе него, с блестящими темными волосами и печальными черными глазами. Крепкий, широкоплечий, с мощной грудью, он походил на молодого Дина Мартина. Мне показалось, это один из тех игроков в софтбол, которых мы видели пару лет назад, но сейчас он вел себя по-другому. Не смеялся и не дурачился. У него явно болела голова, и он прикрывал глаза, держа над ними ладонь козырьком, словно узник, выпущенный из каземата. Подойдя к машине со стороны водительской двери, он спросил хрипло:

– Ну, Чэс, что скажешь?

Голос его был слаб, как у меня в то утро, когда мне вырезали гланды, но больше всего меня поразило сходство с голосом медведя Йоги[16].

– Доброе утро, – откликнулся дядя Чарли.

Парень кивнул, как будто больше ни на что не был способен. Он забрался в машину и уселся на пассажирское место.

– Матерь Божья, – воскликнул он, откидываясь на спинку, – что за дрянь я пил вчера?

– Свою обычную, – ответил дядя Чарли.

Он поглядел в зеркало заднего вида и снова сильно удивился, заметив меня.

– О, – спохватился дядя Чарли, – Кольт, познакомься с моим племянником. Он сегодня едет с нами.

Кольт обернулся и поглядел на меня через спинку сиденья.

Очень скоро «Кадиллак» был набит под завязку полтонной мужчин. Я думал, мы едем на пляж, но с таким количеством мышц впору было грабить банки. Дядя Чарли формально представлял меня каждому из них. Приятно познакомиться, парень, сказал Джоуи Ди, гигант с клоком ярко-рыжих волос на макушке круглой, похожей на губку, веснушчатой головы, к которой под причудливыми углами лепились остальные детали, вроде глаз и ушей. Создавалось ощущение, что его смастерили из запчастей от разных кукол – этакого Франкенштейна с улицы Сезам с головой Гровера, лицом Оскара и торсом Большой Птицы. Как Кольт, он был лет на десять младше дяди Чарли и обращался к нему с почтением, как к старшему брату. Несмотря на гигантские размеры и размах плеч, Джоуи Ди обладал маниакальной энергией, присущей коротышкам. Он постоянно ерзал, размахивал руками и выпаливал фразы целиком, словно чихая: «Наокеанесегодняволны!» Целился он этими чихами куда-то себе в нагрудный карман, к которому обращался так часто, что я начал думать, будто у него там сидит ручная мышь.

Следующим я познакомился с Бобо, возраст которого не поддавался определению, поэтому я решил, что ему, примерно как моему дяде, немного за тридцать. Бобо был самым красивым из этой компании, с серферской выгоревшей золотистой шевелюрой и крепкими бицепсами, распиравшими рукава рубашки, но у меня сложилось впечатление, что он выглядел бы еще лучше, выспись хоть раз по-настоящему. От него исходил запах вчерашнего виски, который мне даже нравился, хоть Бобо и попытался замаскировать его, вылив на себя полфлакона лосьона после бритья. Если Кольт и Джоуи Ди слушались моего дядю Чарли, то Бобо слушался только своего компаньона, Уилбура, черного пса с презрительным взглядом большущих глаз.

Я слушал их разговоры, крутя головой из стороны в сторону, словно наблюдал сразу за четырьмя партиями в теннис. Потихоньку я начал соображать, что они все работают в «Диккенсе» – барменами, поварами, официантами, – и что Стив – их босс. Они обожали Стива. Говорили о нем не как подчиненные, а как апостолы. Я не всегда понимал, что именно они имеют в виду, потому что они использовали разные прозвища: Стив, например, был Шефом, Рио и Фейнблаттом. У каждого из парней имелась кличка, придуманная Стивом, а у дяди Чарли даже две – Чэс и Гусь. Через десять минут я уже запутался в них, и у меня начало складываться ощущение, что в машине вместо четверых едет человек двадцать. Путаница усиливалась от того, что в рассказах упоминались посетители, заходившие в «Диккенс» прошлой ночью, вроде Жженого, Кувалды или Стрелка, Жмыха, Танка и Твоюжмать.

– Кто такой Твоюжмать? – спросил я. Я знал, что не стоит вмешиваться в разговор, но вопрос сам вылетел у меня изо рта.

Парни переглянулись.

– Твоюжмать – наш помощник, – ответил дядя Чарли. – Подметает полы. Выполняет разные поручения.

– Почему вы так его зовете?

– А он больше ничего не говорит, – объяснил Кольт. – Точнее, это единственное, что в его словах еще можно разобрать. Как сыграли «Янки» сегодня? А-а, твоюжмать. Как тебе живется в этом мире? А-а, твоюжмать.

Я не слышал, что дальше рассказывал Кольт, потому что был поражен его сходством с медведем Йоги. Каждое его слово звучало у меня в ушах песенкой: «Эй, Бу-Бу, пойдем за корзинкой!»

Джоуи Ди напомнил всем, как Твоюжмать жил когда-то за «Диккенсом» в своей машине. Стив положил этому конец, сказал Джоуи Ди, когда Твоюжмать начал стирать свои вещи в «диккенсовой» посудомойке. Собственно, Стива беспокоило даже не это, вмешался Кольт, а тот факт, что Твоюжмать развешивал их сушиться на деревьях позади бара. Парни зацокали языками, а Бобо рассказал еще одну историю, связанную со Стивом. Все напоминало им какие-то истории, связанные с ним. Как Стив угнал полицейскую машину и катался по Манхассету с сиреной и мигалкой, пугая своих приятелей чуть ли не до инфаркта. Как он сел в самолет с целым ящиком шампанского и вусмерть напоил всех пассажиров. Как пригласил завсегдатаев «Диккенса» прокатиться до Монтока на своей лодке под названием «Запой», но спьяну заблудился в тумане, и их нашли потом «на полпути до Нова-Чертовой-Шотландии».

Дядя Чарли рассказал, как познакомился со Стивом, когда они еще учились в школе Манхассет-Хай. Стива только что выгнали из Чеширской академии в Коннектикуте, где все мальчики носили синие блейзеры и постоянно улыбались. Чешир много потерял, зато Манхассет выиграл, заметил дядя Чарли. Мне захотелось спросить, уж не в Чеширской ли академии Стив научился так улыбаться. На мой взгляд, он выглядел в точности как чеширский кот из «Алисы в Стране чудес».

Парни принялись горячо обсуждать преобразования, которые Стив грозил устроить в «Диккенсе», дорогостоящие и многосложные. Помимо ремонта помещения и пересмотра меню, Стив собирался избавиться от рок-групп, которые выступали там по выходным. Более того, он поговаривал о том, чтобы сменить название на «Публиканов». Парни этого не одобряли. Ни в коем случае. Они были против любых перемен, особенно что касается бара.

– Что это вообще значит, «публикан»?

– Птица со вторым подбородком.

– Это пеликан, придурок.

– Публикан – это бармен.

– Тогда почему сразу не назвать бар «Бармен»?

– Ну и кто пойдет в бар «Бармен»?

– Я, а что такого?

– Публиканами в Англии называли в старину владельцев бара, – сказал дядя Чарли. – А в Древнем Риме это были сборщики податей.

– Теперь ясно. В жизни неизменны только три вещи: смерть, налоги и бармены.

– Эй, Бобо, – сказал дядя Чарли, – а как ты добрался из «Диккенса», ну или «Публиканов», до дома вчера?

– С помощью поисковой команды, – ответил Бобо.

Дядя Чарли улыбнулся, а Бобо обхватил шею своего пса руками.

– Уилбур, мальчик, ты снова привел нас вчера домой? Да?

Он зарылся лицом в собачью шерсть, и пес отвернулся, словно смущенный таким публичным проявлением привязанности.

Джоуи Ди вмешался и объяснил мне – хоть со стороны и казалось, что он обращается к ручной мыши в своем нагрудном кармане, – что Уилбур – человек, запертый в теле собаки. Человекзапертыйвтелесобаки! Я поглядел на Уилбура и подумал, что так, наверно, и есть, а пес ответил мне взглядом, означавшим, по-видимому, Ну и что такого? Доказательство сверхсобачьего интеллекта Уилбура заключалось, по словам Джоуи Ди, в том, что пес наотрез отказывался залезать с Бобо в машину, когда тот был пьян.

– А еще он катается на поезде, – встрял Бобо. – Покажите мне другую собаку, которая каждое утро является на станцию и садится на один и тот же чертов рейс.

– Серьезно? – спросил я.

– Естественно! Этот парень путается с кем-то, уж поверь мне. Каждое утро садится на поезд в восемь шестнадцать. Кондуктор как-то приходил в «Диккенс» и все рассказал. Наверняка Уилбур завел себе подружку в Грейт-Нек.

Бобо продолжал гладить Уилбура по голове, а я разглядывал их обоих. Я знал, что пялиться нехорошо, но не мог остановиться. Бобо не только был симпатичный, но еще и походил на медведя. Его имя напоминало Балу из «Книги джунглей», да и выглядел он так же – растрепанный и с большим мокрым носом. Как будто нам не хватало одного медведя в машине, Кольта, он же Йоги. С двумя «Кадиллак» превратился в подобие цирковой повозки. Мало того, как будто связь между Бобо и «Книгой джунглей» и без того не бросалась в глаза, Уилбур был черный и гладкий, как миниатюрная пантера. Бобо походил на Балу, но Уилбур был Багирой. Голова у меня закружилась.

Как только мы вырулили на шоссе, дядя Чарли газанул, разогнав «Кадиллак» до девяноста миль в час, и все повытаскивали свои «Зиппо». Прикурив сигары и сигареты, парни начали травить байки. Я внимательно слушал: оказывается, они давно вели партизанскую войну с местными полицейскими, которых дядя Чарли называл жандармами. Как минимум одного из них уже официально «закрыли». Я узнал, что при хорошем раскладе бармен в «Диккенсе» может заработать тысячу долларов за вечер, а сам бар приносит столько денег, что Стив скоро станет самым богатым в Манхассете. Узнал, что бар финансирует пять мужских команд по софтболу и одну женскую, «Курочки», участницы которой не только мастера игры, а еще и «чертовски горячие штучки». Узнал, что половина барменов крутит романы с официантками, что одну женщину в баре называют «Шер для бедных», а другую, с пушком на лице, «Сонни для бедных»; что стоять за баром называется еще «держать оборону»; что Стив нанимает барменами только мужчин, на случай драк и попыток ограбления, и что по этой же причине бармены всегда работают по двое; что у барменов, работающих в связке, возникает особое взаимопонимание, как у питчера с кэтчером; что во время драки бармен, перелезая через стойку, должен держаться ногами вперед, чтобы не получить раньше времени по башке; что самое опасное в «Диккенсе» – не драки или грабежи, а похмелье, нечто вроде простуды от алкоголя; и что для напитков существует огромное количество названий, даже больше, чем для секса, включая шоты, попы, снорты, шутеры и стиффи.

Я зажмурил глаза и откинулся на спинку сиденья, впитывая голоса и табачный дым, витавший вокруг меня. Все видели Махоуни в пятницу вечером? Вопрос в том, видел ли Махоуни хоть кого-то? Он же слепой! Но крепок, ничего не скажешь. Представляю, какое похмелье у него было наутро. Наверняка пришлось подлечиться. Слышал, его старухе это до смерти надоело. А ты откуда знаешь? Так от нее самой, ха-ха. Вот сучка! Ты меня называешь сучкой? Если прочту еще хоть слово про чертово двухсотлетие США, сблюю на месте. Посмотрите только – вот вам настоящий патриот. Его подружка считает, что он патриот, потому что он у нас стрелок… не, скорострел, ха-ха! Да патриот я, просто не могу больше слышать про Бена Франклина, и Банкер-Хилл, и Пола Ревира. Один – по суше, два – по морю. Кстати о море, Чэс, мне срочно надо сделать туда «номер первый» – может твое корыто ехать побыстрее?

Постепенно все голоса слились в один, и мне стало казаться, что я слышу Голос. Но этот был даже лучше, потому что, когда я открыл глаза, его источник находился рядом со мной.

Бобо, выпавший из беседы, чтобы пролистать спортивные страницы в газете, поднял голову и обратился к дяде Чарли.

– Гусь, – сказал он, – что делать с «Метс» сегодня вечером? Кузман принимает, а с ним никогда нельзя знать наверняка. Я не могу себе позволить еще проигрыш. Ты как считаешь?

Дядя Чарли вытащил из гнезда прикуриватель и осторожно прикоснулся им к своей «Мальборо». Когда он заговорил, дым струйкой побежал у него изо рта.

– Правило Чэса, – ответил он, – ставишь на Куза – и ты полный лузер.

Бобо благодарно кивнул.

Гилго не был самым красивым пляжем на Лонг-Айленде, или самым уединенным, но я быстро сообразил, почему эти парни ездили именно сюда – и даже не на ближайший топлес-пляж поблизости. Только на Гилго имелся бар с лицензией на алкоголь. Крепкие напитки прямо на песочке. На самом деле Гилго-бар представлял собой обыкновенный соломенный навес с исцарапанными полами и длинной полкой пыльных бутылок, но мужчины входили туда, словно в отель «Уолдорф». Они питали почтение ко всем барам и в каждом соблюдали привычный этикет. Первым делом они угостили всех присутствующих – трех старых моряков и даму с задубелым лицом и волчьей пастью. Потом купили выпить себе. Глотнув кто холодного пива, кто «Кровавой Мэри», они сразу начали вести себя по-другому. Конечности их задвигались свободнее, а смех стал громче. Навес ходил ходуном от их хохота, и у меня на глазах похмелье слетало с нашей компании, как утренний туман с поверхности океана. Я тоже смеялся, хоть и не знал, над чем. Они и сами не знали. Вся жизнь – сплошная шутка.

– Пора! – заявил Бобо, рыгнув, словно вулкан. – Горло промочили, теперь пора мочить штаны. В воду!

Я шагал по песку следом за парнями, отстав на пару шагов, и наблюдал, как они занимают привычный для них порядок. Дядя Чарли, самый низкорослый, шагал впереди – фламинго, командующий двумя медведями, куклой из Маппет-шоу и запыхавшейся пантерой. Они казались мне то стаей экзотических зверей, то гангстерской бандой. В пляжных шезлонгах, которые они тащили под мышкой, мне мерещились футляры для контрабаса. Когда на их головы падал солнечный свет – зайчики, отражавшиеся от океана, – они превращались в полк солдат, идущих в бой под артиллерийским огнем. В то утро я понял, что последую за ними куда угодно. Хоть на войну, хоть к черту на рога.

Но только не в воду. Я остановился у бирюзовой кромки прибоя, пока они продолжали стремительно продвигаться вперед. Парни даже не замедлили шаг, пока бросали на песок шезлонги и срывали с себя одежду. Ступив в воду, они так и шли, держа перед собой бокалы и стаканы, разве что подняли руки выше, как Статуя Свободы, погружаясь сначала по пояс, потом по грудь, а потом по шею. Бобо зашел дальше всех. Он добрался до песчаной косы далеко от берега; Уилбур судорожно греб следом за ним.

Плавал я не очень и постоянно вспоминал страшные бабушкины истории про отливы, уносившие с собой целые семьи, но парни не позволили мне стоять на песке. Они приказали залезать с ними в воду, а когда я зашел, толкнули на волну. Вспомнив рассказ мамы, как дед затащил ее на глубину и бросил, я весь окаменел. Джоуи Ди велел мне «отмереть». Расслабься, пацан, просто расслабься. Расслабьсяпацанпросторасслабься. На земле Джоуи Ди выглядел так, словно находится на грани нервного срыва, но в море расслаблялся просто прекрасно. В мгновение ока сбрасывал напряжение с мышц и колыхался, словно медуза – 120-килограммовая ирландская медуза. Пока он лежал на воде, я наблюдал за его лицом – безмятежным настолько, что раньше я никогда такого не видел. Потом это лицо стало еще безмятежнее, и я понял, что он, похоже, помочился.

Если Джоуи Ди замечал многообещающую волну, то поднимался к ней навстречу, чтобы та подхватила его и вынесла на берег. Он сказал, это называется «бодисерфинг». После долгих уговоров и убеждений я позволил ему меня поучить. Я заставил себя лечь на воду, расслабиться, наверное, впервые в жизни и покачаться на спине. Хоть в уши у меня затекла вода, я слышал, как Джоуи Ди повторяет:

– Молодец, пацан, молодец!

А потом он толкнул меня в приближающуюся волну. Она подняла меня вверх, подержала мгновение, и бросила, перевернув вниз головой. Я пролетел по воздуху как бумеранг – потрясающее чувство утраты контроля, которое всегда будет ассоциироваться у меня с Джоуи Ди и остальными парнями. Приземлившись на песке, я кое-как поднялся на ноги, весь покрытый водорослями и царапинами, под их свист и аплодисменты. Джоуи Ди хлопал громче всех.

Мы уселись на шезлонги, высунув, как Уилбур, языки. Ни у кого из парней не было полотенца, и я почувствовал себя девчонкой, завернувшись в свое. Они просто попадали в шезлонги, предоставив солнцу сушить их громадные тела. Мокрыми руками они прикурили сигары и сигареты и зачмокали от наслаждения, когда дым достиг их легких. Я тоже курил – пустую крабовую клешню, представляя, что это «Уайт Оул».

Освежившись купанием, парни составили шезлонги в круг, развернули газеты и начали оживленное совещание по основным вопросам дня, и их реплики завертелись вокруг меня каруселью. Что насчет Патти Херст? Похожа на белку. Возможно, но я бы от такой не отказался. Даже будь у нее в руках автомат? Особенно будь у нее в руках автомат, ха-ха. Да ты больной. Кстати, так что насчет «Метс»? Думаю, поставлю по десять. Должен же Куз хоть раз выиграть! Чертов мазила. Ставишь на Куза – и ты полный лузер. Запиши в свою книжку – на «Метс» по пять. И как это Формену удалось остановить Фрейзера, кто мне может сказать? Лучший боец после Бенни Басса! Мой старик говорит, он своими глазами видел, как тот проиграл Малышу Шоколадке. Вот чертовня – в Бейруте кровавая баня. Рейган говорит, это ответ. Иисусе, что ж за вопрос-то был? У Формена, конечно, знатный хук справа. Поезд может остановить. Вы читали: правнук Нэйтана Хейла женился в этот уик-энд. Дай мне свободу или убей. Вот что жених запоет месяц спустя. Ого, слушайте: два трупа обнаружено в багажнике машины в аэропорту Кеннеди – копы подозревают мафиозные разборки. Надо раньше вставать, если хочешь надурить лучших в Нью-Йорке. Рецензия на этот новый роман, про Ирландию, Леона Уриса. Едоки картофеля против едоков лотосов. Что бы это ни означало. Возможно, неплохое пляжное чтиво, тем более я мало что знаю про землю своих предков. Твои предки из Квинсленда, идиот. Эй, в Рослине сегодня «Челюсти», давайте пойдем! Я не стану их больше смотреть, прошлым летом, после первого фильма, месяц в воду не мог зайти. Уж тебе-то чего волноваться об акулах, у тебя вместо крови сплошной спирт. А яйца – как оливки в коктейле. Один укус, и акулу вывернет наизнанку. Откуда ты столько знаешь про мои яйца, позволь-ка спросить. Я тебе скажу, кого вывернет наизнанку – тебя, если залезешь на Патти Херст.

– Кто такая Патти Херст? – спросил я дядю Чарли.

– Телка, которую похитили, – ответил он. – А она возьми и влюбись в одного из бандитов.

Я посмотрел на него. Потом на всех парней. Чувства Патти Херст были мне ясны.

Парни построили в центре кружка солнечные часы и велели мне разбудить их, когда тень доберется до палки, которую они воткнули в песок. Я внимательно следил за перемещением тени. Слушал их храп, смотрел на чаек, ловивших у берега рыбу, и думал о том, как выдернуть палку. Если я выдерну палку из песка, время остановится и этот день не закончится никогда. Когда тень добралась до палки, я по одному стал будить парней – со всей возможной деликатностью.

По пути домой никто не разговаривал. Парни разомлели от солнца и от пива. Но все равно продолжали общаться с помощью хитроумного кода жестов и гримас. Они вели целые беседы одними нахмуренными лбами и пожиманием плеч. Джоуи Ди пожимал плечами даже лучше, чем расслаблялся.

Первую остановку по прибытии в Манхассет мы сделали у «Диккенса». Парни столпились у задней двери, поглядывая на меня и пожимая плечами, пока дядя Чарли не кивнул, и тогда меня впустили внутрь. Мы вошли в ресторанный зал. Слева я увидел ряд альковов, которые называли еще лаунджами. Дальше находился бар, где у стойки сидело несколько мужчин. Их лица были еще краснее наших, хоть и не от загара, а носы походили на овощной прилавок – вот слива, вот помидор, вот яблоко, а вот грязная морковка. Дядя Чарли представил меня каждому из них; последний, самый мелкий и жилистый, оказался пресловутым Твоюжмать, который отошел от стойки и двинулся ко мне. Голова у него была маленькая, плотно обтянутая коричневой кожей, и как будто светилась изнутри от переизбытка детской радости и выпитой водки. Лицо напоминало коричневый бумажный пакет с горящей в нем свечой.

– А это видно, мымзик с вужной физей, – воскликнул он, пожимая мне руку и улыбаясь. Улыбка была обаятельной, несмотря на сухие губы и зубы, словно жеваный картон.

– Чэс, – продолжал он, – я ему не дам заварзить мой чудо-фудо тузень, помяни мое слово, твоюжмать, ха-ха-ха!

Я уставился на дядю Чарли, моля о помощи, но он рассмеялся и кивнул Твоюжмать: мол, верно, очень верно. Твоюжмать повернулся ко мне и спросил:

– А какую самую лапую штуку вы с твоим твоюжмать дядей делали с нуни-муни-дуди-флипом?

Сердце у меня забилось сильнее.

– Я не совсем уверен, – ответил я.

Твоюжмать расхохотался и похлопал меня по голове.

– Отрысись, старый крупой пагнуда, – сказал он.

Дядя Чарли налил себе выпить, сделал мне «Рой Роджерс» и велел развлекаться, пока они с парнями сделают пару звонков. Я вскарабкался на барный табурет и стал медленно крутиться, во всех подробностях разглядывая зал. В деревянных рельсах на потолке висели сотни коктейльных бокалов, которые ловили и преломляли свет, словно гигантская люстра. На сорокафутовом стеллаже за барной стойкой переливались всеми цветами радуги бутылки; они тоже отражали свет и сами отражались в бокалах, отчего казалось, будто я попал внутрь калейдоскопа. Я провел по стойке ладонью: цельный дуб. Толщиной не меньше трех дюймов. Кто-то из мужчин сказал, что дерево недавно заново покрыли лаком, и это было видно. Оранжево-золотистая поверхность лоснилась, как львиная шкура. Я осторожно погладил ее. Я любовался рисунком дощатого пола, отполированного тысячами ног. Изучал свое отражение в старомодных серебристых кассовых аппаратах, которые выглядели так, будто раньше стояли в лавке где-то в прериях. С тем же самозабвением и увлеченностью, с которыми представлял себя Томом Сивером, я вообразил, что стал Самым Популярным в «Диккенсе» Парнем. В баре яблоку негде упасть, поздний вечер, я рассказываю историю, и все меня слушают. Ну-ка тихо, все, пацан рассказывает! Все внимание сосредоточено на мне и на моих словах. Хорошо бы и правда знать какую-нибудь историю, чтобы всем захотелось слушать. Интересно, как бабушка справилась бы в «Диккенсе»?

За баром я увидел раздвижные панели из закаленного стекла. Бобо подошел ко мне и сказал, что не стоит рассматривать их слишком пристально.

– Почему это? – спросил я.

– А ты ничего не заметил? – ответил он, забрасывая в рот коктейльную вишню.

Я наклонился вперед, наморщив лоб. Нет, я ничего не заметил.

– Эти панели придумала Бешеная Джейн, – сказал Бобо. – Подружка Стива. Ничего не бросается в глаза в их рисунке?

Я присмотрелся к панели справа. Серьезно? Это что, …?

– Пенис? – сказал он. – Точно. А на другой, соответственно…

Я не знал, как это выглядит, но, основываясь на логике, предположил:

– Женская…?

– Угу.

Смущенный, я спросил, что находится в задней комнате.

– Там проходят всякие праздники, – ответил он. – Мальчишники, встречи выпускников, рождественские вечеринки, отмечание побед в Детской лиге. И рыбьи бои.

– Рыбьи? – переспросил я.

– Рыбьи бои, – подтвердил Кольт, возникая у меня с другого бока.

Бармены, объяснил он, часто сажают двух рыбок-петушков в один аквариум и делают ставки, кто победит.

– Но рыбки, – печально закончил он, – быстро устают, и приходится объявлять ничью.

Дядя Чарли вышел из подвала и включил проигрыватель.

– Ах, – вздохнул Бобо, – «Летний ветер».

– Великая песня, – сказал дядя Чарли, прибавляя громкость.

– Мне нравится Синатра, – сказал я дяде Чарли.

– Всем нравится Синатра, – ответил он. – Это же Голос.

Он не обратил внимания на потрясенное выражение у меня на лице.

Вскоре настало время нам с дядей Чарли возвращаться домой. Я едва сдерживал слезы, зная, что дядя Чарли только примет душ и вернется назад в бар, а мне придется сидеть в напряжении и жевать несъедобную еду за ужином с бабушкой и дедом. Отлив тащил меня к дедову дому из бара и от этих парней.

– Здорово, что ты поехал сегодня с нами на пляж, – сказал на прощание Джоуи Ди. – Присоединяйся еще, пацан.

Присоединяйсяещепацан.

– Обязательно, – сказал я, пока дядя Чарли вел меня к задним дверям. – Обязательно.

В то лето я ездил на пляж каждый раз, когда позволяли погода и похмелье. Открывая глаза поутру, я первым делом смотрел на небо, а потом узнавал у бабушки, во сколько дядя Чарли вернулся вчера из «Диккенса». Голубой небосвод и раннее возвращение означали, что к полудню мы с Джоуи Ди уже будем качаться на волнах. Тучи и приход под утро – что мне предстоит сидеть на двухсотлетнем диване, читая «Микробиографии».

Чем больше времени я проводил с дядей Чарли, тем больше походил на него. Я говорил, как он, ходил, как он, копировал его манеры. Задумавшись, подносил руку к виску. Подпирал голову ладонью за едой. Я пытался сблизиться с ним, втягивал в разговоры. Мне казалось, это должно быть легко. Раз мы вместе проводим время на пляже, значит, мы друзья, так? Но дядя Чарли был настоящим сыном своего отца.

Однажды вечером я застал его сидящим в одиночестве за обеденным столом: он читал газету и поедал стейк на кости.

– Жалко, что дождь будет, – сказал я.

Он подскочил и прижал обе ладони к сердцу.

– Иисусе! Откуда ты взялся?

– Из Аризоны. Ха!

Молчание.

Он потряс головой и вернулся к своей газете.

– Жалко, что дождь будет, – повторил я.

– Мне нормально, – ответил он, не поднимая головы от газеты. – Подходит к настроению.

Я нервно потер друг о друга ладони.

– Бобо сегодня придет в «Диккенс»? – спросил я.

– Ответ неверный. – Он так и смотрел в газету. – Бобо на больничном.

– А чем Бобо занимается в баре?

– Готовит.

– А Уилбур придет?

– Уилбур катается на поезде.

– Мне нравится Уилбур.

Нет ответа.

– Там и Кольт будет?

– Ответ неверный. Кольт идет на игру «Янки».

Молчание.

– Кольт забавный, – заметил я.

– Да, – торжественно изрек дядя Чарли. – Кольт забавный.

– Дядя Чарли, а можно мне посмотреть следующие гонки на выживание на Плэндом-роуд?

– На Плэндом-роуд каждый вечер гонки на выживание, – сказал он. – Весь город в состоянии алкогольного опьянения. Ты же не против, что я говорю «в состоянии опьянения», да?

Я задумался. Надо было решить, как лучше ответить. Спустя примерно минуту я сказал:

– Нет.

Он отвернулся от газеты и воззрился на меня.

– Что?

– Я не против, что ты говоришь «в состоянии опьянения».

– О!

Он снова уткнулся в газету.

– Дядя Чарли? – позвал я. – А почему Стив назвал бар «Диккенс»?

– Потому что Диккенс был великим писателем. Стиву нравятся писатели.

– А почему он великий?

– Он писал о людях.

– Разве не все писатели пишут о людях?

– Диккенс писал об эксцентричных людях.

– Что такое «эксцентричный»?

– Уникальный. Единственный в своем роде.

– Разве не все люди уникальные?

– Боже, нет, конечно! В этом-то вся чертова проблема.

Он опять развернулся ко мне. Посмотрел прямо в глаза.

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Для одиннадцатилетнего ты задаешь многовато вопросов.

– Учительница говорит, я как Джо Фрайдей. Ха!

– Хм…

– Дядя Чарли?

– Что?

– Кто такой Джо Фрайдей?

– Полицейский.

Долгая пауза.

– Одиннадцать, – повторил дядя Чарли. – Ах, что за возраст!

Он полил кетчупом остатки своего стейка.

– Оставайся одиннадцатилетним. Что бы ты ни делал, оставайся таким, как сейчас. Не взрослей. Сечешь?

– Секу.

Даже если бы дядя Чарли сказал мне побежать и достать ему что-то с Луны, я так бы и сделал, не задавая вопросов, но как, скажите на милость, мне оставаться одиннадцатилетним? Я снова нервно потер руки.

– «Метс» сегодня победят? – спросил он, заглянув в свой список ставок.

– Кузман же принимает, – ответил я.

– И что?

– Ставишь на Куза – и ты полный лузер.

Он перестал жевать стейк и уставился на меня.

– А ты все ловишь на лету, да?

Дядя Чарли проглотил мясо, сложил газету пополам и поднялся из-за стола, не сводя с меня глаз. Потом двинулся по коридору к своей спальне. Я едва успел допить пиво из его бокала, как в столовую вошла бабушка.

– Как насчет куска свежего пирога? – спросила она.

– Ответ неверный. Печенье. Сечешь?

У нее отвалилась челюсть.

Даже когда у дяди Чарли было слишком сильное похмелье, чтобы ехать на Гилго, бабушка никогда в этом не признавалась. Она говорила, что он переел в баре чипсов и у него расстройство желудка. Но однажды утром даже она не стала ничего сочинять, потому что дяде Чарли было совсем худо и запах виски из его спальни перебивал все остальные ароматы в доме. Опечаленный, я пошел на задний двор качаться в гамаке.

– Как делишки, пацан?

Я сел. Бобо стоял на подъездной дорожке, с Уилбуром на пассажирском сиденье. Они приехали меня «спасать», объявил он.

– Нельзя же, чтобы дядя Гусь испортил все веселье? – сказал Бобо. – К черту Гуся! Сегодня будем только я, ты и Уилбур. Трое амиго.

Я не мог взять в толк, с какой стати Бобо так расщедрился – разве что он не знал дороги до Гилго и нуждался в моей помощи, чтобы добраться туда. А может, ему и правда нравилось проводить время со мной. Или Уилбуру? Бабушка удивилась еще сильней меня. Она вышла на улицу и так уставилась на Бобо, словно прикидывала, не вызвать ли полицию. Только по той причине, что Бобо был приятелем дяди Чарли, и потому что Уилбур так умоляюще на нее смотрел, она сказала «да».

Когда мы вырулили на Плэндом-роуд, мне стало казаться, что Бобо какой-то сонный. Я не понимал, что он просто мертвецки пьян. В три глотка он разделался с банкой «Хайнекена» и велел мне лезть назад, достать ему еще одну из пенопластового переносного холодильника. Там же, сзади, притаился Уилбур. Только заметив его, я вспомнил, что говорил Джоуи Ди – Уилбур чует, когда Бобо перебрал.

Примерно в двух милях от Гилго, когда я в очередной раз полез назад за «Хайнекеном», машину закрутило, протащило через все три полосы и выбросило на обочину. Нас с Уилбуром прижало к задней двери. Пиво разлилось повсюду. Кубики льда рассыпались по салону, словно шарики из маракаса. Я услышал визг покрышек, звон стекла и вой Уилбура. Когда машина остановилась, я открыл глаза. Мы с Уилбуром были все поцарапанные и мокрые от пива, но счастливые, потому что оба понимали, что могли погибнуть. Нас спасла большая мягкая дюна, поглотившая инерцию удара.

В ту ночь мне приснился сон. (Или кошмар, я никак не мог решить.) Я был на пляже. Наступали сумерки, время ехать домой. Но Бобо был не в том состоянии, чтобы сесть за руль. Уилбур нас повезет, сказал он мне. Пока Бобо дрых на заднем сиденье, я, вооруженный, сидел с Уилбуром впереди и наблюдал, как он ведет машину. Время от времени он крутил рукоятку радиоприемника, а потом поворачивался ко мне, скаля зубы в демонической усмешке, словно всем своим видом спрашивал: И что такого?

Тетя Рут прослышала о моих вылазках на Гилго и решила, что Макгроу должен поехать тоже. Как-то утром она высадила его перед дедовым домом – никогда еще я не видел Макгроу в таком предвкушении. Время шло, а дядя Чарли все не показывался, и он потерял терпение.

– Похоже, никуда мы не поедем, – сказал Макгроу, взял свою биту и отправился на задний двор. Я последовал за ним.

Но тут мы услышали, как хлопает дверь, а дядя Чарли, откашлявшись, требует принести ему кока-колы и аспирина. Бабушка поспешила по коридору к нему в спальню и спросила, поедет ли он на пляж.

– Нет, – отрезал дядя Чарли. – Возможно. Не знаю. А что?

Она понизила голос. До нас с Макгроу доносились лишь обрывки приглушенных фраз. «Рут просила… взять Макгроу… хорошо для мальчиков…»

Потом вступил дядя Чарли. «Бармены, а не няньки… «Кадиллак» не резиновый… отвечать за двух мелких…»

После недолгих переговоров, которые нам послушать не удалось, дядя Чарли вышел на задний двор и обнаружил нас с Макгроу на ступеньках, уже в плавках под шортами и с пакетами из супермаркета, содержавшими наш вариант походных запасов – один спортивный журнал, один банан и одно полотенце. Дядя Чарли, в одних трусах, встал посреди двора.

– Значит, вы, чудики, хотите поехать на Гилго?

– Ага, – с напускным равнодушием подтвердил я.

Макгроу кивнул.

Дядя Чарли поднял глаза на верхушки деревьев, как часто делал, когда раздражался. Иногда мне казалось, он мечтает переселиться туда, построить себе дом на самой высокой из дедовых сосен – крепость, еще более надежную и недосягаемую, чем его спальня.

– Две минуты, – сказал он.

Мы с Макгроу сидели на заднем сиденье, пока дядя Чарли объезжал город. Первым мы остановились у Бобо. Когда Бобо с Уилбуром забрались вперед, то сперва смерили взглядом Макгроу, а потом – дядю Чарли.

– Гусь, – заметил Бобо, – наша маленькая семейка разрастается.

– Угу, – буркнул дядя Чарли, откашливаясь. – Это мой второй племянник. Макгроу, поздоровайся с Бобо и Уибуром.

– А сколько всего у тебя племянников, Гусь? – поинтересовался Бобо.

Нет ответа.

– Гусь, – сказал Бобо, – похоже, в скором времени ты будешь заезжать за мной на школьном автобусе.

Всю дорогу до дома Джоуи Ди Бобо продолжал подшучивать над дядей Чарли.

– Гусь, – говорил он, – наверное, правильно будет называть тебя Матушка-Гусыня. Жила-была бабушка в старом башмаке, у ней было племянников, что воды в реке…

– Матушка-Гусыня, – хихикнул Макгроу. Я толкнул его локтем. Нельзя смеяться над дядей Чарли.

– Кто это? – спросил Джоуи Ди, забираясь на заднее сиденье и указывая пальцем на Макгроу.

– Мой племянник, – ответил дядя Чарли.

– Пацан Рути?

– Угу.

Похоже, только Кольт рад был видеть нас.

– Чего? – удивился он, втискиваясь назад, отчего Макгроу оказался практически у меня на коленях.

– Еще пацан? Ну, чем больше, тем веселей, так ведь?

Макгроу открыл рот, потом закрыл. Мне все было ясно. Медведь Йоги.

Дядя Чарли ехал еще быстрей обычного, видимо, потому, что машина была переполнена, и он чувствовал, как всем хочется скорей вылезти наружу. На Гилго он купил нам с Макгроу гамбургеров. Мне он никогда гамбургеры не покупал, ни разу за все наши поездки на Гилго, но Макгроу вечно выглядел голодным. Поглотив свой гамбургер за три укуса, Макгроу спросил, не найдется ли в баре холодного молока. Я покачал головой. Бобо рыгнул, и я сказал Макгроу, что это сигнал. В воду.

Мы с ним прошли за парнями по песку, как они, бросили свои шезлонги и одежду на песок, не замедляя шага, и вступили в прибой. Но Макгроу так и не остановился. Проплыл мимо меня, мимо парней, даже мимо песчаной отмели Бобо. Это заметил только Джоуи Ди. Голова Макгроу становилась все меньше и меньше, удаляясь от берега, и Джоуи Ди воскликнул:

– Эй, Макгроу, греби назад!

Макгроу проигнорировал его слова.

– Можешь в это поверить? – поинтересовался Джоуи Ди, когда я пристроился рядышком с ним. Вроде как он обращался ко мне, но я не стал отвечать, потому что знал – он разговаривает со своей карманной мышкой. Интересно, где он сейчас ее прячет – рубашки-то на нем нет.

– Пацан решил, что он Джонни Вайсмюллер. До берега целая миля. Давай, греби, следующая остановка Мадрид. Вот сведет ногу, и станешь рыб кормить.

Джоуи Ди развернулся и посмотрел на дядю Чарли – тот сидел на пляже, развалившись в шезлонге, и преспокойно читал газету.

– Отлично, – сказал он своей мыши. – Гусю наплевать.

Гусюнаплевать.

– Я, значит, должен присматривать за его чертовым племянником, пока он почитывает газетки. Великолепно! Никакого чертова отдыха сегодня!

Я страшно сердился на Макгроу за то, что он раздражает Джоуи Ди. Если кто-нибудь из парней выразит недовольство нашими поездками на Гилго – по-настоящему, а не в шутку, как Бобо, – нас больше никогда не возьмут. У парней были свои правила поведения, и когда Макгроу их не соблюдал, мне хотелось его ударить. В то же время я ему завидовал. Он плыл в Мадрид, в то время как я, прислушиваясь к бабушкиным наставлениям, держался берега. Дело было даже не в том, что Макгроу не боялся – нет, он, кажется, даже хотел, чтобы отлив унес его с собой, прямо-таки мечтал об этом. В нем присутствовала некая сумасшедшинка, что делало его больше похожим на мужчину.

Когда Макгроу вылез из воды, я пронзил его многозначительным взглядом, но он предпочел этого не замечать. Он уселся со мной рядом в центре кружка и начал строить песочный замок. Я сказал ему, что нам нельзя злить парней, но Джоуи Ди тут же посоветовал заниматься, чем мы хотим, и «плевать на всех». Потом он обернулся к остальным и добавил: «Что угодно, лишь бы чертов Флиппер не лез снова в воду».

Рядом с замком Макгроу мы построили песочные часы, чтобы следить за временем, когда парни уснут. Их храп – сравнимый по громкости с ревом двигателей самолета, – и вид Джоуи Ди, который и во сне умудрялся разговаривать со своей карманной мышью, вызывал у нас смех, и приходилось зажимать рты руками, чтобы никого не разбудить.

В Манхассет мы вернулись позже обычного. Времени зайти в бар не оставалось. Всем пора было домой. По пути к дедову дому Макгроу сидел с поникшей головой. Я злорадствовал про себя: Ха! Так тебе и надо! Ты заплыл за песчаную косу, зато я побывал в баре. Потом я вспомнил, сколько баров Макгроу повидал, когда устраивал облавы на своего отца, и понял, что он отнюдь не расстроен тем, что не увидит еще один. Ему просто грустно было прощаться с парнями.

Тем вечером мы с Макгроу сидели на двухсотлетнем диване, играли в карты, смотрели «Странную парочку», и он не переставая говорил про Гилго. Ему хотелось ездить на пляж каждый день. Да хоть жить на Гилго. Он сказал, Бобо похож на Джека Клагмена[17]. Я посоветовал ему поумерить пыл. Существуют кое-какие переменные, объяснил я. Погода и похмелье. Никогда не знаешь заранее, что сулит следующее утро. В случае Макгроу имелась и третья переменная – тетя Рут. В какие-то дни она могла его не отпустить: то ему надо отрабатывать бейсбольные удары, то он наказан. А иногда она вообще не давала никакого объяснения.

Когда Макгроу не ездил на Гилго, я сидел в центре кружка и скучал по нему: я предпочел бы, чтобы он вообще сюда не приезжал, потому что без него пляжные вылазки теряли большую часть очарования. С Макгроу все было интереснее. Я делил с ним свой опыт наблюдения за парнями и смеялся над забавными вещами, которые они говорят. Слепень ужалил Бобо за ногу, потом полетел дальше, петляя, словно пьяный, и замертво упал на песок – как же мне хотелось, чтобы Макгроу тоже это увидел!

Хотя парни обращались со мной неизменно снисходительно, в основном они игнорировали меня, и в отсутствие Макгроу я мог часами не слышать собственный голос. Когда они заговаривали со мной напрямую, это было довольно неловко. Наш обычный разговор выглядел так: Джоуи Ди таращился на меня. Я таращился на него. Он таращился еще выразительней. Я продолжал таращиться в ответ. Наконец, он произносил: «С кем «Уайт Сокс» играют сегодня?» – «С «Рейнджерами», – отвечал я. Он кивал. Я кивал. Конец беседы.

Скучая по Макгроу, я сильнее ощущал тоску по маме, не отпускавшую меня практически все время. Однажды я сидел, глядя на океан, и размышлял, что она сейчас делает. Поскольку мы не могли позволить себе междугородные звонки, то обменивались аудиопосланиями, которые записывали на кассеты. Я проигрывал ее пленки снова и снова, ища в мамином голосе признаки усталости и расстройства. На последней кассете ее голос казался счастливым. Даже слишком. Она говорила, что взяла напрокат диван, с очень красивыми коричнево-золотистыми узорами – никаких портретов отцов-основателей! «Раньше у нас с тобой никогда не было дивана!» – восклицала она с гордостью. Но я волновался. Можем ли мы позволить себе диван? Что, если у нее не получится соблюдать график платежей? И она опять начнет тыкать в калькулятор и плакать? А меня не будет рядом, чтобы отвлечь ее какой-нибудь шуткой… Я не стану волноваться о том, чего не произойдет. Но на Гилго моя мантра не работала. Тревожные мысли накатывали одна за другой. Зачем я здесь? Мне надо быть в Аризоне, заботиться о маме. Она, наверное, едет сейчас по пустыне совсем одна и поет. С каждой волной, ударявшей о берег, очередная грустная мысль возникала у меня в голове.

Чтобы немного отвлечься, я обернулся к парням. Дядя Чарли казался расстроенным.

– Голова сегодня совсем не варит, – сказал он, прижимая пальцы к виску. – Чертова «ворди-горди» сводит меня с ума.

– Что за «ворди-горди»? – спросил Бобо.

– Шарада в газете, – ответил дядя Чарли. – Тебе дают дурацкую подсказку, а ответ состоит из двух слов, которые рифмуются между собой. Ну, как елки-палки. Или мышка-норушка. Вроде детская игра. Первую я разгадал без проблем: машины Джейн – ответ – Хонды Фонды. Но остальные – прямо не знаю. Наверное, у меня острая самбука мозга.

– И водкизм в придачу.

– О да, это хроническое.

– Ну-ка, загадай нам одну!

– Ладно, – ответил дядя Чарли. – Посмотрим, насколько вы, дурни, сообразительные. Приседание Ричарда.

Бобо прищурил глаза. Джоуи Ди потыкал палкой в песок. Кольт потер подбородок.

– Чертовы ребусы! – воскликнул Бобо. – Как будто жизнь и так недостаточно ставит загадок.

– Книксены Никсона, – сказал я.

Тишина пала на меня, словно тень. Я оторвал глаза от песка – все парни таращились на меня с распахнутыми ртами. Заговори Уилбур человеческим голосом, они и то не удивились бы так.

– Вот вам и пацан! – протянул Кольт.

– Мама дорогая! – сказал Бобо.

– Загадай ему еще, – обратился Джоуи Ди к своей карманной мыши. Загадайемуеще!

Дядя Чарли перевел взгляд на меня, потом назад в газету.

– Потрясающий Гарри, – прочел он.

Я призадумался.

– Супер Купер?

Парни вскинули в воздух руки и приветствовали меня бурной овацией.

С того дня все переменилось. Я всегда знал, что для того, чтобы стать своим в мужском царстве, надо знать пароль. Этим паролем оказалось слово. Язык заставил парней признать меня. Разгадав «ворди-горди», я перестал быть гостем в их кругу. Нет, они не включали меня в каждую свою беседу, но хотя бы не воспринимали больше как чайку, случайно затесавшуюся в их компанию. Из призрака, маячащего поблизости, я превратился в реального человека. Дядя Чарли больше не подскакивал на месте, когда обнаруживал, что я стою рядом с ним, да и другие парни стали больше обращать на меня внимания и учить разным вещам. Например, как отбивать крученые подачи, как орудовать железной клюшкой, как запускать мяч по спирали и играть в покер семью картами. Научили, как пожимать плечами, как хмурить лоб и как реагировать на все по-мужски. Они научили меня правильно стоять, объяснив, что для мужчины это – его философия. Научили произносить «твою мать», подарив мне это слово, как перочинный нож или хороший костюм – нечто, что должно быть у каждого мальчишки. Показали мне, как с помощью «твою мать» можно выплеснуть раздражение, отпугнуть врагов, привлечь союзников и заставить людей смеяться, порой даже против воли. Научили меня выговаривать это веско, с напором, и одновременно элегантно, чтобы получать от жизни чего ты хочешь. Зачем нерешительно интересоваться, что происходит, говорили они, когда можно спросить: «Че за дела, твою мать?» У них была масса рецептов фраз, в которых «твою мать» являлось основным ингредиентом. Бургер в баре Гилго, к примеру, становился в два раза вкусней, если назвать его «Гилго, мать твою, бургером».

Все, чему парни учили меня тем летом, относилось в целом к сфере уверенности в себе. Они учили меня, как важна эта уверенность. В ней – главный секрет. И ее одной уже достаточно. Со временем я сам в этом убедился.

Помимо таких уроков парни еще давали мне задания. Например, отправляли в бар Гилго за выпивкой и сигаретами или просили почитать вслух колонку Джимми Бреслина, либо засылали эмиссаром к одеялу, на котором загорала компания симпатичных девиц. Я наслаждался этими поручениями, видя в них демонстрацию доверия к себе, и без промедления кидался их выполнять. Когда парни на Гилго играли в покер и ветер им мешал, мне полагалось придерживать карты и ставки на одеяле. Это была работа для осьминога, но я справлялся, и однажды, когда карта все-таки улетела, я бросился за ней. До сих пор помню горделивое выражение их лиц, когда я догнал бубнового валета у кромки прибоя и поймал его, прежде чем он упадет в воду.

Глава 13. Пат

Проснувшись, я понял, что, несмотря на июль, день выдался пасмурным. Никакого пляжа. Я прилег на двухсотлетнем диване и раскрыл «Микробиографии». Однако дядя Чарли скомандовал мне одеваться.

– Гилго? – спросил я.

– Ответ неверный. «Метс», «Филлис». Сдвоенный матч.

Меня повысили.

Как будто сам факт, что меня взяли на стадион «Шиа», был недостаточно удивителен, дядя Чарли сказал, что я могу надеть одну из его бейсболок. Я выбрал клетчатую, с ярко-зелеными цифрами, и стал крутиться перед зеркалом, поправляя козырек, пока дядя Чарли не сказал поторапливаться.

Сначала мы заехали за Джоуи Ди. Он сделал мне комплимент по поводу нового «шапо». Потом к нам присоединился громила по имени Томми. Он был огромный, как Джоуи Ди, и хотя в целом не походил на Маппета, черты его лица отличались тем же случайным и непостоянным характером: лицо, более мясистое, чем у Джоуи Ди, и более подвижное, сползало, вслед за губами, вниз, стоило ему только нахмурить брови, а он делал это постоянно, и тут же нос, рот, глаза и щеки устремлялись к подбородку, словно их утягивало в водосток. Томми тоже отметил мою бейсболку, а потом, нахмурившись, сказал, что и на нем «новая шляпа». Потому что он на новой работе, объяснил он.

– Томми получил работу на стадионе «Шиа», – объяснил дядя Чарли, посмотрев на меня в зеркало заднего вида.

– Начальником охраны. Управляет всей командой. Поэтому мы и едем – Томми нас проведет бесплатно.

Мы остановились у гастрономической лавочки угоститься чаем со льдом и купить сигарет. Потом, вместо того, чтобы выехать на шоссе, вернулись к «Диккенсу».

– Кто еще едет? – спросил я, когда мы уселись на стулья в баре.

Дядя Чарли отвел глаза.

– Пат, – последовал ответ.

– Кто он? – спросил я.

– Она, – поправил меня дядя Чарли.

– Пат – девушка твоего дяди, – шепнул Томми мне на ухо.

Мы сидели у барной стойки и ждали эту самую Пат. Мне не нравилось, что в нашей компании будет девушка, и еще больше не нравилось, что она опаздывает. Наконец она влетела в двери, словно порыв ветра занес ее внутрь. У нее были волосы цвета скотча, ярко-зеленые глаза и веснушки, напоминавшие крошечные мокрые листочки, прилипшие к переносице. Она была тощая, как дядя Чарли – такой же фламинго, только чуть более нервный.

– Привет, парни! – воскликнула она, шлепнув сумочку на стойку.

– Привет, Пат!

– Простите, я опоздала. Пробки – просто ужас.

Она прикурила сигарету и окинула меня взглядом с головы до пят.

– Ты, наверное, Джей Ар?

– Да, мэм.

Я спрыгнул с табурета, сдернул бейсболку с головы и пожал ей руку.

– Ну ничего себе! Настоящий джентльмен. И что ты делаешь с этими недотепами?

Она сказала, ей бы очень хотелось, чтобы у ее сына, моего ровесника, были манеры, как у меня.

– Мама наверняка души в тебе не чает.

За десять секунд ей удалось отыскать кратчайший путь к моему сердцу.

Места на стадионе нам достались в трех рядах от домашней базы. Дядя Чарли и остальные парни развалились на сиденьях, вытянув ноги, и перезнакомились со всеми соседями. Дядя Чарли сказал, что если мне надо отойти в туалет, это не проблема, «только запомни, где мы сидим, и не задерживайся слишком долго». Он заметил на трибуне разносчика с пивом и замахал ему рукой.

– Запомни наши места, – сказал он разносчику, – и не отлучайся далеко.

– За кого ты сегодня? – спросил Джоуи Ди у дяди Чарли.

– Да я весь в раздрае! Голова говорит – «Метс», а банковский счет – «Филадельфия», с братской любовью. Кого бы ты выбрал, Джей Ар?

– Хм. «Метс»?

Дядя Чарли надул губы и ухмыльнулся, словно я изрек нечто весьма мудрое. Потом пошел к телефонной будке, чтобы сделать ставку, и Пат развернулась ко мне.

– Ну, как дела у твоей мамы? – спросила она.

– Хорошо.

– Она в Нью-Мексико?

– В Аризоне.

– Наверняка ей очень одиноко без тебя.

– Боже, надеюсь, что нет.

– Уж поверь! Я сама – мать-одиночка. Она очень скучает.

– Серьезно?

– У тебя же нет ни братьев, ни сестер?

Я покачал головой.

– О, значит, она там совсем одна! Но идет на эту жертву, потому что понимает, как ты любишь бабушку, и своих кузенов, и дядю Чарли. Вы говорите с ней по телефону?

– Нет.

Я поглядел на центральное поле и сглотнул вставший в горле ком.

– Это слишком дорого, поэтому мы записываем кассеты и отправляем друг другу.

– О! Ей точно очень одиноко.

Я не стану волноваться о том, чего не произойдет.

Вернулся дядя Чарли.

– Ну и что ты решил? – спросил его Джоуи Ди.

– Поставил на «Метс», против десяти, – ответил он. – Пацан говорил так, будто у него предчувствие.

Джоуи Ди уставился на меня глазами, расширившимися, словно блюдца.

– Что означает «против десяти»? – спросил я.

– В зависимости от букмекера, – объяснил дядя Чарли. – Иногда по десятке за доллар, иногда по сотне. Сечешь?

– Секу.

Дядя Чарли посмотрел на Томми и спросил, все ли «улажено».

– Не беспокойся, – ответил Томми, вставая и подтягивая штаны. – Пошли со мной, пацан.

Я вскочил со своего места.

– И не забудь, – напутствовал Томми дядя Чарли, – его кумир – Сивер.

– Чэс, я же говорил, Сивер задирает нос.

– Томми, – сказал дядя Чарли.

– Чэс, – сказал Томми, хмурясь.

– Томми.

– Чэс.

– Томми.

– Чэс!

– Это его кумир, Томми.

– Это моя задница, Чэс.

– Все равно попробуй.

Томми нахмурился так, как ни разу до того, а потом сделал мне знак следовать за ним. Мы спустились по проходу, поднялись на лифте, миновали воротца и перескочили несколько ступенек. Полицейский провел нас через металлические двери в темный туннель, похожий на канализационную трубу. Вдалеке я увидел пятнышко света, которое становилось больше по мере того, как мы продвигались вперед. Томми велел мне держаться возле него, что бы ни произошло – его голос эхом отдавался от стен. И вот, словно через портал, мы шагнули на яркий свет – в раздевалку нью-йоркских «Метс». Их голубая форма слепила глаза, а оранжевые цифры на ней жгли, словно огонь. Они казались нереальными. Не могли быть реальными. Нет, это что-то вроде механических манекенов ковбоев в Роухайде.

– Уилли Мейс, – сказал Томми, толкая меня вперед. – Поздоровайся со Здоровяком.

Он поднял мяч, лежавший на полу, и протянул его мне. Я сделал шаг к Мэйсу и передал ему мяч. Тот поставил на нем автограф.

– Видел бы ты его «Кадиллак», – сказал Томми, когда мы отошли. – Ярко-розовый. Крутая тачка.

– Как у дяди Чарли?

Томми фыркнул.

– Да уж. В точности.

Он подвел меня к Баду Харрельсону, и Джону Мэтлоку, и Джерри Кузману, которые стояли рядком, опираясь на биты, словно на ирландские трости. Я едва не рассказал Кузману про Правило Дяди Чарли, но Томми вовремя меня перехватил, чтобы представить комментатору «Метс», Бобу Мерфи, который щеголял в спортивной куртке, напоминавшей один из бабушкиных халатов. Мерфи посмеялся вместе с Томми над какой-то их недавней поездкой по барам. Его голос, который я часто слышал по радио, казался мне знакомым, словно голос отца, и от этого я сразу почувствовал близость к этому человеку.

Томми усадил меня на скамью и велел вести себя тихо, он скоро вернется. Я пристроился на краешек, рядом с какими-то игроками. Поздоровался, но они не отвечали. Я сказал, мне можно находиться здесь, потому что приятель моего дяди – начальник охраны. Те снова ничего не ответили. Тут вернулся Томми и присел рядом со мной. Я сказал, игроки на меня злятся.

– Эти? – спросил он. – Они из Пуэрто-Рико. Но хабла инглес, пацан. Теперь слушай. Я искал везде. На земле и на небе. Кто-то вроде видел, как Сивер гонял тут мух, но сейчас его нигде нет. Поэтому на сегодня мы это оставим, ладно? Я покажу тебе раздевалку «Джетс», а потом отведу назад.

Мы прошли с ним по коридору в другую раздевалку, где пахло, как в «Диккенсе» – ментолом, тоником для волос и брютом, – и когда я искал шкафчик Намата, Томми вдруг вцепился мне в плечо. Я поднял глаза.

– Хочу тебя кое с кем познакомить, – сказал он, мотнув головой в сторону двери. Я обернулся.

Сивер.

– Что это у тебя? – спросил Сивер.

– Мяч.

Он взял его. Томми подтолкнул меня к Сиверу ближе. Я смотрел, как ходят взад-вперед бугры мышц на его массивной руке, оказавшейся на уровне моих глаз, пока он водил ручкой по мячу. Я разглядывал номер «41» у него на груди, сразу над моей головой. Когда он протянул мяч мне назад, я попытался поглядеть на него, но не смог.

– Спасибо, – пробормотал я, уставившись в землю.

Он пошел прочь, на поле, по туннелю.

– Я такой идиот, – сказал я Томми. – Даже не посмотрел на него.

– Ну что ты говоришь! Ты был очень вежлив. Прямо джентльмен. Я очень горд тем, что представил тебя ему.

По дороге назад на трибуну я держал мяч перед собой, словно птичье яйцо.

– Ну? – спросил дядя Чарли.

– Миссия выполнена, – отчитался Томми.

В их взглядах, устремленных друг на друга, читалось взаимное восхищение.

Джоуи Ди изучил мой мяч, стараясь браться за швы. Мне хотелось обнять его за то, что он так осторожен, в отличие от Пат, которая вертела его и охлопывала, словно снежок.

– Кто такой Джейсон Гори? – спросила она, рассматривая автографы.

– Это Джерри Рут. Любимый кэтчер Тома Сивера.

– А Ванда Маркс?

– Это Уилли Мейс.

– Он до сих пор играет? Я думала, Мейс ушел.

– Он и ушел. Мейс теперь тренер. И ездит на розовом «Кадиллаке».

– Прямо не Уилли Мейс, а Мэри Кей!

Игра началась. «Метс» в тот день играли отвратительно, и каждый раз, когда они допускали ошибку, дядя Чарли махал разносчику пива. Еще он внимательно следил за табло с показателями других игр, проходивших по стране, и все развивалось не так, как ему бы хотелось. Пат устала терпеть его нервозность и заскучала. Сказала, пойдет купить сыну сувениров. Когда она не вернулась спустя три иннинга, дядя Чарли отправился ее искать. Назад он вернулся один.

– Пропала без вести, – недовольным голосом сказал он.

– Подожди, проголодается – вернется, – ответил Томми.

– Или если захочет выпить, – заметил Джоуи Ди.

У дяди Чарли выдался неудачный день, и я чувствовал себя виноватым, потому что для меня он стал одним из лучших дней в жизни, а еще потому что это я убедил его поставить на «Метс». Чтобы отвлечь его от проигрыша и исчезновения Пат, я засыпал дядю Чарли вопросами. Вроде бы это помогало. Он охотно объяснял мне бейсбольные нюансы – что такое хит-энд-ран, двойные очки, намеренные ауты, как считать общее количество ударов и средние показатели. Еще он познакомил меня с секретным кодом бейсбола. Когда все базы заняты, надо говорить «мешки пьяные». А вместо «добавочный инниг» – «песня на бис». Питчеры – это «завитушки», раннеры – «утки на пруду», а кэтчеры – «инструменты неведения». В какой-то момент он прокомментировал и моего кумира.

– Сивер – чертов Рембрандт, – сказал дядя Чарли, и я был рад, что понял, о чем речь, благодаря «Микробиографиям».

– Грут ждет мяч во внешнем углу – и Сивер посылает его туда. Как крошечное пятнышко белой краски. Словно у Сивера в руках шестидесятифутовая кисть. Сечешь?

– Секу.

Но даже Рембранд не мог выручить дядю Чарли в тот вечер из угла, в который он сам себя загнал. Когда «Метс» сравняли счет, настроение дяди Чарли немного улучшилось, но потом «Филлис» снова вырвались вперед, заняв все базы.

– Мешки пьяные, – заметил я, пытаясь его развеселить – безуспешно.

Отбивающий «Филадельфии» Грег «Бык» Лужински выскочил на домашнюю базу – он выглядел как Стив на софтбольной игре, мужчиной среди мальчишек.

– Гусь, – сказал Джоуи Ди, – не хочется это тебе говорить, но, похоже, грядет решающий удар.

– Прикуси свой чертов язык.

Лужинский послал мяч высоко в левую часть поля. Мы повскакали на ноги и смотрели, как мяч долетел до дальней трибуны, на которую и приземлился с громким хлопком.

– Неправильно я живу, – вздохнул дядя Чарли.

– У меня было предчувствие, – сказал Джоуи Ди, пожимая плечами.

– Сукин сын, – сказал ему дядя Чарли, – не обойдись мне это в кучу бабла, я бы, может, и порадовался твоим паранормальным способностям. Получается, ты у нас ясновидец. Ты же не против, что я говорю «ясновидец»?

На втором матче «Метс» держались получше. Сначала вырвались вперед, и дядя Чарли опять воспрянул духом. Но вскоре «Филлис» снова вели – благодаря удачному забегу Майка Шмидта. Дядя Чарли курил сигареты одну за другой и постоянно махал разносчику, а я представлял себе, как тают у него в комоде стопки пятидесяти- и стодолларовых купюр. Когда вторая игра закончилась, мы отправились на поиски Пат, которая не показывалась уже часа три. И нашли ее на галерее, где она пила пиво и кокетничала с компанией полицейских. Пока мы шли до машины, она опиралась на меня и восторгалась моими манерами, все время повторяя, как мама, должно быть, мной гордится. Я понимал, что она не очень хорошо себя вела в тот день. Утром мне показалось, что я получил повышение, но на самом деле его получила Пат – и не воспользовалась представившейся возможностью. Но все равно она мне нравилась, и мне хотелось получше ее вести, но проблема заключалась в том, что я еще нес бейсбольный мяч с автографами, а Пат была для меня тяжеловата. Дядя Чарли забрал ее, закинул руку Пат себе на шею и потащил к машине, словно солдат, который должен доставить раненого товарища в полевой госпиталь.

Когда вскоре после того мы узнали, что у Пат рак, я первым делом вспомнил, как терпеливо и ласково держался с ней дядя Чарли в тот вечер. Я не понимал, насколько она ему небезразлична – да и никто из парней этого не знал, – пока Пат не заболела. Дядя Чарли переехал к ней, кормил ее, купал, читал ей, делал уколы морфина, а когда она умерла, сидел у деда на кухне, сотрясаясь от рыданий, и бабушка держала его в объятиях.

Мы с бабушкой ходили на похороны. Я стоял над открытым гробом Пат, глядя в ее лицо, исхудавшее от болезни. Хотя она больше не улыбалась своей клоунской улыбкой, мне казалось, я слышу ее голос, упрашивающий позаботиться о дяде. Я отвернулся от гроба и увидел, что парни из «Диккенса» столпились вокруг него, как жокеи и конюшие вокруг беговой лошади с покалеченной ногой. Я сказал Пат, что оба мы можем расслабиться. Дяде Чарли поможет бар. Он укроется там, как укрывался, когда лишился волос. Я сказал, что парни из «Диккенса» присмотрят за ним. Поклялся, что вижу это. Что я – ясновидящий.

Глава 14. Джедд и Винстон

Сойдя с самолета в «Скай-Харбор», я увидел маму: она стояла, прислонившись к колонне, с выжидающим выражением на лице. При виде меня глаза ее наполнились слезами.

– Как ты вырос! – воскликнула мама. – И какие у тебя широкие плечи!

Она тоже заметно изменилась. Волосы у нее стали другими. Более пышными. Энергия ее била через край, словно мама выпила слишком много кофе. А еще она смеялась – постоянно. Раньше рассмешить ее было нелегко, но по дороге домой она хихикала над каждым моим словом, как Макгроу.

– Ты какая-то другая, – сказал я.

– Да? – Голос ее дрогнул. – У меня новый друг.

Его зовут Винстон, сказала она тоном, не предвещающим ничего хорошего. Он высокий, симпатичный и обаятельный. С ним весело? О да, очень. Он прямо комик. Но застенчивый, тут же добавила она.

– Как вы познакомились? – спросил я.

– В «Говарде Джонсоне», – ответила мама. – Я сидела одна за стойкой, ела, и…

– А что ты ела?

– Мягкое мороженое и чай.

– Как можно пить чай в такую жару?

– В том-то и дело! Чай был холодный. Ну, и я пожаловалась официантке, а она повела себя грубо, и Винстон, который тоже сидел за стойкой, посочувствовал мне. Потом подошел, заговорил, проводил до машины и попросил номер телефона.

– Ничего себе застенчивый!

Несколько миль мы с ней оба молчали.

– Ты влюбилась? – спросил я.

– Нет! Не знаю. Может быть.

– А чем Винстон занимается?

– Продажами. Продает пленку. Для производства, упаковочную – разных видов.

– И скотч?

– Не знаю. Наверное, да.

– Бабушке он понравится. Сможет сделать ремонт у нее в гостиной.

Я испытывал смешанные чувства. Приятно было видеть маму счастливой, но меня не покидало ощущение, что я ее подвел. Делать ее счастливой – моя задача. И заставлять смеяться – тоже. А я вместо этого уехал в Манхассет и проводил время с парнями из бара. И, хоть и не хотелось в этом себе признаваться, мне нравилось находиться в компании мужчин, за которыми не надо присматривать и волноваться на их счет. Но теперь меня постигло наказание за то, что я не выполнял своих обязанностей и расслаблялся. Какой-то торговец пленкой из «Говарда Джонсона» занял мое место.

Еще более тревожным показался мне тот факт, что мама нашла нечто привлекательное в Аризоне, ведь это означало, что мы остаемся. Я считал, пришло время признать, что Аризона не оправдала наших ожиданий. Мы по-прежнему не жили, а выживали, и у нас все так же не хватало денег, только рядом не было бабушки и кузенов в качестве компенсации. И потом, тут такая жара!

– Как может в сентябре быть так жарко? – спросил я, обмахиваясь своим авиабилетом.

– Куда подевалась осень? Где вообще смена времен года?

– Тут только одно время года, – ответила мама. – Только подумай, сколько мы сэкономим на календарях!

О да, она точно влюбилась!

Вместо своей привычной школы, увитой плющом, на склоне холма над Манхассет-Вэлли, я той осенью пошел в ближайшую среднюю школу на окраине. Мне казалось, ее и назвали средней потому, что она находилась среди пустыни. Большая часть этой школы, как большая часть всей Аризоны, все еще строилась, и уроки проходили в вагончиках, установленных на цементные блоки. Под жарким солнцем вагончики к полудню раскалялись, словно плавильные печи, и мы с трудом могли дышать, не то что учиться.

Но это было меньшей из моих забот. После лета, проведенного с парнями, мой лонг-айлендский акцент стал куда заметнее. (Б’же, ну и жаааааара! В’пить бы сейчааааас ваааады!) Сильвестр Сталлоне по сравнению со мной звучал, как принц Чарльз, и мне казалось, что я говорю круто, но все школьные хулиганы старались поставить меня на место, подначивая и провоцируя на драки. Идя в класс, я только и слышал: «Так-так, вон он, этот Рокки Бальбоа-рингер», – и тут же кидался в бой. У меня была своя тактика – беречь зубы и нос, – но дрался я не со злобой, а с недоумением. Я не понимал, почему мальчишек в Аризоне волнует, как я произношу некоторые слова. Слова, которые помогли мне стать своим среди парней на Гилго, теперь мешали вписаться в новый коллектив. Например: в Аризоне «вода» произносили так, что оно рифмовалось с «беда», и надо мной смеялись, когда я тянул в нем «а». Ну и что тут такого? Воды в Аризоне все равно нет.

Не способствовало моей популярности и то, что у нас с мамой не было денег на одежду, а я вдруг начал расти. Рубашки трещали на мне по швам, а брюки превращались в шорты. «Бермуды», – называли их дети, тыча в меня пальцем. Эй, Ной-рингер, у нас что, потоп? Опять ассоциации с чертовой водой!

Но больше всего проблем возникало из-за моего имени. Джей Ар Мёрингер – как тут не смеяться! «Что, Джей Ар, – говорили дети, – твоя мамаша смогла себе позволить только две буквы?» Мою фамилию, Мёрингер, они спрягали, словно глагол на уроках испанского. Гомо-рингер. Джеронимо-рингер. Экономо-рингер. Проходимо-рингер. Каждое прозвище становилось поводом для новой драки, но самая кровавая случилась, когда один мальчишка назвал меня «Джуниор».

После школы я торопился домой, в нашу последнюю квартиру, которую мама сняла, пока я гостил в Манхассете. Она была дешевая – 125 долларов в месяц, – потому что находилась на берегу канала, в котором громко шумел бурный поток, отделявшийся от Солт-ривер. Я ложился на наш арендованный диван, прикладывал к синякам лед и ждал, пока мама вернется домой. Домашних заданий я никогда не делал. Если на меня нападал писательский зуд, я садился поработать над своим незаконченным романом про мальчика, похищенного кукушками-мутантами, которые держат его внутри гигантского кактуса. Но в основном я смотрел по телевизору повтор «Адама-12» и думал о том, что превращаюсь в человека, которого не знаю и которым никак не рассчитывал стать. Я сознавал, что меня несет на острые скалы, и порой единственным препятствием между мной и неминуемой катастрофой оставался Джедд.

Джедд и Шерил крутили роман, когда она жила в Аризоне и училась в старшей школе, и с ее отъездом назад в Манхассет сердце его было разбито. Они по-прежнему переписывались и разговаривали по телефону, и Джедд собирался сразу по окончании университета Аризоны переехать на восток и жениться на ней. Пока же ему приходилось довольствоваться мной, ее ближайшим родственником, поэтому он частенько заглядывал к нам, чтобы о ней поговорить.

Я считал Джедда самым крутым парнем на свете. Он ездил на «MG» с откидным верхом, ярко-оранжевого цвета, с коричневыми кожаными сиденьями и деревянным набалдашником на ручке переключения передач, которую сжимал рукой с золотым кольцом-печаткой. Формой «MG» напоминал доску для серфинга и размеров был почти таких же, поэтому когда Джедд пролетал по улице, создавалось впечатление, что он парит на серфе над пустыней. Он был худой, язвительный, настырный и курил «Мальборо-Ред», как дядя Чарли. Крепко держа сигарету между указательным и средним пальцами, он, по примеру Черчилля, каждый раз после затяжки рисовал в воздухе знак V. У него было терпение рептилии, которое он поддерживал с помощью постоянных вливаний пива «Курз» и особого комплекса упражнений на растяжку. Сидя перед телевизором, Джедд дергал по очереди каждый палец, пока не щелкнет сустав, а потом начинал крутить головой, так что хрустела шея. После этого ритуала все его тело расслаблялось, словно он выпустил внутреннее напряжение.

Мальчишкой Джедд ездил с отцом на традиционные загородные вылазки с палатками, охотой и рыбалкой и, видимо, заметил, с каким восторгом я слушаю рассказы об их приключениях, потому что однажды предложил мне выбраться вместе на природу.

– С кем? – спросил я.

– Вдвоем, только я и ты. Ты же все время жалуешься, как тебе не хватает смены времен года, листопадов и прочей ерунды. Давай в эти выходные рванем на север, и я покажу тебе снег.

Когда Джедд рассказал об этих планах моей маме, она засыпала его вопросами, от которых мне захотелось спрятаться под наш арендованный диван. Насколько холодно там будет? Может, Джей Ару надо взять с собой варежки?

– Варежки? – вскричал я.

Мама замолчала с покаянным выражением на лице.

– Звучит здорово, – сказала она. – Привези мне оттуда снежок.

Мы выехали спозаранку, на пикапе, который Джедд одолжил у отца, потому что «MG» никак не мог вместить всю нашу амуницию и переносной холодильник с едой. Примерно через час пути пустыня сменилась холмами. Воздух стал прохладным. По сторонам дороги замелькали пятна снега, а потом целые заснеженные поля. Джедд поставил кассету Билли Джоэла, голос которого напоминал ему о Нью-Йорке, а Нью-Йорк, в свою очередь, о Шерил, отчего глаза у него стали как у коровы.

– Эх, брат, – сказал я, – все вокруг меня влюбленыыыы!

Джедд похлопал меня по плечу.

– Ты тоже по ней скучаешь, – ответил он. – И по Макгроу. По ним по всем. Так ведь?

Он принялся расспрашивать о Манхассете – его вторая любимая тема после Шерил. Я рассказал историю, которую слышал на Гилго: как Бобо явился на работу в купальном халате на голое тело и так обслуживал клиентов. Кто-то оскорбился, завязалась драка, и Твоюжмать швырнули в витрину заправки «Мобил». Наверное, на лице у меня было ностальгическое выражение, когда я описывал эту сцену, потому что Джедд сказал:

– Время пролетит быстро, ты и не заметишь. Очень скоро все мы будем в Манхассете и закатим вечеринку в честь воссоединения. В «Диккенсе».

– К тому времени он будет называться «Публиканы», – заметил я. – Стив хочет провести реновацию. Тебе понравится. Это лучший бар в мире.

– А ты откуда знаешь?

– Да я все время там зависал.

– Такой мелкий? В баре?

– Дядя Чарли с ребятами брали меня на пляж и на игры «Метс», и потом мы с ними тусовались в баре. Они позволяли мне пить пиво, курить и делать ставки на рыбьих боях в задней комнате. Один раз моя рыбка победила.

Джедд улыбнулся изощренности моей лжи.

На южной оконечности Большого Каньона Джедд вывернул руль вправо и съехал с дороги. Вытянул ручник – с тем же хрустом, что издавала его шея.

– Ну, вот неплохое местечко, – сказал он.

– Для чего?

– Чтобы слепить снеговика.

– Как это?

– Как это! Как это и кто это – вот и все, что ты говоришь. Я как будто общаюсь с Джеронимо и его ручной совой! Берешь снежок и катаешь по земле, пока он не станет большим. Ничего сложного.

Очень скоро мы стояли перед семифутовым чучелом из снега. Джедд вставил ему четвертаки вместо глаз, а вместо носа – сосиску из нашего переносного холодильника. Снеговик похож на Джоуи Ди, сказал я. Джедд воткнул «Мальборо» в уголок его рта.

– Может, прикурить? – спросил я.

– Не. Так он не вырастет.

Я присмотрелся к снеговику внимательнее. Солнце отражалось от четвертаков, и глаза у него сверкали. Я подумал, что Джедд – гений. Нет – бог. Какое там первое условие, чтобы стать богом – сделать человека из ничего?

– Давай-ка разобьем лагерь рядом с мистером Фрости, – предложил он.

Джедд завел пикап в кусты. Расстелил рядом с ним покрывало и высыпал на него из мешка болты, колышки и палки. Не прошло и пары минут, как над землей в этом месте поднялась палатка. Внутрь Джедд закинул спальные мешки, подушки и радиоприемник.

– Пора подкрепиться, – сказал он, взглянув на заходящее солнце.

Джедд показал, как собирать хворост, как разводить костер и жарить сосиски на палочках. Мы ели, разложив провизию на пеньке, пока на лес опускалась ночь. Я запил ужин несколькими банками «Доктора Пеппера», а Джедд разделался с целой упаковкой пива «Курз».

– Пиво – потрясающий продукт, – сказал он, держа бутылку у меня перед глазами.

– Питательный. Лечебный. Сразу и напиток и еда.

– Бобо говорит, холодное пиво в жаркий день – достаточная причина отказаться от самоубийства.

– Похоже, этот Бобо – мудрый человек.

После десерта – жаренного на костре зефира, – Джедд научил меня, как заливать пламя и как подвешивать на дерево оставшуюся еду, чтобы ее не учуяли медведи. Он задернул «молнию» на моем спальном мешке, застегнул палатку и включил радио.

– Даже здесь, в этой глуши, – сказал он, – можно слушать разные станции и репортажи с бейсбольных матчей по всей стране.

Сердце у меня заколотилось, когда он стал крутить рукоятку, ловя голоса из Лос-Анджелеса, Денвера и Солт-Лейк-Сити. Я собрался было рассказать ему про Голос, но потом не стал. Вместо этого мы снова заговорили про Манхассет. Я поведал, как Стив угнал полицейскую машину и грозил пересажать весь город и как Уилбур катался на поездах. Некоторых тем, вроде дедова дома, я избегал. Мне не хотелось, чтобы Джедд передумал присоединяться к нашей семье. Посреди моего монолога он громко захрапел. Я забрал радио к себе в спальный мешок. Пользуясь возможностью, я попытался еще поискать Голос – но голосов было слишком много, как и городов. Мне стало одновременно и страшно и смешно. Небо полнится голосами – их там больше, чем звезд, – и как звезды, они вечно парят над нами, даже когда мы их не замечаем.

Джедд разбудил меня на заре и дал чашку кофе – первую в моей жизни. Даже обильно сдобрив его сахаром и сливками, я все равно чувствовал себя настоящим лесным жителем, попивающим крепкий ковбойский кофеек над остатками вчерашнего костра. Джедд поджарил на сковороде яичницу с беконом, а после завтрака сказал, что нам пора возвращаться. Когда мы выехали на шоссе, я оглянулся: подтаявший снеговик стоял сгорбившись, словно расстроенный нашим отъездом.

Мне показалось, что обратный путь занял не больше десяти минут. Стоило нам спуститься в раскаленную пустыню, как у меня в горле встал ком.

– Ненавижу кактусы, – пробурчал я.

– А мне они нравятся, – ответил Джедд. – Знаешь, почему у них такие большие ветки?

– Нет.

Он прикурил «Мальборо».

– Когда кактус начинает клониться на бок, – объяснил он, – то отращивает ветку с другой стороны, чтобы выправиться. Потом, когда он начинает клониться на этот бок, то отращивает ветку напротив. И так далее. Вот почему у них по восемнадцать отростков. Кактусы всегда стараются держаться прямо. Как тут не восхититься этаким стремлением сохранить баланс!

Мне отчаянно хотелось рассказать Джедду про драки в школе, про девочку Хелен, в которую я влюбился, про то, как мальчишки на все лады склоняют мое имя и как никто не хочет со мной общаться или сидеть за ленчем, потому что я новенький и говорю, как член гангстерской семейки Гамбино. Не знаю, почему я не поделился с ним по пути туда или у костра ночью. Может, мне самому не хотелось вспоминать. Может, не хотелось слишком грузить его. Но теперь было уже поздно. Он свернул к нашему каналу.

Я пригласил его зайти, выпить «Курз». Экзамены скоро, последовал ответ. Надо заниматься. Собственно, из-за этого он в ближайшее время не сможет нас навещать. Я поблагодарил Джедда за все, и мы с ним пожали друг другу руки. Он бросил мне кассету Билли Джоэла, помахал и умчался прочь. Не в силах сдвинуться с места, я стоял и смотрел, как его пикап скрывается за поворотом.

За ужином мама спросила меня про поездку. Я не мог говорить и не понимал, почему мне так грустно, хоть мы прекрасно провели время, и почему никак не получается проглотить ком, стоящий в горле. Этот ком появлялся всегда, когда я грустил, но никогда не был таким огромным. Пытаясь протолкнуть его внутрь, я лепил на тарелке снеговика из картофельного пюре, и тут мама поднялась и пересела ко мне поближе.

– Ну и где мой снежок? – спросила она.

Слезы хлынули у меня по щекам. Мама держала меня в объятиях, пока я не выплакался, о чем позже пожалел, потому что вскоре Шерил с Джеддом порвали, и он перестал к нам приезжать, а слез на этот случай у меня уже не осталось.

Несколько дней в неделю мы с мамой ночевали у Винстона – репетировали будущую семейную жизнь. При мысли о том, что Винстон станет моим отчимом, мне становилось дурно. Он был не похож на Джедда. Собственно, Винстон являлся его противоположностью – холодный, как лед. Проблема была не в том, что он меня не любил. С этим еще можно было справиться. Главное, что со мной он впадал в страшную скуку.

По настоянию мамы Винстон старался. Подходил ко мне, заговаривал, искал точки соприкосновения. Но мне было очевидно, что он предпочел бы находиться где-нибудь в другом месте, и скука неизбежно переросла сначала в раздражение, а потом во враждебность. Однажды, когда мы ехали по пустыне, я сказал Винстону, что мне не нравятся «кактузы». Не то чтобы я особо проникся аргументами Джедда в их защиту, но мне интересно было послушать мнение Винстона на этот счет.

– Кактусы, – сказал он. – Правильно говорить кактусы.

– В любом случае, – ответил я, – меня от них тошнит.

Даже старшая школа, куда мне предстояло ходить, «Сагуаро», называлась так в честь кактуса.

– Спорим, ты не знаешь, как пишется Сагуаро, – сказал Винстон.

Я произнес по буквам.

– А вот и неправильно, – воскликнул он. – Через «х», а не через «г».

Я возразил. Винстон стоял на своем. Мы поспорили на доллар. Добравшись до дома, он проверил название школы по телефонному справочнику и потом целый час на меня дулся.

Но совсем плохо дела пошли после того, как Винстон принес домой с работы листок со ставками на футбол.

– Никогда у меня не получается победить, – сказал он.

– Хочешь, я попробую?

– Да пожалуйста! Возомнил себя Джимми Греком? Думаешь, у тебя получится?

Он протянул мне листок. Я изучил его и постарался припомнить многочисленные правила дяди Чарли. «Грин Бей» никогда не проигрывает на своем стадионе в декабре. У «Канзас-Сити» не бывает больше десяти побед кряду. Квотербек Вашингтона любит выпить и в начале игры обычно не в форме. Я заполнил листок, и когда мои ставки победили, Винстон швырнул мне пятьдесят долларов выигрыша.

– Новичкам везет, – сказал он и пробормотал что-то злобное себе под нос, когда я передал деньги маме.

Напряжение между Винстоном и мной усилилось до такой степени, что я предпочитал сбегать из дома на спортивную площадку вверх по улице, где часами швырял мяч в баскетбольное кольцо. Винстон неизменно являлся за мной с видом мученика, совершенно точно по настоянию мамы. Баскетбол нагонял на него такую же скуку, как я. По его словам, он предпочитал футбол, в котором залогом успеха является точность удара. За покером он услаждал мой слух бесконечными рассказами о том, как играл в футбол в колледже, «побеждая одной левой». Эта фраза казалось ему верхом остроумия.

Не помню, отчего Винстон в конце концов сорвался. Может, заметил, как я подавил зевок во время его рассказов про футбольные победы. Или разозлился из-за очередного карточного проигрыша.

– Пошли сыграем в новую игру, – сказал он, шлепнув мячом об пол так, что тот издал жалобный звон.

– Бас-фут-бол.

Он велел мне удерживать мяч на пальцах, а сам отошел на десять шагов и послюнил палец, чтобы определить направление ветра. Потом бегом кинулся ко мне и так зарядил ногой по мячу, что тот улетел через ограду в пустыню.

– Как высоко! – воскликнул он. – Прямо здорово!

Мы оба смотрели, как мой мяч рикошетит от кактусов, словно шарик в пинбольном автомате, а потом взрывается, напоровшись на колючку.

Вскоре после того мама сказала, что они с Винстоном решили «взять паузу». Голос ее звучал глухо, как у парней из «Диккенса», когда дядя Чарли заезжал за ними с утра, чтобы отправиться на Гилго. Мамины волосы, заметил я, больше не были такими пышными. Она выглядела измученной. Я не сказал ни слова весь остаток утра. Пока мама бродила по квартире, слушая Берта Бакарака, я сидел на берегу канала, пытаясь понять, что чувствую. Я вроде бы радовался, что мне больше не придется общаться с Винстоном, но и грустил, потому что мамино сердце было разбито. Я понимал, что мама ищет романтической любви, и хотя не знал, что это означает, подозревал, что и сам ищу того же – своего рода единения, – и меня беспокоила мысль, что, сколь бы мы ни были с ней близки, на самом деле нас объединяет одиночество. В подвале дедова дома я как-то наткнулся на дневник, который мама вела в четырнадцать лет. На первой странице она написала: Пускай совесть всю жизнь мучает того, кто откроет этот дневник, если она у него есть. Дальше шел список из сорока двух качеств, которые она хотела видеть в мужчине. У моего отца их было где-то два с половиной, из чего я сделал вывод, что в своей первой любви мама пошла на компромисс, а теперь пыталась проявить благоразумие ради нас обоих. А еще мне стало ясно, что я сильно осложнял ей поиск. Я припомнил продавца лампочек из Нью-Йорка, который очень ей нравился. Познакомившись со мной, он предложил отослать меня в школу-пансион в Европе. Немедленно. Вспомнил механика, который закатил истерику, когда я представил Макгроу как своего брата. «Я думал, у тебя один ребенок», – сказал он маме раздраженно, и не поверил ее объяснениям, что я, мол, просто считаю Макгроу братом. Мало кто готов был растить сына моего отца, что сильно уменьшало мамины шансы обрести любовь, и это осознание, ставшее особенно четким в тот день на берегу канала, наполняло меня чувством вины. Надо было постараться наладить отношения с Винстоном. Заставить его меня полюбить. В ходе нашей с ним холодной войны я позабыл о своей главной задаче – заботиться о маме. И превратился просто в очередного мужчину, который только осложняет ей жизнь.

Когда я вернулся домой, мама предложила вместе пойти в кино.

– Чтобы немного отвлечься, – так она сказала.

Маме хотелось посмотреть «Звезда родилась», и я не стал возражать. Я хотел, чтобы она немного развеселилась, и если для этого требовалось высидеть романтический мюзикл, я готов был пойти на такую жертву.

Это действительно оказалось жертвой. Добрых два часа Барбра Стрейзанд и Крис Кристофферсон расходились и сходились, а потом расходились снова, без всяких причин, пока Кристофферсон, смилостивившись, не умер. В конце, растерзанная, с кудрями, похожими на колючки кактуса, Стрейзанд разразилась финальной песней, «Вечнозеленая», которая звучала как «Божья благодать». В зале зажегся свет, я повернулся к маме, закатив глаза, но она сидела, закрыв лицо руками, и плакала. Люди оглядывались на нас. Я попытался ее успокоить, но мама не затихала. Она плакала, пока мы выходили из кинотеатра, и зарыдала еще громче, когда я открыл перед ней дверцу «Фольксвагена». Я забежал с другой стороны и нырнул на пассажирское сиденье. Мама не заводила двигатель, и мы просто сидели и ждали, пока слезы ее иссякнут, как ждут, чтобы затмение прошло. Передавая ей одну за другой бумажные салфетки, я вспоминал, что Джедд говорил про кактусы – как они выправляются и всегда стараются держаться прямо. По сути, именно это делаем мы с ней, решил я.

Вот только ветки все время отваливаются.

Глава 15. Билл и Бад

Нам с мамой катастрофически не хватало тех ста шестидесяти долларов, которые она зарабатывала в неделю. Даже с учетом подработки – она приторговывала «Эйвон», – в конце месяца мы оставались без гроша и все сильней увязали в долгах. Вечно возникали то неожиданные счета, то расходы на школу, то ремонт «Фольксвагена».

– «Т-Берд» в Нью-Йорке с нами сотрудничал, – говорила мама, кривясь в его сторону, – а это чудище хочет нас разорить.

По ночам я лежал в кровати и волновался о состоянии маминых финансов и ее усталости. За исключением короткого перерыва на время отношений с Уинстоном, ее энергия после операции так и не восстановилась, и я боялся, что очень скоро она не сможет работать. Что тогда – нам придется жить в приюте? Я должен буду бросить школу и устроиться на работу, чтобы нас прокормить? Вставая в потемках, чтобы выпить стакан воды, я обнаруживал маму на кухне, тычущую в калькулятор. Перед началом учебного 1978 года калькулятор победил. Мы подали документы на банкротство.

Бабушка присылала мне длинные письма, напоминая об очевидном.

– Заботься о твоей матери, – писала она. – Делай все, что можешь, все, что ей нужно в это непростое время. Твоя мама очень старается, Джей Ар, и ты должен следить, чтобы она правильно питалась и находила время на отдых. Следи, чтобы она отдыхала.

Настоящие мужчины заботятся о своих матерях.

После школы я сидел на берегу канала, и волнение за маму одолевало меня до такой степени, что я боялся умереть. Хотелось бы мне научиться расслабляться по щелчку, как Джоуи Ди в океане, а потом научить этому маму! Когда тревога становилась невыносимой, я отправлялся в полузаброшенный торговый центр на другом берегу канала, в тени «Верблюжьего горба». Хоть он и выглядел безжизненным, и половина магазинов в нем пустовала, его мрачная атмосфера приносила мне утешение. Темный, тихий, похожий на пещеру, торговый центр напоминал мне дедов подвал. И в нем тоже нашлись свои золотые копи.

В глубине дальнего крыла я наткнулся на книжный магазин с крайне причудливым ассортиментом. Там был полный набор классики – но совсем мало бестселлеров. Масса книг по восточным религиям – и лишь парочка Библий. Газетный стенд с периодикой из Европы – и ни одного местного издания. Поскольку деньгами на книги я не располагал, то научился их быстро пролистывать. Роман я читал за пять визитов в магазин, а журнал – за полчаса. Никто ни разу не сделал мне замечание, что я читаю, не покупая, и не попытался выгнать меня, потому что персонала в магазине не было. Даже за кассой никто не стоял.

Как-то раз, любуясь манекенщицами во французском журнале, я поднял глаза и увидел очередь, выстроившуюся перед прилавком в детском отделе. Покупатели не знали, кому отдавать деньги. Когда продавец так и не появился, они сдались и ретировались. Но в дальнем конце зала я заметил пару птичьих глаз, выглядывающих из приоткрытой двери без таблички. Наши взгляды встретились, и дверь тут же захлопнулась. Я подошел к ней и негромко постучал. До меня донесся шорох, что-то заскреблось, и дверь открыли: за ней стоял мужчина в вельветовых брюках и клетчатой рубашке с черным вязаным галстуком, свободно болтающимся на шее. Очки его покрывал слой пыли – такой же толстый, как на магазинных полках, а в руке он держал незажженную сигарету.

– Я могу тебе чем-то помочь? – спросил мужчина.

– Я просто подумал, надо сказать вам – тут были покупатели, хотели заплатить.

– Серьезно?

Мы обернулись и поглядели на кассу.

– Я никого не вижу, – сказал он.

– Они ушли.

– Ну ладно. Спасибо, что нас предупредил.

При слове «нас» появился второй продавец. Он был выше, чем первый, худее, и в гораздо более чистых очках – в толстой черной оправе, как у Бадди Холли. Под лампами дневного света их стекла так и блестели. На нем была белая тенниска с галстуком, еще шире и еще древней, чем у первого. Я никогда раньше не видел, чтобы с теннисками носили галстук.

– Кто это? – спросил он, уставившись на меня.

Я пробормотал, что никто. Мы втроем таращились друг на друга, словно у нас соревнования в гляделки, но тут меня посетила идея. Я спросил, нет ли у них работы – например, стоять за кассой по вечерам.

– Тебе сколько лет? – спросил первый мужчина.

– Тринадцать. Исполняется четырнадцать через…

– Работал когда-нибудь в книжном? – спросил второй.

– Да неважно, – вмешался первый. – Подожди.

Он захлопнул дверь, и до меня донеслись яростные перешептывания. Когда дверь отворилась, оба они улыбались.

– Сможешь приходить к двум часам? – спросил первый.

– Школа заканчивается в три.

– Ладно. Поздней поработаем над твоим расписанием.

Мы пожали руки, и первый представился Биллом, управляющим, а второй Бадом – помощником управляющего. Билл сказал, что может дать мне двадцать часов в неделю, по $2,65 в час – целое состояние. Я рассыпался в благодарностях и снова пожал ему руку, а потом хотел пожать руку Баду, но тот уже скрылся в подсобке.

Я помчался домой, сообщить новости маме.

– Боже! – воскликнула она, обнимая меня. – Это так нас выручит!

Я попытался умерить ее энтузиазм, предупредив, что мужчины в книжном довольно «необычные». Никакого другого слова подобрать к ним я не смог.

– Они тебя полюбят, – сказала мама. – Ты прекрасно умеешь общаться с необычными мужчинами.

Я не совсем понял, что она имеет в виду.

Я сильно волновался, как сложатся мои отношения с Биллом и Бадом, но в первые пару недель работы мы практически не пересекались. Явившись в магазин, я стучал в дверь подсобки, чтобы поздороваться, и больше не виделся с ними, пока не наступало время прощаться. Магазин входил в общенациональную сеть, но мне казалось, что Билл и Бад либо вышли из нее, либо в головном офисе про них просто забыли. Они воспринимали магазин как свою личную библиотеку, заказывали книги и журналы, которые их интересовали и отражали их отношение к миру, и редко высовывались из подсобки, которая служила Биллу заодно и спальней. Иногда по вечерам он засыпал с книгой в своем шезлонге за кулером с водой.

Сдержанные и застенчивые, Билл и Бад разительно отличались от парней из бара, и в свои первые недели в книжном я чувствовал себя настолько сбитым с толку и одиноким, что уже подумывал уйти. Затем ни с того ни с сего Билл и Бад вдруг заинтересовались мной, и когда в магазине не было покупателей – а их не было практически никогда, – стали приглашать меня постоять на пороге подсобки и поболтать.

Поначалу мне сложновато было поддерживать беседу, потому что некоторые их привычки ставили меня в тупик. Билл, к примеру, постоянно курил, но отказывался покупать пепельницу. Окурки он гасил о края столов в подсобке, и они так и торчали оттуда, напоминая выгоревший лес. Глаза у него выгорели тоже – от чтения, и стекла в очках Билла были толще его любимых русских романов. Он обожал русскую литературу и говорил о Толстом с обезоруживающей фамильярностью, словно мог в любой момент позвонить ему по телефону. У него имелось ровно два галстука – черный и зеленый, – оба вязаные, и когда в конце рабочего дня он снимал сегодняшний, то, не развязывая, цеплял его на гвоздик на стене, словно пояс для инструментов.

Бад в моменты возбуждения начинал нюхать кулак. Он нюхал его, словно розу, подаренную в честь победы в соревнованиях. Еще у него была привычка поправлять волосы, усыпанные перхотью, левой рукой с правой стороны, как делают орангутаны, демонстрируя при этом неистребимое пятно пота внушительных размеров у подмышки. Он постоянно подстригал ногти, и в магазине повсюду валялись обрезки: однажды я чуть было не протянул покупателю два четвертака вместе с полумесяцем ногтя Бада.

Билл и Бад оба боялись людей – всех, за исключением друг друга, – что и было причиной их добровольного заточения в подсобке. Второй причиной являлось чтение. Они читали постоянно, читали все, что было когда-либо написано, и проглатывали новые издания, прибывавшие каждый месяц, почему и удалялись от мира, словно средневековые монахи. Хотя обоим перевалило за тридцать, они жили с мамами, никогда не были женаты и, похоже, не стремились ни жениться, ни переезжать. Они не стремились вообще ни к чему, кроме чтения, и не интересовались ничем, кроме своего магазина, но с недавних пор вдруг прониклись любопытством ко мне. Билл и Бад расспрашивали меня про маму, про отца, про дядю Чарли и парней из бара, и были очарованы моими отношениями с «Диккенсом». Они спросили насчет Стива – почему он выбрал для бара такое литературное название, – что привело к беседе о книгах вообще. Билл и Бад быстро сообразили, что я люблю книги, но практически ничего не знаю о них. В ходе стремительного точечного допроса они убедились, что я по-настоящему знаком только с «Книгой джунглей» и «Микробиографиями». Они пришли в негодование и рассердились на моих учителей.

– И что же вы сейчас читаете в школе? – спросил Билл.

– «Алую букву», – сказал я.

Билл прикрыл рукой глаза. Бад понюхал кулак.

– Хорошо хоть, ты не сказал «Письмо Скарлетт», – вставил Бад. – Ты в курсе, что это не продолжение «Унесенных ветром»?

– И как, тебе нравится? – спросил Билл.

– Вообще-то скучновато, – ответил я.

– Ну естественно, – сказал Билл. – Если читать вне контекста. Тебе же тринадцать!

– На самом деле, исполняется четырнадцать через…

– То есть ты все знаешь о похоти, и ничего – о стыде, – вставил Бад.

– Ему срочно нужна терапевтическая доза Джека Лондона, – сказал Билл Баду.

– Или Твена? – спросил Бад.

– Возможно, – согласился Билл. – Но мальчик же с Восточного побережья – ему надо читать нью-йоркских писателей. Дос Пассоса. Уортон. Драйзера.

– Драйзера! Хочешь, чтобы он стал таким же циником, как ты? И никто больше не читает Дос Пассоса. Дос Пассос – в далеком прошлом. Если он хочет почитать про Восточное побережье, дай ему Чивера.

– Кто это, Чивер? – спросил я.

Они медленно повернулись ко мне.

– Вопрос решен, – сказал Бад.

– Пошли со мной, – сказал Билл.

Он отвел меня в отдел романистики и снял с полки все книги Джона Чивера, включая толстый сборник рассказов, который только-только вышел. Билл отнес книги в подсобку и быстро сорвал с них обложки. Мне показалось, он испытывал при этом боль, как будто отдирал от раны повязку. Я спросил, что это он делает. Он ответил, что книжные магазины не возвращают непроданные книги в издательства – их негде там хранить, – а отсылают только обложки. Когда Биллу с Бадом требовалась какая-то книга, они просто срывали с нее обложку и отсылали издателю, а тот возмещал стоимость книжной сети, «к всеобщему удовольствию». Билл заверил меня, что это ни в коем случае не кража. Мне было наплевать.

Все выходные я провел, погружаясь в Чивера, купаясь в нем, влюбляясь в него. Я и не представлял, что предложения можно строить вот так. Чивер делал со словами то же, что Сивер с мячом. Он описывал сад, полный роз, источающих аромат клубничного варенья. Писал о своей мечте – «мирном мире». Это был и мой мир, мир пригородов Манхэттена, пропахший дымком (его любимое слово) и населенный мужчинами, которые спешили с вокзала в бар и обратно. Все его истории вращались вокруг коктейлей и моря, а действие их происходило, казалось мне, собственно в Манхассете. В одном случае так точно – в первом рассказе из сборника Манхассет упоминался напрямую.

В пятничные вечера Билл и Бад расспрашивали меня, что я прочел за неделю в школе, морщили с отвращением носы и вели меня вдоль полок, наполняя корзину книгами без обложек.

– Каждая книга – это чудо, – говорил Билл. – В ней заключен момент, когда другой человек сел спокойно – и это уже часть чуда, когда кто-то спокойно сидит, – и попытался рассказать другим свою историю.

Бад мог бесконечно говорить о надеждах, которые книги дарят, и перспективах, которые они сулят. Не случайно они открываются, как двери. А еще, говорил он, словно считав один из моих неврозов, с помощью книг мы привносим порядок в хаос. Тело мое росло, покрывалось волосами, терзалось желаниями, которых я еще не понимал. И весь мир за его пределами казался таким же изменчивым и непостоянным. Мою жизнь контролировали учителя, мою судьбу определяли наследственность и удача. Зато, утверждали Билл и Бад, мой мозг всегда будет только моим. Выбирая книги – правильные книги – и читая их внимательно и неспешно, я всегда смогу удерживать под контролем хотя бы его.

Книги были основной составляющей плана Билла и Бада относительно моего просвещения, но не единственной. Они следили за тем, как я говорю, и помогали избавляться от лонг-айлендского акцента. Когда я говорил, что отправляюсь в «каааафе», они заставляли меня остановиться и повторить еще раз. Они пытались научить меня лучше одеваться. Не будучи сами поклонниками моды, Билл и Бад кое-что усвоили из французских и итальянских журналов, которые заказывали для магазина, и частенько просили девушек из бутиков одежды в торговом центре посоветовать мне, как усовершенствовать свой гардероб. Они положили конец моей привычке ходить в джинсах и белой футболке, ради чего Бад отдал мне несколько своих рубашек от «Изод», из которых якобы «вырос», хотя на самом деле, подозревал я, их дарила ему мать, и они на самом деле были велики. Они снабжали меня базовыми сведениями об искусстве, архитектуре и особенно музыке. Синатра хорош, говорил Бад, но есть и другие «бессмертные». Нюхая кулак, он составил список записей, которые «непременно должны быть у каждого культурного юноши». Дворжак. Шуберт. Дебюсси. Моцарт. Особенно Моцарт. Бад обожал Моцарта. Я сложил листок со списком, сунул в карман и хранил потом годами, настолько это был трогательный и честный рецепт «совершенствования». Баду я сказал, что не могу позволить себе их купить. На следующий день он принес мне все пластинки, перечисленные в списке, позаимствовав из собственной коллекции. Считай это кредитом, сказал он. Мы сидели в подсобке, и Бад крутил их на переносном проигрывателе, а сам дирижировал карандашом и объяснял, почему Моцартова фортепианная соната Си-мажор – совершенство и почему трио Бетховена такие изысканные, а сюита «Планеты» Холста – пугающая. Чтобы у нас с Бадом была возможность заниматься музыкой, Билл шел на большие жертвы – стоял за кассой по вечерам. Ради меня, говорил он, и только ради меня, он согласен «выходить на публику».

Незадолго до конца моего первого года в старшей школе Билл и Бад спросили, какие колледжи я рассматриваю. Выбор колледжа вгонял меня в тоску, потому что у нас с мамой не было денег. Билл и Бад говорили, надо идти в один из лучших, потому что только там дают стипендии. В шутку я рассказал им про мамину присказку из моего детства: «Гарвард или Йель, детка. Гарвард или Йель».

– Только не в Гарвард! – воскликнул Бад. – Кем ты хочешь стать – бухгалтером? Ха!

– Нет. Адвокатом.

– Господи боже!

Он рухнул на стул и стал яростно нюхать кулак. Билл прикурил сигарету и растянулся в своем шезлонге.

– Как насчет Йеля? – спросил он.

– О да, – кивнул Бад. – Йель.

С печалью в голосе я сказал, что жестоко так надо мной шутить.

– Йель – для богатых детей. Для умных детей. Для других детей.

– Нет, – помотал головой Бад. – Йель – для разных детей. В этом-то и прелесть.

И тут же у них завязалась оживленная беседа: Билл и Бад восхищались Йелем, вспоминали его историю, перечисляли знаменитых выпускников, от Ноя Вебстера до Натана Хейла и Коула Портера. Потом спели пару куплетов йельского гимна и до небес превознесли профессоров факультета английской литературы – лучшего в мире, заверили они меня. Я был потрясен тем, насколько много они знают. Позднее я понял, что они сами когда-то мечтали туда поступить.

– Студенты Йеля умные, но они не гении, – сказал Билл.

– Студент Йеля знает все про одну вещь, – сказал Бад, подняв в воздух палец, – и знает по одной вещи обо всем.

– Студент Йеля – светский, – сказал Билл. – Ты знаешь, что такое «светский», правда?

– Да, – ответил я, смеясь.

Но Билл с Бадом ждали.

– Это значит, ты аристократ.

Бад протянул мне словарь.

– Студент Йеля – человек мира, – продолжал Билл. – Человек Ренессанса. Вот кем тебе надо стать. Студент Йеля умеет стрелять из ружья, танцевать фокстрот, смешивать мартини, завязывать галстук-бабочку, спрягать французские глаголы – хоть и не заходит так далеко, чтобы выучить весь язык, – и с легкостью может сказать, какие симфонии Моцарт написал в Праге, а какие в Вене.

– Студент Йеля – как из романов Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, – сказал Бад. – Любой персонаж Фицджеральда – из Йеля. Ник Каррауэй, например.

Я отвел глаза. С громким стоном Билл поднялся с шезлонга и пошел в торговый зал срывать обложку с «Великого Гэтсби».

Не желая объяснять Биллу и Баду, что мы с мамой из тех людей, кто не знает, как проникнуть внутрь, я просто сказал:

– Как-то страшно мне думать про такое – Йель!

Это было одновременно и правильно и неправильно.

– Тогда решено, – тут же ответил Бад.

Он поднялся со стула и пошел ко мне, нюхая кулак и поправляя очки Бадди Холли.

– Ты должен делать все, что тебя пугает, Джей Ар. Все. Я не говорю о том, чтобы рисковать жизнью, но остальное – да. Думай про свой страх, и сразу решай, что будешь с ним делать, потому что страхи останутся главной проблемой в твоей жизни, можешь мне поверить. Страх будет стимулом для твоих успехов и причиной твоих поражений, будет главной дилеммой в каждой истории о тебе и про тебя. И единственный способ с ним справиться – это пойти ему навстречу. Столкнуться с ним. Не думай про страх как про врага. Думай про него как про твоего гида, проводника – твоего Натти Бампо[18].

Мне показалось, это довольно странный спич для человека, который прячется от мира в подсобке книжной лавки в полузаброшенном торговом центре, но внезапно я осознал, что Бад говорит с такой страстью, потому что это совет, который никто вовремя не дал ему самому. Мне было ясно, что это поворотный момент в наших отношениях, и я должен как-то ответить, но в голову ничего не приходило, поэтому я неуверенно улыбнулся и спросил:

– А кто это, Натти Бампо?

Он громко втянул воздух через нос.

– Чему вообще вас учат в школе?

В тот вечер за ужином я сообщил маме две вещи. Я собираюсь откладывать деньги и подарить Биллу на Рождество новый шезлонг. И я буду поступать в Йель. Я постарался, чтобы это прозвучало как мое собственное решение, но мама настояла, чтобы я пересказал весь разговор с Биллом и Бадом.

– Ты их покорил, – криво улыбнувшись, заметила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знала, что так и будет.

Но на самом деле все было наоборот. Они сорвали с меня обложку.

Каким-то образом, спустя несколько месяцев после признания банкротства, маме удалось обзавестись новой кредитной картой. С ее помощью она купила мне билет на самолет до Нью-Йорка на май – мама решила, что обязана отправить меня на лето в Манхассет, потому что мне так нравится проводить время с парнями, – и билет для себя на август, чтобы мы вместе поехали в Йель, осмотреться перед началом моего последнего года в старшей школе. Мы взяли у дяди Чарли его «Кадиллак», и бабушка с Шерил тоже отправились с нами.

Мама вела машину, а я сидел рядом с ней и морщился от разговоров, которые велись в священном нутре «Кадиллака». Вместо Кольта и Бобо, обсуждающих, кто кого «уделал» вчера в «Диккенсе», женщины болтали о тряпках, прическах и готовке. Святотатство! Пытаясь направить беседу в другое русло, я время от времени зачитывал вслух отрывки из йельской брошюры, которую держал на коленях. «А вы знаете, что Йель был основан в 1701 году? То есть он – ровесник Манхассета. Знаете, что девиз Йеля Lux et Veritas? Это означает «Свет и Истина» на латыни. Знаете, что именно в Йеле впервые был присвоен титул доктора философских наук?»

– А в твоей брошюре не говорится, сколько это удовольствие стоит? – спросила Шерил с заднего сиденья.

Я прочел вслух:

– Примерная стоимость года обучения в Йеле – одиннадцать тысяч триста девяносто долларов США.

Молчание.

– Почему бы нам не послушать музыку? – предложила бабушка.

Прежде чем увидеть Йель, мы услышали его. Стоило нам въехать в Нью-Хейвен, как на башне Харкнесса зазвонили колокола. Звон их был невыносимо прекрасен. Я высунул голову из окна машины и подумал: У Йеля есть голос, и он говорит со мной. Что-то внутри меня отозвалось на эти колокола – взрывная смесь бедности с наивностью. Я всегда был склонен обожествлять то, чем восхищался, и колокола усиливали эту иллюзию, распространяя над кампусом ауру святости. Каждое здание, которое мне нравилось, я считал замком, а тут передо мной был целый Йель, намеренно уснащенный башнями, бойницами и горгульями. Но существовал и ров – канал за нашим домом в Аризоне. Когда мы вылезли из «Кадиллака» и отправились пройтись, я начал паниковать.

Первым делом мы заглянули в библиотеку Стерлинга. С темным нефом, сводчатыми потолками и средневековыми арками библиотека больше напоминала церковь, место поклонения для читателей, и мы неизбежно прониклись духовным трепетом. Эхо наших шагов выстрелами отдавалось от каменного пола, когда мы проходили через холл в читательский зал, где студенты летних курсов сидели, скорчившись над книгами, на старых засаленных стульях с зеленой обивкой. Выйдя оттуда, мы двинулись через лужайку к библиотеке редких книг и рукописей Бейнеке, хранилищу бесценных йельских сокровищ. Стены этого приземистого здания покрывали квадраты из мрамора, менявшие цвет по мере того, как солнце перемещалось по небу. Мы прошли Коммонс, столовую для первокурсников, с массивными мраморными колоннами и названиями главных сражений Первой мировой, высеченными на фасаде. К этому моменту я полностью погрузился в отчаяние, и мама это заметила. Она предложила сделать перерыв. В закусочной с сэндвичами на окраине кампуса я уселся за стол, подперев голову кулаками.

– Ешь свой гамбургер, – сказала бабушка.

– Ему бы пива, – вставила Шерил.

Мама просила меня говорить – попытаться выразить словами, что меня так расстроило. Я не хотел вслух произносить, что отдал бы все на свете, чтобы попасть в Йель, и что жизнь потеряет для меня смысл, если я не поступлю, но ведь я точно не поступлю, потому что мы не из тех, кто умеет «проникнуть внутрь». Но мне и не пришлось это озвучивать. Мама сама поняла и сжала мне руку.

– Мы попадем, – сказала она.

Я извинился и вышел из закусочной. Словно сумасшедший, сбежавший из лечебницы, я бродил по кампусу, пялясь на студентов и заглядывая в окна. За каждым окном моим глазам открывалась новая идиллическая картина. Профессора обсуждают важные идеи. Студенты пьют кофе и обмениваются блестящими мыслями. Я забрел в университетский книжный магазин и едва не лишился чувств, увидев стены, заставленные книгами от пола до потолка. Забившись в угол, я стал слушать тишину. О таком Билл и Бад меня не предупреждали. Они рассказывали про историю Йеля, про его дух, но не готовили меня к его покою. Они не говорили, что Йель – это еще более «мирный мир», чем тот, о котором я мечтаю. Колокола зазвонили снова. Мне хотелось броситься на землю и зарыдать.

Я добрался до парка Нью-Хейвен-Грин, сел под раскидистым вязом и уставился на стофутовую крепостную стену, окружающую Старый кампус, пытаясь представить себя по другую сторону. И не смог. Из всех роскошных замков, которыми я любовался издали, Йель был самым неприступным. Просидев около часа, я медленно поднялся на ноги и побрел назад к закусочной. Шерил и бабушка сердились, что я отсутствовал так долго. Мама тревожилась за мое психическое здоровье. Она протянула мне подарок, который купила в сувенирной лавке: нож для разрезания конвертов с гербом Йеля.

– Чтобы ты открыл свое письмо о поступлении, – сказала она.

По возвращении в Манхассет мы с мамой пошли ужинать в бар. Стив закончил с реновацией, и он теперь официально назывался «Публиканы». Это было совсем другое место, более изысканное, с лобстерами в меню. Дядя Чарли стоял за стойкой в кашемировом свитере и брюках цвета хаки. Похоже, реновация коснулась и его. Он подошел к нашему столику поздороваться.

– Что это с ним? – спросил он у мамы, мотнув головой в мою сторону.

– Он сегодня влюбился в Йель, – ответила она, – и считает, что это безответно.

– А Бобо здесь? – спросил я. Только Бобо и Уилбур могли меня развеселить.

– Числятся без вести пропавшими, – сказал дядя Чарли.

Голова моя поникла.

Дядя Чарли пожал плечами и удалился за стойку, скрывшись в дымовой завесе. Мужчины приветствовали его громкими возгласами, требуя добавки.

– А ну, не кипятитесь так, – отозвался он, – а то вообще уйду звонить по телефону!

Все расхохотались. Я тоже засмеялся, помимо воли, и начал пересматривать свои мечты. После того, как Йель отвергнет мою кандидатуру, думал я, поступлю в какой-нибудь маленький неприметный колледж, буду получать средние оценки, отучусь в юридической школе, а потом навяжусь в какую-нибудь адвокатскую контору средней руки. Зарабатывать буду меньше, чем мечталось – да и на что мне претендовать, – но если стану экономить, то, наверное, смогу-таки обеспечить маму, отправить ее в колледж и засудить отца. А в качестве утешения за эти разочарования, возвращаясь по вечерам из конторы домой, буду заглядывать в «Публиканов» пропустить пару стаканчиков. Поболтаем с парнями, посмеемся, чтобы стряхнуть с себя заботы нынешнего дня и тяготы всей жизни. Рассеянно оглядывая барную стойку, где дядя Чарли наливал напитки, я вдруг испытал облегчение, потому что, хоть и знал наверняка, что в Йеле меня отвергнут, так же наверняка знал и то, что в «Публиканах» меня примут. И пускай мне не суждены свет и истина Йеля, я всегда могу рассчитывать на темноту и истину бара. И лишь изредка, выпив слишком много, или, наоборот, недостаточно, я стану позволять себе представить, как сложилась бы моя жизнь, если бы Йель принял меня.

Глава 16. Джей Ар

Два выстрела в грудь в Поинт-Бланк, и убийца, оставшийся неизвестным, скрывается с места преступления. Мы с мамой видели это вместе с миллионами других зрителей – покушение на убийство Джей Ара Эвинга стало финалом очередного сезона «Далласа», самого популярного телесериала в мире, и как только Джей Ар Эвинг рухнул на пол, зажимая руками свои раны, Джей Ар Мёрингер понял, что лето будет горячим.

Личность убийцы Джей Ара стала для американцев наваждением; для меня же в наваждение превратился подростковый кризис идентичности. Мое имя, которое я ненавидел еще больше, чем фамилию, бросалось в глаза отовсюду – с футболок, наклеек на бамперах автомобилей и журнальных обложек. Русские танки вошли в Афганистан, пятьдесят два гражданина Америки находились в заложниках в Иране, но покушение на Джей Ара Эвинга оставалось главной темой лета 1980-го. Все, кто разговаривал со мной, торопились задать единственный вопрос: кто в тебя стрелял? Я улыбался, как будто меня спросили об этом впервые, а потом давал какой-нибудь дурацкий ответ. Прости, продюсеры требуют, чтобы я держал его имя в тайне. Иногда я просто изображал, что умираю от раны в живот. Людям это нравилось.

Весь Манхассет трясло в Джей-Ар-лихорадке, когда я прибыл с ежегодным летним визитом. Я-то предвкушал легкую болтовню и «ворди-горди», но дядя Чарли и парни только и говорили, что про покушение на Эвинга.

– Наверняка это Бобби, – говорил дядя Чарли, потягиваясь в своем шезлонге; от солнца и масла какао его голова блестела, словно морская раковина.

– Обычное дело, Каин и Авель. История стара, как мир.

– Точно нет, – отвечал Кольт. – Бобби – слабак.

– Значит, это Сью-Эллен прикончила ублюдка, – заключил Бобо.

– Я читал, в Вегасе принимают ставки на разных подозреваемых, – сказал Джоуи Ди.

– Интересно, как это делается? – задумался дядя Чарли.

– Ну, способ всегда найдется, – ответил Джоуи Ди.

Жить с именем Джей Ар и раньше было непросто. Задолго до выстрела в Джей Ара Эвинга оно вызывало у людей рефлекс, как у собаки Павлова, неизменно возникавший при первом знакомстве со мной: что означает Джей Ар? Стесняясь того факта, что меня назвали в честь бросившего нас отца, я всячески уклонялся от ответа. Постепенно у меня стали появляться и напускные причины для страха перед именем Джуниор, «младший». Джуниор – недотепа в рабочем комбинезоне, который играет в домино на пустой бочке перед магазином. Джуниор – полная противоположность тому, кем я хочу стать. Чтобы избавиться от этого образа, а с ним и от прозвищ и заодно изгнать из своей жизни призрак отца, я перешел от уклонения к прямой лжи.

– Джей Ар ничего не значит, – говорил я, – это мое официальное имя.

Отчасти так и было. В моем свидетельстве о рождении после имени значилось Джей Ар. Я просто не говорил, что это аббревиатура, символизирующая громадную прореху в моей жизни.

Долгие годы ложь меня выручала, закрывая рты всем, кому не терпелось задать вопрос. До «Далласа». Теперь отделаться от любопытных стало сложнее – встретить человека по имени Джей Ар было так же аппетитно, как кого-то по имени ФБР, – и чем больше они осаждали и терроризировали меня, тем более изощренной и масштабной становилась моя ложь.

– Меня зачали вскоре после убийства Джона Кеннеди, – объяснял я, – и родители не могли решить, в честь какого Кеннеди меня назвать, Джона или Роберта. Целый эпос «Круглого стола», честное слово. В результате они придумали имя, которое обозначает и того и другого. Джей Ар. Без точек.

К тому времени, когда шумиха вокруг «Далласа» разрослась до истерии, я уже действовал на автопилоте, повторяя свою самую грандиозную ложь заученными словами школьника, тарабанящего Клятву верности. В который раз я нашел прибежище во лжи – и тут Йель поставил меня перед новой задачей. Отправив запрос на подачу заявления, я написал маме, что собираюсь указать в графе «имя» Джей Ар Мёрингер, без точек. Она тут же разразилась ответным письмом: «Ты не можешь поступать в Йель под выдуманным именем». Так это по твоей милости мне пришлось выдумать его, ответил я про себя. Но мама была права. Я не мог допустить, чтобы хоть что-то снизило мои шансы. Ради Йеля, и только ради него, я согласился побыть Джоном Джозефом Мёрингером-младшим, хоть это имя и казалось мне таким же чужим, как Энгельберт Хампердинк.

Тем летом, при каждом упоминании моего имени и каждом вопросе о том, «что значит Джей Ар», в памяти у меня всплывало лицо отца. Я гадал, где он может сейчас быть. Жив ли он – и как я узнаю, если он умрет. По ночам, когда бабушка с дедом уже давно спали, я сидел за кухонным столом, прижавшись ухом к радиоприемнику. Я-то думал, что поборол эту привычку, но вот сорвался опять, и теперь чувствовал себя слабаком и страшно стыдился. Мне хотелось с кем-нибудь об этом поговорить, но с кем? С бабушкой я не осмеливался обсуждать этот вопрос, потому что она отчитала бы меня, а потом написала маме. Макгроу, чем старше становился, тем меньше хотел говорить на тему отцов: «Боюсь, если начну, то меня уже не остановишь».

Я мог бы обратиться к дяде Чарли, но в то лето его терзали собственные демоны. Сидя однажды ночью на кухне с радиоприемником и книгой я услышал, как открылась входная дверь и раздались тяжелые шаги, словно в столовой кто-то давил тараканов. Дядя Чарли с грохотом возник в дверном проеме. Даже с расстояния в шесть футов я учуял запах виски.

– Кто это у нас тут, – сказал он. – Кто это тут, кто это тут. Ничего себе дела! Я-то думал, все уже спят.

Он подтащил к себе стул, отчаянно скребя им по полу. Я выключил радио.

– Как прошел вечер?

Он сел, зажав сигарету во рту. Задумался. Зажег спичку. Снова задумался.

– Джей Ар, – сказал он, сделав паузу, чтобы поднести огонь к сигарете, – люди – сплошь подонки.

Я рассмеялся. Он вздернул голову и вытаращился на меня.

– Думаешь, я шучу?

– Нет, сэр.

– Джей Ар, Джей Ар, Джей Ар. Твой дядя – очень чувствительный человек. Сечешь?

– Да, сэр.

– Кто на свете чувствительней меня?

– Никто.

– Ох, неправильно я сказал – кто на свете чувствительней, чем я?

– Никто.

– Вот то-то! Я психологию изучал, пацан. Кучу книг перелопатил. Смотри, не забывай. В эти глаза дыму не напустишь!

Дядя Чарли указал пальцем на свой глаз, напоминавший каплю высохшей крови, а потом пустился в долгий путаный рассказ о каком-то человеке – имени он не называл, – который не выказал достаточного сочувствия к страданиям Пат перед смертью. Дядя Чарли ненавидел этого парня, ненавидел всех людей, ненавидел весь чертов мир и не собирался этого скрывать. Он ударил кулаком по столу, указал пальцем на окно, на бесчувственный мир вокруг, и снова пустился в рассуждения об этом «ублюдочном подонке», который порочил память Пат. Я сидел перепуганный и в то же время очарованный. Мне и в голову не приходило, что дядя Чарли способен на такой гнев, и я не представлял, что из «Публиканов» можно прийти разгневанным. Я думал, люди идут в бар, когда им грустно, и там становятся счастливыми. Точка. Простое превращение. И хотя у меня было чувство, что дядя Чарли в любой момент может швырнуть меня головой о стену, я сознавал, что гнев – наша общая черта. Гнев переполняет меня постоянно – из-за маминого здоровья, из-за моего имени, – и я был разгневан на отца задолго до того, как дядя Чарли переступил порог. От того, что я никому не мог рассказать о своем гневе, он рос в геометрической прогрессии, и мне иногда казалось, что я вот-вот взорвусь. О да, хотел я сказать, да, да, давай выпустим свой гнев наружу! Давай взорвем эту чертову кухню!

– Джей Ар, ты меня слушаешь?

Я вздрогнул. Дядя Чарли сверлил меня взглядом.

– Да, – солгал я, – слушаю. Секу.

Столбик пепла на его сигарете рос, но дядя Чарли не замечал. Он сделал затяжку, и пепел упал ему на грудь.

– А, никому нет дела, – сказал он и заплакал. Слезы вытекали из-под темных очков и бежали по его щекам. Я чувствовал себя ужасным эгоистом из-за того, что задумался о собственном гневе и перестал слушать дядю Чарли.

– Мне есть дело, – сказал я.

Он поднял голову. Слабо улыбнулся. Утирая слезы, принялся рассказывать, как впервые познакомился с Пат в баре на Плэндом-роуд. Она вошла и с порога набросилась на него за то, что он вечно ходит в шляпе и в темных очках.

– Сукин ты сын, – сказала Пат, – хватает же тебе совести переживать насчет волос, когда парни возвращаются из Вьетнама безногими?

– Не твое дело, – ответил он, но она ему сразу понравилась. Напористая. Отчаянная. Как из книжек Реймонда Чандлера[19]. Они разговорились, и оказалось, что у них много общего, в том числе почти религиозное отношение к барам. Кроме того, Пат была учительницей английского, а дядя Чарли любил слова, поэтому они стали обсуждать книги и писателей. Пару дней спустя она прислала ему телеграмму. ВСЕ ВРЕМЯ ДУМАЮ О ТЕБЕ – НАДО УВИДЕТЬСЯ. Она назначила ему свидание в мотеле за городом.

– Я пришел пораньше, – рассказывал он. – Уселся в баре. Выпил коктейль. Уже подумывал уходить. Даже встал с места.

Дядя Чарли принялся показывать:

– Вот я иду к двери, – сказал он, отступив к плите, и опрокинул свой стул. – Можешь себе представить, все же могло выйти по-другому! Джей Ар, бога ради! Ты понимаешь? Насколько все могло выйти по-другому – если бы я ушел? Сечешь? Вот ведь судьба! Сечешь?

– Секу, – ответил я, ставя стул на место.

– И тут она впархивает в двери. Собственной персоной. Красотка! Десять из десяти. Нет, черт побери, одиннадцать с половиной. В летнем платьице. С помадой. Такая потрясающая!

Он снова сел. Ткнул в пепельницу сигарету, которая и так уже потухла. Закрыл глаза, посмеиваясь про себя. Он снова был там, в мотеле, с Пат. У меня возникло ощущение, будто я подсматриваю.

– А сразу за ней, – прошептал он, – входит муж. Она замужем. Муж следил за ней несколько недель. Недель, Джей Ар. Думал, она ему изменяет. А она не изменяла. Только собиралась. Со мной.

– Ты его знал?

– Кого?

– Мужа.

– Джей Ар, ты не слушаешь! Да он самый грозный мужик на всей земле! Из-за него на Джонс-бич больше не употребляют алкоголь! Но это уже другая история. Так вот, муж садится рядышком с Пат и говорит бармену: «Этим двоим напитки за мой счет». А потом: «Чэс, не будь это ты, я бы тебя убил».

Он сделал паузу.

– Шесть месяцев спустя Пат получила развод. И с тех пор мы с ней вместе. Ох, прости. Опять ошибка. Мы с ней были вместе. Пока…

Часы над плитой зазвонили – словно кто-то ударил по кастрюле черпаком. Дядя Чарли прикурил новую сигарету. Он затягивался, прикрыв глаза, и мы оба молчали, пока тишина не стала невыносимой.

– Мы хорошо тогда провели время на стадионе «Шиа», – сказал я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня, явно не понимая, о чем я говорю.

– Мы не могли ее найти, – добавил я. – Помнишь?

– А, да.

Он вздохнул. Два длинных пера дыма вырвались у него из ноздрей, отчего он стал похож на дракона.

– Больше нам не найти ее никогда.

Я умудрился сказать именно то, что говорить не следовало.

– Ей нравилось в «Публиканах», – продолжал он. – Она любила смеяться – все время смеялась, – и стоило мне подумать, что больше смеяться невозможно, как она приходила и смеялась опять. И Стива любила до безумия.

– Но что Стив…

– Пора на боковую, – вдруг сказал дядя Чарли и встал, опять уронив стул. Я опять его поднял.

– Сколько тебе лет? – спросил он.

– Пятнадцать. Будет шестнадцать через…

– Ах, что за возраст! Боже, что за возраст! Оставайся таким всегда. Никогда не взрослей.

Я провел дядю Чарли по коридору, закинув его руку себе на плечо. Потом постоял у дверей его спальни, наблюдая, как он, прямо в одежде, укладывается в кровать. Он лежал на спине и таращился в потолок.

– Джей Ар, Джей Ар, Джей Ар, – повторял он, словно в воздухе носилось много маленьких Джей Аров, которых требовалось пересчитать.

– Спокойной ночи, дядя Чарли.

Однако, когда я уже закрывал дверь, он решил-таки снять еще один груз с души.

– Кто застрелил Джей Ара? – спросил он. – Наверняка шурин! Этот Клифф ненавидел его сильней всех.

Глава 17. Шерил

– Кто-то должен сделать из тебя мужчину, – с намеком сказала Шерил. – И, похоже, это буду я.

Было лето 1981 года, каникулы перед последним годом в школе, и мы ехали в поезде на Манхэттен, где Шерил подыскала мне работу клерком в юридической фирме, в которую сама устроилась секретаршей. Я недоуменно уставился на нее. Я посылал маме деньги, подпитывая ее надежды, что стану когда-нибудь адвокатом – что может быть более по-мужски? В свои шестнадцать я определял себя через свое окружение, а поездки на Манхэттен означали, что меня окружает множество мужчин. Из чего вытекало, как говорили в фирме, что я – мужчина.

Не совсем, сказала Шерил. Мужественность – это не ощущение, считала она, а впечатление. Только-только закончив небольшой безвестный колледж и получив диплом дизайнера интерьеров, Шерил зациклилась на внешности: то, как ты одеваешься, что носишь, что куришь и пьешь – это и определяет тебя как личность. Неважно, что я чувствую себя мужчиной – я не выгляжу им.

– Вот что я имею в виду, – объяснила она.

Шерил переселилась к деду незадолго до моего приезда на каникулы. (Она копила на собственную квартиру, а пока старалась держаться подальше от своей кочевницы-мамаши.) Жизнь бок о бок с ней, наши совместные поездки и работа в одной компании обеспечивали мне обучение мужественности двадцать четыре часа семь дней в неделю. В качестве бонуса, когда Шерил не рассуждала о мужественности, она привлекала к себе целые стаи парней, мечтавших посидеть в поезде с нами рядом. Со своими светлыми волосами и тонким аккуратным носиком, она была похожа на Ингрид Бергман в юности.

Другой давно бы воспротивился ее бесконечным наставлениям. Стой ровно. Заправь рубашку. Может, тебе стоит подкачать мышцы? Но я делал все, что она говорила, без вопросов, потому что Шерил, похоже, понимала, как устроен этот мир. Она, например, единственная, заметила, как за пару минут до появления поезда на станции отошел электрический рельс, и первая сказала мне, что этот третий рельс никогда – никогда! – нельзя трогать.

– Он вроде меня, – объяснила она, – всегда под напряжением.

Никто, кроме Шерил, не научил бы меня, как правильно читать газету в переполненном вагоне: сложить пополам по длине, а потом отворачивать по половинке страницы, чтобы не задевать других пассажиров. Что еще более важно, она объяснила, что газета, которую ты читаешь, наглядно демонстрирует твой социальный статус, уровень доходов, происхождение и IQ. Простые трудяги читают «Дейли ньюс». Домохозяйки «Ньюсдей». Сумасшедшие – «Пост».

– Дедушка читает «Пост», – запротестовал я.

Она похлопала ресницами, словно говоря: еще какие-нибудь дурацкие вопросы?

Мы стояли на людной платформе, когда Шерил указала мне на мужчину шагах в пятнадцати от нас.

– Видишь этого парня? – спросила она.

Прислонившись к фонарному столбу, там красовался бизнесмен в угольно-сером костюме, похожий на старшего и более привлекательного брата Кэри Гранта[20]. Я не раз видел его в «Пабликане» и всегда восхищался, как роскошно он выглядит.

– Обратил внимание, что он читает?

Это была «Нью-Йорк таймс», сложенная по длине.

– Люди высокого положения, большие шишки, читают «Таймс», – сказала она. – И неважно, что газета до ужаса скучная.

Я не стал говорить Шерил, что сам читаю «Таймс» и что одним из главных достоинств работы в фирме являются как раз получасовые поездки на поезде, когда у меня есть на нее время. Я считал «Таймс» чудом, мозаикой из микробиографий, ежедневным шедевром печати. Я горел желанием больше узнать о мире – мы никуда не выезжали и не знали никого, кто выезжал, – и «Таймс», как Йель, словно специально предназначалась для моего конкретного типа неведения. А еще мне нравилось, что через призму «Таймс» жизнь выглядела упорядоченной. Газета удовлетворяла мою тягу к разделению мира на черное и белое. Все его безумие укладывалось в ней в семнадцать страниц по шесть стройных колонок. Я всячески скрывал свою любовь к «Таймс» от Шерил, которая считала, что настоящие мужчины читают «Таймс», но лишь безнадежные идиоты ею наслаждаются. Однако у Шерил был острый глаз. Она заметила, как я вгрызаюсь в «Таймс», и теперь дразнила меня «Джей Ар Большая Шишка».

Двумя главными испытаниями для мужчины, утверждала Шерил, являются женщины и алкоголь. Как ты реагируешь на них, как справляешься с ними, показывает, какой в тебе процент мужественности. Я рассказал ей про Лану, девушку из Аризоны, стоявшую на много ступеней выше меня в школьной иерархии. Волосы у Ланы были грязно-блондинистые, и по цвету, и по чистоте. Мыла она их не каждый день, и растрепанная сальная шевелюра придавала ей своеобразное сексуальное очарование. Скользкие прядки подпрыгивали у нее на плечах, когда она шагала по коридору, выпятив грудь, словно новобранец. Грудь эта, заверил я Шерил, никогда не тряслась, а шорты она носила такие короткие, что они обнажали верхнюю часть ее карамельных бедер.

– Если бы ее ноги были Соединенными Штатами, – сказал я Шерил, – видно было бы до самого Мичигана.

– До Батл-Крик, – хихикнула Шерил, и я рассмеялся, хоть и не совсем понял, что она имела в виду. Думаю, Шерил тоже до конца не понимала.

Но в целом Шерил воспринимала Лану прохладно. Не встретившись лично, объясняла она, невозможно понять, насколько эта девушка оправдывает мои охи и вздохи. А вот на тему виски Шерил могла рассуждать часами. Ей нравилось выпивать, и нравилось учить меня, как это делать. После работы по вечерам мы забегали в мрачный бар в недрах Пенн-Стейшн, где из-за потемок и сигаретного дыма все казались похожими на Чарльза Бронсона, и потому бармены не спрашивали мой возраст. Шерил угощала меня парой кружек пива, после чего мы покупали себе двойной джин-тоник в пластиковых стаканах на обратную дорогу. К моменту, когда мы выходили на Плэндом-роуд, ноги нас едва держали.

В жаркий и влажный пятничный вечер в середине августа Шерил предложила заглянуть в «Публиканов» выпить по последней, прежде чем возвращаться домой. Я сказал, что дядя Чарли этого не одобрит.

– Да ты все время крутишься в «Публиканах», – возразила она.

– Но это днем. А ночью – другое дело.

– Кто сказал?

– Это и так ясно. Ночью – другое дело.

– Дядя Чарли не против. Он хочет, чтобы ты стал мужчиной. Так будь мужчиной!

Я неохотно последовал за ней в двери.

И оказался совершенно прав. С наступлением темноты «Публиканы» превратились в совершенно другое заведение. Куда более колоритное. Все хохотали, перебивали друг дружку и говорили, кажется, исключительно о сексе. Люди болтали то, о чем завтра пожалеют, – это было сразу ясно. Там толпились представители самых разных типов, разных категорий. Я наблюдал за парадом персонажей в разношерстных костюмах, чувствуя себя так, словно мы с Шерил оказались за кулисами театра. Передо мной мелькали священники, игроки в софтбол и корпоративные менеджеры. Мужчины в смокингах и дамы в вечерних платьях, отправляющиеся на благотворительный ужин. Гольфисты только с поля, моряки только с моря, строители только со стройплощадки. Бар был набит битком, как вечерний поезд, на котором мы с Шерил приехали с Манхэттена, и казался продолжением этого поезда, прицепным вагоном – таким же длинным и узким, и полным тех же лиц, – который еще и качался из стороны в сторону. Мы ввинтились поглубже в толпу, и Шерил попросила у какого-то парня сигарету, тронув его за руку и положив ладонь ему на плечо, одновременно отбрасывая за спину длинные волосы. Я прекрасно знал, что в сумочке у нее лежит непочатая упаковка «Вирджиния-Слимз», и тут меня посетило прозрение. Все разговоры о том, чтобы сделать из меня мужчину – лишь прикрытие для ее изощренного плана. Найти мужчину себе. Она хотела сделать меня мужчиной, чтобы я мог сопровождать ее в «Публиканы», где собираются все холостяки. Одна Шерил ходить, естественно, не могла. Не хотела, чтобы люди подумали, будто она отчаялась.

Обидевшись на то, что меня использовали, я оторвался от нее и, пробиваясь сквозь толпу, двинулся в ресторанный зал. Однако застрял через пару шагов. Не имея возможности ступить ни вперед, ни назад, я прислонился к колонне. Рядом со мной оказалась девушка лет двадцати с чем-то, хорошенькая, в клетчатом платье с вытачками, подчеркивающими фигуру.

– Не против, если я постою тут? – спросил я.

– Это свободная страна.

– О, мой дед постоянно это повторяет. Может, ты встречаешься с ним?

Она уже собиралась ответить, но тут сообразила, что я шучу.

– Как тебя зовут?

– Джей Ар.

– Эвинг?

– Точно.

– Наверное, тебе постоянно это говорят.

– Нет, ты первая.

– А что означает Джей Ар?

– Это мое официальное имя.

– Серьезно? И чем же ты занимаешься, Джей Ар Эвинг, когда ты не в Саутфорке?

– Работаю в юридической фирме. В городе.

– Адвокатом?

Я выпрямил спину. За адвоката меня еще никто не принимал. Надо будет написать об этом маме. Клетчатая вытащила из сумочки сигарету и завозилась со спичечным коробком. Я взял спички и дал ей прикурить – в точности как в «Касабланке».

– А что насчет тебя? – голосом дяди Чарли спросил я. – Что у тебя за история?

Шерил внушала мне, что девушкам надо задавать вопросы. Женщины любят рассказывать о себе даже больше, чем любят драгоценности, говорила она. Поэтому я задал еще вопрос, а потом еще, засыпал Клетчатую вопросами: оказалось, она продавщица, работа ей не нравится, она хочет заниматься танцами и на пару с подругой снимает квартиру в Дугластоне. Но сейчас подруга улетела на Барбадос.

– Вернется только через неделю, – сказала Клетчатая. – В квартире таааак пусто!

Поигрывая желваками, я заметил, что пива в ее бокале осталось на донышке.

– Насчет пусто – давай куплю тебе еще, – предложил я и направился к бару.

Но тут Шерил меня перехватила.

– Мы уходим, – объявила она, беря меня за галстук.

– Почему?

– Дядя Чарли тебя заметил и рассердился.

Никогда за всю мою жизнь дядя Чарли не сердился на меня. Я пробормотал что-то насчет немедленного бегства на Аляску.

– О боже, – вздохнула Шерил, – будь мужчиной!

По дороге домой Шерил посетила блестящая идея. Поскольку у нас уже неприятности с дядей Чарли, можно пойти вразнос. Рвануть в ночной тур по Рослину. Там в бары пускают всех. Она взяла ключи от «Кадиллака» дяди Чарли, и мы поехали в одно пресловутое заведение, где восьмилетний ребенок мог заказать «Текилу-Санрайз», и никто глазом бы не моргнул.

– Поди принеси нам по коктейлю, – сказала она, толкая меня к стойке.

Я кое-как пробился сквозь толпу, а когда вернулся с двумя джин-тониками, Шерил уже окружило пятеро моряков. Они выглядели так, словно задержали ее на КПП.

– Вот он! – воскликнула она, стоило мне появиться в поле зрения.

– Ты что, нянька? – спросил Шерил один из моряков.

– Это мой двоюродный брат, – ответила она. – Пытаюсь сделать из него настоящего мужчину.

– Похоже, работенка предстоит нешуточная, – заметил другой. Потом увидел, как я поморщился, и протянул мне руку.

– Ладно, приятель, шучу. Как тебя звать?

– Джей Ар.

– Что? Вот это да! Эй, ребята, этого парня зовут Джей Ар!

Его товарищи отвернулись от Шерил и уставились на меня.

– Кто его застрелил?

– Спроси, кто стрелял в него.

– Кто в тебя стрелял?

Но Шерил не собиралась сдаваться без боя.

– Кто-то хочет еще выпить? – воскликнула она.

– Ура! – загудели матросы. – Ура! За Джей Ара! Пьем за Джей Ара!

Один из них протянул мне рюмку и велел пить. Я выпил. Горло обожгло. Другой протянул вторую. Я выпил, быстрее. Горло обожгло сильней. Тут моряки утратили ко мне интерес и снова стали заигрывать с Шерил. Она закурила сигарету. Я смотрел, как она подержала первый клуб дыма во рту, не смыкая губ, словно ватный шарик, прежде чем затянуться, и тут мне пришла в голову мысль. Сигареты! Ну конечно! Расслабленным жестом я прикурил одну из ее сигарет, словно в двадцатый раз за день, а не впервые в жизни. Сделал затяжку. Ничего. Я поглядел на сигарету и скривился. Что, это все? Сделал еще затяжку. Поглубже. Дым ударил мне в грудину коротким резким хуком. За первоначальным приливом эйфории последовала паника, потом тошнота, потом классические симптомы лихорадки. Обильный пот. Дрожь. Спутанность сознания. Я поднимался над моряками к потолку. При виде их частично обритых голов меня пронзило осознание: свежий воздух! Сейчас же! Свежийвоздухсейчасже.

Словно чудище Франкенштейна, я побрел к задней двери. Она открылась не сразу, пришлось толкнуть. Дверь поддалась, и я выпал в узкий проулок. Кирпичная стена. Я прижался к ней спиной. О, стена! Такая крепкая! Держи меня, стена. Я соскользнул на землю. Сел, опираясь на стену, запрокинул голову и постарался дышать. Воздух был освежающий. Как водопад. Довольно долго я сидел с запрокинутой головой, пока не понял, что устроился прямо под трубой, из которой течет какая-то зеленоватая жидкость. Я перекатился на бок. От светофоров нефтяная пленка на лужах переливалась разными цветами. Я не знал, сколько времени наблюдаю за ней – час? пять минут? – но когда набрался наконец сил, чтобы подняться и вернулся в бар, Шерил была очень недовольна.

– Я тебя обыскалась, – заявила она.

– В проулке.

– Выглядишь ты неважно.

– И чувствую себя тоже. Где твоя бравая команда?

– Ретировалась, поняв, что я не Иводзима.

По пути назад в Манхассет я впервые заметил, что Шерил отвратительный водитель. Она разгонялась и замедлялась, перестраивалась из ряда в ряд, а на красном била по тормозам. Пока мы добрались до дома, меня успело укачать. Не дожидаясь, пока Шерил остановится на подъездной дорожке, я выпрыгнул из машины, кинулся в дверь, и в ванной меня стошнило. Рухнув на кровать, я изо всех сил прижался к матрасу, который медленно пухнул, словно суфле в духовке. Шерил вошла и каким-то образом присела на край, хотя матрас был уже футах в десяти от земли. Она сказала, что я перебужу весь дом. Перестань стонать, повторяла она. Оказывается, я стонал.

– Ну что, поздравляю, – сказала Шерил – или попыталась сказать. Это прозвучало как «паз-дар-вля-ю!».

– Ты проник в «Публиканы». Тебя оттуда выгнали. Напился с м’тросами. Выкурил первую сигарету. Я т’бой горжусь. Очень г’ржусь.

– Ты кто, дьявол?

Она вышла из комнаты.

– Эй! – позвал я. – Почему ты порвала с Джеддом?

Если Шерил и ответила, я ничего не слышал.

Где-то в доме играло радио. Каунт Бэйси, «Прыжок в час ночи». Красивая мелодия, подумал я. Потом от ритма ударных меня снова начало тошнить. Смогу ли я когда-нибудь опять слушать музыку? Я попытался заснуть, но слова и мысли так и кружились у меня в голове. Озарения всплывали одно за другим, и мне хотелось их все записать. Однако я не мог подняться с кровати, потому что матрас продолжал распухать. Сколько еще он сможет расти, пока меня не прижмет к потолку? Я чувствовал себя, как машина на подъемнике. Распластавшись на животе, свесив голову с края постели, я старался запомнить все свои озарения. Потом подумал: моя мама – печатное слово, отец – устное, а Шерил – пьяное. Дальше наступила темнота.

Утром я проснулся от кошмара: моряки осаждали дедов дом и пытались шевронами со своих рукавов починить двухсотлетний диван. Я долго стоял под горячим душем, а потом уселся на крыльце с чашкой черного кофе. Дядя Чарли вышел из дому и многозначительно на меня посмотрел. Я весь подобрался, но тут он заметил мои красные глаза и, видимо, решил, что я и так достаточно наказан. Он покачал головой и окинул взглядом верхушки деревьев.

– Теперь я могу возить нас домой из баров в Рослине, – сказал я Шерил, показывая свои новенькие водительские права, которые переслала мама. Мы сидели в утреннем поезде, был конец августа, и Шерил поднесла права к окну, чтобы лучше рассмотреть. Прочла вслух:

– Рост пять футов десять дюймов. Вес сто сорок фунтов[21]. Волосы каштановые. Глаза карие.

Она засмеялась.

– Хорошее фото! Ты выглядишь так, словно тебе двенадцать. Нет. Меньше. Одиннадцать. Что мама еще говорит в письме?

Я прочел: «Прилагаю страховой полис, потому что, дорогой, если попадешь в аварию, обязательно надо иметь страховку». Смущенный, я опустил глаза и пробормотал:

– Мама всегда чересчур волнуется.

В том же письме мама сообщала, что получила новую работу в страховой компании и ей там очень нравится. «Нагрузка на работе не такая большая, и я меньше устаю, – писала она. – Думаю, ты заметишь во мне перемены, когда вернешься домой, потому что, хоть я и прихожу усталая, все-таки еще могу после работы что-то делать».

Сложив письмо и засунув его в карман, я рассказал Шерил про развалюху, которую мама мне купила за четыреста долларов, АМС «Хорнет» 1974 года выпуска с оранжевой гоночной полосой. Но я не стал говорить, как сильно скучаю по маме и как постоянно беспокоюсь о ней. Я не признался в том, что, сидя по утрам в поезде, представляю себе, что с мамой случилось что-то плохое, и стараюсь прогнать эти страхи своей старой мантрой, виня себя за то, что никак не избавлюсь от детских предрассудков, а потом решаю, что лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, потому что мантра, возможно, все еще имеет волшебную силу, и если я откажусь от нее, то подведу маму. Я знал, Шерил скажет, что настоящие мужчины не думают о таком. У настоящих мужчин нет никакой мантры, и они уж точно не скучают по своим матерям.

Позднее тем же утром Шерил заглянула в архив, где я сидел. Лицо у нее было озабоченное, и я подумал, причина в том, что мне не хватало на обед, и я попросил у нее взаймы.

– Кое-что произошло с твоей мамой, – сказала она. – Несчастный случай. Нас обоих ждут дома.

Мы побежали к Пенн-Стейшн. Шерил купила упаковку из шести банок пива, и мы разделались с ними еще до Бейсайда.

– Уверена, все будет в порядке, – повторяла она. Но все уже было не в порядке. Мантра меня подвела. Я подвел маму.

Проходя мимо «Публиканов», я заглянул в окно, услышал смех, увидел счастливые лица за стойкой и едва не предложил Шерил зайти выпить по одной. Дядя Чарли понял бы. Я ненавидел себя за этот импульс, за то, что позволил своим мыслям хоть на секунду отвлечься от мамы, но мне было страшно, а бар являлся для меня лучшим противоядием от страхов. Теперь я мечтал о нем с новой, отчаянной и мощной силой.

В доме у деда я побросал свои вещи в рюкзак, и Шерил поцеловала меня на прощание.

– Будь мужчиной, – сказала она, но не как обычно, а более ласково и ободряюще, словно верила, что я смогу.

Дед купил мне билет на самолет, а дядя Чарли отвез в аэропорт. По пути он рассказал мне все, что знал сам. Мама возвращалась домой с работы, и тут пьяный водитель с выключенными фарами выскочил на встречную полосу. Произошло лобовое столкновение. У нее сотрясение мозга и перелом руки. Врачи считают, мозг мог пострадать.

– У нее амнезия, – объяснил дядя Чарли.

Я спросил, что будет, если мама не вспомнит меня. Он сказал, что не совсем понимает, что я имею в виду. Я и сам не совсем понимал. Наверное, я спрашивал, кем я буду, если мама меня не узнает.

Глава 18. Лана

У нее были глубокие порезы на лице и комки спекшейся крови в волосах. Глаза полуприкрыты – новое, страшное, пустое выражение лица. Я склонился над ней и сказал:

– Мам?

Откуда-то у меня из-за спины медсестра объяснила, что маме дали сильное успокаивающее и какое-то время она будет «в прострации».

– А ты великоват для десятилетнего, – заметил врач.

– Простите?

– Твоя мама сказала, ее сыну десять лет.

– О!

– А когда я спросил, знает ли она, где находится, она ответила, в Нью-Йорке.

– Мы переехали сюда из Нью-Йорка.

– Я так и подумал. Даже подвел ее к окну, показал пальмы и кактусы, но она настаивала: Нью-Йорк.

Когда часы посещений закончились, я вышел из больницы и направился к нам в квартиру. Чтобы успокоиться, попробовал почитать. Не помогло. Я включил весь свет, потом выключил. Сидел в темноте и размышлял. Потом сидел на берегу канала и смотрел на воду. Я был без сил, но не хотел ложиться спать, потому что, стоило мне закрыть глаза, момент столкновения вставал передо мной. Напуганный и одинокий, я думал о том, что мама сказала врачу. В каком-то смысле она была права. Мне десять лет.

Я ничего не планировал, не обдумывал и не предвкушал: просто схватил телефон и набрал номер Ланы, той девушки из школы, о которой рассказывал Шерил. Прежде чем я уехал на лето, мы с Ланой поболтали на одной вечеринке, и даже вроде бы пообещали друг другу быть вместе. Я не воспринял ее слова всерьез и не ожидал от себя, что наберусь смелости ей позвонить. Но сейчас, когда моя мама была в прострации, а мой разум в свободном падении, я испытывал тягу сильней подростковой похоти, если что-то вообще может быть сильнее нее. Тяга к Лане была сродни тяге к «Публиканам», и я отчасти сознавал, что объясняется она желанием отвлечься и почувствовать себя под защитой.

Мы встретились в мексиканском ресторанчике возле ее дома. На Лане были ее обычные суперкороткие шорты и блузка в цветочек, завязанная на талии узлом. Летнее солнце придало ее коже умопомрачительное свечение, а в выгоревших волосах появились медовые и серебряные блики. Я рассказал ей о маме. Она держалась очень мило и сочувственно. Я заказал бутылку вина, практически шутки ради, и мы переглянулись, когда официант даже не спросил у меня документы. Когда после ужина мы с ней вышли на парковку, я заметил, что Лана опьянела.

– Это твоя новая машина? – спросила она.

– Да. «Хорнет».

– Вижу. Прикольная полоса на борту.

– Оранжевая.

– Да. Оранжевая.

Я спросил, надо ли ей вернуться домой пораньше.

– Да не особо, – ответила она. – А что, есть предложения?

– У нас два варианта. Можем пойти в кино. Или запастись «Левенбрау» и поехать на вершину Верблюжьего Горба.

– Верблюжий Горб. Однозначно.

Один приятель как-то устроил мне экскурсию по многочисленным проселкам, петляющим по склону Верблюжьего Горба, где любили уединяться парочки. Ему нравилось подсматривать за ними, когда становилось одиноко и хотелось разрядки. Но это было несколько месяцев назад, при дневном свете, а сейчас стояла темная безлунная ночь. Все выглядело незнакомым, пока я кружил возле горы, очень рассчитывая, что Лана не протрезвеет и не разволнуется. Она крутила ручку радиоприемника, а я ее убеждал, что хочу найти одно особое место, гарантирующее роскошный вид и полное уединение, вот только не рассказывал, что находится оно над обрывом на вершине крутого склона. Наконец, спустя сорок пять минут, я отыскал знакомый проселок, который бежал вверх и заканчивался тупиком перед тропинкой, ведущей к тому самому особому месту.

– Готова пройтись? – спросил я, заглушив двигатель «Хорнета».

– Пройтись?

Я держал упаковку «Левенбрау» одной рукой, а ладонь Ланы – другой. Склон становился круче с каждым шагом. Лана, запыхавшись, спросила, сколько еще идти.

– Уже близко, – ответил я, хотя сам понятия не имел.

На самом деле с приятелем мы туда не поднимались. Я просто поверил ему на слово насчет того, что находится в конце. Склон превратился в стену – практически отвесную.

– Ой! – воскликнула Лана. Она напоролась на кактус и оцарапала ногу. По бедру побежала кровь. Край скалы нависал у нас над головами. Я забросил на него наше пиво, зацепился руками, подтянулся наверх и затащил Лану за собой. Оказавшись на вершине, мы повалились на землю и, лежа на спине, хохоча и отфыркиваясь, осмотрели ее раны. Потом подползли к обрыву на противоположном конце, и оттуда нам открылся тот самый вид, который мой приятель описывал: миллионы огней сверкали под нами, словно долина была озером, в котором отражались звезды.

– Черт! – воскликнула Лана.

Я открыл две банки пива и протянул одну ей. Ветер отбросил светлые волосы ей на глаза, и я отвел их за ухо. Она потянулась меня поцеловать. Я зажмурился. Ее нижняя губа была пухлой, как зефир. Она засунула язык мне в рот. Я открыл глаза. Она тоже. Я мог различить края ее контактных линз и комочки туши на ресницах. Она снова прикрыла глаза и стала целовать меня более яростно, заставляя шире открывать рот. Я расстегнул верхнюю пуговицу ее блузки. Никакого лифчика. Упругая до невозможности. Я стиснул ее, потом решился посмотреть – но так, чтобы не пялиться. Мне не хотелось показаться нахальным. Она отстранилась и развязала узел на талии, а потом сбросила блузку, приглашая меня полюбоваться. Потянулась к моим штанам. Я стащил с нее шорты.

– Мы собираемся это сделать? – спросила она.

– Очень надеюсь.

– Тогда тебе надо кое-что надеть.

– Я оставлю рубашку.

– Нет. Презерватив.

– У меня нет презерватива.

– Тогда нам нельзя.

– Да-да. Конечно. Нельзя. – Пауза. – Почему нет?

– Ты же не хочешь, чтобы маленький Джей Ар Джуниор носился тут вокруг?

Я поднялся. Отпил из банки «Левенбрау» и стал смотреть на звезды, проклиная себя. Почему я не подумал о контрацепции? Очень просто. Потому что я ничего о контрацепции не знаю.

Лана лежала у моих ног, обнаженная, раскинувшись в лунном свете, словно на пляже под солнцем. Ноги она развела в стороны, и между ними все сверкало. Ни одна звезда в небе не сверкала так ярко, и ни одна звезда не была от меня настолько далеко. Если упущу этот момент, подумал я, если позволю, чтобы Лана оделась, а потом провожу ее вниз по склону до «Хорнета», эта ночь вечно будет преследовать меня и определит весь ход моей жизни. Я не смогу больше смотреть в лицо ни Лане, ни своим одноклассникам, не смогу каждый день проезжать мимо Верблюжьего Горба, потому что с этого момента он превратится для меня в Гору Девственности, вершину которой я так и не покорил. Надо что-то сделать, и быстро, потому что Лана, похоже, вот-вот встанет и наденет обратно шорты.

– Жди здесь, – сказал я.

– Где здесь?

Прежде чем она успела сказать еще хоть слово, я перекатился через край обрыва и бегом помчался вниз по тропе. Я несся сломя голову, чтобы не дать ей времени возмутиться или последовать за мной, но не учел угол и крутизну, споткнулся и катился по земле, пока не затормозил о кактус, колючки которого, словно вязальные спицы, воткнулись мне в колено. Я заорал.

– Что случилось? – крикнула Лана.

– Ничего!

Наверное, она подумала, что у меня в машине есть презервативы. Совершенно точно она не предполагала, что я действительно собираюсь предпринять. Лана наверняка ударилась бы в слезы, если бы знала, что я прыгну в «Хорнет» и умчусь прочь, оставив ее на вершине продуваемой всеми ветрами горы.

В 1981 году в Скоттсдейле после полуночи не работал ни один магазин. Пустыня лежала передо мной темная, безлюдная, закрытая до утра. Моей единственной надеждой оставалась какая-нибудь круглосуточная придорожная лавка. Я скатился по холму и вырулил на Скоттсдейл-роуд. С каждой темной витриной моя надежда таяла. Но в пятнадцати милях от Верблюжьего Горба я заметил неоновую вывеску. «Серкл-К».

Я понятия не имел, как выглядят презервативы. Я никогда не держал их в руках, не видел и ни с кем о них не говорил. В поисках отдела презервативов я обшарил весь магазин. Проверил полку с туалетными принадлежностями. Полку с канцтоварами. Заглянул даже в холодильник: может, презервативы скоропортящиеся, и их надо хранить в холоде. Мороженое, газировка, молоко – никаких презервативов.

В конце концов я понял, что презервативы, как мужские журналы и сигареты, товар подозрительный, и его наверняка держат за прилавком. Проверил – так оно и было: на стенде возле кассира стояли маленькие коробочки с силуэтами пары, собирающейся предаться физической любви. Я весь обмяк от облегчения, потом снова напрягся. Если презервативы – инструмент порока, наверняка продажа их ограничена. Надо что-то сделать, чтобы выглядеть старше. Я схватил со стенда «Нью-Йорк таймс».

– Это все? – спросил кассир.

– Да. О, хотя нет. Еще пачку презервативов, ладно?

– Каких?

– Размера М, думаю.

– Да нет, какой марки?

Я ткнул пальцем. Он положил упаковку «Трояна» поверх газеты. Я бросил на прилавок двадцатку.

– Сдачи не надо.

Кассир ухмыльнулся и протянул мне несколько монет.

С момента, как я оставил Лану, прошло пятьдесят минут. Она должна быть либо в ужасе, либо в гневе. Летя назад на гору, я попытался представить, что она может там делать, потом подумал о самом месте, где она дожидалась, и сообразил, что отыскал его путем проб и ошибок и что у нас ушло на это сорок пять минут кружения в темноте. Я не представлял, смогу ли найти его еще раз. Сворачивая на дорогу, ведущую к подножию горы, я глянул на спидометр: семьдесят пять миль в час. И я, и «Хорнет» оба тряслись. Я боялся, что у «Хорнета» заклинит двигатель. У меня самого могло заклинить двигатель. Все вокруг казалось незнакомым. Да и как может хоть что-то казаться знакомым на горном склоне в полной темноте? Я велел себе притормозить и немного успокоиться: не хватало еще погибнуть в автокатастрофе в тот самый день, когда моя мама едва не погибла так же. Я представил, как она выходит из своей «прострации» и врач ей сообщает плохую новость. Ваш сын погиб.

– Что он делал на Верблюжьем Горбу? – слабым голосом спрашивает она.

Я добрался до знакомой развилки, но не мог вспомнить, куда мы с Ланой свернули – налево или направо. Свернул налево, нажал на газ и заметил, что моя левая нога немеет. Колючки от кактуса, впившиеся в колено, вбросили мне в кровь яд, и ногу теперь придется ампутировать. Не замедляя хода, я пытался выдернуть их из коленной чашечки, и одновременно репетировал, как буду объясняться с отцом Ланы. Он либо меня убьет – помнится, он играл в защите в «Чикагских медведях», – либо сдаст в полицию.

Другой, еще более кошмарный сценарий начал формироваться у меня в мозгу: Лана, решив, что я сошел с ума и бросил ее, слезла с обрыва, заблудилась, споткнулась в темноте и свалилась в расщелину со змеями, ящерицами и рысями. Интересно, в Скоттсдейле водятся рыси? Скорее всего. И, как акулы, они издалека чуют кровь. Я вспомнил царапину у Ланы на ноге. Когда полицейские найдут ее изуродованное тело, никто не поверит, что она согласилась ждать наверху, пока я смотаюсь за презервативами. Все подумают, что я хотел секса, а Лана мне отказала, и поэтому я ее убил. Я поехал еще быстрее, чувствуя, как онемение поднимается от колена к бедру. Я не только сяду в тюрьму за убийство, не только лишусь ноги, но еще и другие заключенные каждый день будут задавать мне один и тот же вопрос: Как ты потерял ногу? Это будет поэтическое правосудие, небесная кара за все мои жалобы на то, что меня спрашивают, что значит Джей Ар, в точности как эта ночь – небесная кара за попытку заняться сексом, когда моя мама лежит на больничной кровати вся в бинтах, да еще и «в прострации», под действием лекарств.

Я проезжал мимо тех же домиков, тех же кактусов – снова и снова. Ездил кругами, петляя возле горы. Я даже не знал, та это гора или нет. Где вообще мы были? Я включил радио, чтобы успокоить нервы, и тут же подумал об отце. Я проклял его. Ударил по радио ладонью. Если бы отец был рядом и растил меня, я бы знал про презервативы, и ничего этого не случилось бы! Если бы он сам использовал презерватив, ничего этого не случилось бы! Я свернул на обочину, уронил голову на руль и зарыдал. Откуда-то из самого нутра у меня вырывались громкие всхлипы: я плакал по маме, по самому себе и по Лане, которую прямо в этот момент ели живьем дикие рыси.

Мне вспомнился рассказ Хемингуэя, который я прочитал по настоянию Билла и Бада, «Снега Килиманджаро», и его первая строка, про вершину горы, которая называлась «Дом бога», где лежал мерзлый скелет леопарда. «Что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может», – писал Хемингуэй. В чем вообще смысл этого долбаного рассказа? Что любопытство погубило кошку? Что леопард пытался заняться сексом? Интересно, леопарды похожи на рысей? И для чего читать рассказы, если они ничем не могут помочь в таких вот критических ситуациях? Я уже собрался звонить Биллу и Баду, но понял, что не знаю их домашних номеров. Потом решил позвонить в «Публиканы». Ну конечно! «Публиканы»! Дядя Чарли или Стив наверняка подскажут, как поступить. Но тут я представил, как они будут спрашивать меня, что я делаю на вершине горы, когда моя мама в больнице, а потом поднимут на смех. Пацан хотел потерять девственность – а вместо этого потерял девушку! Лучше уж попытать удачи с отцом Ланы и детективами из убойного отдела, прежде чем звонить парням в «Публиканы».

Впереди показался почтовый ящик, похожий на красный амбар. Лана так его назвала, когда мы проезжали мимо. Как мило, сказала она, указывая на ящик пальцем, и я повернул налево. Теперь я снова повернул налево и увидел знакомый домик, во дворе которого валялось колесо. Дальше стоял кактус с необычным количеством ветвей, который напомнил мне про Джедда – а за ним проселочная дорога, заканчивавшаяся тупиком у тропинки до особого места.

Выскочив из машины, я заорал, запрокинув голову к звездам: «Лана!» Ответа не последовало.

– Ланаааааа!

Мне хотелось, чтобы это прозвучало, как зов Тарзана. Я тешил себя надеждой, что кричу, как Брандо, зовущий Стеллу, но на самом деле был похож на Костелло с его «Эй, Эббот!». Возможно, она не хочет отвечать. Это моя единственная надежда. Боже, прошу: пусть она злится, только будет жива. Прежде чем я начал карабкаться вверх, меня посетила другая мысль, которую я буду всегда вспоминать с равной долей изумления и стыда. Если Лана все еще там и она жива, то, возможно, мне удастся ей все объяснить, извиниться, и мы с ней займемся… этим. И в таком случае мне лучше надеть презерватив. Прямо сейчас. Поскольку раньше я презервативов не видел, мне требовался свет, чтобы его надеть, а единственным источником света на темном горном склоне была лампочка в «Хорнете». Я залез обратно в машину, зажег ее и распечатал упаковку. Никакой инструкции. Я нацепил презерватив на палец. Как такой крошечный колпачок останется на месте во время секса? Этого я себе не представлял, но времени на раздумья не оставалось. Я напялил скрученный презерватив на свой вялый пенис, как беретку, и кинулся вверх по тропе.

– Лана!

Мой голос эхом разнесся по склонам.

– Лана!

Прошло почти два часа с тех пор, как я оставил ее.

– Лаааааанаааа!

От боли в ноге у меня искры летели из глаз, колено не сгибалось, и подъем занял куда больше времени, чем в первый раз. Добравшись до скалы, я подтянулся и заглянул наверх. Лана лежала на противоположном краю, свернувшись клубочком. Она спала. Я подкрался к ней. Она проснулась и потянулась ко мне. Ее дыхание пахло фруктовой жвачкой и «Левенбрау».

– Ты что, плакал? – спросила она, целуя меня.

Лана помогла мне лечь на нее сверху; я едва мог держаться на своей больной ноге, но она направляла меня и поддерживала.

– Вот так, сюда, – прошептала она. Внутрь. Еще глубже. Она качалась со мной взад-вперед, показывала, как правильно, пока я не понял. Я посмотрел на долину, и огни, и дома, и окна, в которые заглядывал мальчишкой. Наконец-то кто-то впустил меня внутрь.

Потом мы с Ланой лежали рядом, лицом к небу, плечом к плечу.

– Твой первый раз? – спросила она.

Мы оба рассмеялись.

– Извини, – сказал я.

– Все нормально. Наоборот, здорово, когда первый раз – не у тебя.

Я рассказал ей о своей охоте за презервативами.

– Никто еще ради меня не ездил на такие расстояния, – заметила Лана.

Она уснула, положив голову мне на грудь, а я лежал и считал звезды. Повернув голову, я увидел в пыли, сверкающий под луной, словно устрица, неиспользованный скрученный презерватив. Что, если я стал мужчиной и отцом в один и тот же безумный момент? Плевать! Так или иначе, я больше не мальчик.

Но вообще, мне казалось, что я и не мальчик, и не мужчина, а завяз где-то посредине. В прострации. Даже Шерил с этим бы согласилась. Интересно, расставание с детством – это своего рода амнезия? То есть ты забываешь себя и свою старую жизнь, забываешь все, что, казалось, никогда не забудешь, и начинаешь заново? Я очень на это надеялся. Даже загадал желание на самой яркой звезде, которую только смог разглядеть. А еще загадал, чтобы появился кто-то, кому можно задать этот вопрос.

Глава 19. Я будущий

Мама вернулась домой из больницы через неделю, с рукой в гипсе. Посыпаясь по утрам, она перебиралась с кровати на диван и дремала там остаток дня под действием обезболивающих. Хорошая новость – врачи не нашли у нее повреждений мозга. И память к ней вернулась. Но говорила она совсем мало, слабым, еле слышным шепотом, без всякого выражения. Как будто голос, вслед за лицом, тоже стал пустым. После школы, отработав смену в книжном, я садился напротив мамы на стул и либо смотрел на нее, либо заполнял анкету для Йеля.

Первая страница оказалась настоящим минным полем с каверзными вопросами вроде имя и фамилия отца. Я уже собрался напечатать Джонни Майклз, но потом напечатал «Джон Джозеф Мёрингер». Следующий вопрос: Адрес отца. Я перебрал в уме несколько вариантов. «Не знаю». «Неизвестен». «Пропал без вести». Потом напечатал «неприменимо» и беспомощно уставился на это слово.

Билл и Бад сошли с ума или просто подшутили надо мной, уговорив поступать в Йель. Лучший университет в стране не допустит, чтобы среди его студентов затесался кто-то вроде меня: недотепа без гроша, цыганенок, не знающий, куда подевался его папаша. Наверняка у приемной комиссии для заявлений от подобных претендентов есть специальная корзина с маленькой табличкой «БЕЛЫЙ МУСОР».

В Йеле никого не интересует, кто твой отец, сказали Билл и Бад, когда я обратился к ним.

Я хмыкнул.

– Но если ты так волнуешься, – добавил Билл, – почему бы его не найти?

Словно это было так просто. А потом я подумал – действительно, почему нет?

Прошло немало времени. Мне почти семнадцать, я стал другим человеком – и отец наверняка тоже. Может, ему даже любопытно, каким я вырос. Может, он звонил в дедов дом, разыскивал меня, но там просто бросили трубку. Может, он теперь хотел бы услышать мой голос? Не исключено – особенно с учетом того, что мне от него ничего больше не надо. Хоть мне и стыдно было это признавать, я больше не собирался подавать в суд на отца. На смену тем планам пришло острое желание повидаться с ним, понять, что он за человек, чтобы начать определяться с тем, что за человек я.

Наверное, найти его будет не очень и сложно. В конце концов, я же хожу в школе на занятия по журналистике и пишу в школьной газете – моя первая статья в преувеличенно восхищенных выражениях расписывала биографию местного диджея, – поэтому мне прекрасно известно, что главное занятие репортеров – разыскивать людей. Итак, поиски отца будут моим первым журналистским расследованием. И если окажется, что он уже умер, так тому и быть. Удостоверившись в этом, я смогу успокоиться, и напечатаю «Скончался» в графе Адрес отца – шаг вперед по сравнению с «Неприменимо».

Рассказать маме о своем расследовании я не мог: она бы сочла предательством в свой адрес мое стремление повидаться с человеком, который пытался ее убить, особенно после того, как пьяный водитель действительно едва ее не убил. Поэтому я действовал в условиях строгой секретности и после уроков обзванивал из школьного кабинета журналистики радиостанции и комедийные клубы по всей стране. Никто не знал, где живет – или жил – мой отец. Я пошел в библиотеку и просмотрел телефонные книги множества городов, но во всех была масса Джонни Майклзов и ни одного Джона Мёрингера. За целый месяц я не наткнулся ни на одну зацепку.

Однажды, когда мама пошла на рынок, я быстро набрал номер бывшего коллеги отца на WNBC в Нью-Йорк-Сити. Много недель я пытался дозвониться до него, и вдруг сегодня секретарша согласилась меня с ним соединить. Пока он смотрел, сохранился ли у него отцовский номер, мама вернулась домой. Она забыла список покупок.

– С кем ты разговариваешь? – спросила она.

Я пожал плечами. Мужчина опять взял трубку и сказал, что мой отец оставил специальные инструкции: не разглашать место его проживания. Я попытался возразить, но он уже отсоединился. Мама присела рядом со мной, и мы оба уставились на телефон. Она спросила, не нужна ли мне помощь.

– Нет, – ответил я.

Она потрогала свою руку – ту, что пострадала при аварии. Гипс недавно сняли, но мышцы успели атрофироваться. Рука постоянно болела, а теперь еще и я причинял маме дополнительную боль. Пока мама поправлялась, она не могла работать, и у нас накопились счета. Она волновалась из-за денег гораздо сильнее обычного, и я добавлял ей забот.

– Извини, – сказал я.

– Не извиняйся. Мальчику нужен отец.

Она печально улыбнулась.

– Всем нужен отец.

Мама перебрала свои документы и вытащила старую адресную книгу. Возможно, там найдется телефон сестры отца во Флориде. Мама надела очки и потянулась за трубкой атрофированной рукой. Чтобы не подслушивать, я пошел к себе в спальню и сел за сочинение для Йеля.

Мама дозвонилась до сестры отца, но лучше бы у нее ничего не вышло. Сестра сказала, мой отец не хочет, чтобы его нашли. Ни в коем случае.

– Так или иначе, – сказала мама, стоя у плиты и готовя ужин, – я оставила ему сообщение. Посмотрим.

Рано утром следующего дня у нас зазвонил телефон. Я сразу узнал Голос.

– Папа? – сказал я.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он озабоченно.

– Хорошо, – ответил я.

– Хорошо?

– Да.

– Но когда… как…

Мама выхватила у меня трубку, закрыла микрофон, сложив чашечкой ладонь, и повернулась ко мне спиной, шепча отцу что-то. Позднее она призналась, что сообщение, которое она попросила сестру ему передать, звучало так: Джей Ар тяжело болен и хочет повидаться с отцом – пока не стало слишком поздно. Самая изощренная ее ложь.

Когда мама вернула трубку мне, отец со смехом стал спрашивать, что у нас нового, и вроде даже заинтересовался тем, что я поступаю в Йель. Мне, дураку, это сильно польстило. Он знал, что обучение в Йеле стоит дорого, и подумал, я звоню клянчить у него деньги. Но когда я рассказал про заявления на стипендию, рассыпанные по кухонному столу, отец изменил тон и сообщил, что не против прилететь в Аризону повидаться со мной, если мама пообещает не сажать его в тюрьму. Ей пришлось повторить обещание несколько раз, а мне подтвердить, чтобы он поверил. Ладно-ладно, сказал отец наконец. Он живет в Лос-Анджелесе, работает на роковой радиостанции и прилетит в Феникс на следующие выходные.

Я спросил маму, как мне узнать отца в аэропорту. Я совершенно его не помнил.

– Прошло немало времени, – ответила она. – Раньше он выглядел примерно как… ну, не знаю.

– Как кто?

– Ты.

– О!

Она как раз налила себе чашку кофе и сейчас смотрела в нее, что-то взвешивая.

– Ему нравилось поесть, – сказала она. – Когда-то он был поваром.

– Серьезно?

– Думаю, он набрал вес. Еще он любил выпить, а это влияет на внешний вид. И он начинал лысеть. Наверняка с тех пор полысел еще больше.

– Ты хочешь сказать, мне стоит искать жирную, лысую и пьяную версию себя самого?

Она прикрыла рот ладонью и расхохоталась.

– Ох, Джей Ар, – сказала мама, – ты один можешь меня рассмешить.

Потом внезапно перестала смеяться.

– Да, – сказала она. – Думаю, именно так.

Я стоял возле выхода и заглядывал каждому мужчине в лицо, словно в хрустальный шар. Так я буду выглядеть через тридцать лет? Или вот так? Или вот это – я будущий? Каждый отвечал мне взглядом, но ни один не выказывал признаков узнавания. Увидев, что экипаж покинул самолет, я топнул ногой по земле. Он снова меня обманул! Я думал, отец изменился, но люди не меняются.

И тут из самолета вышел последний пассажир. Раздраженный коротышка, похожий на пожарный гидрант, на полголовы ниже меня, но с моим носом и подбородком. Он выглядел в точности как я, плюс тридцать лет и семьдесят пять фунтов[22], да еще пара слоев мышц. Наши глаза встретились. У меня возникло такое чувство, словно он послал мне бейсбольный мяч через весь терминал, и этот мяч стукнул меня прямо в лоб. Отец пошагал ко мне, и я невольно отступил назад, словно боялся, что он меня ударит, но он заключил меня в объятия осторожно, словно бьющийся предмет, которым я, по сути, и являлся.

От отцовской хватки, удивительной ширины его плеч, запаха тоника для волос, сигарет и виски, который он выпил в самолете, у меня подкосились ноги. Но даже больше, чем тактильные ощущения и запах, меня поразила реальность его существования. Я обнимал Голос. Я успел забыть, что мой отец – человек из плоти и костей. Со временем он слился у меня с другими воображаемыми отцами, и сейчас, пытаясь его обхватить, я чувствовал себя так, словно обнимаю Балу или Багиру.

В кофейне близ Скай-Харбора мы уселись лицом к лицу за шатким столиком, разглядывая друг друга и убеждаясь в своем сходстве. Он принялся рассказывать про свою жизнь – точнее про то, что хотел выдать в моих глазах за свою жизнь, – полную опасностей, роскоши и приключений. Он старался описывать прошлое в романтических тонах, чтобы отвлечь нас обоих от настоящего – довольно мрачного. Он растратил свой талант, пустил на ветер деньги и сейчас начинал медленно катиться по наклонной. Он рассказывал историю за историей – Шахерезада в темных очках и кожаном пиджаке, пока я сидел молча. Я ловил каждое его слово и верил каждой лжи, даже когда знал, что это ложь, и мне казалось, он понимает это и благодарен мне за столь пристальное внимание и доверчивость, почему и продолжает рассказывать. Позднее я сообразил, что ничего он не понимал. Отец просто волновался, еще сильнее, чем я, и этими рассказами успокаивал свои нервы. Я думал – вот, наконец-то он тут, передо мной, – но, как обычно, отец прятался за Голосом.

Я запомнил лишь несколько эпизодов его изустной автобиографии. Он много болтал о знаменитых красотках, с которыми переспал, но я не мог бы повторить их имена, и о звездах, с которыми водил знакомство, но не помню, с какими. Гораздо лучше мне запомнилось то, чего мы с ним не сказали. Отец никак не объяснил свое исчезновение и не извинился, а я не стал спрашивать. Может, мы оба решили, что момент неподходящий. Может, не знали, с чего начать. Но скорее всего, нам просто не хватило духу. Как бы то ни было, мы предпочли молчать об этом, притворяясь, будто факт его отсутствия в моей жизни и плохого обращения с мамой не лежит на столике между нами, словно дохлая крыса.

Мне притворяться было легче. Отец – как мужчина и отец, – лучше меня сознавал, что натворил. Я читал это по его лицу, слышал в голосе, но не понимал, в чем тут дело. Осознание пришло ко мне годы спустя, когда я близко познакомился с сожалениями и чувством вины и с тем, как они заставляют тебя говорить и выглядеть.

Из многочисленных историй, рассказанных отцом в тот вечер, одна осталась-таки у меня в памяти. Когда я спросил, откуда он взял свой псевдоним и почему решил им пользоваться, отец ответил, что Мёрингер – не настоящая наша фамилия. Его отец, мой дед, был сицилийским эмигрантом по имени Хуго Аттаназио и не мог найти работу, потому что большинство фабрик в нижнем Ист-Сайде принадлежало «фрицам, которые ненавидят итальянцев». Чтобы их обмануть, Хуго позаимствовал имя у своего недавно скончавшегося соседа, немца Франца Мёрингера. Моему отцу никогда не нравилась фамилия Мёрингер, и моего деда он тоже не любил, поэтому, решив заняться шоу-бизнесом, стал Джонни Майклзом.

– Погоди-ка, – сказал я, тыча себя пальцем в грудь, – так я ношу фамилию покойного соседа твоего папаши?

Он засмеялся и изобразил немецкий акцент:

– Йа-йа, звучать забавно, когда ты так говорить!

На следующее утро мы встретились за кофе у отца в отеле. Лицо у него было серое, а глаза – красные. Определенно после нашего разговора он заглянул в бар. Похмелье мешало ему возобновить вчерашний монолог, поэтому у меня не было возможности просто сидеть и слушать. Кто-то должен был говорить. Я стал рассказывать про Билла и Бада, дядю Чарли, «Публиканов», Лану, Шерил и мои планы на жизнь.

– Все еще хочешь стать адвокатом? – спросил отец, прикуривая одну сигарету от другой.

– Почему нет?

Он нахмурился.

– По-твоему, какие у тебя шансы попасть в Йель?

– Призрачные, – ответил я.

– А я думаю, ты поступишь, – сказал отец.

– Серьезно?

– Вряд ли у них много заявлений из этой пустыни, – объяснил он. – Ты им обеспечишь географическое разнообразие.

Его самолет до Лос-Анджелеса вылетал в полдень. Подвозя отца в аэропорт, я все время думал, что должен сказать что-то глубокое. Прежде чем мы расстанемся, думал я, надо все-таки коснуться темы, которую мы так старательно избегали. Но каким образом? Отец прибавил звука на моей магнитоле и стал подпевать кассете Синатры, пока я прокручивал в голове разные спичи. Решал, как к нему подступиться. Почему ты оставил нас с мамой без гроша? А может, лучше простить его и предложить начать все заново? Слушай, что прошло, то прошло, надеюсь, мы сможем это оставить позади и двигаться дальше. Надо, чтобы мои слова прозвучали мудро и веско. Обдумывая их, я перестал следить за дорогой: проезжал на желтый свет, залезал на соседнюю полосу и едва не врезался в грузовик, припаркованный возле обочины. С заносом вылетев с эстакады перед аэропортом, я загнал «Хорнет» на парковку и повернулся к отцу. Посмотрел ему прямо в глаза и… ничего не сказал. Он потянулся назад за своей сумкой, обнял меня, потом вылез из машины и захлопнул дверцу. Ненавидя себя, стыдясь своей трусости, я вцепился в руль и замер, уставившись в пространство. Я думал, насколько разочарован будет Бад, когда я ему расскажу, как позволил страху взять надо мной верх.

Вечером я пойму, что хотел сказать отцу, и даже запишу это. Я хотел ему сказать, что понимаю – он не создан для отцовства и никогда не хотел иметь детей, поэтому нет смысла жалеть, что его не было в моей жизни. Я жалею лишь о своих упущенных возможностях. Мне было бы приятно чувствовать себя его сыном.

Внезапно в окно постучали. Отец смотрел на меня, делая знак опустить стекло. Очевидно, он тоже почувствовал, что должен сказать нечто глубокое. Я покрутил ручку.

– Джей Ар, – сказал отец, когда стекло опустилось, – должен сообщить тебе нечто важное.

– Что?

– Ты водишь, как пьяная монашка.

Глава 20. Моя мать

Оно должно было выйти простым, но мудрым, строгим, но лирическим, одновременно в духе Хемингуэя и Джеймса. Осторожным и консервативным, но в то же время свежим и ярким – плод юного разума, полного озарений. Ему суждено было определить ход моей будущей жизни и жизни моей мамы, и либо исправить ошибки всех мужчин в моей семье, либо продолжить их традицию терпеть поражения. И отводилось на него не больше трех четвертей страницы.

Прежде чем начать писать сочинение для Йеля, я составил список великих слов. Только величайшие слова, думал я, заставят приемную комиссию закрыть глаза на мои многочисленные недостатки. В семнадцать лет моя философия в отношении великих слов была примерно такой же, что в отношении одеколона: чем больше, тем лучше.

Вот этот список:

Предварительный

Пронзительность

Буколический

Ось

Неприязненный

Колосс

Иезуитский

Миниатюрный

Эклектичный

Маркиз де Сад

Эстетика

Я обожал слова – их силу и звучание, – не понимая и не сознавая их точного значения, и оттого порождал один невероятный пассаж за другим. «Сколько ни старайся, – писал я, обращаясь к приемной комиссии напрямую, – невозможно передать пронзительность терзаний изголодавшегося неведения моих семнадцати лет, не опасаясь утомить достопочтенную аудиторию».

Пока мои пальцы порхали по клавишам подержанной печатной машинки, которую мама для меня купила, я так и слышал голос декана, призывающего остальных членов комиссии к себе в кабинет.

– Похоже, у нас тут кое-что особенное, – говорил он, прежде чем зачитать им вслух избранные отрывки.

Мама, однако, пробежав глазами мое сочинение, ограничилась тремя короткими словами:

– Ты просто сумасшедший.

Я вырвал у нее листок и кинулся в спальню – переписывать заново.

Я начал новое, основываясь на одном слове – «амбиции», под которым подразумевал свое стремление поступить в Йель. «Мои амбиции, – заявлял я, – сродни амбициям бегуна, пытающегося обогнать движущийся поезд. И что же за колосс стоит у меня на пути? Неведение!» Мне казалось, это звучит потрясающе, но мама опять разбила мои надежды.

В следующие несколько недель, со Дня благодарения до Рождества, мы с мамой кричали, хлопали дверями и бросались моей тетрадью, ссорясь из-за слов. Порой она смотрела на меня таким взглядом, что я практически слышал ее мысли: не надо было внушать мне любовь к словам и не следовало показывать те чудесные карточки, когда я был ребенком. Я пялился на нее в ответ, думая, что авария, похоже, все-таки нанесла ущерб ее мозгу и врачи его просмотрели – либо эта женщина просто неспособна оценить настоящую литературу.

За пару дней до крайнего срока, 31 декабря, я вышел из спальни, потрясая в воздухе новым сочинением.

– Еще хуже предыдущего, – сказала мама, возвращая мне его.

– Оно станет моим пропуском в университет!

– Оно станет твоим приговором.

Назло ей я пошел назад в спальню и настрочил скороспелую подделку без единого великого слова, простое и плоское описание моей работы в книжном магазине с Биллом и Бадом: как они приучили меня читать, давая полные корзины книг и терпеливо обсуждая со мной язык и литературу. Написал, что заразился от них любовью к книгам и рассматриваю Йель как продолжение этого опыта. Скучно, как вчерашняя немытая посуда. Я швырнул листок матери.

– Идеально, – сказала она.

Никогда еще я не был так сбит с толку.

В канун Нового года мы с мамой поехали на почту. День выдался ветреный и ясный. Она поцеловала кончики пальцев и дотронулась до конверта, прежде чем я опустил его в ящик. Дома мы поели пиццы, а когда мама легла спать, я пошел к каналу и стал смотреть на воду, слушая, как какие-то пьяные аризонцы на том берегу распевают «За дружбу прежних дней».

Каждый день я ждал прихода почты, хоть и понимал, что приемной комиссии требуется несколько месяцев для принятия решения. Единственное письмо, которое мы получили за это время, было от Шерил. Оно меня тронуло, потому что, как мне показалось, Шерил разрисовала листок символом Йеля, величественной буквой «Y», но при ближайшем рассмотрении я понял, что она просто изобразила бокалы для мартини в конце каждого предложения, иллюстрируя то, как проводит свободное время. Она встречается с Таким-то, которому нравится (бокал для мартини), а недавно познакомилась с Тем-то, и они засиделись за (бокал для мартини), и вся банда из «Публиканов» (бокалы для мартини) передает мне привет. В конце Шерил подписалась: «Выпей коктейль! Я уже пью! Целую, Шерил».

Наступила весна. В теплые ночи я выходил к каналу и представлял себе, что приемная комиссия как раз сегодня приняла решение на мой счет – а может, примет следующим утром или после обеда. Я смотрел на звезды, отражающиеся в темной воде, и на каждой загадывал желание. Пожалуйста. Пожалуйста. Я не знал, что буду делать, если не поступлю. На всякий случай я подал заявление в государственный университет Аризоны, но не испытывал в его отношении никакого энтузиазма. Если Йель отвергнет меня, думал я, лучше все бросить и рвануть на Аляску. Иногда я позволял себе развить эту фантазию: представлял, что канал – бурная река где-то на Юконе и я живу на ее берегах в деревянной хижине, посвящая все время чтению и рыбной ловле, питаюсь мясом гризли и даже не вспоминаю про Йель, разве что в снежные ночи, когда сижу у огня и вычесываю вшей из бороды, поглаживая своего пса по кличке Эли.

Когда я уходил с канала и возвращался в квартиру, мама обычно сидела на кухне за столом и работала. Мы с ней разговаривали – о чем угодно, кроме Йеля, – а потом я ложился в постель и слушал Синатру, пока не засну.

15 апреля пришло письмо. Мама положила его в центре стола. Мы могли бы так и смотреть на него весь день, если бы она не упросила меня его открыть. Я взял нож для разрезания конвертов, который она мне купила, когда мы ездили в Йель, и вскрыл послание. Стряхнул приставшую к листку луковую шелуху, развернул и прочитал про себя.

«Дорогой мистер Мёрингер, рады Вам сообщить, что приемная комиссия приняла решение предоставить Вам место в потоке 1986 года Йельского университета».

– Что там? – спросила мама.

Я продолжал молча читать.

«Также рады уведомить Вас, что Ваш запрос на стипендию удовлетворен».

– Скажи же! – взмолилась мама.

Я протянул ей письмо. О боже, воскликнула она, и на глаза у нее набежали слезы. Мама прижала листок к сердцу. Я схватил ее в объятия и закружил по гостиной, по кухне, а потом мы сели бок о бок у стола и перечитывали письмо раз за разом. Я выкрикивал его, пропевал, пока мы оба наконец не замолчали. Мы не могли ничего больше сказать. Не осмеливались, да и не было нужды. Мы оба верили в слова, но для того вечера, для того чувства достаточно было всего трех. Мы проникли внутрь.

Я позвонил деду и все рассказал. Настало время для главного звонка. В «Публиканы». Раньше я никогда не звонил дяде Чарли на работу, поэтому он сразу предположил худшее.

– Кто умер? – спросил он.

– Просто подумал, тебе интересно будет узнать, что твоего племянника приняли в Йель.

Пауза. До меня доносился гул голосов, бейсбольный матч по телевизору, звон бокалов.

– Вот это да, – сказал он. – Эй, вы все! Мой племянник поступил в Йель!

Дядя Чарли поднял повыше трубку, и я услышал радостные возгласы, за которыми последовало троекратное пьяное «Ура!».

В книжном я спокойно прошел в подсобку, словно собираясь получить чек за неделю. Билл и Бад читали. Я запомнил – и всегда буду помнить, – что Бад сидел на своем стуле и слушал симфонию Малера № 1.

– Есть новости? – спросил он.

– О чем? – спросил я.

– Сам знаешь, – сказал Билл.

– Ах, вы про это! Йель? Да, я прошел.

Оба они прослезились – почище моей мамы.

– Ну, придется ему поскрипеть мозгами, – сказал Билл Баду, пока тот утирал глаза, сморкался и нюхал кулак – все одновременно.

– Боже, боже, ему столько всего надо прочесть за это лето!

– Платона, – сказал Бад. – Он должен обязательно прочесть «Республику».

– Да-да, – подхватил Билл, – они начнут с греков, это совершенно точно. Но может, лучше попробовать пьесы? Эсхила, например. «Антигону»? «Птицы»?

– А как насчет Торо и Эмерсона? Эмерсон точно понадобится.

Они повели меня по магазину, сбрасывая сразу в две корзины книги без обложек.

В мой последний день на работе мы с Биллом и Бадом стояли в подсобке, ели бублики и пили шампанское. Прощальная вечеринка, но мне она почему-то напомнила похороны.

– Слушай, – сказал мне Билл, – мы тут с Бадом поговорили…

Они смотрели на меня, как на птицу в клетке, которую собираются вот-вот выпустить в дикую природу.

– Наверное, разумно будет, – продолжил Билл, – немного умерить твои ожидания.

– Ты выглядишь каким-то… напуганным, – заметил я.

Билл откашлялся.

– Мы просто подумали, есть такие вещи, к которым ты…

– Не совсем готов, – закончил Бад.

– Например?

– Разочарование, – без колебаний произнес Бад.

Билл кивнул.

Шампанское ударило мне в нос.

– Я думал, вы скажете «наркотики и алкоголь», – ответил я. – Или девушки. Или детки из богатых семей. Или сердитые профессора. Но разочарование?

– Разочарование более опасно, чем все они вместе взятые, – сказал Бад.

Он принялся объяснять, но я не слушал. Я слишком громко смеялся.

– Ладно, – сказал я наконец. – Я постараюсь избегать… разочарований! Ха-ха!

Бад с ожесточением понюхал кулак. Билл разгладил свой вязаный галстук. Вот бедолаги, думал я. От сидения в подсобке у них ум за разум зашел. Разочарование! Как я могу разочароваться, когда с этого момента и навсегда все у меня будет идеально!

Мы погасили свет и вышли из магазина. Я пожал им руки и свернул в одну сторону, а они в другую, и то был последний раз, когда я видел Билла и Бада. Когда я вернулся в Аризону на Рождество и заглянул в магазин, мужчина за кассой сказал, что их обоих уволили. Он не объяснил почему, и мне осталось лишь надеяться, что дело было не в книгах без обложек.

– Как ты тут справишься без меня? – спросил я маму в аэропорту.

Она засмеялась, но потом поняла, что я не шучу.

– Главное, заботься о себе. И всегда помни: мне приятно знать, что ты получаешь восхитительный опыт.

В то лето я хотел остаться в Аризоне, провести время с мамой. Ни в коем случае, сказала она. Шерил договорилась, чтобы меня снова взяли в юридическую фирму, заработать карманных денег на колледж, и мама хотела, чтобы я поездил на Гилго с дядей Чарли и парнями.

Мы сидели, дожидаясь рейса, и глядели на табло со временем прилетов и вылетов. Я что-то сказал про встречи и расставания в нашей жизни. Мама продела свою руку мне под локоть.

– У тебя будет еще много каникул, – сказала она. – Заметить не успеешь, как уже вернешься… домой.

Она по-прежнему спотыкалась на этом слове.

Объявили посадку на мой рейс.

– Тебе пора, – сказала мама.

Мы поднялись.

– Я лучше бы остался. Еще на пару недель.

– Ступай!

– Но…

– Иди, Джей Ар, – сказала она. – Иди.

Мы посмотрели друг на друга, и не так, как перед расставанием на долгое время, а словно уже после него. Мы были настолько сосредоточены на том, чтобы выжить – и проникнуть внутрь, – что давным-давно не смотрели один на другого. И вот теперь я смотрел маме в лицо. Ее карие с прозеленью глаза были мокрые, нижняя губа дрожала. Я обнял ее, прижал к себе – крепко, как никогда.

– Иди, – сказала она. – Пожалуйста, иди.

Сидя в самолете перед вылетом, я глядел в окно и проклинал себя за то, что подвел маму. В судьбоносный момент расставания с ней я не сказал ничего глубокого. Если какой момент и требовал глубины, то этот, а я его упустил. Еще сильней мне было стыдно за причину. Я недостаточно страдал. Я был в восторге от того, что начинаю самостоятельную жизнь, а это означало, что я неблагодарный, плохой сын. Я бросил свою мать без малейшего чувства вины, просто помахав рукой на прощание.

Когда самолет взлетел, я понял наконец, почему страдаю так мало. Мы с мамой постоянно прощались с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать лет. Отправляя меня в Манхассет, подталкивая к дружбе с дядей Чарли и парнями, мама отрывала меня от себя, а себя – от меня, каждый раз по маленькому кусочку. Наверное, это осознание пришло ко мне благодаря пушистым облакам за иллюминаторами самолета. Мама незаметно, осторожно отрезала по полоске от себя самой, отсылая меня каждое лето.

С этих пор мне придется довольствоваться лишь теми спасительными одеялами, которые я придумаю для себя сам. И ни одно не будет таким действенным – и таким надежным, – как бар Стива.

Часть вторая

…Праведником часто становится раскаявшийся грешник.

Кто не грешил – не каялся.

Уильям Шекспир. «Мера за меру»

Глава 21. Дьявол и «Мерриам Вебстер»

Таксист выставил мои чемоданы перед воротами Фелпс. Повсюду толпились семьи новоиспеченных студентов, и он заозирался в поисках моих родных, словно они были с нами, когда я садился в такси на Юнион-Стейшн, и выпали где-то по дороге до университетского городка.

– Ты один? – спросил он.

– Да.

– Помочь с вещами?

Я кивнул.

Он подхватил один из моих чемоданов, и мы бок о бок прошли под высокой аркой через темный туннель до залитого солнцем двора Старого кампуса. Даже ворота Йеля, подумал я, как будто олицетворяют и символизируют суть этого места – переход из тьмы к свету.

Мы спросили, как добраться до Райт-Холла, который на поверку оказался общежитием столетней давности, вряд ли более крепким, чем дедов дом. Моя комната находилась на пятом этаже, и там уже были люди. Один из трех моих соседей распаковывал свои чемоданы с помощью родителей и сестер. Мы с ним пожали друг другу руки, а его мать повернулась к таксисту.

– Вы, должно быть, очень гордитесь! – воскликнула она. – Прекрасный момент для любого родителя!

Растерявшись, таксист сдернул с головы кепку и тоже пожал ей руку. Она представилась сама, представила своего мужа, и я, чтобы предупредить дальнейшие вопросы вроде того, где мы предпочитаем проводить отпуска – на Кейп-Код или Мартас-Винъярд, – протянул таксисту деньги и стал прощаться.

– О, – сказала мамаша, – я не…

– Всего хорошего, – таксист снова сдернул с головы кепку и спиной стал пятиться к двери.

Все обернулись ко мне.

– Я сегодня без сопровождения.

Мамаша натянуто улыбнулась. Мой сын будет жить с каким-то бродягой? Сестры продолжали раскладывать в шкафу его бельишко.

– Итак, – обратился ко мне новый сосед в попытке разрядить обстановку, – что означает Джей Ар?

Второй сосед вошел в двери тоже вместе с родителями; шофер лимузина тащил за ними полный набор дизайнерских чемоданов. Начались взаимные представления. Отец второго соседа, элегантный мужчина с грозным взглядом, зажал меня в углу и начал бомбардировать вопросами. Откуда я? Какую старшую школу закончил? Чем занимался все лето?

– Работал в юридической конторе на Манхэттене, – ответил я с гордостью.

– В какой?

Я назвал фирму, но он никак не отреагировал.

– Она маленькая, – добавил я. – Вряд ли вы о ней слышали.

Мужчина нахмурился. Все, я его потерял. Надо как-то реабилитироваться.

– Но пару лет назад она откололась от очень большой и престижной.

Это была правда. Но все равно, когда отец спросил название той, большой, фирмы, я впал в ступор. И выпалил первые три фамилии, звучавшие по-адвокатски, которые пришли мне в голову: Харт, Шаффнер и Маркс. Естественно, оказалось, что отец в модном бизнесе и прекрасно знает Харта, Шаффнера и Маркса – изготовителей мужских костюмов. Конечно же, он решил, что я дурак и обманщик, и с отвращением отвернулся.

Мне срочно надо было выйти на воздух.

Я кинулся к тому самому раскидистому вязу, под которым сидел, когда мы с мамой приезжали в Йель впервые. Прислонившись спиной к стволу, я наблюдал, как прибывают другие студенты – настоящая флотилия семейств проплывала по Колледж-стрит в машинах, стоивших три маминых годовых зарплаты. До сих пор мне не приходило в голову, как странно я буду выглядеть, явившись в Йель один, и насколько сильно будут отличаться от меня мои сокурсники. Помимо других переменных – одежды, обуви, родителей, – они обладали редкостной самоуверенностью. Она прямо-таки клубилась над кампусом, колыхаясь в воздухе, подобно августовской жаре, и, как жара, подтачивала мои силы. Я гадал, бывает ли она благоприобретенной, или, как отцы и безупречная кожа, достается с самого рождения.

Один такой самоуверенный парнишка особенно выделялся из всех. Он напоминал фото античного мраморного бюста, которое как-то показал мне Бад – с такой же дерзостью, свойственной лишь императорам, во взгляде. У него были глаза отца, или дяди, или другого родственника – в общем, того, кто помогал ему сейчас затаскивать в комнату стереосистему, и они слепили всех проходивших мимо. Уже в первый день нашего учебного года он выглядел, словно выпускник. Йель был у него в кармане. Он всех знал, а тех, кого не знал, останавливал, чтобы познакомиться. Парень слегка задирал подбородок, словно тот, к кому он обращается, стоит на стремянке, что лишний раз подчеркивало его царственные повадки, орлиный нос и мужественную нижнюю челюсть. Он улыбался так, будто у него в кармане выигрышный лотерейный билет, и, думаю, тот действительно был там. Его успех был заранее обеспечен. Он выглядел как человек, с которым никогда не случится ничего плохого.

Как я могу учиться в одном университете с таким парнем? Как мы вообще оказались на одной планете? Это был даже не парень, а вполне взрослый мужчина. Если когда-нибудь я окажусь рядом с ним – в чем сильно сомневаюсь, – то буду чувствовать себя малышом в бархатных штанишках с гигантским леденцом во рту. Он жил в другой, параллельной реальности, отстоящей от меня на много миров, и в то же время в нем было что-то на удивление знакомое. Я всматривался в него до тех пор, пока не сообразил – он похож на Джедда.

Джедд. Хорошо бы сейчас позвонить ему и спросить совета. Джедд точно знает, что делать. Но мы не говорили с ним уже тысячу лет. Звонить маме нечего было и думать: она сразу уловит панику в моем голосе, а я не хочу, чтобы мама знала, как я струсил в самый первый день.

Вечером я поставил на проигрывателе соседа пластинку Синатры и устроился на подоконнике нашей общей комнаты, листая каталог курсов, занимавший четыреста страниц. Именно за этим я и приехал в Йель, подумал я, немного воспрянув духом. Вот где мое спасение. Я отброшу все остальное и сосредоточусь на антропологии, 370b, «Изучении американской культуры», английском, 433b, «Писательском мастерстве», или психологии, 242а, «Когнитивных способностях человека». Я выучу китайский! Или греческий! Буду читать Данте в оригинале на итальянском! Займусь фехтованием!

И тут мне на глаза попался курс под названием «Направляемое обучение». Программа для избранных первокурсников, углубленное изучение канонов – годовой цикл занятий по истории западной цивилизации. Я пробежал пальцем по списку философов и писателей, которых там изучали. Эсхил, Софокл, Геродот, Платон, Аристотель, Фукидид, Вергилий, Данте, Шекспир, Мильтон, Фома Аквинский, Гете, Вордсворт, Святой Августин, Макиавелли, Хоббс, Локк, Руссо, Токвиль – и это только в первом семестре. Задумавшись, я поглядел в окно. Группка студентов стояла посреди двора. В центре возвышался тот самоуверенный парнишка, Джедд-второй, возглавлявший беседу. Император Йеля. «Направляемое обучение» было единственным способом составить конкуренцию ему подобным, единственным путем умерить его уверенность в себе и, возможно, обрести собственную.

Я позвонил маме и спросил, что она думает. Мама опасалась, что я пытаюсь отхватить кусок себе не по зубам, но, почувствовав в моем голосе стремление скорей самоутвердиться, поддержала меня в желании записаться на курс. И если я каким-то образом туда попаду, добавила она, лучше будет отказаться от планов работать с частичной занятостью. Мне надо учиться, учиться и учиться, сказала она, а если понадобятся деньги, она возьмет из небольшой страховой премии, которую получила после автокатастрофы.

С йельским блокнотом под мышкой и двумя ручками в кармане я бежал по Элм-стрит под звон колоколов с башни Харкнесс. Листья уже начинали желтеть. Меня приняли на курс «Направляемого обучения», что я счел за честь, хоть позднее узнал, что на эту программу принимали практически всех мазохистов, согласных работать вчетверо больше остальных первокурсников. Мчась на свое первое занятие, семинар по литературе, я вспоминал, сколько раз дядя Чарли говорил мне остановиться, не взрослеть, застыть на месте – а мне именно в эти моменты особенно хотелось поторопить жизнь. Но теперь наконец-то наставало время, которым я собирался насладиться.

Литературный семинар вел высокий костлявый мужчина за сорок, с вандейковской бородкой и бровями такими густыми и подвижными, что они напоминали пушистых гусениц. Он официально приветствовал нас и стал рассказывать о славных подвигах, с которыми мы скоро познакомимся, блестящих умах, анналах истории и бессмертных афоризмах, таких метких, что они пережили империи и эпохи, и будут существовать еще много тысячелетий. Он перескакивал от поэм к пьесам и романам, цитировал по памяти знаменитые строки и отрывки из «Божественной комедии» и «Прелюдии», из «Шума и ярости» и из его любимого «Потерянного рая», в котором нам вскоре предстояло встретиться с Сатаной. О потере рая он говорил с особой грустью, явно восхищаясь при этом Сатаной как литературным персонажем, и меня вдруг осенило, что профессор, с его остроконечной бородкой и лохматыми бровями, воображает себя Князем Тьмы. Я набросал его портрет в своем блокноте, в стиле «Микробиографий», и написал под ним: «Профессор Люцифер».

Как подобает Люциферу, профессор с величественным видом уселся во главе стола, готовый к тому, чтобы поторговаться за наши души. Все, что мы будем читать, сказал он с нажимом, восходит к двум эпическим поэмам, «Илиаде» и «Одиссее». Это семена, продолжал он, из которых мощный дуб западной литературы вырос и продолжает расти, прибавляя ветви с каждым новым поколением. Он завидует нам, сказал он, потому что нам только предстоит познакомиться с этими шедеврами. Хоть они и были написаны почти три тысячелетия назад, оба не менее современны и актуальны, чем статья в утренней «Нью-Йорк таймс». «Почему? – спросил он. – Потому что раскрывают бессмертную тему – возвращение домой». У себя в блокноте я написал «раскрывают – хорошее слово». Потом, заметив, что строка выглядит неаккуратно, я стер ее и написал снова, тщательнее.

Мне нравилось, как Профессор Люцифер произносил некоторые слова, особенно «поэма». У него она звучала как «поу-эма». Каждый раз, используя это слово («Главное, что надо помнить об этой поу-эме»), он клал свою узловатую руку поверх стопки книг, как свидетель, клянущийся на Библии. Хотя эти книги были вдвое старше меня и их страницы приобрели горчично-желтый оттенок, я видел, что их очень берегут, обращаются аккуратно, а если что и подчеркивают, то словно по линейке.

Нашим первым заданием стало прочитать половину «Илиады», а потом написать сочинение на десять страниц. Я сразу же пошел в библиотеку Стерлинга и уселся на обитый кожей стул в читальном зале. Окно рядом со мной выходило в садик, где шелестел фонтан и пели птицы. Буквально через пару минут я погрузился в книгу, провалился сквозь время и с громким шлепком приземлился на продуваемый всеми ветрами пляж Илиума. Я читал много часов без перерыва и открыл, к счастью для себя, что поэма не ограничивается темой возвращения домой – она о мужчинах и о тонких доспехах мужественности. Я задержал дыхание, когда дошел до сцены с Гектором, великим троянским воином, и его сыном. Гектор, уходя на войну, прощается с мальчиком. Не уходи, умоляет его жена, но Гектору пора. Дело не в желании – это фатум. Поле битвы зовет. Он поднимает сына на руки, «прелестного, подобного лучезарной звезде», целует на прощание и произносит молитву: «Пусть о нем некогда скажут, из боя идущего видя: он и отца превосходит!»

В полночь я вернулся в свою комнату, полный идей для будущего сочинения. Сел за рабочий стол и зажег настольную лампу. Пока мой сосед храпел на верхней койке, я открыл мой новенький словарь и составил список великих слов.

Профессор Люцифер раздал проверенные работы, запустив всю стопку через стол. Он сказал, что потратил на их проверку не меньше сил, чем мы – на написание. Он был «уязвлен» – его слово, – нашим топорным анализом поу-эмы. Мы недостойны «Направляемого обучения». Недостойны Гомера. Говоря это, он несколько раз посмотрел на меня. Все стали разбирать тетради, и когда я взял свою, сердце у меня ушло в пятки. На первой странице красовалась двойка с плюсом. Парень рядом со мной казался не менее потрясенным. Я глянул ему через плечо – он получил четыре с плюсом.

После занятий я укрылся под своим раскидистым вязом и стал читать пометки Профессора Люцифера на полях. Его красная ручка, по-видимому, протекала, и страницы выглядели, словно запятнанные кровью. Некоторые комментарии заставляли меня морщиться, некоторые – чесать в затылке. Он обвел красными кружками повторявшееся несколько раз слово «соответственно», а на полях написал «леность ума». Я и не знал, что «соответственно» – это грех. Почему Билл и Бад мне не сказали? Каким более красивым словом его заменить?

Прежде чем начать следующее сочинение, я пошел в университетскую книжную лавку и купил словарь побольше, из которого выписал новые великие слова, не короче пяти слогов. Мне хотелось поразить Профессора Люцифера, да так, чтобы его вандейковская бородка встала дыбом. За второе сочинение я получил просто два. И снова пошел прятаться под вязом.

Сколько бы я ни занимался в ту осень, сколько бы ни старался, мне ставили только двойки и тройки. Готовясь к сочинению по «Оде греческой вазе» Китса, я неделю читал ее взад-вперед, учил наизусть и декламировал вслух, пока чищу зубы. Профессор Люцифер обязан был заметить разницу. Но в комментарии на полях он написал, что это моя худшая работа за семестр. А еще, что я использовал вазу Китса вместо ночной. Ему не понравилась моя фраза «спасенная поэма – поэма в вазе».

К концу семестра я протоптал дорожку от аудиторий до моего вяза и пришел к печальному заключению: попасть в Йель было удачей, но отучиться тут и получить диплом будет настоящим чудом. Я – хороший студент из плохой общественной школы, то есть совершенно не подготовлен. Тем временем мои сокурсники делали успехи. Их невозможно было застать врасплох, потому что они готовились к Йелю всю свою жизнь, в знаменитых на весь мир школах, о которых я даже ни разу не слышал до приезда в Нью-Хейвен. Я же, по сути, учился в подсобке книжного магазина, с двумя сумасшедшими отшельниками. Временами я подозревал, что мы с другими студентами говорим на разных языках. Как-то раз во дворе мне попались двое парней, и я услышал, как один говорит другому: «К чему такая вычурность?» Второй в ответ рассмеялся. Позднее я наткнулся на них снова. «Да перестань, – говорил «вычурный», – теологическими аргументами меня не проймешь!»

Философия была единственным курсом, на котором я преуспевал, потому что в ней нет правильных ответов. Но даже там меня поражала уверенность моих соучеников – и их высокомерие. На семинаре по Платону я повернул голову вправо и увидел, что парень, сидевший рядом, подписал на полях свои замечания к Сократу. «Нет!» «Снова ошибочка, Сок!» «Ха – маловероятно!» Я ни за что не стал бы спорить с Сократом, а если бы и попытался, то точно не вслух.

Перед экзаменами, сидя под вязом и разглядывая его паучьи корни, разбегавшиеся от меня во всех направлениях, я понял, чего мне не хватает – корней. Чтобы учиться в Йеле, нужен был какой-то базис, на котором можно основываться, как этот вяз – на своих корнях. У меня они отсутствовали. Я даже не знал точно, вяз это или нет.

Но к одной из поставленных целей я за первый семестр все-таки дошел. Мне исполнилось восемнадцать. В декабре 1982 года восемнадцатилетие было возрастным порогом, после которого официально разрешалось употреблять спиртное. А это означало, что теперь я смогу укрываться, помимо вяза, кое-где еще.

Глава 22. Спортсмен

Дядя Чарли стоял за барной стойкой, протирая бокалы и наблюдая по телевизору за матчем «Никсов». По тому, как он держал бокал – словно вот-вот разобьет его кому-то о голову – и как смотрел в телевизор – словно и его вот-вот разобьет кому-то о голову, – сразу было видно, что он сделал «жирную ставку» не на ту команду.

Был вечер пятницы, на улице сгущались сумерки. Народ только начинал подходить в бар. Семьи в ресторане доедали свой ужин, выпивохи, пришедшие пораньше, стояли у стойки в расслабленных позах, похожие на фермеров из Новой Англии, отдыхающих в поле, опершись о каменную стенку. Миновав ресторанный зал, я вошел в бар, поставил ногу на кирпичную приступку внизу стойки и поглядел дяде Чарли в затылок. Почувствовав мой взгляд, он медленно развернулся.

– Смотрите. Кто. Здесь, – сказал он.

– Привет, – поздоровался я.

– И тебе привет.

– Как дела у «Никсов»?

– Они годы жизни у меня отнимают! Что ты делаешь – здесь?

Словно присяжные, мужчины за стойкой повернули головы в мою сторону. Я поставил на пол чемодан, а дядя Чарли опустил на стойку свой бокал. Потом взял из пепельницы сигарету и глубоко затянулся, подмигнув мне сквозь облако дыма. В этот момент он как никогда походил на Богарта, а «Публиканы» – на кафе Рика[23], отчего я, кладя на стойку свои права, не сдержался и пошутил насчет «писем до востребования». Дядя Чарли не стал брать права в руки, а просто пригляделся к ним, делая вид, что подсчитывает, сколько мне лет. Потом он испустил долгий вздох.

– Значит, этот день настал, – сказал он. – День «Д»[24]. Точнее, день «Р». Ты пришел за своей первой легальной выпивкой.

Мужчины за стойкой одобрительно хохотнули.

– Мой племянник, – сказал он им. – Красавец, правда?

В ответ раздалось глухое бормотание – мужское одобрение, напоминающее фырканье лошадей.

– По законам суверенного штата Нью-Йорк, – продолжал дядя Чарли, – мой племянник с сегодняшнего дня становится мужчиной.

– Тогда законы эти – дерьмо, – сказал чей-то голос из темноты справа от меня.

Я обернулся и увидел Джоуи Ди, входящего в бар. Он старательно хмурил свою марионеточную физиономию, но улыбка все равно пробивалась наружу, словно солнце сквозь облака. Он взял со стойки мои права и внимательно изучил их в тусклом барном свете.

– Быть не может, – сказал Джоуи Ди. – Чэс – пацан? Это ж пацан?

Дядя Чарли утвердительно кивнул.

– Ну, закон есть закон, – вздохнул Джоуи Ди. Нузаконестьзакон! – Думаю, у нас нет выбора. Давай-ка я угощу пацана его первой выпивкой.

– Племянник, тебя угощает Джоуи Ди, – сказал дядя Чарли.

– Угощает? – Я уже слышал это выражение раньше, но не совсем понимал, что оно означает.

– Джоуи Ди заплатит за твой напиток. И что же ты закажешь?

Магические слова. Я словно стал на фут выше.

– Что заказать? – сказал я, задумчиво глядя на бутылки у дяди Чарли за спиной. – Серьезное решение.

– Наисерьезнейшее, – отозвался он.

Дядя Чарли не преувеличивал. Он был убежден, что ты – это то, что ты пьешь, и классифицировал людей по их коктейлям. Став единожды Джеком «Си Бриз» или Джилл «виски с содовой», ты оставался им навеки, и именно этот напиток дядя Чарли наливал, стоило тебе войти в двери «Публиканов». Оставалось лишь пожелать удачи тем, кто захотел бы изменить установленный порядок.

Вместе мы пробежали с ним взглядом по череде бутылок.

– Думаю, студент Йеля должен пить джин, – сказал он, вытянув руку и постучав по бутылке «Бомбея».

– Старый добрый джин-мартини. Я, кстати, делаю лучший в штате Нью-Йорк. Добавляю пару капель скотча – мой секретный ингредиент. Узнал о нем от одного английского дворецкого, который как-то зашел к нам на огонек. Он работал в большом поместье на Шелтер-рок-роуд.

– Да господи боже, – воскликнул кто-то, – джин-мартини? Сок проклятых можжевеловых ягод? Парень только-только освоил трехколесный велосипед, а ты пытаешься пересадить его сразу на «Кавасаки»?

– Хорошо сказано, – заметил дядя Чарли, ткнув одного из мужчин пальцем в грудь.

– Лучше надень соску на «Будвайзер», – пробормотал другой, – и сунь в его чертову пасть.

– А как насчет «Сайдкара»? – спросила какая-то женщина. – «Сайдкар» такой вкусный! К тому же, Чэс, ты делаешь его лучше всех барменов в мире.

– Это правда, – кивнул дядя Чарли. Он обернулся ко мне и прикрыл рот ладонью, чтобы никто нас не подслушал.

– Я использую коньяк вместо бренди, – сказал он, – и «Куантро» вместо трипл сек. Идеально. Но в последнее время его почти не заказывают. А в тридцатые он был в моде.

Он обернулся назад к той даме.

– Только не заставляй меня выжимать еще и лимон, дорогуша, потому что я даже не помню, где наша чертова соковыжималка.

Между ними разразился оживленный спор насчет смешивания напитков, приведший к дебатам о том, что пили пассажиры «Титаника», когда тот напоролся на айсберг. Дядя Чарли настаивал на «Розовых белках» и даже поставил десять долларов против парня, который утверждал, что это был «олд-фэшнд». Я спросил, в баре ли Бобо. Бобо точно посоветует мне, что лучше пить. Дядя Чарли нахмурился. С Бобо произошел несчастный случай, сказал он. Свалился с лестницы в подвале бара. Ударился головой.

– Если ты голодный, – сказал он, – Вонючка тебе что-нибудь приготовит.

– Вонючка? – переспросил я.

– Повар.

– Нет, – ответил я, – я только хотел повидаться с Бобо. Он в порядке?

Дядя Чарли состроил гримасу. Джоуи Ди первым добрался до Бобо, когда тот валялся внизу лестницы, сказал он. Джоуи Ди повернул ему голову и прочистил дыхательные пути, возможно, даже спас жизнь. Было много крови, сказал дядя Чарли. Я бросил взгляд на Джоуи Ди, который тут же отвернулся, засмущавшись. Мне вспомнилось, как Джоуи Ди брал на себя роль спасателя, когда мы с Макгроу ездили на Гилго, и меня тут же пронзило острое чувство любви к его героической натуре. От моего влюбленного взгляда Джоуи Ди покраснел.

– Чертов Бобо, – буркнул он своей карманной мыши.

– Бобо был пьяный, когда упал? – спросил я.

Дядя Чарли и Джоуи Ди переглянулись, не зная, что отвечать. Я сообразил, насколько глупо прозвучал мой вопрос.

– Самое грустное, – продолжал дядя Чарли, – что при падении он повредил кое-какие нервы. У Бобо парализовало лицо с одной стороны.

Люди в «Публиканах» часто падают, сказал я. Джоуи Ди напомнил мне о недавнем выступлении дяди Чарли: демонстрируя посетителям, как проходить «Зеленого монстра» в Фенвей-парке, дядя Чарли неловко пошатнулся и упал на стойку с бутылками, сломав себе три ребра. Стив повез его в больницу, где доктор спросил, как это он умудрился так покалечиться. Дядя Чарли – пьяный, в больничном халате и темных очках, – простонал: «Играл лунку в Фенвее», – и уже на следующий день эта фраза стала в баре крылатой. С тех пор ее повторяли всякий раз, когда кто-нибудь выказывал признаки мании величия. Ну или любой другой мании.

В данный момент дядя Чарли игнорировал минимум дюжину мучимых жаждой клиентов, пытаясь помочь мне решить, стану ли я Джей Аром «джин-тоник» или Мёрингером «скотч с содовой».

– Может, мне и правда взять «Сайдкар»? – спросил я.

Он зажал глаза ладонями.

– Ответ неверный. Мой племянник – не какой-нибудь чертов Дэвид Найвен.

– Очень надеюсь, что он не какой-нибудь чертов Дэвид Найвен, – сказал незнакомый мужчина, взбираясь на табурет слева от меня.

– Если он чертов Дэвид Найвен, ему придется мне кое-что объяснить.

Дядя Чарли хмыкнул и поставил перед мужчиной «Будвайзер». Потом объяснил, что мне исполнилось восемнадцать и мы выбираем мой первый легальный коктейль. Мужчина пожал мне руку и поздравил.

– Чэс, – сказал он, – давай-ка я куплю твоему совершеннолетнему племяннику выпивку.

– Джей Ар, тебя угощает Спортсмен, – сказал дядя Чарли.

Пока Спортсмен закуривал, я разглядывал его во все глаза. У него были вьющиеся волосы морковного цвета, торчавшие из козырька для гольфа, словно комнатное растение, переросшее свой горшок. Он немного напоминал автопортреты Ван Гога – безумные глаза, оранжевая кожа, – хотя улыбка у него была добрая, а между зубами – дырки. Несмотря на свободный спортивный костюм, в нем легко угадывался бывший атлет. Наверное, защитник, думал я. Или мощный форвард. Руки у него огромные.

Справа от меня, опираясь локтями о стойку, встал новый посетитель в клетчатой кепке, немедленно вступивший в разговор.

– Гусь, – начал он, – кстати, о британский актерах: вроде бы твой племянник похож на Энтони Ньюли[25].

Спортсмен захохотал и хлопнул ладонью мне по плечу. Я нисколько не походил на Энтони Ньюли, просто Клетчатый подшучивал над дядей Чарли, который немедленно заглотил наживку, откинул назад голову и запел. Спортсмен и Клетчатый объяснили мне, что при любом упоминании Энтони Ньюли дядя Чарли тут же разражается парой куплетов из песенки «Что я за дурак». Мой дядя просто не может сдержаться, сказали они. Это у него вроде рефлекса.

– Гибрид собаки Павлова с Паваротти, – пошутил я.

Они уставились на меня с недоуменными лицами.

– Кто такой Энтони Ньюли? – спросил я.

Дядя Чарли замолчал. Потом поднял «Будвайзер» Спортсмена со стойки и с громким стуком опустил назад, что потрясло меня даже больше, чем его пение.

– Кто такой Энтони Ньюли? – возмутился он. – Всего лишь один из величайших поющих поэтов всех времен.

– Как Синатра?

– Поющий поэт, а не эстрадный выскочка. Святой боже – Энтони Ньюли! «Что я за дурак»! Из классического бродвейского мюзикла «Остановите Землю, я сойду».

Я продолжал пялиться на него.

– И чему вас только учат в колледже!

Я продолжал таращиться, не зная, что отвечать. Он воздел руки в воздух и запел снова:

Что я за дурак,

Раз никогда не влюблялся.

Что я за человек?

Пустая ракушка,

Одинокая клетка,

В которой бьется пустое сердце?

В баре раздались аплодисменты.

– Есть что-то в этой песне, – сказал Джоуи Ди своей мыши, – отчего у Чэса крышу сносит.

– Меня от нее на части рвет, – ответил дядя Чарли. – Что я за дурак – потрясающее чувство, вы не находите? Прекрасное. И Ньюли! Какой голос! Какая жизнь!

Дядя Чарли начал готовить мне джин-мартини. Устав от размышлений, он принял единоличное решение. Он сказал, что я – «Осенний тип», как он сам, а старый добрый британский джин, хорошо охлажденный, на вкус как осень. Поэтому я буду пить джин.

– Каждому времени года – своя отрава, – сказал дядя Чарли, объяснив, что у водки вкус лета, у скотча – зимы, а у бурбона – весны. Отмеряя, взбалтывая и перемешивая коктейль, он рассказал мне историю Ньюли. Рос в бедности. Не знал собственного отца. Стал звездой Бродвея. Женился на Джоан Коллинз. Страдал депрессией. Искал отца. История мне понравилась, но гораздо больше понравился рассказчик. Мне всегда казалось, что у дяди Чарли очень узкий спектр эмоций, от меланхолии до мрачности, за исключением разве что тех вечеров, когда он возвращался домой из бара полный гнева. Но сегодня в «Публиканах» в начале вечера, окруженный друзьями и разогретый первой порцией выпивки, он был совсем другим человеком. Разговорчивым. Обаятельным. Способным уделять другому внимание, которого я добивался столько лет. Мы долго разговаривали – дольше, чем когда-либо, – и даже голос у него казался каким-то новым. Его обычные богартовские повадки стали куда богаче и разнообразнее. Он использовал более острые сочетания научных терминов и гангстерского сленга, и выговаривал слова еще точнее, словно перекатывая их во рту. Дядя Чарли звучал как Уильям Ф. Бакли[26], который угодил в камеру строгого режима.

Единственным недостатком этого нового дяди Чарли было то, что мне приходилось делить его с другими. Мой патологически застенчивый, скрытный родственник оказался вдруг талантливым артистом со своими преданными поклонниками. У него обнаружилась собственная оригинальная манера общаться, базирующаяся на откровенной грубости. Он приказывал посетителям заткнуться, завалить хлебало, попридержать коней и не рваться с места в карьер. Раз или два мне казалось, что он сейчас схватит бутылку сельтерской и выплеснет содержимое кому-нибудь в лицо. Когда народу в баре прибавилось, дядя Чарли обратился к одному из клиентов со словами: «Самое прекрасное, что мы можем сделать, чтобы наше общество оставалось цивилизованным – это спокойно дожидаться своей очереди», – после чего вернулся к оживленной беседе с приятелями, которым объяснял, почему Стив Маккуин – настоящая кинозвезда, а заодно просвещал насчет тонкостей поэзии Эндрю Марвелла. Пока половина посетителей пыталась привлечь его внимание, он читал второй половине наизусть «Его красавицу девчонку». Это был театр, и дядя Чарли играл в нем главную роль. Настоящий актер. Прежде чем смешать кому-нибудь коктейль, он словно задавался вопросом: «Зачем я это делаю – какие у меня мотивы?» Чем более методично он действовал, тем нетерпеливее гости себя вели, а он в ответ становился еще более методичным – и грубым, – отчего легион поклонников лишь сильнее восторгался им.

Ходя туда-сюда вдоль стойки, словно на сцене, дядя Чарли мгновенно и без всяких усилий перевоплощался в священника, проповедника, сваху, букмекера, философа, провокатора. Он играл множество ролей, слишком много, чтобы перечислить их все, но моя любимая была Маэстро. Музыкой, которой он дирижировал, была атмосфера в баре, а его дирижерской палочкой – «Мальборо-Ред». Все, что дядя Чарли делал в «Публиканах», в том числе курение, приобретало налет театральности. Он преувеличенно долго держал сигарету в руке, не прикуривая, пока она не превращалась в глазах его аудитории в подобие пистолета. Он превращал в представление простой жест зажигания спички и воспламенения сигаретного кончика. Мудрая фраза, которая далее вылетала у него изо рта, сопровождалась облаком дыма. Потом он стряхивал пепел – тук-тук, – и все, склонившись, наблюдали за ним, словно за Уилли Мэем, стучащим битой на домашней базе. Вот-вот что-то произойдет. Наконец он бросал сгоревшую спичку в стеклянную пепельницу с легким клац, и это было словно хоум-ран, отчего мне хотелось воскликнуть «Браво!».

Рассказывать про Ньюли и готовить мне мартини дядя Чарли закончил одновременно. Подтолкнул в мою сторону бокал. Я отпил. Он ждал. Фантастика, сказал я. Он улыбнулся – сомелье, одобряющий мой выбор вина, – и поплыл обслуживать троих мужчин в костюмах, которые только что вошли в главную дверь.

Прежде чем я успел сделать еще глоток, голос у меня за спиной воскликнул:

– Джуниор!

Я застыл на месте. Кто, кроме моего отца и матери, знает мое секретное имя? Я обернулся и увидел Стива – руки скрещены на груди, лицо нахмурено, как на знаменитой фотографии Сидящего Быка.

– Что тут происходит? Ты пьешь? В моем баре?

– Мне восемнадцать, шеф!

– С каких это пор?

– Уже пять дней как.

Я протянул ему права. Он внимательно их рассмотрел, а потом улыбнулся фирменной улыбкой чеширского кота, живо запечатлевшейся в моей памяти с детских времен.

– Боже, какой я старый! – сказал он. – Добро пожаловать в «Публиканы»!

Стив улыбнулся еще шире. Я улыбнулся тоже и продолжал улыбаться до тех пор, пока у меня не свело скулы. Никто из нас ничего не говорил. Я потер ладонь о ладонь, думая, что же сказать – какую-нибудь традиционную шутку насчет первой легальной выпивки в баре. Мне хотелось найти правильные слова, чтобы показать, что я достоин Стива. И его улыбки.

Дядя Чарли подошел к нам.

– Джуниор теперь мужчина, – сказал ему Стив. – Помню, он был во-о-от такого роста, когда пришел сюда в первый раз.

Он помахал рукой где-то на уровне талии.

– Время летит, как чертова крылатая колесница, – откликнулся дядя Чарли.

– Выпивку Джуниору за мой счет.

– Племянник, тебя угощает шеф, – сказал дядя Чарли.

Стив сильно шлепнул меня между лопаток, словно я подавился сухарем, и отошел. Я окинул взглядом дядю Чарли, Джоуи Ди, Спортсмена и остальных мужчин, молясь про себя, чтобы никто не услышал, как Стив назвал меня Джуниор. Если и было что-то более постоянное, чем твой выбор коктейля в «Публиканах», так это кличка, которую давал тебе Стив – а она могла оказаться весьма жестокой. Не всем так повезло, как Джоуи Ди, которого Стив прозвал по имени солиста своей любимой группы, Джоуи Ди и «Старлайтерс». Ни-Капли-Мимо ненавидел свое прозвище. Сажа предпочел бы, чтобы его называли как-нибудь по-другому. Но что поделать! Сажа совершил ошибку, когда пришел как-то в «Публиканов» сразу после смены в гараже, где работал механиком. Стив, увидев его, закричал: «Отмойте-ка Сажу!» – и беднягу с тех пор называли только так. Эдди-Полицейский не возражал против своей клички, пока не выехал на встречную полосу и его не парализовало от пояса до пяток. С тех пор он стал Эдди-В-Кресле. В «Публиканах» ты был тем, кем назвал тебя Стив, и боже, помилуй тех, кто осмеливался жаловаться. Один несчастный умолял, чтобы парни в баре перестали называть его Спидом, потому что боялся, как бы кто не связал его с торговлей наркотиками. Поэтому его переименовали в Боба «Не зови меня Спид» и повторяли эту кличку при каждой возможности.

Убедившись, что Стива никто не слышал – клиенты уже болтали о чем-то другом, – я немного расслабился, опираясь о стойку. Дядя Чарли освежил мой мартини. Я допил его. Он снова освежил. Потом сделал комплимент моему метаболизму. Крепко стоишь на ногах, сказал он. Наверняка это семейное. Я прикончил то, что оставалось в моем бокале, но, прежде чем я опустил его на стойку, бокал снова оказался полон. Бокалы в «Публиканах» наполнялись как по волшебству, и сам бар тоже. Если пятеро выходило, десять заходило на их место.

Твоюжмать пришел поздравить меня с возвращением – по крайней мере, так мне показалось.

– Спомню, ты хлопукнул мне спо пине кразок, – сказал он, игриво подтолкнув меня локтем. – Помнишь, я выжнал тебе пипи шарбой? А твой дядя сказал, нажмать тебе попу-хлопу, раз ты такой нюня-муня.

– Это точно, Твоюжмать, – воскликнул я.

После третьего мартини я положил на стойку двадцатку, заплатить за следующий. Дядя Чарли подтолкнул купюру обратно ко мне.

– За счет заведения, – сказал он.

– Но…

– Племянники барменов пьют бесплатно. Всегда. Сечешь?

– Секу. Спасибо.

– Кстати о деньгах.

Он вытащил из кармана скрутку купюр, выдернул из нее пять двадцаток и положил поверх моей.

– С днем рождения! Купи своим достославным однокурсникам хорошего виски. Ты же не против, что я говорю «достославным», правда?

Я протянул руку за деньгами. Дядя Чарли ее оттолкнул. Ответ неверный, сказал он. Потом обвел глазами бар. Я проследил за его взглядом: перед каждым мужчиной и каждой женщиной на стойке лежала стопка купюр. Когда приходишь в заведение, объяснил дядя Чарли, выложи деньги – все, что есть, – перед собой, и бармен сам будет брать, сколько нужно, весь вечер. Даже если бармен – твой дядя и никогда не берет у тебя деньги.

– Это традиция, – сказал он. – Протокол.

К полуночи в бар набилось не меньше сотни человек, теснившихся, словно кирпичи в кладке. Из кухни вышел Вонючка – крупный, хоть и невысокий мужчина с ярко-оранжевыми волосами и такими же оранжевыми усами, подкрученными на концах. Он выглядел как жонглер гирями со старинной деревенской ярмарки. Дядя Чарли сказал, что на кухне Вонючка – настоящий художник и делает со стейками то же, что Пикассо – с камнем. Пришел парень по кличке Быстрый Эдди, и я сказал ему, что слышу его прозвище уже лет сто. Он был знаменитым парашютистом, и мальчишкой я подслушал, как он клянется когда-нибудь приземлиться точнехонько посреди дедова двора – то было условие пари, которое он проиграл дяде Чарли. Несколько недель в Манхассете только об этом и говорили, а я неусыпно дежурил на заднем крыльце, дожидаясь, когда Быстрый Эдди мелькнет среди верхушек деревьев. Я заметил, что и на барный стул он сейчас приземлился так, словно летел с высоты трех тысяч футов. Ему, казалось, польстило, что я его знаю, и он спросил дядю Чарли, можно ли меня угостить.

– Джей Ар, – сказал дядя Чарли, – тебя угощает Быстрый Эдди.

Быстрый Эдди сидел возле Спортсмена, который вроде бы был его лучшим другом – и одновременно соперником. Я знал, что уже несколько десятилетий они соревнуются – в боулинге, бридже, бильярде, теннисе, гольфе и особенно обманном покере, который, как мне объяснили, представляет собой нечто вроде «фараона» для взрослых и играется серийными номерами на купюрах. Спортсмен якобы вел в их первенстве благодаря своей невозмутимости. Железные нервы, сказал Быстрый Эдди с явной теплотой. Спортсмен не станет волноваться, даже поставив все на последнюю карту, добавил Быстрый Эдди, потому что, когда ты держал врага на прицеле своего М-60, остальное для тебя пара пустяков.

– Спортсмен? – переспросил я. – Был на войне?

– Ага.

Быстрый Эдди кивнул.

Спортсмен казался слишком жизнерадостным и дружелюбным для человека, побывавшего на войне. При первой же возможности я пересел поближе к нему.

– Вы не против, если я спрошу? Сколько вы были в армии?

– Один год, семь месяцев и пять дней.

– А сколько во Вьетнаме?

– Одиннадцать месяцев и двенадцать дней.

Он отпил свое пиво и уставился на гениталии, изображенные на стеклянных панелях работы Бешеной Джейн за баром. Он словно смотрел сквозь стекло – прямо в Юго-Восточную Азию. Противней всего, сказал он, было постоянно ходить мокрым, потому что они маршировали через болота.

– Никогда не удавалось просохнуть. А еще там была слоновья трава – здоровые такие листья, которые режут, как бритва. И вот ты ходишь все время мокрый да еще на коже у тебя сплошь порезы.

Стоило Спортсмену заговорить про Вьетнам, как другие голоса в баре стихли. У меня появилось ощущение, будто все разошлись по домам и в баре погас свет – за исключением одной-единственной лампы у Спортсмена над головой. Он сказал,    что его служба в Наме началась с ожидания – неделя за неделей. Он провел в стране полгода, преимущественно в дельте Меконга, и ничего не происходило, поэтому он позволил себе расслабиться. Может, все будет не так и плохо, подумал он. А потом, в окрестностях Ку-Чи, его подразделение вышло на открытую местность, и мир вокруг взлетел на воздух. Засада, подумали он. Но это были мины. Спортсмена ранило в шею и пальцы. Просто царапины, поспешно добавил он, смутившись, потому что девять из пятнадцати парней, шедших с ним, погибли.

– Вертолеты не могли прилететь нам на выручку, – сказал он. – Из-за дыма.

Когда дым развеялся и вертолеты прилетели, Спортсмен помогал грузить в них раненых. Один солдат все просил его вернуться и принести его ноги. Пожалуйста, повторял он, мои ноги, мои ноги. Спортсмен нырнул в слоновью траву и отыскал ноги того солдата, в ботинках, полных крови. Он успел передать их, прежде чем вертолет оторвался от земли.

– Никсон вернул меня домой, – сказал Спортсмен. – Твой дядя Чарли терпеть не может Никсона из-за той заварухи с Уотергейтом, но Никсон обещал вернуть меня домой к Рождеству и сдержал свое обещание.

Обещания играли для Спортсмена важную роль, видел я. Я пообещал себе никогда не нарушать обещаний, данных Спортсмену.

За несколько часов до вылета домой, сказал Спортсмен, он наткнулся на заминированную проволоку. Раздался щелчок, что-то сомкнулось у него на голени, и он зажмурил глаза, готовый взглянуть Богу в лицо. Но мину установили неправильно. После пресловутого щелчка ничего не произошло. Ужас, а потом облегчение.

– В любом случае, – продолжал он, – возвращаясь домой, я мечтал о двух вещах. Всего о двух. Сэндвиче с тунцом и стакане холодного пива на Плэндом-роуд. Я чувствовал их вкус. И тут на тебе – у таксистов забастовка. Я схожу с самолета, прямиком из ада, и не могу добраться домой из чертового Ла-Гуардиа.

Мы оба рассмеялись.

Если Спортсмен и терзался воспоминаниями о войне, он этого не показывал, хоть и рассказал мне о своем повторяющемся кошмаре. Он сидит в «Публиканах», пьет холодный «Будвайзер», а потом поднимает глаза и видит, как в дверь входят двое офицеров. Время поверки солдат. Вы не того схватили, говорит он, я уже отслужил. Один год, семь месяцев и пять дней. Но они не верят. А ну вставай, рядовой! Бери свой М-60! Время переправляться через Меконг. Время уходить из бара.

– А вы не думали про Канаду? – спросил я.

Он нахмурился. Его отец был штатным военным, ветераном Второй мировой, и Спортсмен боготворил своего старика. Они вместе ходили на футбольные матчи между пехотой и десантом, когда Спортсмен был еще мальчишкой, и отец как-то провел его в армейскую раздевалку. Отец познакомил его с Эйзенхауэром и Макартуром.

– Такое не забывается, – сказал Спортсмен.

Поэтому, когда в самом начале Вьетнама отец умер, добавил он, что оставалось делать преданному сыну, как не идти на войну?

Я спросил дядю Чарли, можно ли угостить Спортсмена пивом.

– Спортсмен, – сказал он, – тебя угощает именинник.

Дядя Чарли хлопнул ладонью по стойке и ткнул пальцем мне в грудь. Впервые в жизни я получил от него этот знак официального одобрения и чувствовал себя так, будто ко мне прикоснулись Экскалибуром[27] к каждому плечу. Он взял из моей стопки три доллара и подмигнул. Я понял, что мои напитки – бесплатные, а те, которые я покупаю другим – нет. Я был рад. Мне хотелось заплатить за это пиво. Мне стало ясно, что те же правила применялись и к мужчинам, которые угощали меня. Дядя Чарли брал с них по доллару, как символ. Дело было не в деньгах. То был жест – жест вне времени. Купить выпивку другому мужчине. Весь бар представлял собой сложную систему подобных жестов и ритуалов. А еще привычек. Спортсмен кое-что мне объяснил. Например, он сказал, что дядя Чарли всегда работает на западном конце бара, под стеклянной панелью с пенисом, потому что дяде Чарли не нравится иметь дело с официантками, которые берут заказы в обеденном зале на восточном конце. Джоуи Ди не против официанток, поэтому Джоуи Ди работает на восточном конце стойки, под панелью с вагиной. Примечательно, сказал Спортсмен, что разговоры на разных концах стойки соответствуют изображениям: у дяди Чарли они более агрессивные и напористые, а у Джоуи Ди – помягче и не такие резкие. Еще я заметил, что у каждого клиента есть свой способ заказывать напиток. Джоуи Ди, развей-ка мне эту концепцию. Гусь, освежишь мой мартини, прежде чем я вернусь домой к своему жалкому подобию мужа? Один мужчина просил налить ему, просто кидая взгляд на пустой бокал, словно на спидометр в машине, мчащейся по шоссе. Другой протягивал руку, и они с дядей Чарли соприкасались указательными пальцами, как на «Сотворении Адама» Микеланджело. Вряд ли в мире найдется много баров, подумал я, в которых человек разыгрывает сцену с потолка Сикстинской капеллы, заказывая «Амстел светлый».

Я попросил у Спортсмена сигарету – «Мерит Ультра», – потому что мне не хотелось расставаться с ним. Интересно, он приходит в «Публиканы» каждый вечер? Жаль, что он не ездил с нами на Гилго, когда я был мальчишкой, но я не мог представить себе такого человека, как Спортсмен, валяющимся на пляже или качающимся на волнах. Я не мог представить его себе нигде, кроме как в баре, поздней ночью. Он казался слишком значительной, слишком величественной фигурой, чтобы просто ходить по улицам при свете дня. Я понял, что впервые за долгие месяцы не чувствую страха, словно отвага Спортсмена передалась и мне. Спортсмен был заразный. Он прошел через огонь и воду, вернулся в здравом уме, да еще и умудрился сохранить чувство юмора, так что, просто стоя с ним рядом, я проникался уверенностью, что выдержу свои маленькие битвы. Эйфория, в которой я пребывал, напоминала ту, что поглотила меня во время чтения «Илиады». Бар и эпос дополняли друг друга, как части одного костюма. Оба иллюстрировали вневременные истины относительно мужчин. Спортсмен был моим Гектором. Дядя Чарли – Аяксом. Вонючка – Ахиллом. В голове у меня всплывали гомеровские строки, но смотрел я на них по-новому. «Есть сила, – писал Гомер, – в единстве даже самых несчастных мужчин». Как можно до конца прочувствовать эти слова, пока не угостишь Спортсмена «Будвайзером» и не послушаешь его военные байки? И самое главное, когда Спортсмен закончит рассказывать, мне не придется доказывать сатанинскому профессору, что я впитал каждое слово и усвоил то, что должен был усвоить.

Тем не менее в ту ночь я вел себя как студент – записывал то, что говорил Спортсмен и другие мужчины, их истории и остроумные замечания. Я сделал больше заметок, чем на лекциях профессора Люцифера, потому что боялся что-нибудь забыть. Забавно, что посетители бара нисколько этому не удивлялись. Они вели себя так, будто давно ждали, когда кто-нибудь явится записать их выстраданные истины.

В три часа ночи бар «закрылся», хотя никто не собирался уходить. Дядя Чарли запер двери, налил себе самбуки и прислонился к стене. Он выглядел усталым. Спросил, как у меня дела в университете. Наверное, заметил, что что-то не в порядке. Давай, колись, сказал он. Весь вечер я ощущал, что помимо многочисленных забавных ролей, которые дядя Чарли исполняет за барной стойкой, есть и еще одна, серьезная. Он был Верховным судьей в «Публиканах». Гусь-Законодатель. Люди приходили к нему со своими проблемами и вопросами, а он всю ночь выносил вердикты. Конечно, можно было подать апелляцию. Тогда он принимал окончательное решение, ударяя по стойке бутылкой, словно молотком, и тыча истца пальцем в грудь. Дело закрыто. В общем, я попытался изложить свое дело – хотя бы начать. Но тут мужчина с пышной гривой – гигантской, можно сказать, на две головы, – меня перебил. Он навалился на стойку и заныл, обращаясь к дяде Чарли:

– Последнюю, на дорожку, а, Гусь?

– А ну засохни, – рявкнул на него дядя Чарли, – не видишь, я разговариваю с племянником? У него проблемы в университете.

Гривастый обернулся ко мне. Мои проблемы явно его взволновали. Не то чтобы мне хотелось раскрывать перед ним душу, но другого выбора не было. Я не хотел показаться невежливым. Пришлось рассказать Гривастому и дяде Чарли о том, что среди однокурсников я чувствую себя не на своем месте, да и с соседями по комнате тоже, тем более что один из них уже опубликовал книгу. Второй все лето работал в Центре лечения рака Слоун-Кеттеринг.

– В его честь назвали разновидность лейкемии, – сказал я. – Представляете, вы можете умереть от болезни, названной в честь моего соседа.

Потом у нас был парень, который помнил наизусть практически все шекспировские трагедии. На любой случай у него находилась цитата из великого барда, в то время как я помнил лишь, что Гамлет вроде жил в Дании. Финальным аккордом шел Джедд Второй, который к концу года стал, кажется, еще более самодовольным.

– Я понял, – сказал дядя Чарли. – Тебе неловко, потому что ты начал жизнь с семерки и двойки, разных мастей.

– С чего?

– Семерка и двойка, разные масти. Худшая комбинация в покере.

– Я в этом ничего не понимаю, – ответил я. – Просто чувствую себя как рыба без воды.

– Я тоже! – воскликнул Гривастый. Мы оба повернулись к нему. – Я чувствую себя, как человек без пива. Гусь, ну пожалуйста!

Дядя Чарли надул щеки и уставился на Гривастого. Потом медленно потянулся к холодильнику и достал оттуда бутылку пива.

– За счет заведения, – сказал он, с громким хлопком ставя бутылку на стойку. – А теперь проваливай.

Гривастый скрылся в толпе; его шевелюра была похожа на хвост кита, погружающегося в воду.

Дядя Чарли наклонился ко мне и спросил:

– А чего ты ожидал? Ты в лучшем университете страны. Думал, туда принимают идиотов?

– Только одного.

– Ну да. А что, к примеру, вам задали читать на выходные?

– Фому Аквинского.

– Фома Аквинский, средневековый философ. Что сложного?

Ну и как объяснить это парой слов? Дело было не в стыде, и даже не в плохих оценках. Я читал и читал, трудился не покладая рук, но без Билла и Бада, моих переводчиков, постоянно терялся. «Генрих IV, Часть первая»? Понятия не имею, о чем они там толкуют! А ведь это просто мужчины, болтающие за стойкой бара. Как можно не понять обычные пьяные разговоры? Дальше шел Фукидид. Господи! Мне хотелось забраться внутрь книги и надавать старому пердуну по роже. Мне хотелось крикнуть ему: Ну же, разродись ты хоть каким-нибудь выводом! Я заучил одно предложение из его истории Пелопоннесской войны, более длинное, чем сама война: «Для истинного инициатора покорения народа принципиальным является не исполнитель непосредственно, а власть, которая позволяет обзавестись средствами, чтобы его предупредить». Сколько бы раз я его ни повторял, оно все равно не имело в моих глазах смысла, поэтому я продолжал пережевывать слова Фукидида у себя в голове или бормотать под нос, как Джоуи Ди. А теперь еще Фома Аквинский! Он типа изменил мир, выведя логическое доказательство существования Бога, но даже изучив его аргументы, я этого доказательства в упор не видел. Где доказательство? Я верил в Бога, но не находил ни доказательства, ни даже попытки его сформулировать. И это – основной постулат веры?

И самым худшим, вопиющим тут было то, что мне приходилось учить вдвое больше, чем моим однокурсникам, потому что я записался на чертово «Направляемое обучение».

Видимо, на какое-то время я погрузился в эти мысли, потому что дядя Чарли щелкнул пальцами у меня перед лицом. Я моргнул и вспомнил, что он задал мне вопрос. Что сложного? Мне хотелось ему ответить, но я не мог, и не потому, что стеснялся, а потому, что был пьян, откровенно и беспробудно, осознавая при этом всю восхитительную прелесть опьянения и молодости. Я всегда буду помнить тот момент, хоть и напился чуть ли не сильнее всего в жизни, с его полным отсутствием тревог и страхов. Я рассказывал о своих проблемах, но у меня не было проблем. За исключением одной. Я не мог выговаривать слова. Дядя Чарли все еще таращился на меня – Что сложного? – поэтому я пробормотал что-то насчет Фомы Аквинского, вроде «Ффффома этот настоящий зассссранец». Дядя Чарли усмехнулся, я усмехнулся, и оба мы притворились – или взаправду поверили, – что поговорили как мужчина с мужчиной.

– Закрываемся, – сказал он.

Я взял со стойки свои деньги, поднял чемодан и вышел за дверь. В кармане у меня лежал блокнот с записками про Спортсмена и всех остальных, плюс на девяносто семь долларов больше, чем по прибытии, и мужчины в баре, включая Стива, признали меня ровней. Такой день рождения мне не забыть. Кто-то проводил меня к выходу, наверное, Спортсмен. Или его тень. Когда я ступал в бледно-розовый рассвет, в баре раздалось:

– Приходи еще, пацан!

Вряд ли они расслышали – и смогли разобрать, – мой ответ.

– Я пир-иду, – сказал я. – Пир-иду.

Глава 23. Бедовый

Второй год будет легче, клялась моя мама. Держись, настаивала она. Старайся изо всех сил. Благодаря «Направляемому обучению» и профессору Люциферу, предсказывала она, оценки у меня точно станут лучше.

Мне не хватало духу сказать ей, что все попытки бессмысленны, потому что мой мозг ущербный. Старания лишний раз это доказывают и усугубляют проблему. Я словно давлю на газ, когда двигатель и так уже залило. Я не мог признаться маме, что из Йеля меня, скорее всего, выгонят, и редкий шанс, за который она заплатила своей атрофированной правой рукой, будет растрачен впустую.

Класс, заключил я, не моя территория. А вот бар – да. После того как мне исполнилось восемнадцать, я решил, что бары – единственное место, где я нисколько не уступаю однокурсникам, и они тоже так считали. Когда мы ходили вместе выпить, я заметно поднимался в их глазах. Хоть я и поступил в Йель, добиться принятия мне никак не удавалось, и я приближался к нему лишь тогда, когда мы с парой друзей сидели за коктейлем.

В отличие от «Публиканов», бары Нью-Хейвена брали плату за напитки. Мне требовался источник доходов, и немедленно, иначе я лишился бы своих новоприобретенных друзей так же быстро, как завел их, а эта мысль пугала меня даже больше, чем перспектива отчисления. Я попытался устроиться в одну из студенческих столовых, но платили там мало, и мне совсем не хотелось надевать – как выразился один мой приятель, – Бумажный Колпак Нищеты. Я подавал заявления в библиотеки, но тамошние вакансии считались самыми престижными, и их быстро занимали. И тут меня осенило. Надо начать собственный бизнес – прачечную (спасибо бабушке, научившей меня пользоваться паровым утюгом). Пущу по кампусу слух, что организовано новое студенческое предприятие. Стирка сорочек в тот же день, по пятьдесят центов за штуку. Я едва не назвал свой бизнес «Воротничок Мёрингера», но один из друзей предусмотрительно меня отговорил.

Отклик оказался бурным. Парни, как Санты-Клаусы, волокли ко мне мешки, распухшие от сорочек, и вскоре я стоял за гладильной доской по несколько часов в день – куча работы за скромную мзду, – но альтернативой было лишиться компании и сидеть дома, пока они развлекаются по барам и ночным клубам, а этого я допустить никак не мог.

Моим лучшим клиентом был Бейард, такой же второкурсник, превосходство которого надо мной по всем статьям отражалось даже в мелодичном звучании его имени. Я знал лишь одного другого Бейарда – Бейарда Свопа, поместье которого послужило прообразом для владений Бьюкенена в «Великом Гэтсби». Высокий, светловолосый, безупречный, йельский Бейард играл в поло, имел собственный смокинг и мог похвастаться родословной, восходящей чуть ли не до гугенотов. В Йель он готовился в одной из самых именитых старших школ, а одевался так, словно только что вышел из примерочной у «Ральфа Лорена». Он владел целой коллекцией сорочек – в «огурцы», однотонных, полосатых, с пуговицами на воротничке, под запонки, шелковых – каждой по две, словно он готовился к отплытию на гардеробном Ноевом ковчеге. Еще у него было несколько сшитых на заказ белых парадных рубашек с английским воротником и французскими манжетами не толще бумаги – настоящие произведения искусства. Дотащив их до моей комнаты, он разложил свои сокровища на кровати, и мы оба уставились на них в немом восхищении. «Мне так грустно, – сказал я. – Я никогда не видел таких красивых рубашек». Я думал, он распознает цитату из «Гэтсби». Он не распознал.

Я пообещал Бейарду, что за два дня все перестираю и отглажу, но время летело так быстро! Мне надо было писать доклады, ходить по барам, и к концу недели Бейард начал возмущаться. Ему нечего было надеть. Он оставлял все более гневные послания моим соседям по комнате, а я не осмеливался ему перезвонить. Каждый раз я обещал себе, что проснусь с рассветом и выполню его заказ. Тем временем наступила пятница. Мы с друзьями собирались встретиться в баре неподалеку от кампуса. Я поставил на проигрыватель пластинку Синатры и встал перед раскрытым шкафом. Несколько раз подряд перебрал все свои джинсы и рубашки «Изод», подаренные Бадом. Вот бы у меня было что-то новенькое! Взгляд мой упал на мешок с бельем Бейарда. Утром его сорочки все равно отправятся в стирку – так какая разница? Я отгладил бледно-розовую и надел ее.

Стояла осень. В Йеле всегда стояла осень, потому что он был ее родиной: словно осень изобрели в лаборатории на Сайенс-Хилл, и она вырвалась оттуда на свободу. Воздух бодрил и освежал, как шлепок лосьоном после бритья по каждой щеке, и я сказал друзьям, что мы должны пить джин, процитировав теорию дяди Чарли о том, что у каждого времени года своя отрава. Отличная идея, обрадовались друзья. После двух коктейлей мы уже были пьяны. И голодны. Заказали стейки и еще джина с мартини, но когда официант принес счет, сердце у меня упало. Я спустил двухнедельный заработок со стирки за каких-то три часа.

Мы пошли на вечеринку у кого-то дома в окрестностях кампуса. Когда мы пришли, толпа студентов танцевала на лужайке и на крыльце. Мы протиснулись через двери в плотную колыхающуюся массу тел. Я заметил Джедда-Второго, который курил, прислонившись к стене. Спросил, не найдется ли у него сигареты. Из нагрудного кармана своего дорогущего блейзера он вытащил пачку «Вантаж». Я полюбовался выпуклой формой и полыми фильтрами сигарет. Каждая выглядела, словно оболочка снаряда. Я представился. Его звали Дэйв. Он сказал, что хочет еще выпить. Как щенок, я поковылял за ним на кухню и, пробиваясь сквозь толпу, столкнулся с Бейардом.

– Вот ты где! – сказал он.

– Приииивет! – ответил я.

– Мне нужны мои сорочки, парень.

На нем была мятая фланелевая рубашка вроде тех, которые обычно носил я.

– Ты уж извини, – сказал я. – Надо было сдать два доклада, времени не хватало. Завтра же утром первым делом займусь твоим заказом. Клянусь. Честное скаутское!

Я прижал руку к сердцу. Бейард опустил глаза и заметил монограмму у меня на манжете. Его манжете. Его монограмму.

– Это что – моя сорочка? – спросил он.

– Пожалуй, я вас оставлю, – заметил Джедд Второй, пятясь назад.

Я начал оправдываться, но Бейард меня остановил. Со снисходительной гримасой он отступил в сторону и прошел мимо – краткий и весьма поучительный урок в присутствии всего класса.

Я вернулся к себе в комнату и не спал всю ночь, отстирывая и отглаживая его сорочки. На рассвете, накрахмалив последний воротничок, я дал себе несколько обещаний.

Я никогда больше не буду пить джин.

Я научусь курить «Вантаж».

Я извинюсь перед Бейардом и буду избегать его все оставшееся время в Йеле.

Я буду стараться изо всех сил.

Она была с моим приятелем, с которым встречалась, и мы столкнулись с ней в дверях аудитории, когда лекция закончилась. У нее были густые светлые волосы, миндалевидные карие глаза и изящный носик – идеальный равнобедренный треугольник по центру овального лица. Геометрия этого лица, его симметричность заставили меня сделать то, что советовал нам профессор по истории искусства на случай, если перед нами окажется знаменитый портрет. Я разделил ее лицо на секции. Сначала полные губы. Потом белоснежные зубы. Потом высокие скулы и изящный носик. И, наконец, эти карие глаза, ласковые и презрительные одновременно, словно она может и полюбить тебя, и возненавидеть – в зависимости от того, что ты скажешь в следующий момент.

– Сидни, – представилась она, протягивая мне руку.

– Джей Ар, – ответил я.

На ней не было бесполой йельской униформы из свитера, драных джинсов и кедов: Сидни щеголяла в черных шерстяных брючках, серой кашемировой водолазке и байкерской кожаной куртке. По ее фигуре сразу было видно, что годы профессиональных занятий фигурным катанием не прошли даром – чего стоила одна упругая попа, как у Дороти Хэмилл[28]. И стрижка тоже напоминала Дороти Хэмилл. Как тут не залюбоваться!

– Тебе нравится этот курс? – спросила она. – Увлекательно, правда?

– Да не очень, – ответил я, усмехнувшись.

– Тогда зачем ты на него ходишь?

– Подумываю о юридической школе.

– Бррр… Я не согласилась бы стать адвокатом даже за все деньги мира.

Я подумал: это потому, что все деньги мира у тебя и так есть.

Мой приятель хозяйским жестом обнял Сидни за плечи и увел прочь. Я вернулся к себе в комнату и стал слушать Синатру, стараясь не делить на секции ее лицо, парящее в воздухе передо мной, пока я вчитывался в дело Дреда Скотта.

Еще пару дней спустя мы снова с ней столкнулись – случайная встреча посреди улицы. Я хотел было пройти мимо, чтобы не тратить попусту время на королеву кампуса, но она заставила меня остановиться и начала задавать вопросы, легонько прикасаясь к моей руке и отбрасывая волосы за спину. Я не флиртовал с ней в ответ, потому что она встречалась с моим другом, и эта неподатливость, похоже, ее одновременно смутила и заинтересовала. Сидни еще раз прикоснулась к моей руке.

– Готов к экзамену по конституционному праву? – спросила она.

– О, точно, – ответил я саркастически, – он у нас когда, завтра?

– Может, хочешь позаниматься вместе?

– Вместе? – спросил я. – Этим вечером?

– Ну да. – Она улыбнулась. Безупречные зубы. – Вместе. Этим вечером.

Она жила в квартире за пределами кампуса. Когда я пришел, у нее уже была открыта бутылка красного вина, поэтому мы просидели над книгами не больше десяти минут, прежде чем отложить их в сторону и взяться за изучение друг друга. Я попытался было обращаться с ней, как с Шерил – засыпать вопросами, – но она перешла в наступление, принялась расспрашивать сама, и внезапно я понял, что рассказываю ей о своей матери, об отце, о «Публиканах» – обо всем. Вино и ее карие глаза пробили мою оборону. Я рассказывал ей правду. Мой отец в этом рассказе выглядел, скорее, озорником, чем негодяем, а парни из бара превратились в подобие богов, но эти преувеличения не были ложью. Я чувствовал именно так и ощущал себя настоящим, когда копировал мужчин из бара, используя их словечки и жесты. Я верил в них и заставил поверить Сидни.

Откупоривая вторую бутылку вина, она поведала мне о себе. Младшая из четырех детей, росла на юге Коннектикута, на побережье, через залив от Манхассета. На два года старше меня, собирается стать режиссером или архитектором. Следующим Фрэнком Капрой или Фрэнком Ллойдом Райтом, заметил я. Ей это понравилось. Родители потрясающие, умницы, принимают участие в жизни детей. Владеют строительной компанией, живут в большом доме, который отец построил собственными руками. Она восхищалась матерью, но отца прямо-таки боготворила. Настоящий хемингуэевский типаж, вплоть до седой бороды и рыбацкого свитера. Ее от природы хрипловатый голос стал ниже на октаву, когда она заговорила о погибшем брате и о том, что после его смерти родители так до конца и не оправились. Словами она словно обволакивала нас обоих, отделяя, как занавесом, от остального мира.

Сразу после полуночи начался снегопад.

– Смотри, – воскликнула она, указывая на окно. – Пошли погуляем!

Напялив шапки и шарфы, мы бродили по кампусу, задирая головы и ловя ртом снежинки.

– Ты заметил, что мы говорим уже много часов? – спросила она.

– Да, и ничего не учим, – ответил я.

– Знаю.

Мы неуверенно поглядели друг на друга.

– Итак, что означает Джей Ар? – спросила она.

– Скажу, когда познакомимся поближе.

Это был просто рефлекс – я не хотел отвечать ей обычной ложью, но и правду открыть пока не мог, – но почему-то мои слова прозвучали зазывно. Я не успел как-то исправить их или смягчить, потому что Сидни вдруг прижалась ко мне. Бок о бок мы побрели через снег, сталкиваясь боками и рассматривая отпечатки наших ног, идущие параллельно.

Вернувшись к ней в квартиру, мы выпили горячего шоколада, закурили и продолжили болтать о чем угодно, кроме дела Брауна против Совета образования. На рассвете она приготовила нам яичницу и кофе. Я ушел от нее за час до начала экзамена, совершенно неготовый, но мне было наплевать. Несколько часов я бессмысленно водил карандашом по голубоватой бумаге экзаменационных бланков, писал какую-то чушь про Конституцию, зная, что все равно провалюсь, и тем не менее пребывая в экстазе, потому что через пару минут после конца экзамена мы с Сидни увидимся снова. Я знал, что она войдет ко мне, не стучась, и она вошла.

– Как успехи? – спросила она.

– Не очень. А у тебя?

– Порядок.

Я спросил, не хочет ли она пойти выпить кофе, но Сидни спешила. Она уезжала домой, и надо было поторапливаться, чтобы успеть до больших пробок.

– А у тебя какие планы? – спросила она.

– Еду утром в Аризону.

– Здорово. Веселого Рождества. И еще раз спасибо за прекрасный вечер.

Она коротко чмокнула меня в щеку и помахала рукой, выплывая за дверь.

Я купил упаковку из шести банок пива и уселся на подоконник: пил, слушал Синатру и наблюдал за студентами во дворике подо мной. Они прощались, обнимались и уезжали на Юнион-Стейшн. Кампус пустел, словно воздушный шар, из которого выходит воздух. Зазвонил телефон. Наверное, мама – хочет узнать, как прошел экзамен. Но нет. Это была Сидни. Из машины. Телефон в машине? Никогда не слышал о таком.

– И снова привет, – воскликнула она. – Приезжай поужинать.

– Вместе? Этим вечером?

– Вместе. Этим вечером. Перезвони и скажи, на какой поезд взял билет. Я тебя встречу на станции.

Я повесил трубку, сделал глоток пива и разрыдался. Впервые в жизни я плакал от радости.

Когда поезд подъехал, она стояла на платформе – в белой куртке, со снежинками на ресницах и волосах. Она забронировала нам столик в ресторане на набережной, но мы даже не притронулись к еде. Блюда появлялись и исчезали, незаметные, как наше дыхание. Дальше мы мчались через лес на ее спортивной машине. Подрулили к дому родителей, но остались сидеть в салоне с включенной печкой и Филом Коллинзом, звучавшим по радио. Каждый ждал, чтобы другой заговорил первым. Несмотря на снегопад, я видел сквозь деревья серебряную ленту реки, сверкающую в лунном свете. Мне вспомнился наш канал за домом в Аризоне.

Сидни провела меня внутрь. Свет не горел, в доме все спали. Мы направились наверх, в комнату для гостей.

– А как же твои родители? – прошептал я, когда она прикрыла дверь. – Мы их не разбудим?

– Они у меня либералы, – шепнула Сидни в ответ.

Лампа у кровати полыхала резким светом, как в дедовом доме, но мне не хотелось ее выключать. Я хотел видеть Сидни. Я натянул на лампочку свой клетчатый носок и обернулся ровно в тот момент, когда она сняла лифчик и бросила его на пол. Она сделала шаг вперед, оставив за собой брюки, стащила трусики и снова шагнула, залитая клетчатым светом. Раздела меня, положила ладонь на грудь и толкнула, всего раз. Я рухнул на постель. Она скользнула поверх меня, поднырнула вниз. О, простонала она тихонько, потом еще раз, громче. Потом еще громче. Твои родители, напомнил я. Они крутые, сказала она. Ооо, простонала она опять, потом да, потом ооо и да в разных комбинациях. Я и не думал, что комбинаций может быть так много. Я старался сосредоточиться на комбинациях, считать их, отгонять с их помощью все другие мысли, в том числе о том, чтобы самому получить удовольствие, потому что был решительно настроен держаться и продолжать. Ощущение Сидни подо мной, вид ее тела были как сон, и если бы я получил удовольствие, остановился на полсекунды, чтобы насладиться самому, этому сну пришел бы конец. Да, сказала Сидни сквозь стиснутые зубы, да, да, пока слово не утратило всякий смысл и не превратилось просто в звук, на котором сконцентрировались мы оба, пока не издали приглушенный стон удовлетворения в ответ на вой ветра за окном.

Лежа бок о бок, мы ничего не говорили так долго, что мне показалось, Сидни уснула. Наконец она спросила:

– Тебе не кажется, что пахнет паленым?

Я поглядел на лампу. Носок на лампочке уже дымился. Я сдернул его, опрокинув лампу, от чего по дому разнесся страшный грохот. Сидни рассмеялась. Тогда я надел носок на руку, превратив в кукольного персонажа, «Сократа», который разразился философскими комментариями относительно нашего беспримерного поведения.

– Да ты бедовый, – сказала она, хихикая в подушку.

– Почему?

– Да просто. – Она обняла меня. – И я не знаю, нужно мне это или нет.

Я проснулся от того, что Сидни стояла надо мной с кружкой кофе.

– Привет, Бедовый, – поздоровалась она.

На ней был белый струящийся шелковый халат, но пояс она не завязала. Я взял кружку у нее из рук, и, стоило ей отвернуться, как обхватил за талию и повалил на кровать.

– Мои родители, – напомнила она.

– Они же либералы.

– Это да, но мои родители-либералы уже проснулись и выражают желание познакомиться с парнем из гостевой комнаты.

Поскольку мой чемодан так и остался у Сидни в машине, я натянул вчерашнюю одежду и последовал за ней вниз. Ее родители, хотя уже седые и явно старше моей мамы, действительно оказались крайне либеральными. Они отнюдь не выглядели скандализованными. Налили мне чашку кофе и предложили присоединиться к ним за завтраком.

У обоих был такой же, как у Сидни, хрипловатый голос, и, как она, они стали засыпать меня вопросами. Я не был уверен, что они, как Сидни, найдут мои истории занимательными, поэтому отвечал вопросом на вопрос. Спросил про их интересы: они увлекались итальянской оперой, разведением орхидей в оранжерее и лыжными гонками. Ни одну из этих тем я не мог поддержать, и уже решил, что провалил второй экзамен за двадцать четыре часа. Пришлось спросить про семейный строительный бизнес.

– Некоторые компании строят дома, – начала мать Сидни, – а мы строим жилье.

Она произнесла это слово, «жилье», с тем же нажимом, что профессор Люцифер свое «поу-эма». Голос у нее зазвенел, щеки раскраснелись, когда она заговорила про стремление каждого человека обрести собственное гнездо. Я рассказал ей про особняки на Манхассете и Шелтер-Рок, и что они символизировали для меня в детстве. Похоже, история ей понравилась.

Отец Сидни поднялся, сунул руки в карманы брюк и вроде как вскользь задал вопрос о моей семье. Я стал рассказывать про маму, и он улыбнулся.

– А отец?

– Вообще я познакомился с ним совсем недавно.

Он нахмурил лоб – сложно сказать, с сочувствием или неодобрительно. Мать Сидни тут же сменила тему, спросив, что я изучаю в Йеле. Кем ты собираешься стать? Я упомянул юридическую школу, и родители Сидни вздохнули с облегчением.

– Нам пора ехать, – сказала Сидни. – Я должна отвезти Джей Ара в аэропорт.

Однако по пути настроение у нее переменилось. Сидни сказала, что высадит меня в Дэрьене, где я смогу сесть на аэропортовский автобус.

– Но почему? – спросил я. – Что происходит?

– Просто я думаю, так будет лучше.

– Объясни почему.

– Ну ладно. Я встречаюсь с другим.

– Я знаю.

Я назвал имя того приятеля, который познакомил нас на конституционном праве. Нет, сказала Сидни. Кое с кем еще. Сердце у меня упало, в горле встал ком.

Она свернула с шоссе у Дэрьена, и когда мы добрались до автобусной остановки, поспешно выскочила из машины. Я сидел без движения, пока она выволакивала из багажника мой чемодан и приказывала мне вылезать. Я не шевелился. Сидячая забастовка продолжалась около пяти минут. Наконец она забросила чемодан обратно в багажник и уселась за руль. Мы не произнесли ни слова, пока мчались на юг по I-95, петляя между машин, словно автогонщики. Однако по приезде в аэропорт оказалось, что Сидни больше не злится. Она даже выказала в мой адрес некое ворчливое одобрение, когда мы целовались на прощание.

– Ну, с Рождеством, – сказала Сидни, – Бедовый.

Первое прозвище, которое мне понравилось.

О любви я знал даже меньше, чем о конституционном праве, но в самолете по пути в Аризону пришел к выводу, что влюбился. Либо что у меня удар. Я потел, трясся всем телом, в груди давило. Мало того, руки мои до сих пор пахли Сидни, а в кармане я нашел смятую салфетку со следами ее губной помады. Я поднес руку к носу, прижал салфетку ко рту, и стюардесса спросила, меня что, тошнит?

Мама задала тот же вопрос, стоило мне выйти из самолета.

– Кажется, я влюблен, – ответил я.

– Чудесно! – воскликнула она, обнимая меня за плечи, пока мы шли к выходу из Скай-Харбора.

– И кто эта счастливица?

В машине, за ужином, вечером дома я пытался рассказать маме про Сидни, но это оказалось не так просто. Мне хотелось расспросить маму о том, что такое любовь, но я чувствовал, что должен быть осторожен, чтобы не пробудить в ней печальные воспоминания о былых любовных разочарованиях. Мне хотелось спросить, не является ли наша квартира возле канала верным признаком того, что я недостоин богини, живущей на серебряной реке, но я не мог принижать дом, который мама с такими усилиями для нас создала. Наконец я просто сказал:

– Сидни где-то тут, – и поднял руку у себя над головой.

– А я – вот тут, – и опустил руку на уровень коленей.

– Не говори так. У тебя есть что ей предложить.

– Ну да. Ни денег, ни хоть малейшего понятия о том, чем бы мне хотелось заниматься в жизни…

– Ни малейшего понятия?

– Ну, кроме того, что я стану адвокатом.

– Слушай, – сказала мама. – В отношениях вообще неплохо, когда мужчина немного возносит женщину на пьедестал.

Она улыбнулась и ободряюще похлопала меня по плечу, но я даже не смог ответить ей улыбкой.

– Джей Ар, любовь – это благословение. Постарайся ею насладиться.

– А что, если мне разобьют сердце? – спросил я.

Мама посмотрела поверх моей головы.

– Мама?

Молчание.

– Мама?

Она опустила глаза и поглядела на меня.

– Ты это переживешь, – сказала она.

Сидни встретила меня в аэропорту с бутылкой шампанского, которую мы передавали друг другу, мчась на север по I-95. Была ночь воскресенья, температура ниже нуля. На шоссе не было ни души. Словно весь мир принадлежал нам двоим.

До Йеля мы добрались за полночь. Покрытые изморозью деревья позвякивали ветвями на ветру. Улицы превратились в каток. Мы вошли в мою комнату, сгребли пластинки Синатры, а потом поехали к ней и заперлись в квартире. Сидни застенчиво хохотнула, когда я припер дверь тяжелым креслом.

Мы не выходили несколько дней. Снег выпадал, таял и выпадал снова, но мы едва это замечали. Мы не включали ни радио, ни телевизор. Единственными звуками в квартире были голоса – Синатры и наши с Сидни, – стоны и шум ветра. Проголодавшись, мы заказывали еду из ресторанчика на углу. Телефон беспрестанно звонил, но Сидни не брала трубку, а автоответчика у нее не было. Если бойфренды и разыскивали ее, ей было наплевать, и я счел это равнодушие за признак того, что из всех она выбрала меня.

Время летело незаметно, потом вовсе остановилось, утратив над нами свою власть. Мы часами лежали на боку лицом друг к другу, смотрели в лицо, улыбались, касались кончиками пальцев, не говоря ни слова. Могли заснуть, потом проснуться, заняться любовью и снова заснуть, переплетя пальцы. Я понятия не имел, утро на дворе или вечер, какой сейчас день недели, и не хотел этого знать.

Как-то раз, пока Сидни спала, я уселся в кресле в ногах кровати, открыл банку пива и постарался разобраться в собственных чувствах. Сначала меня покорила ее красота, это я прекрасно осознавал, но теперь все стало куда серьезнее. Это было больше, чем секс, больше, чем любовь. С Ланой я испытал, что такое сексуальное влечение, еще с парой-тройкой девушек – что такое легкий романчик, но то была лишь подготовка к происходившему сейчас – чему-то огромному, что изменит меня навсегда и может даже убить, если я не буду осторожен, потому что я уже в отчаянии. Тем не менее я понимал, что все отдам за это чувство, за эту первобытную вдохновляющую силу, которой мне так не хватало все мои девятнадцать лет. Я всегда считал, что секс и любовь – великие катализаторы, превращающие мальчика в мужчину, и много людей, которым я доверял, это подтверждали, но до сих пор их слова оставались для меня теорией. Я и не представлял себе, какой разрушительной силой эти катализаторы обладают и какое возникает волшебство, когда секс и любовь встречаются, объединившись в одном человеке. О да, я был циником, но сейчас, когда Сидни открыла глаза и я заглянул в эти бездонные карие озера, в самую глубину ее души, мне стало ясно, что она способна произвести во мне такую метаморфозу и, возможно, сотворить чудо. Она может сделать меня мужчиной, более того, Сидни может сделать меня счастливым.

Когда мы выбирались из постели, я смешивал нам кувшин джина с мартини и мы валялись на диване в гостиной и болтали. Детство, проведенное за слушанием Голоса, давало наконец-то свои плоды. Я много что мог уловить в голосе Сидни – ее надежды, ее страхи, подтексты и оригинальные повороты ее жизни. Чтобы показать, как внимательно я слушаю, я пересказывал ей ее же истории своими словами и предлагал новое их толкование. Ей это нравилось.

Рассказывая Сидни о себе, я кое-что улавливал в своем голосе тоже. Всю жизнь я был для себя строгим цензором. Но теперь я выражал свои чувства, выплескивал их перед этой прекрасной женщиной, которая слушала так же страстно, как занималась любовью. Захваченный новообретенной свободой, на четвертый или пятый наш день вместе я сказал Сидни, что хочу жениться на ней. Мы ели бублики у нее на кухне. Она перестала жевать и уставилась на меня.

– Жениться? – переспросила она.

– Да, – сказал я. – Подарить бриллиантовое кольцо и жениться на тебе. Когда-нибудь.

Глаза ее расширились, и она выскочила из комнаты.

Вскоре после этого Сидни заявила, что нам пора возвращаться в большой мир.

– У меня начинается агита.

– Что-что? Агита?

– Мне нужен свежий воздух, Бедовый. Нам пора записываться на лекции. Йель? Жизнь? Помнишь?

– Это из-за того, что я сказал? Чтобы нам…

– Я тебе потом позвоню.

Я сел на следующую электричку до Нью-Йорка, потом на Пенн-Стейшн пересел на железную дорогу до Лонг-Айленда, в местный поезд на Манхассет. Дядя Чарли изумился, увидев, как я вхожу в двери «Публиканов» спустя неделю после отъезда в Йель.

– Кто умер? – спросил он.

– Никто. Мне просто захотелось увидеть дружеские лица.

Он ткнул пальцем мне в грудь. Я сразу почувствовал себя лучше. Потом дядя Чарли потянулся за джином. Я нахмурился.

– Нет, – сказал я. – Джина не надо. Пожалуйста. Как насчет скотча?

Его лицо приобрело оскорбленное выражение. Сменить напиток? Немыслимое нарушение протокола «Публиканов». Но он видел, что я страдаю, и не стал на меня давить.

– Что стряслось? – спросил он, наливая мне бокал.

– Проблемы с девушкой.

– Выкладывай.

Он передвинул бокал ко мне по стойке, словно ферзя на шахматной доске. Я вкратце обрисовал ему ситуацию, опустив лишь ее причину – упоминание о браке.

– Она просто вышвырнула меня, – сказал я. – Заявила, что у нее агита.

– Что, черт побери, за агита?

– Наверное, это нервы, на идише.

– Она еврейка?

– Нет, просто любит разные слова.

Мужчина в красно-черной охотничьей куртке и оранжевой охотничьей шапке присел рядом со мной.

– Ну, парень, – сказал он, – как дела на войне?

– У его девушки агита, – ответил дядя Чарли.

– Жаль это слышать.

Я рассказал Охотнику свою историю, от первой встречи с Сидни до того, как она мне дала от ворот поворот. Пока дядя Чарли был занят, обслуживая других клиентов, я рассказал Охотнику и о своем дурацком предложении.

– Вау, – воскликнул он. – Вау, вау, вау. А что насчет твоего приятеля?

– Какого?

– Того, который встречается с этой девчонкой. Он знает, что ты ее трахал?

Дядя Чарли вернулся и, опершись локтями о стойку, прислушался к нашему разговору.

– О! – ответил я. – Мой приятель. Вообще, она даже не особо ему нравится. Они просто общаются. Ну, вы понимаете. Ничего особенного.

– Нет, – сказал Охотник. – В том-то и проблема. Девчонки приходят и уходят, вечно у них то агита, то ангина. А друга ты подставил. Нарушил кодекс. И должен это исправить.

– Думаю, вы не понимаете… – начал я и поглядел на дядю Чарли в поисках поддержки, но он уже тыкал пальцем Охотнику в грудь.

Глава 24. Святой отец из поезда

Агита у Сидни прошла, а я усвоил преподанный мне урок. Стал меньше говорить и больше слушать. Я продолжал любить ее, отчаянно и безгранично, но старался держать свои чувства при себе.

Еще я старался уделять больше внимания занятиям, но из-за Сидни это оказалось практически невозможно. Я не мог сосредоточиться. На лекциях и семинарах, пока профессор рассуждал о Беркли и Хьюме, я таращился в пространство, представляя себе ее лицо. Услышав аплодисменты, я понимал, что лекция закончилась и пора возвращаться к себе в комнату, садиться на подоконник и думать о Сидни.

Она представляла для меня любопытный парадокс. Если мне удастся завоевать ее любовь, я смогу превратиться в того мужчину, которым надеялся стать, поступая в Йель. Но завоевать ее мне удастся, только если я закончу университет, а для этого пора перестать думать о ней и навалиться на учебу, что совершенно невозможно. Сидя в библиотеке и пытаясь сосредоточиться на Ницше, «За гранью добра и зла», я поднял глаза и увидел Джедда-Второго. Мы не пересекались с ним с тех пор, как он стал свидетелем моего позора с Бейардом. Он угостил меня сигаретой.

– Это вас с Сидни я видел вчера на Йорк-Стрит? – спросил он.

– Да.

– То есть вы…

– Да.

Он запрокинул голову и распахнул рот, словно собирался закричать, но не издал ни звука.

– Ну и счастливый же ты сукин сын!

Он поднес к моей сигарете серебряную зажигалку, выглядевшую так, будто его прадед пронес ее через Первую мировую. Мы закурили.

– Серьезно, – сказал он. – Ты счастливчик. – Пауза. – Счастливчик-счастливчик-счастливчик.

Мы поглядели на заставленные книгами стеллажи. Он выпустил кольцо дыма, которое зависло у меня над головой, словно петля.

– Счастливчик, – повторил он.

В конце второго года учебы удача повернулась ко мне лицом. Я сдал все экзамены, хоть и с трудом, и мы с Сидни до сих пор были вместе. Даже больше чем вместе. Она сказала, что порвала со всеми остальными парнями и встречается только со мной.

Я поехал на лето в Аризону, а Сидни – в Лос-Анджелес, на учебную программу для будущих режиссеров. Я писал ей длинные любовные письма. Ее ответы не были ни длинными, ни любовными. Просто краткие отчеты о ее похождениях. Она посещала коктейльные вечеринки с участием кинозвезд, тренировалась с национальной мужской сборной по плаванию, каталась по Голливуду на кабриолете «Мерседес». Как-то раз на выходные приехала ко мне и сразу же покорила мою маму. Стоило Сидни встать из-за стола, как мама опустила глаза в свою тарелку.

– Это, – сказала она, улыбаясь так, словно знала какой-то секрет, – самая красивая девушка, какую я видела в жизни.

– Я знаю, – мрачно отозвался я. – Знаю.

Когда мы с Сидни вернулись осенью в Йель, я привел ее в свой второй дом. Я специально подгадал наш визит на субботу, в середине ноября, когда в «Публиканах» царила максимально праздничная атмосфера. Стоя на пороге, я по-быстрому обрисовал Сидни диспозицию, указав на дядю Чарли, Джоуи Ди, Спортсмена, Кольта, Томми, Быстрого Эдди и Вонючку.

– А чем Вонючка занимается? – спросила она.

– Готовит.

– То есть у повара кличка Вонючка? Все ясно.

В баре было полно знакомых лиц – и членов семьи. Одна из моих двоюродных сестер вышла замуж и переехала, но Макгроу и четыре остальные сестры, включая Шерил, жили поблизости, вместе с тетей Рут, которая сидела за стойкой, потягивая коньяк. Я представил ей Сидни.

– Средний или высший? – спросила тетя Рут, предоставив Сидни угадать, о чем идет речь.

– Прошу прощения? – отозвалась Сидни.

– Средний или высший класс? – спросила тетя Рут.

Я закрыл лицо ладонями.

– Высший, – ответила Сидни. – Наверное.

– Хорошо. Нам нужны люди из высшего класса в семье.

Шерил в тот вечер тоже пришла в бар и набросилась на Сидни, оттащив ее от тети Рут, словно клоун на родео, спасающий ковбоя от нападения быка. Я протиснулся к бару, чтобы взять нам еще напитков. Дядя Чарли работал, но он успел заметить Сидни.

– Вот это да, – сказал он.

– Ага, – ответил я, – и она вдобавок умная, а не только красивая.

Он схватил бутылку скотча за горлышко, словно курицу, которую собирается удавить.

– Тогда знаешь что? – сказал он. – Ты, дружище, в полном дерьме.

Пока мы с Сидни ехали обратно в Йель, она, не отрываясь, смотрела на дорогу. Я спросил, о чем она думает. Сидни сказала, что начинает понимать, почему бар – особенное место для меня. Она повернула голову и улыбнулась своей ослепительной улыбкой, благодаря которой полицейские не выписывали ей штрафов, ограничиваясь предупреждением. Правда, на этот раз за ней крылось нечто другое. Сидни понимала, почему бар был для меня так важен в детстве, но не видела смысла цепляться за него теперь, когда я вырос. А может, она представляла себе, какие лица будут у ее родителей, если познакомить их с дядей Чарли и Джоуи Ди.

Сидни отказалась от квартиры и последний учебный год жила в комнате в общежитии. Мы уселись на ее кровать и еще немного поболтали про нынешний вечер.

– Почему у этого Дольта голос, как у медведя Йоги? – спросила она.

– У Кольта? Не знаю. Просто он так говорит.

– А почему его зовут Кольт?

– У всех в баре есть клички, но Стиву никак не приходило в голову прозвище для Кольта, поэтому тот чувствовал себя обойденным и однажды вечером сам объявил, что хочет, чтобы его называли Кольт.

– Угу… А почему тот парень, похожий на куклу из Маппет-шоу…

– Джоуи Ди.

– …разговаривает сам с собой?

– В детстве я думал, что он говорит с ручной мышью, которую держит в нагрудном кармане.

– Хм…

Вскоре после той поездки в бар Сидни объявила, что ей «нужно время». Время, чтобы заняться учебой и спланировать, что она будет делать после выпуска. Это не агита, клялась она, держа мою руку в своих ладонях.

– Время, – повторяла Сидни. – Просто дай мне время немного разобраться.

– Ну конечно, – сказал я. – Время.

Без Сидни времени у меня было навалом. Я мог бы поступить по-умному: начать посещать лекции и делать домашние задания. Но вместо этого я строчил статейки в «Йель дейли-ньюс» и торчал в библиотеке Бейнеке, штудируя переписку Хемингуэя, Гертруды Стайн и Авраама Линкольна. Мог дни напролет болтаться в йельских музеях, особенно в Центре британского искусства, где сидел и любовался портретами Джона Синглтона Копли с представителями колониальной Америки. Их лица, исполненные некой наивности и чистоты, но одновременно хитрости, напоминали мне физиономии гостей в «Публиканах». Вряд ли это совпадение, думал я, что Копли размещал многих своих героев в тавернах – по крайней мере, мне так казалось. Я подолгу просиживал перед «Обществом любителей пунша» Хогарта, написанным в восемнадцатом веке, где с дюжину пьяниц в пабе хохочут, пляшут и падают на пол. Иногда при взгляде на картину я тоже начинал хохотать, но всегда испытывал тоску по дому.

Однажды вечером я вышел из музея и заглянул в ближайший бар. Заказал скотч. У меня был с собой томик стихов Дилана Томаса. Я почитал их, заказал еще скотча. Возвращаясь назад в общежитие, решил заскочить на вечеринку, о которой недавно слышал. Она проходила в подвале. Человек пятьдесят студентов толкались вокруг бочонка с пивом, и какой-то парень в углу играл на спинете. Я прислонился к инструменту и заглянул ему в лицо.

Парень поднял голову, не отрывая пальцев от клавиатуры.

– Я тебя знаю, – сказал он. – Джей Си, верно? Мю… Ме…

– Мёрингер.

– Точно. Ты и Сидни.

Я кивнул.

– Нелегко тебе, наверное, – сказал он. – Она и этот выпускник… Дело дерьмо.

Увидев мое лицо, парень прекратил играть.

– О-оу, – сказал он.

Я бросился в общежитие к Сидни. На улице шел снег с дождем, тротуары были скользкие, а я – пьяный, поэтому я упал. Дважды. Промокший, поцарапанный, запыхавшийся, я вломился к ней в двери и нажал на выключатель. Она подхватилась в постели. Сидни была одна.

– Джей Ар?

– Это правда?

– Джей Ар!

– Не надо. Пожалуйста, пожалуйста, только не лги. Просто скажи, если это правда.

Она подтянула колени к груди, не говоря ни слова. Мне хотелось закатить ей пощечину, устроить допрос, вынудить рассказать мне все в подробностях. Как давно? Как часто? Почему? Но какой смысл! Все это бесполезно, вопросы ни к чему. Я вышел, так и оставив дверь открытой.

Поезд до Нью-Йорка был полон, и единственное свободное место нашлось в вагоне-ресторане. Я не возражал. Прижавшись лбом к стеклу, я потягивал свой скотч и наблюдал, как мимо пролетают пейзажи Коннектикута. Напротив меня сидел священник. Голова его была лысой, за исключением пары прядей, похожих на ершики для трубок, на макушке. Близко посаженные голубые глаза под пушистыми седыми бровями уставились на меня. Я мысленно взмолился, чтобы он со мной не заговорил.

– Куда направляетесь? – спросил святой отец.

Я медленно повернулся, словно у меня защемило шею.

– На Манхассет, – ответил я и снова отвернулся к окну.

– Манхассет? – сказал он. – Это где?

– На Лонг-Айленде, – пробормотал я.

– Манхассет, Лонг-Айленд. Очаровательно звучит. Ман-хасс-ет. Какая мелодика!

– Ну да.

Это прозвучало более грубо, чем я рассчитывал. Я снова повернулся к святому отцу.

– Дом этой лживой сучки Дэйзи Бьюкенен[29].

– И ее муженька-кретина Тома.

Он поднял свой бокал в молчаливом тосте, за меня или за Бьюкененов, я точно не понял.

– Домой на каникулы?

– Незапланированная самоволка.

– Похоже, у тебя проблемы, сынок.

– Я только что узнал, что Дейзи мне изменяет.

– Ах!

– Простите. Не стоило, наверное, заговаривать со священником про девушку.

– Глупости. Я только об этом и слышу. Любовь и смерть.

– О! Ну да – священники и бармены.

– Еще парикмахеры.

Он провел рукой по лысому скальпу.

– По крайней мере, так мне говорили. Дай-ка угадать. Первая любовь?

– Да.

– Последняя иль первая любовь сильней? Лонгфелло.

Я улыбнулся.

– Бабушка когда-то рассказывала мне его стихи.

Священник продолжал декламировать:

– Чем небосвод украшен ярче, вечерней или утренней звездой? Восходом или красками заката? Что лучше – утро юности, когда пред нами светлый день и неизвестность? Или закат, когда дорога жизни осталась позади, и далеко мерцают нам огни воспоминаний, и мраком увеличенные тени готовятся исчезнуть навсегда? Что мне любовь… хм… что мне любовь… как же там дальше? Эх, старею! В общем, ты понял.

Священник протянул руку и тепло похлопал меня по колену.

– Давай-ка я тебя угощу, – сказал он. – Что ты пьешь, мой мальчик?

Он потряс в пустом бокале кубики льда, словно игрок, бросающий кости.

– Скотч.

– Ну конечно. Что же еще!

Когда он вернулся, я его поблагодарил и спросил, куда он едет. На религиозную конференцию, ответил святой отец. Он представлял свою церковь где-то в сельской глубинке Новой Англии, в городке, о котором я никогда не слышал. Мы поговорили о религии, и он рад был услышать, что я недавно прочитал «Исповедь» Святого Августина.

– Ты, наверное, из Йеля, – сказал он.

– Пока что да.

– Ты же не думаешь бросить!

– Это Йель подумывает бросить меня. Проблемы с оценками.

– Оценки можно исправить. Ты наверняка умный парень.

– Это сложно, святой отец. Сложнее, чем я ожидал.

– Очарование того, что тяжело, мне вены иссушило, лишив внезапных радостей и сердце оставив без обычный удовольствий. Йейтс.

– Йейтс наверняка учился в Йеле.

– Если бы учился, ему тоже пришлось бы нелегко. Творческая натура, сам понимаешь.

– Вы очень добры. Но я идиот. В старшей школе чувствовал себя Эйнштейном – и теперь понимаю почему. Половина детей там была придурками, а вторая – дебилами. В Йеле дебил я. И чем глупей себя чувствую, тем меньше хожу на занятия, а от этого еще сильней отстаю и чувствую себя еще глупее.

Я откинулся на спинку сиденья.

– Я собирался поступать в юридическую школу, – тихонько добавил я. – Но это вряд ли получится. И я не представляю, как сообщить эту новость моей матери.

– Она настаивает, чтобы ты закончил юридическую школу?

– О да.

– А ты сам чем хотел бы заниматься?

– Я не знаю.

– Ну должны же у тебя быть какие-то идеи!

– Мне просто нравится… писать.

Впервые в жизни я произнес это вслух.

– Браво! Благороднейшее призвание. Стихи?

– Статьи в газеты.

– Нет. Ты выглядишь как поэт. Может, романы?

Я покачал головой.

– Я просто хочу быть газетным репортером.

– Ну что ж.

Разочарованный, он весь как будто осел.

– Это тоже неплохо.

– Я бы с удовольствием рассказывал истории разных людей.

– А почему не собственную?

– Я не знал бы, с чего начать.

– Вообще, в этом что-то есть. Газеты обладают особой магией, честное слово. Обожаю по утрам открывать «Таймс» и следить по ней за тем, как вокруг кипит жизнь.

– Скажите это моей маме.

– Она будет рада, если ты последуешь зову сердца. И если закончишь университет.

От этих слов внутри у меня все сжалось. Я отпил щедрый глоток из стакана со скотчем.

– Стань счастливым, – сказал священник. – Это отличный способ сделать счастливой и твою мать.

– Уверен, вы не были единственным сыном у матери-одиночки.

– Пятым ребенком из семи. Но моя мама настояла, чтобы я стал священником – так что твои терзания мне понятны.

– Вам бы понравилось в Манхассете. Сплошь большие католические семьи.

– Похоже на земной рай.

– Там всего одна улица, со множеством баров. В одном конце главная церковь, Святой Марии, а в другом – самый священный бар.

– Космология, достойная Данте. Может, еще по одной?

Он снова потряс кубиками льда в бокале. Я полез в карман за бумажником. Священник отмахнулся – я угощаю, – и пошел к барной стойке.

Я уже чувствовал, как скотч согревает меня изнутри. Мои ногти, волосы, ресницы – все полнилось скотчем. Интересно, святой отец ничего не подсыпал мне в стакан? Я быстро отогнал от себя эту мысль.

– Знаете, – сказал я ему, когда он вернулся с очередной порцией напитков, – для священника вы говорите на редкость разумные вещи.

Он хлопнул себя по ляжке и зашелся смехом.

– Надо это запомнить! О, и обязательно рассказать об этом другим священникам на конференции!

Он сцепил ладони в замок на затылке и уставился на меня.

– Думаю, мы приняли несколько очень важных решений сегодня вечером, Джей Ди.

– Джей Ар.

– Первое: ты исправишь свои оценки.

– Постараюсь.

– Неутомимое преследование недостижимого совершенства, даже если оно состоит всего лишь в бренчании на старом пианино, единственное придает смысл нашей жизни на этой негостеприимной звезде. Логан Перселл Смит.

– Кто?

– Один очень мудрый человек. Эссеист. Книгочей. Родился задолго до тебя.

– Вы много знаете про книги, святой отец.

– В детстве я много времени сидел в одиночестве.

– А я думал, вы из большой семьи.

– Одиночество никак не связано с тем, сколько людей у тебя вокруг. Так, на чем я остановился? Ах да! Второе: ты будешь писателем. Я с удовольствием буду читать твои статьи в газете. Будешь писать о простых людях и о том, что они делают на этой негостеприимной звезде.

– Даже не знаю. Иногда я пытаюсь высказать, что у меня на душе, но выглядит это так, словно я сожрал энциклопедический словарь и теперь высираю страницы. Ой, извините!

– Вот что я тебе скажу, – перебил меня священник. – Знаешь, почему Господь придумал писателей? Потому что он любит хорошие истории. А на слова ему наплевать. Слова – это лишь завеса, которой мы отгораживаемся от Него и от самих себя. Постарайся не думать о словах. Не стремись писать идеальными предложениями. Их не существует. Писательство – сплошное угадывание. Каждое предложение – загадка, как для читателя, так и для тебя. Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь вставлять листок в печатную машинку.

Я вытащил из кармана свой йельский блокнот.

– Вы не против, если я это запишу, святой отец? Я приучаю себя записывать разные вещи, которые мудрые люди мне говорят.

Он ткнул пальцем в блокнот, уже на три четверти исписанный.

– Похоже, недостатка в мудрых собеседниках у тебя нет.

– В основном, тут записано то, что я подслушал в «Публиканах». Так называется бар моего дяди.

– Значит, это правда, что говорят о священниках и барменах.

Он посмотрел в окно.

– Два близких призвания. И те и другие выслушивают исповеди и наливают вино. В Библии тоже рассказывается о публиканах, хотя во времена Иисуса у этого слова был немного другой смысл. «Публиканы и грешники», кажется, так. Считались синонимами.

– Я практически вырос в «Публиканах». Мой дядя и парни из бара присматривали за мной, когда мамы не было рядом.

– А твой отец?

Я перелистнул страницу блокнота и ничего не ответил.

– Ну что же, – сказал священник. – Что же. Тебе повезло встретить такое количество хороших мужчин.

– Да, святой отец. Очень повезло.

– Люди даже не представляют, сколько мужчин требуется, чтобы вырастить одного хорошего мужчину. В следующий раз, когда будешь на Манхэттене, среди всех этих небоскребов, обрати внимание, какое количество народу их строит. Вот столько и надо мужчин, чтобы воспитать одного настоящего, сынок – не меньше, чем для постройки башни.

Глава 25. Синатра

Вдохновение от беседы со святым отцом в поезде испарилось еще быстрее, чем скотч. Зимой 1984-го я вошел в мертвую петлю. Перестал учиться, не ходил на лекции. И, самое опасное, перестал волноваться. Каждое утро я усаживался на подоконник, читал романы, курил и думал про Сидни, а с наступлением выходных надевал пальто и садился на электричку до Нью-Йорка, а потом до «Публиканов», где оставался на два дня, навещая друзей, и возвращался в Йель лишь вечером воскресенья. Мужчины редко спрашивали, почему я так часто приезжаю из университета домой и почему все время просиживаю в баре. А если и спрашивали, то общими словами, мол, как идут дела, и я бормотал что-то про Сидни, но никогда не рассказывал о надвигающейся катастрофе: что отчисление уже не просто далекая угроза. Это неизбежность. Я не знал, какова будет их реакция, и не хотел знать. Я боялся, они могут обрадоваться, а это заставит меня пересмотреть свое отношение к ним и к бару. Еще я боялся, что обрадуюсь сам, что начну гордиться тем, в какую неразбериху превратилась моя жизнь. Впервые я заподозрил в себе склонность к саморазрушению, подкрепленную недавним прочтением биографии Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, в которой больше всего меня привлекла история про его испытательный срок в Принстоне и отчисление оттуда. Я поймал себя на мысли, что, возможно, отчисление из колледжа – необходимое условие, чтобы стать писателем.

В первый теплый мартовский денек я уселся на подоконнике перед открытым окном своей комнаты на втором этаже. Воздух был сладок, а студенты внизу разгуливали по улице в рубашках с коротким рукавом. Они выглядели оживленными и радостными. Все шли с занятий, и мне хотелось присоединиться к ним, но я не мог. Слишком глубокую яму я себе вырыл. Я подумал о том, что произойдет, если я свалюсь с подоконника. Я умру или просто сломаю ключицу и разыграю лишнюю драму? Это не были мысли о суициде, просто мимолетная фантазия, но я отметил ее как новый и тревожный поворот в моем ходе размышлений.

Потом я заметил Сидни. Она шагала по Элм-стрит, в мою сторону, в белом свитере и короткой замшевой юбке, с волосами, перехваченными заколкой. Группа парней, стоявших на тротуаре, тоже обратила на нее внимание. Они начали подталкивать друг друга локтями и ухмыляться.

– Ты только посмотри! – пробормотал кто-то из них.

– О черт! – воскликнул другой.

Один из парней вытирал яблоко о рукав рубашки. Когда Сидни приблизилась, он замер. Его губы сложились в маленькое потрясенное «О». Он протянул яблоко Сидни, и она взяла его, не замедляя шага. Она напомнила мне парней из бара, не замедляясь, входивших в океанский прибой. Сидни откусила яблоко, продолжая идти, и даже не оглянулась, словно нет ничего примечательного в том, что незнакомцы подносят ей дары, когда она движется мимо. В голове у меня раздался голос дяди Чарли – фраза, которую он сказал, когда впервые увидел Сидни. Ты, дружище, в полном дерьме.

Несколько дней спустя самый главный декан, декан из деканов, вызвал меня к себе в кабинет. Дело Джона Джозефа Мёрингера передали ему мои профессора, которые, как он выразился, чувствовали себя «забытыми». Декан был «встревожен» моими прогулами и «расстроен» резким падением успеваемости. Он повел рукой над столом, на котором разложил мои ведомости. Если «ситуация» не наладится, сказал он, у него не останется другого выбора, кроме как позвонить моим «родителям» и обсудить вопрос моего отчисления.

– Джон, – сказал он, подсмотрев мое официальное имя наверху ведомости, – что происходит? Может быть, ты хочешь чем-то поделиться со мной?

Мне хотелось поделиться всем, каждой подробностью, от профессора Люцифера до Сидни. Декан выглядел таким добродушным в своих немодных круглых очках, с морщинками возле глаз и со щедрыми мазками седины на висках. Он был похож на Франклина Делано Рузвельта, а я отчаянно нуждался в том, чтобы какой-то мужчина мне сказал: тебе нечего бояться, кроме своего страха. Вместо Рузвельтовой сигареты в мундштуке декан держал в зубах черную трубку, источавшую вкуснейшие ароматы – бренди, кофе, ванили, дымка, – квинтэссенцию родительской обеспокоенности. Перышко дыма из трубки на секунду заставило меня поверить, что мы с Франклином Делано Рузвельтом наслаждаемся дружеской беседой у камина. Но тут я вспомнил, что мы – не отец и сын, а декан со студентом и что мы не говорим по душам, а сидим напротив друг друга в его тесном кабинетике в университете, из которого меня вот-вот выкинут пинком под зад.

– Все сложно, – пробормотал я.

Я не мог рассказать этому очаровательному человеку о похоти и безумии. Не мог поведать Франклину Делано Рузвельту, что меня преследуют видения Сидни с другими мужчинами. Видите ли, декан, я не могу сосредоточиться на Канте, потому что так и представляю себе, как один выпускник ласкает мою девушку, а она сидит на нем сверху, и белокурые волосы рассыпаются у нее по плечам – нет. Для этого человека Кант был превыше всего. Кант был его фундаментом. Я посмотрел на книжные полки от пола до потолка, и мне стало ясно, что декан не поймет, почему я не нахожу в них такого же удовольствия, как он. Я и сам этого не понимал. Он утратит ко мне всяческое сочувствие, и если уважения от него мне все равно не добиться, то хотя бы на сочувствие я хотел бы рассчитывать. Я сидел, слушая, как секундная стрелка каминных часов громко тикает у меня за спиной, вдыхал ароматный дым его трубки и старался не смотреть декану в глаза. Пускай уж он первым нарушит молчание.

Однако ему нечего было сказать. Да и что скажешь про такого недотепу? Он выпустил из трубки клуб дыма и посмотрел на меня так, будто, прогуливаясь по зоопарку, набрел на любопытную, хоть и не очень проворную, особь какого-то зверька.

– Что ж, – сказал я, делая вид, что собираюсь встать.

– Может быть, репетитора? – предложил он.

Естественно, репетитор бы мне не помешал, но у меня не хватало денег даже на учебники, а то, что оставалось, я приберегал на поездки в «Публиканы», так что друзья даже прозвали меня Восточным Экспрессом. Я заверил Франклина Делано Рузвельта, что подумаю о репетиторе, но, выходя из его офиса, я думал, что лучше всего мне пойти в свою комнату и начать собирать вещи. Я не мог и помыслить о том, что мне предстоит еще больше месяца торчать в Йеле.

Но – невероятно! – я как-то справился. Вскоре после встречи с деканом я бросил свою привычку каждые выходные ездить в бар. Ногтями и зубами я процарапывал себе путь к окончанию семестра, пропустил всего одну лекцию – и все благодаря двум подбадривающим голосам, шептавшим мне в ухо. Один принадлежал моей маме, которая писала мне прекрасные письма, где клялась, что будут и другие Сидни, но другого Йеля не будет никогда. Если я верю в любовь, писала она, а она знает, что я верю, то нельзя бросать свою первую любовь, Йель, чтобы оплакивать вторую, Сидни. Я буду оглядываться назад, писала мама, и понимать, что практически ничего не помню, за исключением того, как сильно старался – или не старался вовсе.

Если, перечитав последнее мамино письмо дюжину раз, я все равно не мог избавиться от мыслей о Сидни, то включал второй ободряющий голос – Синатры. То было музыкальное сопровождение для моего разбитого сердца и, что еще важнее, его интеллектуальное оправдание. Заучивая даты к экзамену по истории или теории к экзамену по философии, я заодно запоминал Синатру, чьи стихи стали для меня новыми мантрами. Вместо того чтобы повторять, Я не стану волноваться о том, чего не произойдет, я твердил, Пусть ветер осушит мои слезы.

Это помогало. Заучив стихи наизусть, я толковал их, отыскивая глубинный смысл каждой строчки, как профессор Люцифер учил нас на примере Китса. Я записывал лучшие из них на карточках и прикалывал их у себя над столом. Вместе они образовывали один длинный женоненавистнический монолог вроде тех, что в любой вечер можно подслушать в «Публиканах», но то, как Синатра произносил его, с отвагой, и с пафосом, и без лонг-айлендского акцента, придавало ему более изысканное и более логическое звучание. Синатра напоминал, что женщины опасны, даже смертельны. Сидни – просто красивая девушка, говорил он, а пережить предательство красивой девушки – это все равно что пройти ритуал посвящения, необходимый каждому молодому мужчине. Он тоже наступал на эти грабли. Ты это переживешь, обещал он. Я и раньше питал глубокую любовь к Синатре, но той весной стал испытывать чуть ли не физическую потребность в его голосе.

А еще в конце семестра я услышал голос отца. Он позвонил мне совершенно внезапно, с предложением еще раз встретиться, и пообещал, что теперь все будет по-другому, более осмысленно, потому что он бросил пить. «Завязал раз и навсегда», так он выразился, и если только мне захочется с ним поговорить, я могу звонить ему в любое время. Я рассказал отцу о Сидни и о том, скольких усилий мне стоит удержаться в Йеле. Он посоветовал мне бросать учебу. Колледж не для всех, сказал мой отец.

Когда в мае занятия закончились, я уехал на лето в Манхассет. Сказал матери, что в Нью-Йорке у меня больше шансов найти подработку, чем в Аризоне. Но, конечно же, правда заключалась в том, что мне хотелось наверстать упущенное время в «Публиканах». В первый вечер в баре я праздновал два великих события – успешное окончание учебного года и выпуск Сидни. Последнее радовало меня, пожалуй, даже больше, потому что с этого момента Йель принадлежал мне одному. Впредь, сказал я дяде Чарли, мне уже не придется выслушивать сплетни о Сидни или видеть, как она берет яблоки у других парней.

К началу следующего семестра я снова стал самим собой. Ходил на занятия, писал для «Ньюс», набирал баллы, необходимые для получения диплома. Как-то раз я сидел за своим столом, печатал статью и слушал Синатру, испытывая прилив вдохновения. И тут счастье затопило меня. Я уловил новый смысл в его стихах. Если Сидни не отличается от других женщин, рассуждал я, может, мне стоит ее простить. Пускай красивая женщина тебя обманула и изменила – такова цена любви к красивой женщине. Мне стало интересно, где Сидни сейчас. Порвала она с тем выпускником? Вспоминает ли обо мне? Вдруг ей хочется услышать мой голос?

Она взяла трубку после второго звонка. Разрыдалась, сказала, что скучает, и мы договорились встретиться за ужином завтра.

Мы сидели за столиком в темном углу ресторана, и официант сразу понял, что нас лучше оставить одних. Сидни подробно, в деталях, объяснила мне, почему поступила так, как поступила. В Йеле она была несчастна. Страдала, скучала по дому и вела себя так, что самой не верилось, потому что взвалила на себя груз вины за свою первую любовь. Ей было шестнадцать, а он – уже взрослый мужчина – воспользовался ею и обманул. Тот опыт лишил ее иллюзий и сделал циничной, особенно в том, что касается верности.

Теперь, клялась Сидни, прикасаясь к моей руке, она стала старше и мудрее. И я тоже, добавила она. Что-то такое она увидела в моих глазах – вроде как новую силу и уверенность в себе, – и они показались ей «безумно привлекательными». К моменту, когда официант принес счет, Сидни уже сидела у меня на коленях.

– Итак, – прошептала она мне на ухо, – может, отведешь меня к себе в комнату и покажешь новые фотографии?

Стоя посреди моей спальни, расстегивая блузку, Сидни окинула взглядом мой рабочий стол.

– Что это такое? – спросила она, указав на стопку печатных листов.

– Рассказы.

– Про?

– Одного недотепу и красавицу, разбившую ему сердце.

– Придуманные или нет?

– Сам не знаю.

Она взяла со стола ручку и нарисовала на одной странице большое сердце, а внутри написала своим идеальным архитекторским почерком «конец». Потом выключила настольную лампу. В темноте я услышал, как пуговицы ее блузки простучали по деревянному полу.

На этот раз, сказал я себе, все будет по-другому. Успех с Сидни и с Йелем зависел от того, найду ли я баланс между ними, не посвящая себя целиком ни ей, ни ему. Мне надо лучше управляться со своим временем и эмоциями – эмоциями особенно. В прошлом я позволял сердцу брать верх и гордился своим отчаянием, нося его, словно орденскую ленту. Я считал, что проявляю честность, но на самом деле был просто глупцом. В этот раз, клялся я себе, я буду крут.

Сидни заметила разницу, и это заставило ее тоже вести себя по-другому. Хотя я больше не заговаривал об общем будущем, Сидни только о нем и твердила. По ночам мы засиживались в барах до самого закрытия, когда переворачивали стулья, а бармен только и хотел, что скорее уйти домой, и она перебирала имена наших будущих детей. Настаивала, чтобы каждую пятницу я садился в поезд и приезжал провести выходные с ней и ее родителями. (Она продолжала жить с ними, пока не решит, чем заняться дальше.) Ее родители тоже изменились. Они больше не хмурились на мои слова. Ободряюще улыбались, когда мы с Сидни обсуждали жизнь вместе. После ужина мы все переходили в гостиную пить коктейли, читать «Таймс» и смотреть телевизор, словно мы – уже семья. Когда родители Сидни удалялись к себе в спальню, мы сидели у камина, и она читала Пруста, а я занимался. Иногда я выглядывал в окно, представляя себе, как какой-то мальчишка смотрит на меня снаружи. Раз или два меня посещало чувство, что какая-то моя часть по-прежнему там, на дороге, таращится в окна.

На мой двадцатый день рождения мы с Сидни поехали в Бостон – она считала, что неплохо будет там поселиться, когда я закончу учебу. Недалеко от ее семьи, так что она не будет скучать, но в то же время на достаточном расстоянии, чтобы самим встать на ноги и обрести независимость.

– Правда, это чудесное место, чтобы начать совместную жизнь? – говорила она, петляя на машине по узким улицам Норс-Энда.

– Поселимся в симпатичной небольшой квартирке. Каждый вечер будем разжигать в камине огонь, пить кофе и читать друг другу вслух «В поисках утраченного времени».

– И там хорошие юридические школы, – сказал я.

– Я думала, ты собираешься стать журналистом?

– Адвокаты зарабатывают больше журналистов.

– Нам не нужны деньги, – ответила она. – У нас есть любовь.

Но деньги нам все-таки были нужны. После катастрофы с прачечной на первом курсе я периодически брался за подработки, но денег от них едва хватало на учебники и выпивку, зато в последний год я нашел постоянную работу в кафе-библиотеке возле Центра британского искусства. Кафе олицетворяло земной рай в представлении Билла и Бада – с витриной от пола до потолка, торговым залом, всегда залитым естественным светом, и баром в форме подковы посреди отдела романистики, где подавали великолепный кофе и выпечку. Моя работа заключалась в том, чтобы сидеть на кассе и иногда продавать книги. Поскольку ходили туда исключительно студенты да бездомные – пользовавшиеся политикой бесплатного пополнения чашек до того, что едва не тряслись от кофеина, – продаж было мало, и у меня хватало времени читать и подслушивать беседы об искусстве и литературе. Атмосфера в кафе была до абсурда интеллектуальной. Как-то раз я стал свидетелем драки между двумя парнями из-за ершика для трубки Джека Деррида, который знаменитый профессор литературы оставил возле тарелки, доев сэндвич.

Я же отвечал за музыкальное сопровождение, что означало бесконечного Синатру. Выпускники зажимали ладонями уши и молили поставить что-нибудь еще. Даже бездомные порой жаловались:

– Боже, парень, – взывал какой-нибудь бродяга, – немного Кросби не помешало бы, просто перемены ради.

Однажды зимой я смилостивился и поставил Моцарта. Любимую вещь Бада – квинтет для фортепиано и духовых. Открыл томик Чехова, и мне на глаза попалась строчка: «Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах». Я захлопнул книгу и ощутил, как эти слова проникают мне в кровь, словно мартини дяди Чарли. Я тоже услышу ангелов, и небо мое уже в алмазах – на улице шел снег, большие пушистые снежинки, отчего изнутри казалось, будто сидишь в стеклянном снежном шаре. Я смотрел, как снег засыпает кампус, потягивал свой кофе, слушал Моцарта и говорил себе – предупреждал, – возможно, это тот самый момент. Возможно, я никогда не буду счастливее. Я заканчиваю университет, подаю документы в юридическую школу, со мной любовь всей моей жизни. Даже моя мама чувствует себя лучше. Она делала успехи в страховом бизнесе и встречалась с новым кавалером.

К прилавку подошел покупатель. Я пробил ему книгу и протянул сдачу, но тут что-то ударило снаружи в стекло. Я обернулся, покупатель обернулся, все обернулись. Огромный снежок распластался по витрине. Снаружи, на улице, стояла Сидни, руки в боки, широко улыбаясь. Я выбежал к ней, подхватил и закружил на тротуаре. Я сказал, что всего минуту назад думал, что никогда не буду счастливее, а сейчас я счастливее вдвое, и все благодаря ей.

– Я люблю тебя, – раз за разом повторяла она.

Причуды памяти: кажется, всего пять минут спустя я выходил из библиотеки Стерлинга с черновиком дипломной работы в рюкзаке, а на улице уже была весна. Я наткнулся на Франклина Делано Рузвельта. Он поздравил меня с тем, как отлично я выгляжу. Добавил многозначительно – и довольно эмоционально, – что очень надеялся увидеть меня, из всех студентов, в мантии и шапке выпускника в последний день.

Мы с Сидни укрылись в уютной пещере на берегу залива Лонг-Айленд. Доплыли до деревянного плота далеко от берега и улеглись на спинах на солнышке, держась за руки и говоря приглушенными голосами, хотя поблизости никого не было. Вообще, нам казалось, что наступил новый Великий потоп и мы – единственные выжившие.

– Ответь, только честно, – попросил я.

– Конечно.

– Ты когда-нибудь была так счастлива?

– Никогда, – ответила она. – Я не смела даже надеяться, что буду такой счастливой.

Мама написала, что купила билет на самолет и нарядный синий костюм на мой выпускной. Я прочел ее письмо под тем же раскидистым вязом, потом поднял голову на его ветви с новыми зелеными побегами и мирно заснул. Проснулся я в сумерках. По пути в общежитие на глаза мне попалось написанное от руки объявление о лекциях приглашенных профессоров на разные темы. Кто станет торчать в душной аудитории и слушать этих дармоедов, особенно в начале весны? Имя одного дармоеда привлекло мое внимание. Фрэнк Синатра. Чертов придурок! Наверняка какой-нибудь козлобородый профессор экономики из MIT, которого назвали в честь домашнего кота.

Я присмотрелся внимательнее. Похоже, в объявлении говорилось, что Фрэнк Синатра, приезжающий в Йель, тот самый – певец. Его пригласили рассказать о своем «искусстве». Я перечитывал объявление снова и снова. Конечно же, это шутка. И тут я увидел дату. 1 апреля. Очень смешно.

Мои сокурсники, однако, клялись, что все по-настоящему. Синатра приезжает, уверяли они, хоть им и было все равно. В назначенный день я явился к лекционному залу. Никакой толпы, никакой давки. Я присел на ступеньки, наблюдая за машинами, проезжавшими мимо. Все-таки розыгрыш. Поднявшись, чтобы уходить, я заметил студента, спешившего вверх по лестнице с громадной связкой ключей.

– Ты на Синатру? – спросил он.

– Он правда приезжает?

– К четырем часам.

– А где же все?

– Сейчас только два.

– Я думал, тут будет очередь, все захотят местечко получше.

– Ну, это же не Джордж Майкл!

Он впустил меня внутрь. Я выбрал место и сидел, пока зал вокруг меня наполнялся людьми. Свободные места еще оставались, когда Синатра тихонько вошел через боковую дверь – без свиты, без телохранителей, в сопровождении лишь своей жены и перепуганного декана. Он спокойно уселся рядом с трибуной и скрестил ноги в ожидании.

Он выглядел совсем не так, как я себе представлял. Полнее, округлее, чем мне казалось. Не более выдающимся, чем декан, метавшийся вдоль сцены, устанавливая микрофон – возможно, потому, что и одет Синатра был примерно так же. На всех фотографиях, которые я видел, Синатра был в смокинге или в строгом костюме с узким галстуком. В тот день он приехал в твидовом пиджаке, черных брюках, золотистом шейном платке и начищенных мокасинах. Синатра хотел выглядеть как студент колледжа. Мое сердце так и потянулось к нему.

Я заглянул ему в глаза. Я видел эти голубые глаза множество раз, на обложках пластинок и в кино, но камера не передавала, насколько они голубые с близкого расстояния. Они стреляли то вправо, то влево, обводили зал, словно голубые прожекторы, и я заметил, что при движении их оттенок меняется – от индиго до лазури и стали. За голубизной я заметил еще кое-что. Страх. Фрэнк Синатра боялся. Есть макароны с итальянскими мафиози он не боялся, но перспектива беседы с полным залом студентов заставила его вспотеть. Дрожащими руками он перебрал свои карточки с заметками и сунул их в нагрудный карман. Посмотрел на жену, и она ободряюще ему улыбнулась. Наблюдая за его волнением, видя, как он отчаянно хочет понравиться – в точности как я все эти годы в Йеле, – я хотел крикнуть ему: Да расслабься ты, Фрэнк! Ты стоишь куда больше всех этих дурачков, вместе взятых!

Декан выступил с краткой вводной речью, и Синатра поднялся со стула и пошел к трибуне. Несколько раз откашлялся в кулак, прочищая горло, и заговорил. Голос его был хриплым. Он звучал, как на старых виниловых пластинках. Поблагодарил нас за приглашение рассказать о своем «искусстве» – мол, хоть он и правда артист, ему хотелось бы, чтобы мы знали: прежде всего он – певец из бара. Ему нравятся бары, нравится само это слово. И правда, каждый раз, когда он его произносил, его голосовые связки расслаблялись и уличный хобокенский акцент брал верх над поставленным произношением Лиги Плюща. Бар – вот место рождения его голоса, сказал он. Стартовая площадка его карьеры. В бар мать водила его мальчишкой, усаживала за стойкой и просила спеть для всех этих мужчин. Я обвел глазами зал. Все это слышали? Фрэнк Синатра вырос в баре! Похоже, никто не был удивлен, но я ударил себя кулаком по ляжке.

Я не представлял, что могу испытывать к Синатре еще большую благодарность. Ему и так наполовину принадлежала заслуга моего излечения от Сидни, потом возобновления наших с ней отношений и получения мной диплома. Но теперь, когда он сказал, что нет ничего плохого в любви к барам, что вырасти в баре – не значит не иметь шансов на успех, на счастье, на любовь такой девушки, как Сидни, мне захотелось взбежать на сцену и схватить его в объятия. Мне хотелось сказать Синатре спасибо за то, что провел меня через темный период моей жизни, что был со мной в своей музыке. Хотелось пригласить его в «Публиканы», и я почти что пригласил. Когда студентам предложили задавать свои вопросы, я тоже поднял руку. Если любите бары, Фрэнк, у меня есть для вас один! Но прежде чем Голос успел вызвать меня, декан выступил вперед и сказал, что нашему почетному гостю пора ехать.

Синатра поблагодарил нас за встречу и с явным облегчением вышел в боковую дверь.

Глава 26. Джей Ар Макгуайр

На последние дни перед выпуском у меня оставалось еще одно дело, еще одна цель, которую я должен был достичь, хоть сам себе ее поставил. Мне требовалось сменить мое официальное имя. Избавиться от Джей Ара и от Мёрингера, уничтожить эти обременительные символы и заменить их чем-то нормальным, именем, которое не происходило бы от соседа-немца моего никому не известного деда по отцовской линии. Я хотел отречься от отца и от его фамилии, обретя такую, которая не заставит Сидни отказаться, когда я попрошу ее выйти за меня.

Но мне следовало торопиться. В Йеле вот-вот отпечатают дипломы выпуска 1986 года, а я постановил для себя, что имя, которое будет у меня в дипломе, останется со мной на всю жизнь. Я столько сил положил на то, чтобы получить этот диплом, и придавал ему столько значения, что мог согласиться только на официальное имя на его титульном листе. Я не позволю кризису идентичности взять надо мной верх. Не стану плестись по жизни с двумя разными именами вроде «Джонни Майклз, известный также как Джон Мёрингер».

Я часами просиживал в библиотеке Стерлинга, составляя списки потенциальных имен. Шерстил романы, поэтические антологии, бейсбольные энциклопедии, тома «Кто есть кто», выискивал лирические имена, необычные имена, супермужественные имена. На пять минут я становился то Чипом Оквудом, то Джейком Макганниглом, то Клинтоном Вандермиром. Придумывал подпись для Беннета Сильверторна, Гамильтона Голда и Уильями Физерстоуна. Засыпал Морганом Риверсом и просыпался Броком Манчестером. Всерьез рассматривал возможность стать Бейардом Таким-то или Таким-то, но после кражи его рубашки не мог позволить себе украсть еще и имя. Экспериментировал с именами бейсболистов девятнадцатого века вроде Реда Конкрайта и Джоко Филдса, бродил по кампусу, воображая себя Горвером Лоудермилком. Перепробовал бесконечное множество британских имен, обнаруженных в анналах Парламента, наподобие Хэмдена Ллойда Кэдуолладера. Наконец я понял, что все имена, которые мне нравились, все, что вошли в мой короткий список, такие же смехотворные, как Джей Ар Мёрингер.

В конце концов я остановился на Чарльзе Мэлларде. Просто. Звучно. Чарльз в честь дяди Чарли, Мэллард – потому что тут пахнет деньгами и Старым Светом. Чарльз Мэллард – парень, который носит галстуки с изображением фазанов, умеет чистить двенадцатизарядное ружье и переспал со всеми красивыми девушками в клубе. Чарльз Мэллард – тот, кем мне, как я думал, хочется стать. Я пробыл Чарльзом Мэллардом целые выходные. В последний момент приятель спас меня от грандиозной ошибки, указав на то, что всю жизнь меня будут дразнить Уткой Чаком.

Я решил остаться Джей Аром, но сделать это своим официальным именем. Тогда мне не придется лгать, говоря людям, что Джей Ар никак не расшифровывается. Возьму девичью фамилию матери, Макгуайр. Сидни написала своим архитекторским почерком Джей Ар Макгуайр на обложке моего йельского блокнота. Очень красиво, сказала она. Потом подписала ниже «Сидни Макгуайр». Мы оба согласились, что так сгодится.

Секретарша в Верховном суде Нью-Хейвена сказала, что сменить фамилию – пара пустяков.

– Заполните эту форму, – она протянула мне листок бумаги, – и можете стать, кем захотите.

– Я хочу сменить мое имя на Джей Ар. Просто Джей Ар. Так можно?

– Просто Джей Ар? Без расшифровки?

– Без. В этом весь смысл. Это законно?

– Можете назваться хоть R2-D2, штату Коннектикут на это плевать.

– Отлично.

– А фамилия будет какая?

– Макгуайр.

– Джей Ар Макгуайр, – сказала она. – А сейчас вас как зовут?

– Джон Джозеф Мёрингер-младший.

Она вздохнула.

– Ого! Ясно, почему вы хотите сменить имя.

Я отнес листок к себе в общежитие и позвонил маме сообщить, что собираюсь сделать. Она не слишком удивилась – имя деда и у нее вызывало не самые приятные ассоциации, – и одобрила меня. Смена имени будет стоить семьдесят пять долларов, сказал я ей, а у меня их нет. Ухаживания за Сидни пробили в моем бюджете большую брешь. Мама сказала, что сейчас же переведет деньги.

Выходя из офиса «Вестерн Юнион» с семьюдесятью пятью долларами в кармане, я решил, что прощание с Джоном Джозефом Мёрингером должно пройти с достаточной помпой. Пошел в город и завернул в бар. Там сидела моя подружка Биби, единственная в Йеле студентка, любившая бары не меньше моего. Хей, сказал я ей, угадай, кто умер. Джуниор! О да, Джуниор Мёрингер умер. Да здравствует Джей Ар Макгуайр! Она нервно хохотнула, не представляя, о чем я говорю. Давай-ка я угощу свою подругу Биби, сказал я бармену, а потом вкратце рассказал им обоим историю моего имени, до какой степени его ненавижу и почему решил наконец избавиться от него.

– Счастливого пути, Джуниор! – сказал я, поднимая вверх пиво.

– Увидимся, Джуниор! – поддержала меня Биби, стукнув своей бутылкой по моей.

– Сайонара, козел! – заорал бармен.

Я проснулся на следующее утро с невыносимой головной болью. Лежал на спине, зажмурившись, и пытался вспомнить, что произошло после выхода из Вестер-Юниона. Помню, я произносил тост. Помню, Биби и бармен смеялись и повторяли что-то вроде «Джей Ар Макгуайр, английский сквайр. Какой ты сквайр, Джей Ар Макгуайр?» А дальше – полный провал. Я уже подумывал позвонить Биби и спросить, что случилось – но тут память внезапно вернулась ко мне. Я выскочил из кровати и обыскал карманы джинсов. Семьдесят пять долларов исчезли. Полностью. Джуниор, этот мошенник, эта крыса, напоил меня и обокрал.

Я уселся за стол и уставился в бланк. Джей Ар Макгуайр. Такое красивое имя – и я его упустил. Хуже того, пропил. Я пошел в ванную, встал перед зеркалом и сказал себе, что не заслуживаю такого красивого имени. Мне на роду написано тащиться по жизни Джей Аром Мёрингером. Гибридом псевдонима и лжи.

Сидни поцеловала меня и сказала, что то, как меня зовут, не имеет для нее никакого значения. Пару дней спустя я узнал, что и сам не имею для нее никакого значения. Она снова встречалась с кем-то на стороне.

Правда открылась мне у нее в ванной. Рядом с раковиной валялся конверт, адресованный Сидни – мужским отрывистым почерком. «Джуниор все еще маячит на горизонте? Если да, то почему? Дождаться не могу, чтобы [неразборчиво], когда мы встретимся в следующий раз».

Когда я протянул Сидни письмо, она спросила: «Где ты его взял?» Выхватила у меня конверт и кое-что рассказала: пару фактов, которых я предпочел бы не знать. У этого парня трастовый фонд, скоростная яхта и имя куда красивей моего. Он из ее родного города, забавный и умный – но просто друг, честное слово. Мне хотелось поверить Сидни, простить ее, но даже она сама этого от меня не ждала. Я попытался придумать какой-нибудь другой выход, кроме разрыва, но не смог, и Сидни не смогла тоже. За несколько дней до выпуска мы распрощались с ней навсегда.

Я мечтал вырваться в «Публиканы» для обычного запоя в честь расставания с Сидни, но у меня не было времени. День выпуска наступил. Приехала мама – она стояла посреди моей комнаты в новом синем костюме, улыбаясь в пространство и, судя по всему, вспоминая многочисленные дни, когда этот момент казался недостижимым.

Идя по Старому Кампусу в черной мантии и шапке выпускника, я услышал колокола с башни Харкнесс и вспомнил свой первый визит в Йель семью годами ранее. Вспомнил, каким мучительным их звон показался мне тогда, но теперь, в окружении других выпускников, я понимал, что все мучения миновали, а им на смену пришла всеобъемлющая благодарность, которую я счел главным достижением этого дня – даже превыше диплома, что мне предстояло получить.

Единственный печальный момент омрачил тот сверкающий полдень. Все произошло так быстро, что я подумал даже, будто это мираж. Сразу после церемонии Сидни отделилась от толпы с большим букетом лилий. Вручила их мне и поцеловала в щеку. Прошептала на ухо, что ей очень жаль, что она всегда будет меня любить, а потом развернулась – короткая юбка, загорелые ноги, каблуки, – и пошла прочь по зеленому газону. Я смотрел, как она растворяется в тени моего вяза – одно мое убежище, тающее в другом.

Я не чувствовал злости. Вместо этого я с необыкновенной ясностью вдруг осознал, насколько мы еще молоды – и Сидни, и я. Может, дело было в кисточке, болтающейся у меня перед глазами, и это она заставляла меня мыслить неожиданно зрело, но в тот краткий миг я понял, что Сидни, несмотря на всю ее красоту, по сути, совсем еще девчонка. Оба мы притворялись взрослыми – вот именно, притворялись. Мы нуждались в одном и том же – безопасности, надежности, финансовой стабильности, – просто Сидни нуждалась в них сильнее меня, потому что привыкла к ним, пока росла, и знала, насколько они важны. Она стремилась к ним так отчаянно, что ею руководила паника, а не злой умысел.

Везя маму на машине в Манхассет, я старался не думать о Сидни. Вместо этого я сосредоточился на приятных событиях минувшего дня, пока моя мама листала диплом.

– Он весь на латыни, – заметила она.

– За исключением моего имени – смеси немецкого и тарабарщины.

– Primi Honoris Academici? Что это значит?

Я покачал головой.

– Понятия не имею.

Диплом, который я не могу прочитать, с именем, которого не признаю. Ладно, наплевать. Я гордился своим дипломом, считая его практически вторым свидетельством о рождении. Мать провела по моему имени пальцем.

– Джей Ар Мёрингер, – сказала она. – Ты заставил их напечатать Джей Ар? Без точек?

– Договорился в последнюю минуту.

– А что случилось с Джей Аром Макгуайром?

– Я… в общем, я передумал.

Она поглядела на мои руки на руле.

– А йельское кольцо?

– Поговорим о нем за ужином.

Недавно маме прислали из Йеля каталог колец, и по какой-то причине он захватил ее воображение. Она втемяшила себе в голову, что должна купить мне кольцо в качестве подарка на выпускной. Сказала, у меня должно быть кольцо. Кольцо вроде как важная часть йельского опыта. Как диплом, утверждала она, кольцо будет доказательством, что я учился в Йеле.

– Блестящим доказательством, – закончила она.

Я не хотел никакого кольца. Пытался объяснить маме, что испытываю отвращение к мужским украшениям, напоминал, что йельские кольца стоят дорого. Она ничего не хотела слушать. У тебя должно быть кольцо, и все тут. Ладно, сказал я, отошли мне каталог, я закажу кольцо. Но заплачу за него сам, взяв лишние смены в библиотеке-кафе.

За ужином в «Публиканах» мама решила, что я не сдержал слово и что деньги на кольцо вылетели в трубу, как деньги на смену имени.

– Ты обещал, что закажешь кольцо, – разочарованным тоном сказала она.

– Я заказал.

Из нагрудного кармана блейзера я достал бархатную коробочку и подтолкнул к маме через стол. Она откинула крышку. Внутри лежало йельское кольцо. Женское. Я объяснил, что Йель был нашей общей мечтой, общим достижением. Сказал маме, что без нее никогда бы в Йель не попал, и уж точно не закончил бы учебу.

– По моему искреннему убеждению, – сказал я, – сегодня ты закончила Йель тоже. И у тебя должно быть доказательство. Блестящее.

Глаза ее наполнились слезами, она попыталась ответить, но слова застряли у нее в горле.

После ужина мы переместились в бар. Дядя Чарли стоял за стойкой и в мою честь всю ночь ставил Синатру.

– Это вроде твоего гимна, – сказал он, прибавляя звук, когда заиграл «Мой путь». Молоденький хиппи в замшевой куртке с бахромой на рукавах попросил дядю Чарли поставить, пожалуйста, что-нибудь еще, но тот лишь зыркнул на него и сделал еще громче.

Стив тепло приветствовал мою мать. Сделал комплимент ее кольцу и наградил рыцарственным вариантом своей чеширской улыбки. Спортсмен повернул к маме свой козырек и сказал дяде Чарли, что хочет ее угостить.

– Дороти, – сказал дядя Чарли, – Спортсмен тебя угощает.

Я начал шепотом рассказывать маме на ухо про то, как Спортсмен воевал во Вьетнаме. Мне хотелось ей внушить, что это большая честь, если Спортсмен тебя угощает, но Твоюжмать меня перебил.

– Твой сынка, – заявил он матери, – залихачивает спушки как никто в этом тесте, особенно если перебертить его умти-думти, уж поверь мне!

– О? – воскликнула мама, недоуменно глядя на меня. – Большое спасибо!

Пока мама беседовала с дядей Чарли и Твоюжмать, Спортсмен хлопнул меня по плечу. Спросил, какой предмет у меня был главным. История, ответил я. Он спросил почему. Я сказал, один из профессоров говорил нам, что история – это повесть о народах, ищущих, куда им идти, и мне понравилась эта мысль.

– И сколько в наши дни стоит образование в Йеле? – поинтересовался он.

– Около шестидесяти тысяч, – ответил я. – Но в моем случае они покрывались грантами и студенческой…

– А в каком году была подписана хартия вольностей?

– Вольностей? Я не знаю…

– Как я и думал. Шестьдесят штук, спущенных в унитаз.

Он закурил свою «Мерит Ультра» и сделал глоток «Будвайзера».

– Хартия вольностей, 1215 год. Краеугольный камень английского законодательства. Защита от тирании. И тебя в твоем чертовом Йеле этому не научили?

Он говорил так, словно сам факт, что я закончил университет, выводил его из себя. И не он один. Кольт тоже выглядел оскорбленным, как медведь Йоги, укравший корзинку для пикника, которая оказалась пустой. Неужели этих мужчин, как Синатру, Йель почему-то пугал? Я не мог смириться с мыслью, что диплом Йеля станет препятствием между мной и баром, поэтому взялся рассказывать о своей отвратительной успеваемости и перипетиях с Сидни, и постепенно настроение моих собеседников улучшилось.

Когда кухня закрылась, люди из ресторанного зала перетекли за стойку, выпить на дорожку, а следом за ними и официанты с официантками, освободившись, начали заказывать себе коктейли. Все поздравляли меня и мою мать и вспоминали свои собственные выпускные. Моя кузина Линда явилась с двумя подарками: первым была новость о том, что Макгроу на следующей неделе возвращается домой. Он заканчивал первый год в университете Небраски, где получил бейсбольную стипендию, и я умирал от нетерпения повидаться с ним. Вторым подарком оказалась серебряная ручка от Тиффани. Линда прослышала, что я втайне мечтаю стать писателем. Мама, однако, этого не знала, или не хотела знать, поэтому подарок Линды направил нашу с ней беседу в новое русло, которого мы избегали так много лет. Наконец-то – за стойкой бара в «Публиканах», набравшись скотча, – я признался матери, что не собираюсь становиться адвокатом. Юридическая школа не для меня. Любая школа не для меня. Мне очень жаль, сказал я. Очень, очень жаль.

Мама подняла вверх руку. Погоди, сказала она. Притормози немного. Она вовсе не настаивала на том, чтобы я стал адвокатом. Просто подталкивала меня в этом направлении, потому что хотела, чтобы я сделал что-то хорошее для мира, построил карьеру, а не просто тянул лямку на работе. Она будет счастлива, если я буду счастлив, и неважно, какой я выберу путь.

– А чем ты собираешься заняться, если не идешь в юридическую школу? – ласковым тоном поинтересовалась она.

Вопрос взвился у нас над головами подобно пороховому дыму. Я отвел глаза. Как сказать маме, что я просто хочу выбрать себе табурет за стойкой «Публиканов» и устроиться на нем поудобнее? Что хочу играть в обманный покер, смотреть бейсбол, делать ставки – и читать. Хочу сидеть в баре, пить коктейль и наслаждаться книгами, которыми постеснялся или не успел насладиться в Йеле. Хочу просто развалиться на стуле и смотреть на облака…

Мама ждала, спокойно держа в руке бокал зинфанделя. Чем, по-твоему, тебе понравится заниматься? Я уже подумывал сказать ей все прямо. Мама, я не вижу смысла ежедневно ходить на работу. Но боялся, что от этих слов она рухнет со своего барного табурета. Хотел процитировать Уитмена: я буду «слоняться бесцельно, праздный, и, наклоняясь, рассматривать былинку летней травы». Но маме было наплевать на Уитмена, а мою цитату она сочла бы за признак помраченного рассудка.

Естественно, я не знал, что сказать, потому что понятия не имел, чего хочу на самом деле. Моя привычка видеть только черное или белое мешала мне осознать собственную противоречивость. Да, я хотел расслабляться за барной стойкой, но также хотел преуспевать, зарабатывать кучу денег и наконец-то обеспечить маме достойную жизнь. Поражение казалось мне таким болезненным и страшным, что я старался его смягчить, приспособиться к нему, а не сражаться с открытым забралом. Циркулируя каждые каникулы между мамой и мужчинами в баре, я заработал раздвоение личности: половина меня хотела покорить этот мир, а половина – спрятаться от него. Не в силах примирить эти конфликтующие стремления, не говоря уже о том, чтобы объяснить их и найти ответ, который удовлетворит мою мать, ослабит мои амбиции и одновременно даст свободно наслаждаться времяпровождением в баре, я, повинуясь мгновенному импульсу, вслух, себе и ей, заявил, что собираюсь писать роман о «Публиканах». Я буду писателем.

– Писателем, – сказала мама своим максимально равнодушным тоном, как будто я собирался продавать сэндвичи с сыром на концертах «Грейтфул Дед».

– Понятно. А где ты собираешься жить?

– У деда.

Она вздрогнула. Тетя Рут с детьми снова жила в дедовом доме. Условия там стали еще хуже.

– До тех пор, пока себе что-то не подыщу, – быстро добавил я. – Думаю, где-нибудь мне удастся снять комнату.

Я был в каком-то смысле даже горд. Думал, что разработал план, как осуществить и мамины мечты, и свои собственные. На самом деле этот план олицетворял ее страшнейший кошмар. Она покрутила на пальце йельское кольцо, словно собираясь его отдать, и обвела бар взглядом, видимо, переоценивая свое решение отправлять меня сюда каждое лето. Ее представления о «Публиканах» основывались преимущественно на моих романтизированных описаниях, но теперь, я видел, мама опасалась, что неправильно относилась к этому месту и что не очень-то мудро было позволить мне так его полюбить. Она вглядывалась в лица людей за стойкой, мужчин и женщин, которые наверняка бы сочли, что написать роман – отличная идея, и выражение у нее было такое же, как у Сидни, когда оказалась в «Публиканах» в первый раз.

Я тоже осмотрел бар. На другом конце стойки сидела группа парней, моих ровесников – все они, насколько мне было известно, недавно получили работу на Уолл-стрит. Зарабатывали по 150 тысяч долларов в год – как минимум. Сыновья, которыми любая мать будет гордиться. Интересно, мама не думает сейчас, что неплохо было бы обменять меня на одного из них?

– Так это твой план? – спросила она. – Быть нищим писателем и жить в ночлежке?

Я не совсем понимал, что такое ночлежка, но звучало круто – наверное, именно такое жилье мне и нужно.

– Тебе нужна работа, – отрезала мама. – И конец разговору.

– У меня будет работа! Я буду писать свой роман.

Я улыбнулся. Мама – нет.

– Настоящая работа, – сказала она. – С зарплатой, которая позволит тебе платить за медицинскую страховку, покупать одежду и, если собираешься жить у деда, давать бабушке деньги на хозяйство.

– С чего бы это?

– С того, что тебе двадцать один год. С того, что ты закончил Йель. Тебе нужны деньги, Джей Ар. Деньги на жизнь. Деньги на… ну, хотя бы на то, чтобы ходить в бар.

Я не стал ей объяснять, что деньги на бар мне не нужны, потому что племянники барменов пьют бесплатно. Я знал, что этот аргумент не послужит в мою защиту и не сломит мамино сопротивление. Я допил свой скотч и закрыл рот, и то было последнее мудрое решение, которое я принял, на долгое время вперед.

Глава 27. Ар Джей Мёрингер

Я бродил взад-вперед по Плэндом-роуд, заполняя заявления, представляясь каждому владельцу магазина и каждому управляющему. В какой-то момент, добравшись почти до конца, я почувствовал, что изнемогаю. День был жаркий, и меня мучила жажда. Я взглянул на часы: почти что счастливый час. Потом поднял голову и увидел, что мне осталось зайти только в «Лорд и Тейлор». Заполню еще заявление, сказал я себе, а потом пойду в «Публиканы», выпью пива и съем Вонючкин бургер с дядей Чарли.

Заведующая персоналом в «Лорде и Тейлоре» сказала, что вакансий в мужском отделе нет. Я уже ощущал на языке вкус пива, когда вставал и благодарил ее за уделенное время.

– Нет, подожди, – сказала она. – Есть место в «Товарах для дома».

– «Товары для дома»?

– Полотенца. Мыло. Свечи. Прелестнейший отдел. И работа на полный день.

– Даже не знаю.

Я подумал о своем дипломе. О своей гордости. А потом о выражении на мамином лице в «Публиканах».

– И когда мне… когда приступать?

– Прямо сейчас.

Мы с заведующей персоналом спустились на эскалаторе в отдел товаров для дома, располагавшийся в подвале универмага. Она познакомила меня с сотрудницами: четырьмя дамами, похожими на суфражисток начала века. Управляющая отделом провела меня в служебное помещение и прочитала небольшую вводную лекцию, продолжавшуюся не более десяти минут, поскольку рассказывать было не о чем. В «Лорде и Тейлоре» не пользовались компьютерами, там не было кассовых аппаратов и вообще никаких признаков того, что на дворе – двадцатый век. За покупки платили чеками, счета выписывали через копирку, а если изредка осуществлялась продажа за наличные, то сдачу брали из металлической коробочки с ключом. Клиентам нравится, сказала управляющая, что в «Лорде и Тейлоре» все по-старому. Она вручила мне фартук, подписала именную табличку – Ар Джей Мёрингер – и отправила в торговый зал.

– Можешь начать, – сказала она, – с вытирания пыли.

В одной из зеркальных музыкальных шкатулок в отделе товаров для дома я заметил свое отражение. Вроде бы это я, но это не могу быть я, потому что на мне фартук, в руках – метелка для пыли из перышек, и я посреди подвала в «Лорде и Тейлоре». В мае Йель, в июне – товары для дома. Я подумал о своих однокурсниках из Йеля, вроде Джедда-Второго и Бейарда. Представил, какие карьеры они сейчас начинают и какая восхитительная их ожидает жизнь. Я же буду считать большой удачей, если смогу снять квартиру на Шелтер-Рок-роуд, стану пользоваться телефоном в «Лорде и Тейлоре» и стоять, в фартуке по шею, среди мыльных ароматов.

– Извините!

Я обернулся. Покупательница.

– Ар Джей, – сказала она, поглядев на мою именную табличку, – вы не поможете мне с Уотерфордом?

Женщина указала на несколько вещиц из хрусталя, которые хотела посмотреть. Я вытащил их из витрины и расставил перед ней на мягкой подстилке. Приподнимая их и крутя перед собой, она стала засыпать меня вопросами, и хоть ответов я не знал, в «Лорде и Тейлоре» мне никто не собирался ставить оценки. Поэтому я сказал, что методы производства, применяемые на фабрике Уотерфорда в Ирландии, восходят ко временам друидов. Поведал о колоколах, каждый день звенящих в Уотерфордском замке (на самом деле я описывал башню Харкнесс), и уверил, что каждое изделие Уотерфорда неповторимо и уникально, как снежинка – как человеческая душа. Я сам не знал, что сболтну дальше, и только боялся, как бы покупательница меня не разоблачила. Я лгал вдохновенно, красноречиво и беззастенчиво. Лгал изо всех сил, выпрыгивая из фартука, и чувствовал, что этой ложью отчасти возвращаю себе чувство собственного достоинства.

Покупательница приобрела уотерфордовского хрусталя на шестьсот долларов, и я стал продавцом дня в отделе товаров для дома. Судя по всему, то был беспрецедентный случай. Ни один сотрудник отдела не становился продавцом дня в первый рабочий день, сказала управляющая, протягивая мне серебряную конфетницу.

– Что это? – спросил я.

– Продавец дня получает приз. Сегодняшний приз – серебряная конфетница.

– Поздравляю, – сказала одна из суфражисток, по имени Дора, в очках со стеклами размером с телевизор. Судя по неискреннему тону, я понял, что она стала второй и что давно положила на эту конфетницу глаз.

На следующий день все повторилось. Я продал товаров на восемьсот долларов и получил в награду набор ножей для стейка. Всю первую неделю я опережал суфражисток на две головы и к воскресенью побил многолетний рекорд отдела – местный эквивалент шестидесяти одного хоум-рана Роджера Мэриса. Я продавал быстрее, чем пополнялся склад универмага, и не только уотерфордский хрусталь. Я продал столько свечей, что хватило бы осветить стадион Шиа для вечернего матча, и столько банных полотенец, что можно было осушить Манхассетский залив.

Суфражистки бросали на меня косые взгляды, словно я отобрал у них право голосовать. Я олицетворял их худшие кошмары: молодой, полный сил, не страдающий болезнями ног, которые преследовали их после десятилетий, проведенных в торговом зале. Мне доставались призы, на которые они рассчитывали в качестве прибавки к зарплате. Я тоже бросал на себя косые взгляды каждый раз, когда проходил мимо зеркальных музыкальных шкатулок. Достаточно плохо было уже то, что я согласился на работу ниже уровнем, чем стоило бы. Но теперь мне стало открываться, что я, возможно, нашел свое призвание. Как вода, вернулся к нужному уровню сам. Может, именно поэтому мне так тяжко пришлось в Йеле? И именно поэтому Сидни отвергла меня? Потому что я метил слишком высоко? Вдруг моя судьба – стать лучшим продавцом в истории отдела товаров для дома? Мне и раньше случалось подмечать в себе угрюмое тяготение к проигрышу. Теперь же я волновался о том, почему добиваюсь таких успехов в универмаге и что это может означать.

Однако было кое-что еще в моей работе там, нечто ужасное и постыдное. Она мне нравилась. За все те ночи, когда я вглядывался в окна богатых особняков Манхассета, любовался красивыми интерьерами и дорогими вещами, я превратился в настоящего эксперта по товарам для дома. В глубинах моего подсознания сформировался своеобразный фетиш этих вещиц, тошнотворный талант к ним. Даже не стараясь, я продавал их как никто другой. По сути, отсутствие старания и было ключом к успеху. Чем меньше я старался, тем лучше у меня выходило и тем больше злорадного удовольствия я получал. Фартук продавца пришелся мне впору, как ослу упряжка плуга.

Усталый, сконфуженный, с призом за лучшие продажи в руках, я каждый вечер отправлялся в «Публиканов» с двумя коллегами, девушками моего возраста. Одна работала в отделе косметики, другая – в бельевом. Они считали меня забавным, а еще – удачливым лжецом, и не потому что слышали, как я рассказываю небылицы покупателям, а потому, что я настаивал, что учился в Йеле.

– Я всегда считал, что мое призвание – быть адвокатом, – говорил я им. – Но, возможно, товары для дома – идеальное место для меня. Нельзя игнорировать тот факт, что только тут я впервые за всю жизнь добился успеха.

– Не волнуйся, – отвечала Косметика, – это просто такой этап.

– Серьезно? – с надеждой спрашивал я.

– Если все, что ты наговорил о себе, действительно правда, – вставляла Бельевая, – то очень скоро ты начнешь совершать ошибки.

Наступила осень. Дни я все так же проводил в «Лорде и Тейлоре», побивая рекорды продаж, а ночи – в «Публиканах», учась у Спортсмена и Быстрого Эдди играть в обманный покер. В свободное время начал набрасывать роман о «Публиканах», смотрел с бабушкой Опру и читал, удобно устроившись на крыльце. В безоблачный, классический октябрьский полдень у нас на подъездной дорожке показался почтальон с судьбоносным розовым конвертом в руках. Я распознал четкий архитекторский почерк с расстояния двадцати шагов. Забрав письмо у почтальона, я разорвал его на полдюжины клочков. А минуту спустя уже складывал их вместе. Она скучает по мне, любит меня, хочет встретиться где-нибудь в городе поужинать.

Я поклялся себе не ходить. Прочел еще пару страниц книги, заварил чашку чаю, позвонил Сидни и сказал, что сегодня вечером свободен. Остаток дня я репетировал перед зеркалом в ванной разные выражения лица. Крутое. Спокойное. Собранное.

По пути к станции я заглянул в «Публиканы» в поисках поддержки и одобрения. Из всех моих знакомых в баре оказался только Твоюжмать. Он спросил, куда это я так вырядился.

– На ужин с бывшей девушкой, – ответил я, закатив глаза.

– Ох, твоюжмать.

– И не говори, Твоюжмать.

– Твоюжмать, парень. Твоюжмать.

– Девушка когда-нибудь разбивала тебе сердце? – спросил я.

Твоюжмать приблизил лицо вплотную к моему. Выдохнул на меня аромат девятой, не меньше, кружки пива, и от его дыхания, вонявшего перегаром, галстук у меня на шее заходил вверх и вниз. Однако я не отстранился, и он это оценил, словно сочтя мою выдержку за признак лояльности. Потом выдал отеческий совет, которого мне не забыть до конца дней.

– Я как-то пыхтил одну молоденькую фифу-шмифу, – сказал он. – И когда она лямзила мой ухти-пухти, сказал, что таких мне не надо, нет уж, и отмурзил ее кулачищами по всей физии-мизии. Понимаешь, о чем я?

Сидни больше не жила с родителями. Снимала квартиру на верхнем этаже таунхауса на Ист-Сайде. Когда она открыла дверь, у меня подкосились ноги. Она была еще красивей, чем я запомнил. Карие глаза, осенние золотистые волосы – прошло каких-то два месяца, но я успел их забыть. Я сказал себе, что красоту не только нельзя описать словами, но и запомнить тоже.

В ресторане я заказал скотч. Сидни попросила водку с тоником и сразу перешла к делу. Извинилась, что опять причинила мне боль. Но на этот раз извинение прозвучало по-другому. Не как стандартная прелюдия к примирению, которой я ожидал. Она рассказывала про Трастовый Фонд – его семью, яхту, чувство юмора так, что было ясно – он не просто друг, и не просто ухажер. Он ей небезразличен, сказала Сидни, но и я тоже. Она разрывается на части.

Я не мог дальше выслушивать подробности про Трастовый Фонд. Всего скотча в «Публиканах» не хватило бы, чтобы стереть из моей памяти детали, которые Сидни сообщила. Чтобы сменить тему, я спросил, чем она занимается. Работает в небольшом рекламном агентстве, ответила она, и с удовольствием. Судя по всему, мечты об архитектуре и режиссуре она забросила. Сидни спросила, чем занимаюсь я. Я рассказал о своем романе, под рабочим названием Рассказы с винокурни. Пока что я написал восемнадцать страниц. Рассказал, как Вонючка метнул в баре в одного из клиентов топориком для мяса, и тот воткнулся в стену, словно томагавк. Я подумывал начать книгу с этого эпизода. Я знал, что Сидни не нравится в «Публиканах», но не представлял, о чем еще говорить, и изо всех сил старался избегать темы, которая наверняка вывела бы ее из себя. Почувствовав, что я что-то скрываю, она спросила прямо:

– И чем ты зарабатываешь на жизнь?

– У меня есть работа.

– Где?

– Нигде. Ничего особенного, просто временное место.

– Джей Ар. Дорогой мой. Где ты работаешь?

– В отделе товаров для дома «Лорда и Тейлора».

– Каких товаров?

– Для дома.

Официант подошел принять у нас заказ, но Сидни, махнув рукой, отослала его.

– Нам понадобится больше времени, – сказала она ему. – Гораздо больше.

Она поправила приборы, заново сложила салфетку и вперила взгляд в белую скатерть, словно там была записана речь, которую она собиралась произнести. А потом разразилась даже не речью, а проповедью. Куда подевались твои амбиции? Что стало с твоими надеждами и стремлениями? Зачем тогда надо было учиться в Йеле? Какого черта ты торгуешь свечками и хрусталем?

– Просто, – с несчастным лицом ответил я, – у меня хорошо получается.

– Ты пробовал устраиваться в газеты? Отправлял свои статьи из «Йель дейли ньюс»? Обращался в «Нью-Йорк таймс»?

– Нью-Йорк…? Я тебя умоляю! Ты пьяна. Никакой больше водки.

– Ты же прямо-таки бредил «Таймс»! Говорил, это твоя мечта.

– Серьезно?

Я ничего такого не помнил.

– Слушай. «Таймс» – просто не моя лига. «Таймс» – это… как ты. Чудо, что я вообще попал в Йель, и чудо, что встретил тебя. Но молния не ударяет в одно место трижды.

– Тебе пора перестать прятать голову в песок, Бедовый.

– Я и перестал. Когда мы с тобой познакомились. И посмотри, куда это меня завело.

Я вжал голову в плечи. Сидни рассмеялась.

После ужина мы пошли прогуляться по Мэдисон-авеню, разглядывая витрины магазинов. Сидни взяла меня за руку, прижалась ко мне боком. Я ненавидел себя за то, как сильно ее хочу.

Вернувшись к ней в квартиру, мы улеглись в гостиной на полу и стали болтать, преимущественно о книгах. Она сказала, что читает теперь больше, чем в Йеле, и даже открыла для себя новое направление с потрясающими молодыми писателями. Я завидовал каждому из них, чье имя она называла, и не потому, что они были талантливы и уже печатались, а потому, что им удалось произвести впечатление на Сидни. А еще я подозревал, что открыла она их не сама, а с подачи Трастового Фонда. Я перекатился по полу к ней поближе и поцеловал. Ее губы были еще мягче, чем мне помнилось. Я расстегнул ее блузку, стиснул руками грудь, раздвинул коленом ее ноги. Она выдернула из брюк мой ремень, прижалась ко мне и начала повторять «о» и «да». Но потом вдруг остановилась и отодвинулась.

– Не надо, – сказала она. – Сегодня был такой хороший вечер. Давай не будем его портить.

– И как это его испортит?

– Я не хочу торопиться.

Голос у меня в голове подсказывал, что Сидни не хочет торопиться, потому что я болтаюсь в «Публиканах» и работаю в «Лорде и Тейлоре». Если бы я с порога объявил, что получил место на Уолл-стрит, мы уже были бы голые. Я вскочил на ноги. Голова закружилась. Комната вращалась вокруг меня. Наверное, я перебрал со скотчем. Или, наоборот, выпил недостаточно. Сидни тоже поднялась, схватила меня за руку, стала просить остаться и выслушать ее. Я выдернул руку. Если уйти сейчас, еще можно сохранить остатки гордости. И, что даже важнее, можно успеть на поезд в 1:19 и попасть в «Публиканы» до закрытия.

Глава 28. Тим

Народу в баре было битком. Я втиснулся между четырьмя коммивояжерами, жаловавшимися на своих боссов – или бонусы, я не совсем понял, – и мужчиной, которого недавно бросила жена, ушедшая к другой. Дядя Чарли занимался тем, что давал им советы – всем одновременно. Увидев меня, заметив выражение на моем лице, он отдернул голову, словно ему сунули под нос нюхательную соль.

– Кто умер?

– Я. Я только что ужинал с Сидни.

– Суки, – сказал он, ударив по стойке бутылкой «Дьюарс». – Все они суки.

Коммивояжеры и брошенный муж зафыркали, выражая свою солидарность.

Дядя Чарли налил бокал до краев и подвинул ко мне. Настоящий фонтан Треви скотча. Потом начал открывать бутылки пива для коммивояжеров, отвлекшись от меня. Я обвел бар глазами. Наверное, кто-то другой увидел бы просто случайное сборище пьянчуг, но я видел близких людей. Друзей и родню. Попутчиков. Биржевые брокеры и скряги, считающие каждый цент, спортсмены и инвалиды, матери семейства и супермодели – все мы были одним целым. Всех кто-то ранил, и потому мы пришли в «Публиканы», ведь несчастье любит компанию и стремится оказаться в толпе.

Дядя Чарли снова повернулся ко мне.

– Ну ладно, – сказал он, – давай-ка послушаем.

Я испустил глубокий вздох. Плохая идея. Кислород, в сочетании со скотчем, сделал меня не только грустным, но и многословным. Позднее дядя Чарли рассказывал, что я пробормотал нечто вроде «Когда человек умирает, все начинают говорить, что жизнь – хрупкая штука, но, черт побери, на самом деле это любовь – хрупкая штука, потому что очень сложно кого-то убить, а вот любовь умирает быстрей свежесрезанных цветов, вот что я думаю, черт побери, черт побери». Дядя Чарли не знал, как ответить, но я и не предоставил ему такой возможности, поскольку мои слова как будто открыли свободный микрофон. Мужчины начали хором высказывать свое мнение о любви и о женщинах.

Один из них, в мятом полотняном костюме, сказал, что любовь ничем не отличается от опьянения.

– За эйфорией неизбежно следует депрессия, – утверждал он. – Сначала подъем, потом спуск. Количество выпитого определяет, насколько плохо тебе будет на следующий день – правильно? То же самое и с любовью. Ты платишь кровью из носа за каждый оргазм.

– Ну спасибо, – откликнулся дядя Чарли. – Теперь я, наверное, неделю не смогу прогнать эту картину у себя из головы.

Парень рядом с Полотняным, волосы которого напоминали табачный лист, распластанный по скальпу, выступил вперед.

– Я вот что скажу про красивых женщин, – сказал Табачный Лист. – Красивые женщины всегда одиноки, но никогда не бывают одни. То есть у них всегда есть парень, и даже если им плохо, путь к ним все равно закрыт. Такая вот извечная дилемма.

Дядя Чарли кивнул.

– Дилемма, – повторил он.

Я услышал голос у себя за спиной. Обернулся, но там никого не было. Я поглядел вниз. Где-то на уровне пупка у меня торчал большой орлиный нос. К носу крепился мужчина с глубоко посаженными голубыми глазами и ямочками на щеках в точности как у Ширли Темпл. Несоразмерным его росту басом он заявил, что женщины – существа более «высокоразвитые», чем мужчины, и потому способны испытывать противоречивые эмоции. Они могут одновременно любить тебя и ненавидеть, сказал он. А у мужчины, сказал он, либо все, либо ничего.

Дядя Чарли пропел себе под нос пару строчек «Все или ничего».

– Любовь наполовину и меня никогда бы не устроила, – сказал он Ямочкам.

Четвертый мужчина, с таким высоким и покатым лбом, что меня так и подмывало что-нибудь на нем написать, пробормотал, что если женщины – более высокоразвитые существа, то они, наверное, инопланетянки.

– Замечали, какое у них боковое зрение, у этих сучек? – спросил он. – Вот мужчина, скажем, если замечает женщину в поезде, то таращится на нее, как охотничий пес на дичь. Не может ничего с собой поделать. А женщина оглядит тебя от макушки до пят, даже головы не повернув. Когда ты смотришь на нее, приятель, поверь, она это чувствует, и тоже пялится в ответ, даже если кажется, что она читает газету. Они инопланетянки, точно вам говорю.

Дядя Чарли буркнул что-то одобрительное и ткнул пальцем Лбу в грудь.

– Есть еще кое-что насчет женщин, о чем никому не нравится говорить, – сказал Полотняный Табачному Листу, Ямочке и Лбу.

– Как они исчезают. Словно привидения.

Иногда, признался Полотняный, он, когда видит красивую женщину, проходит за ней квартал-другой, просто посмотреть, куда она направляется. Замужем ли она? Спешит ли к любовнику для мимолетной встречи? Хочет купить белье? Но все они ныряют куда-нибудь в подъезд или в магазин, а если он заходит внутрь – чик! – их там уже нет.

– Да ты больной, – сказал полицейский, заканчивавший вечер своего выходного за испанским кофе. – Ты хоть представляешь, сколько таких вот уродов я ловлю каждый день?

Полотняный, Табачный Лист, Ямочка и Лоб, пристыженные, уставились в пол.

– Знаете, кто самая некрасивая женщина? – спросил дядя Чарли. – Сигурни Уивер.

– А мне она нравится! – воскликнул Полотняный. – Ради нее я бросил бы и жену, и детей.

– Ты бросил бы жену и детей ради этой Уивер? – переспросил Табачный Лист.

– Ты же это несерьезно? – сказал дядя Чарли.

– Очень даже серьезно, – ответил Полотняный.

– Вроде и правда серьезно, – подтвердил Ямочка.

Дядя Чарли отдернул руки от стойки, словно дотронулся до горячей плиты. Изучил коктейльные бокалы, свисавшие с кронштейнов, как будто выбирая, какой разбить Полотняному о голову.

– В таком случае, – сказал он, обращаясь к Полотняному, – остается один неизбежный вывод. Ты же не против, что я говорю «неизбежный», правда? Если ты считаешь Сигурни Уивер привлекательной, то ты гомосексуалист.

Я тоже считал Сигурни Уивер привлекательной, и мне нравилось ее имя – сценический псевдоним, выбранный из списка гостей в «Великом Гэтсби». Дядя Чарли, однако, выглядел до того уязвленным, что я не решился ему об этом сказать. Он продолжил разоряться о том, что «на нее ни у кого не встанет», а в конце ударил кулаком по барной стойке. Дело закрыто. Никому из нас не позволено встречаться с Сигурни Уивер. Как будто, если кто-то из нас ослушается и все-таки станет встречаться с Сигурни Уивер, его больше не будут обслуживать в «Публиканах». Дальше мы принялись обсуждать, какая женщина – самая красивая на земле. Есть ли такая сирена, против которой не найдется возражений ни у одного мужчины? Состоялось голосование, и победила Элизабет Шу[30], хотя какой-то старикан с ушами, похожими на курагу, продолжал настаивать, что победительницей должна стать Мирна Лой[31].

– Ну, хватит о женщинах, – сказал дядя Чарли. – Это меня вгоняет в депрессию. Я не занимался сексом со времен кубинского ракетного кризиса.

От женщин разговор перешел к бейсболу – популярной теме в «Публиканах». Дядя Чарли начал страстно обсуждать «этих кривляк из «Метс». Они уладили наконец вопрос с Национальной Восточной лигой, и теперь он анализировал их шансы в плей-офф. Будучи фанатами «Метс», мы все очень заинтересовались его предсказаниями, но тут, не дав ему разойтись как следует, компания студенток на другом конце стойки стала размахивать пустыми бокалами и кричать:

– Нас сегодня обслужат?

– Инопланетянки хотят выпить, – пробормотал Полотняный.

Дядя Чарли пошел обслуживать девушек. Я обернулся вправо, где мужчина лет на десять старше меня стоял, опершись о стойку, и читал книгу. С большими темными глазами, черными усами, в элегантной черной кожаной куртке, он выглядел очень богатым и модным. Невероятно, чуть ли не чрезмерно красивый, он держал бокал для мартини за ножку, словно розу за стебель с шипами.

– Здравствуйте, – обратился к нему я. – Что читаете?

– Рильке.

Я представился. Его звали Далтон. Он был адвокатом – или просто так сказал. Только что вернулся из кругосветного путешествия – или просто так сказал. Писал стихи – или просто так сказал. Его слова не производили впечатления правды, потому что он наотрез отказывался сообщать детали – например, какой ветвью права занимается, где именно путешествовал и какого рода пишет стихи. Правом вообще, нетерпеливо отвечал он. На Ближнем Востоке – и отмахивался рукой. Самые обыкновенные – и добавил «засранец». Я подумал, что его грубость, скрытность, черная кожаная куртка и красота, достойная Джеймса Бонда, означают, что он шпион.

Для человека скрытного Далтон оказался на редкость разговорчив. Если беседа не касалась его самого, он готов был рассуждать на какие угодно темы. Лучше любого клиента «Публиканов» он умел удерживать мяч в игре, не давая ему упасть на пол. Мы поговорили об искусстве, кино, поэзии, кулинарии – даже собственно о разговорах. Сошлись на том, что «Публиканы» – рай для любителей говорить. В большинстве баров, сказал Далтон, люди пьют за разговорами, а в «Публиканах» – разговаривают за выпивкой. Я поведал ему, что и Томас Джефферсон, и Монтень, и Цицерон считали красноречие самым мужественным искусством. Сказал, что, по-моему, беседа – лучший способ узнать друг друга. Далтон сжал мою руку и потряс ее.

– Совершенно верно! – воскликнул он. – Правильно ты сказал, засранец!

Когда Далтон спросил, с чего я так разоделся, я ответил, что ездил в город, чтобы позволить своей бывшей девушке вытащить сердце из моей груди и сожрать его у меня на глазах. Он ткнул книгой мне под дых:

– Тебе надо познакомиться с моим приятелем мистером Рильке. Рильке говорит: «Мы сами не знаем, почему то или другое так влияет на нас». Рильке говорит: «Секс труден, да. Но есть трудные вещи, которые достались нам как бремя…»

Я записал это и другие его изречения на салфетку вместе с некоторыми выдержками из Полотняного и компании. К закрытию я уже был в порядке. Сидни превратилась в размытое воспоминание, словно нечто, случившееся десятилетия назад. Я допил свой скотч, со стуком опустил на стойку бокал и ткнул дяде Чарли пальцем в грудь.

– Что за… – начал дядя Чарли.

Я посмотрел вниз. Бокал разбился.

– Ладно, оставь, – сказал он, увидев выражение на моем лице. – Топай домой.

– Да, – добавил Далтон, глядя на свою кожаную куртку, забрызганную скотчем. – Это точно, засранец. Топай домой.

Я кое-как добрел до дедова дома и рухнул без чувств на двухсотлетний диван. Очнувшись на рассвете, я сделал невероятную вещь. Собрал все свои статьи из Йеля и сложил их вместе с наскоро напечатанным резюме в конверт, адресованный в «Нью-Йорк таймс». Сидни еще посмотрит! Когда из «Таймс» придет письмо с отказом, я перешлю его ей. Бросив конверт в почтовый ящик рядом с «Публиканами», я поплелся в «Лорд и Тейлор», где за день наторговал больше тысячи долларов и получил в подарок серебряный нож для писем, который подумывал вонзить себе в сердце.

Несколько дней спустя я брился в ванной, собираясь на смену в товары для дома. Тут бабушка распахнула дверь.

– Пат больше нет, – сказала она.

Пат? Пат умерла сто лет назад. Я уставился на отражение бабушки в зеркале.

– Дяди Пат, – сказала она. – Пата Бернса.

Она имела в виду отца других моих кузенов, мальчишек, которых всячески превозносила, называя «истинными джентльменами».

– Бедняжки, – сказала она, вытирая глаза полотенцем, которое я ей протянул. – Девять сыновей без отца. Только подумай!

В церкви из-за большого количества народу было до невозможности жарко и душно. С задней скамьи, на которую нам с трудом удалось пробиться, мы с бабушкой смотрели, как сыновья Бернсов несут гроб отца. Все они были темноволосые, розовощекие и мускулистые – даже под траурными костюмами. Словно отлитые по общему образцу, они точь-в-точь походили на отца, разве что один выделялся из всех. Мне казалось, что всю тяжесть гроба он нес на своих плечах. У меня сердце болело за него и за всех Бернсов, и в то же время мне очень хотелось уйти. Сбежать в «Публиканы», поговорить с Далтоном о Монтене, смыть выпивкой все мысли об отцах и о смерти. Но после церемонии бабушка настояла, чтобы я отвез ее к Бернсам домой.

Мы сидели в гостиной вдовы дяди Пата, тети Шарлен. Она приходилась моей маме троюродной сестрой, но я обращался к ней, как всегда, «тетя Шарлен». Когда я был маленький, тетя Шарлен как будто понимала, какая буря мыслей проносится у меня в голове, и говорила со мной так ласково, что я немедленно успокаивался. В тот день она вела себя так же. Мы долго беседовали с ней, но я запомнил только одну тему, которой мы коснулись в разговоре. Отцы. Она сказала мне, что беспокоится, как ее сыновья будут жить без отца. Я чувствовал, что ей хочется услышать от меня что-то обнадеживающее, как от сына, выросшего без отца, но не знал, что отвечать.

И тут сын тети Шарлен Тим, тот самый силач, подошел к нам. Извинился, что перебивает. Пожал мне руку, принял мои соболезнования. Его ладонь казалась гигантской по сравнению с моей. Мой ровесник, он был раза в два крупнее. Недавно закончил университет в Сиракузе, где играл в футбол. Его предплечье было толщиной с мою ногу. Он говорил с тем самым лонг-айлендским акцентом, который я настойчиво в себе искоренял, но, слушая Тима, мне захотелось вернуть его обратно. У Тима он звучал круто.

Тим спросил тетю Шарлен, не нужно ли ей что-нибудь. Воды? Что-то поесть? Спрашивая, он держал ее руку в своих. Он так мило держался со своей мамой, что бабушка смотрела на них со смесью недоверия и восторга. Тим наклонился и поцеловал тетю Шарлен, а потом пошел принести ей попить, сделать сэндвич, проследить, чтобы у гостей было все необходимое. Бабушка проводила его глазами, а потом обернулась ко мне, часто моргая, словно выстукивала послание азбукой Морзе.

Ей даже не пришлось произносить этого вслух.

Настоящие мужчины заботятся о своих матерях.

Глава 29. «Нью-Йорк Таймс»

Дора, стоявшая за прилавком, взяла трубку, потому что я был занят с покупательницей. Продолжая свою вдохновенную речь о свечах и мыле, я услышал, как Дора говорит, что я сейчас не могу подойти.

– Кто? – выкрикнула она в телефон. – «Нью-Йорк таймс»?

Я метнулся к прилавку и вырвал трубку у нее из рук.

– Алло? – сказал я. – Алло?

Звонила женщина из отдела персонала. Ее звали Мэри. За несколько недель, прошедших с того момента, как я отправил в «Таймс» свои статьи, я успел забыть, что указал номер «Лорда и Тейлора» в своем резюме. Это показалось мне более надежным, чем давать номер дедова дома, где кто-нибудь мог подумать, что звонит очередной желающий сделать ставку. Мэри сказала, что редактор посмотрел мои статьи и они ему понравились. Половина меня хотела закричать. Вторая гадала, кому из парней в «Публиканах» пришло в голову изобразить тоненький фальцет, чтобы меня разыграть. Вонючка, это ты? Но эта самая Мэри употребляла такие слова, которых Вонючка знать не знал, поэтому я решил, что звонок настоящий. «Таймс» запускает обучающую программу для недавних выпускников колледжа, сказала она. Начнете как копировщик, но с перспективой дорасти до настоящего репортера. Вам это интересно? Я попытался сообразить, как лучше всего дать ей понять, что да, интересно. Надо сказать что-то простое, но не слишком. Показать свою готовность, но не чрезмерную. Я крепче сжал трубку в руке и поглядел на Дору. Не помогло. Поглядел на покупательницу, которую бросил посреди зала. Тоже не помогло. Она постукивала по полу ногой, поглядывала на часы. Я решил ответить максимально просто.

– Да-да, – сказал я Мэри.

– Хорошо. Как скоро вы сможете прислать мне еще примеры ваших работ?

– Еще? Я отправил вам все, что написал для университетской газеты…

– Хм, тогда это проблема. Редактор хочет увидеть больше статей, чтобы принять окончательное решение.

– Думаю, я мог бы съездить в Нью-Хейвен и просмотреть микрофильмы в библиотеке. Может, я что-то пропустил.

– Давайте так и поступим. Все, что найдете, высылайте мне.

Я повесил трубку в полузабытьи от прилива адреналина. Протанцевал обратно к покупательнице и продал ей упаковку свечей с ароматом жасмина, восемь или двенадцать чайных полотенец и зажигалку от Уотерфорда, снова обойдя Дору по уровню продаж. Призом в тот день было приглашение на двоих на ужин в итальянский ресторан. Когда я подарил его Доре, она дотронулась рукой до моей щеки и сказала:

– Ты такой хороший! Даже не знаю, почему все остальные продавщицы тебя терпеть не могут.

На Гранд-Сентрал, дожидаясь, пока тронется поезд, я, прислонившись головой к окну, увидел, как она проходит сквозь мое отражение. На ней была льняная юбка цвета загара и блестящая белая блузка без рукавов. В руках она несла кусок пиццы на бумажной тарелочке. Пытаясь отыскать свободное место в вагоне, она заглянула в мое окно, потом двинулась дальше по платформе. Мгновение спустя вернулась назад. На этот раз я ей помахал. Она вздрогнула, потом улыбнулась. Вошла в поезд и села рядом со мной.

– Привет, Бедовый, – сказала она. – Куда направляешься?

– В Йель. Поискать еще статьи, чтобы отправить в «Нью-Йорк таймс».

– Быть не может!

– Я послал им кое-что, и они сказали, что хотят прочесть больше.

Она стиснула мое колено.

– А ты? – спросил я.

– Домой, повидаться с родителями.

Пока поезд мчался на север, я рассуждал о судьбе. Судьба раз за разом сводит нас вместе, говорил я. От конституционного права до Гранд-Сентрал – наши пути сходятся снова и снова. Определенно судьба пытается что-то нам сказать. Как еще объяснить эту внезапную встречу? Особенно когда я еду в Йель по делу, которому она дала ход. Вселенная, говорил я, хочет, чтобы мы были вместе.

Она выслушала мои аргументы, поедая свою пиццу. Закончив, отряхнула крошки с ладоней и сказала:

– Возможно, я ошибалась.

– Серьезно?

– Да. Возможно, тебе все-таки следовало пойти в юридическую школу.

Я нахмурился. Она погладила меня по руке. Объяснила, что согласна со всем, что я говорил, но не хочет рисковать и снова причинять мне боль.

– Именно это я пыталась тебе внушить, когда мы ужинали месяц назад, – сказала она. – Я запуталась. Растерялась. Мне нужно…

– Я знаю. Время.

– Ты всегда все знаешь про других, – сказала она. – У тебя все или черное, или белое. Ты легко впускаешь людей в свою жизнь.

– Лучше бы я легко от них избавлялся.

Она похлопала по губам бумажной салфеткой.

– Моя остановка. Удачи с «Таймс». Дай мне знать, что из этого выйдет.

Она поцеловала меня и выпрыгнула из поезда.

По приезде в Нью-Хейвен мне хотелось одного: найти телефон и позвонить матери. Пришлось заставлять себя сидеть в библиотеке Стерлинга и просматривать микрофильмы со старыми выпусками газеты, которые нисколько не улучшили мое настроение. Действительно, там нашлись статьи, о которых я позабыл, но у моей забывчивости имелась веская причина. То были незначительные короткие записки ни о чем, пара сотен слов о каком-то человеке или событии – Мэри из «Таймс» побрезговала бы завернуть в них свой недоеденный сэндвич.

Теперь мне действительно требовалось выпить. Я позвонил бывшему соседу по комнате, который остался в Нью-Хейвене и поступил в юридическую школу. В баре мы встретили еще одного приятеля и двух девушек. После пары коктейлей все набились к приятелю в машину и поехали в ресторан. По пути приятель подрезал автомобиль с юнцами примерно наших лет. Они были в майках-алкоголичках, с золотыми цепями и не собирались удовлетворяться нашими пространными извинениями. На следующем красном светофоре юнцы обогнали нас и распахнули двери. Я сидел на пассажирском месте, с девушкой на коленях, и наклонился вперед, чтобы защитить ее от ударов, сам превратившись в мишень. Один из парней, то ли в кольцах, то ли в кастете, раз шесть подряд коротко ударил меня в скулу, приговаривая «йельский ублюдок», пока второй дрался с моим приятелем, водителем. Когда зажегся зеленый, моему приятелю удалось врубить скорость и умчаться.

Из разбитой губы у меня струилась кровь. Шишка торчала изо лба, как олений рог. Что-то случилось с глазом. Мы поехали в госпиталь, но там надо было ждать несколько часов.

– Будем лечиться сами, – сказал мой приятель, ведя меня к бару на углу. Я спросил, почему колокола на башне Харкнесс звонят так поздно. Бармен ответил:

– Это только у тебя в голове, приятель. Наверное, сотрясение. Лучше всего лечиться текилой.

Я поглядел на бармена. Его лицо показалось мне знакомым. И сам бар тоже. Неужели это то самое место, где я пропил семьдесят пять долларов, которые мама мне прислала, чтобы я стал Джей Аром Макгуайром? Я сказал друзьям, что Джей Ар Макгуайр подобного бы не допустил. Джей Ар Макгуайр слишком умен, чтобы с ним такое происходило. Они понятия не имели, о чем я говорю.

Я поспал пару часов на диване в комнате бывшего соседа и с утра сел на первый поезд до Нью-Йорка. Доехал на такси от вокзала до здания «Таймс». Стоя на другой стороне улицы, я восхищенно взирал на это величественное, впечатляющее строение и на светящуюся вывеску старинным английским шрифтом: «Таймс». Шрифт был тот же, что над входом в «Публиканов». Мне хотелось подкрасться поближе, заглянуть в окно, но там не было окон. Я подумал о великих репортерах, каждый день входивших в эти двери, потом о жалких статейках в папке у меня под мышкой. Я уже жалел, что те юнцы в Нью-Хейвене не забили меня до смерти.

В десяти шагах от меня стоял какой-то человек. На нем был блейзер в клетку и белая рубашка с галстуком; седая шевелюра напоминала Роберта Фроста[32]. Беззубый, он вгрызался челюстями в хот-дог и широко улыбался мне, словно хотел предложить укусить разок. Как будто мы с ним были знакомы. Я улыбнулся в ответ, чтобы его успокоить, и тут заметил, что ниже пояса он голый. Его собственный «хот-дог», в ярком свете раннего утра, был белый, как слоновая кость. Когда я поглядел на него, Фрост тоже опустил глаза, а потом поднял, улыбаясь еще шире, довольный тем, что я обратил внимание.

Теперь у меня не осталось никаких сомнений. Вселенная точно обращается ко мне – говоря, что мне не суждено работать в «Таймс». Знаки сыплются на меня со всех сторон – от моей встречи с Сидни до драки в Нью-Хейвене. А теперь вот это. Вселенная считает, что в «Таймс» я буду все равно что Голый Фрост на Таймс-Сквер – нежеланным чужаком. Пока копы окружали Голого Фроста и уводили за собой, я размышлял, не прийти ли ему на помощь, не сказать ли им, что Голый Фрост не виноват, он просто гонец, посланный Вселенной. Я ощущал к нему, скорее, теплоту, чем жалость или недовольство. Из нас двоих у меня в крови алкоголя точно было больше.

В каком-то смысле я испытывал облегчение. Получи я работу в «Таймс», мне вряд ли хватило бы мужества каждый день входить в это здание. Вот и сейчас я с трудом перешел улицу, преодолел вращающиеся двери и вступил в мраморный холл, где дежурил охранник. Я назвал ему свою фамилию, отдал папку и попросил передать ее Мэри из отдела персонала. Погоди-ка, сказал он. Поднял трубку, с кем-то переговорил, повесил обратно.

– Тийтаж, – буркнул он мне.

– Простите?

– Тий этаж.

– Третий – мне? Нет-нет, я только заглянул передать папку. Мне не назначено. Я и не хочу, чтобы было назначено.

– Короче говоря, она т’ ждет.

Единственным разумным выходом казалось бегство. Броситься на следующий поезд до Манхассета, укрыться в «Публиканах» и никогда не высовываться наружу. Но как я объясню свое исчезновение, когда обо мне уже сообщили? Мэри решит, что я псих, а такого я потерпеть не мог. Пусть лучше увидит меня неприбранного и полупьяного, чем сочтет сумасшедшим.

Поднимаясь на третий этаж, я рассматривал свое отражение в латунных дверях лифта. Я всегда представлял себе, как вхожу в «Нью-Йорк таймс» в новеньком костюме, начищенных туфлях, рубашке с английским воротничком, золотистом галстуке и подтяжках в тон. Сейчас же на мне были драные джинсы, стоптанные мокасины и футболка в потеках крови. Да еще и правый глаз заплыл.

Когда я вышел из лифта, все головы обернулись ко мне. Я выглядел словно оскорбленный читатель, явившийся сводить счеты с репортером. Редактор, жевавший сигару возле почтовых ящиков, охнул. При виде сигары я подумал о своем дыхании, примерно таком же, как у Твоюжмать. Десять лет жизни отдал бы за мятную жвачку.

Новостной отдел занимал помещение в целый квартал – залитый дневным светом лес из мужчин и металлических столов. Наверняка в 1986-м в «Таймс» работали и женщины тоже, но я не видел ни одной. Перед моим взором до самого горизонта простиралось море мужчин: щеголеватых, начитанных, умудренных опытом, дышавших густыми облаками дыма. Кажется, я здесь уже был. Я узнал одного из них – видел по телевизору. Недавно он сел в тюрьму за защиту своего источника, а еще славился тем, что все время курил трубку – и в данный момент тоже. Мне хотелось подойти к нему и выразить свое восхищение: он же сидел за Первую поправку[33], – но я не мог этого сделать, потому что выглядел так, будто сам прямиком из тюрьмы, причем угодил туда отнюдь не за Поправки.

На дальнем конце новостного отдела я наконец-то заметил женщину – одну-единственную, – сидевшую за крохотным столиком. Мэри, вне всякого сомнения. Путь к ней занял у меня примерно неделю. Все, мимо кого я проходил, разговаривали по телефону, и мне казалось, что эти люди обсуждают меня. Мне хотелось извиниться перед каждым за то, что я оскверняю это место. Извиниться перед Мэри, которая встала из-за стола и приветствовала меня с таким потрясенным видом, что я забеспокоился, не уволят ли охранника, впустившего меня, пять минут спустя после моего ухода.

– Джей? – сказала она.

– Джей Ар.

– Точно.

Мы обменялись рукопожатием.

Она указала мне на стул и опустилась на свое место. Подровняла стопку конвертов, поставила ручку в специальный держатель, сложила какие-то листки в лоток с исходящей корреспонденцией. Я был уверен, что она тоже скора на суждения и прекрасно разбирается в людях. Мэри смотрела на меня, давая возможность объясниться. Я подумывал соврать, но у меня не было на это сил. Хотел просто улыбнуться, но боялся, что из разбитой губы опять потечет кровь. Еще я подозревал, что у меня не хватает одного зуба. Оставалось только рассказать ей о нападении, что я и сделал. Мне хотелось добавить, что в действительности я подвергся нападению дважды, считая Сидни, но я все-таки сдержался. Когда я закончил, Мэри постучала длинным ногтем по столу.

– Да, сочинять ты умеешь, – сказала она. – Этого у тебя не отнять.

Я заверил ее, что ни в коем случае не хотел проявить неуважение, показываясь в таком виде. Объяснил, что охранник все перепутал. Сказал, что обожаю «Таймс», боготворю «Таймс», что прочел все книги, какие только смог достать, об истории «Таймс», включая не публиковавшиеся официально мемуары давнишних редакторов. Описывая ей свои чувства к «Таймс», я вдруг и сам лучше осознал их. Мне стало ясно, что «Таймс» чаровала меня еще с детских времен. Да, газета предлагала совершенно определенный, черно-белый взгляд на мир, но таким образом она прокладывала тоненький мостик между мечтами моей мамы и моими собственными. Журналистика сочетала в себе респектабельность и бунт. Как адвокаты, репортеры «Таймс» носили костюмы от «Брукс Бразерс», читали книги и защищали интересы угнетенных – но еще они сильно пили, много болтали и шлялись по барам.

Однако то был неподходящий момент для душевных излияний. Попытки объясниться, заставить ее меня понять, а также многословные извинения – вкупе со стараниями не дышать на Мэри текилой – лишили меня последних сил. Из губы начала сочиться кровь. Мэри протянула мне салфетку и спросила, не хочу ли я воды. Сказала расслабиться. Просто расслабиться. Из юноши, столь мало озабоченного внешней стороной, сказала она, столь открытого для приключений, столь влюбленного в «Таймс» и знакомого с ее традициями, наверняка получится прекрасный репортер. Собственно, добавила Мэри, я уже выгляжу, как состоявшийся военный корреспондент. Почему-то она видела на стуле напротив себя кого-то другого, а не двадцатиоднолетнего неудачника с Лонг-Айленда с фингалом под глазом, в глубоком похмелье и с папкой бездарной писанины. Мэри сказала, что я для них – «свежая кровь».

Долгое время она сверлила меня глазами, что-то прикидывая в уме. Я видел, что она взвешивает два варианта. Потом Мэри поморгала – два раза, – явно склонившись к варианту Б. Сказала, что для приема людей на работу существует определенный протокол. Она не может предложить мне должность прямо сейчас. Надо обсудить все с редакторами. Соблюсти процедуру.

– Однако, – сказала она, – мне нравится твой склад ума.

Я никогда не слышал этого выражения. Подумал, она сказала «мне нравится твой клад сума». Попытался сообразить, что на это ответить, но Мэри уже встала из-за стола и снова протянула мне руку. Если не произойдет ничего непредвиденного, сказала она, вскоре я буду принят на работу в «Нью-Йорк таймс».

Когда спустя два часа я ввалился в «Публиканы» с радостной вестью, все словно сошли с ума. Наконец-то, кричали парни, я что-то буду делать в своей жизни. Да-да, поступить в колледж было неплохо. Закончить – тоже неплохо, даже здорово. Но это – настоящее достижение. Репортеры – Джимми Кэннон, Джимми Бреслин, Эй Джей Либлинг, Грантленд Райс – казались завсегдатаям баров настоящими богами, и то, что меня приняли в их ряды, следовало приветствовать троекратным ура и медвежьими объятиями.

Дядя Чарли сжал мне руку так, что кости захрустели, но потом, сочтя, что этого недостаточно, вышел из-за стойки и поцеловал меня в щеку.

– Нью-Йорк-чертова-Таймс, – сказал он.

В последний раз я видел его таким гордым, когда он в мои одиннадцать лет объяснил мне разницу между «по» и «по-над» и я понял. Кольт почтительно склонился передо мной и повторил фразу, которую произнес, когда я поступил в Йель, и вообще говорил, когда мне что-нибудь удавалось:

– Наверняка это все ворди-горди.

Стив ликовал. Он заставил меня несколько раз пересказать отдельные эпизоды собеседования, описать во всех подробностях Голого Фроста и охранника, а также потрясенные лица сотрудников новостного отдела. Осмотрел под светом лампы над стойкой мой фингал и сказал, что надо заказать мне у ювелира щиток на этот глаз, чтобы я выглядел презентабельно. Даже не знаю, что впечатлило его больше – синяк под глазом или моя новая работа. Он был даже больше чем впечатлен – отмщен. Его врожденный оптимизм оказался небеспочвенным. Стив всегда утверждал, что в жизни все к лучшему, что за трагедией неизбежно следует комедия и что хорошие вещи обязательно должны случаться с плохими парнями из «Публиканов». И вот теперь нечто очень хорошее случилось с племянником его главного бармена.

– Слушайте! Слушайте! – провозгласил он. – Джуниор работает в «Таймс»!

На этом празднику в мою честь пришел конец. Стив с парнями вернулись обратно к телевизору, где «Метс» сражались в шестнадцатом иннинге против «Астросов» из Хьюстона на национальном чемпионате. Пока остальные пили и смотрели игру, я нырнул в телефонную будку и набрал мамин номер.

Спустя пару дней после того, как «Метс» выиграли шестой матч мировой серии, я приступил к работе в «Таймс». До последнего удара, когда никто уже в них не верил, они продолжали биться, и все-таки одолели бостонских «Ред Сокс» на десятой подаче. Теперь они наверняка должны были выиграть серию – все в «Публиканах» это знали.

– Даже жаль этих бедолаг из Бостона, – сказал мне дядя Чарли после того, как Рэй Найт перебежал домашнюю базу в победном броске.

– Только представь, что делается сейчас в барах по всей Новой Англии! Ох! Сердце кровью обливается.

Дядя Чарли питал сочувствие к проигравшим, а проигрыш «Сокс» был в его глазах особенно трагическим. В тот момент мне даже стало немного стыдно за свою неприкрытую радость из-за победы «Метс».

По моим подсчетам, торжественное шествие в честь этого события должно было состояться на Манхэттене в то самое утро, в тот самый момент, когда я пойду в «Таймс» в свой первый рабочий день. Из всех знаков, посланных мне вселенной, этот был самым говорящим и показательным. Против всех прогнозов, я и моя команда больше не были лузерами. Моя новая жизнь, настоящая жизнь, жизнь победителя, наконец-то началась. Я переступил через былые неудачи, через опасную тягу к провалу, перерос свою детскую нерешительность – пытаться или не пытаться.

Оставалась лишь одна тоненькая ниточка, связывающая меня со старой жизнью и отношением к себе как к недотепе. Сидни. В ту неделю я получил от нее еще одно письмо. Она по-прежнему меня любит, по-прежнему скучает, ей по-прежнему нужно время. В конверт она вложила свое фото. Стоя в «Публиканах» сразу по окончании шестого матча, я перечитывал ее письмо и разглядывал снимок, а вокруг бушевало торжество. Бар превратился в вертеп. В нас бурлил выпитый виски и вера в себя и собственное будущее, внушенная редкой удачей нашей команды, так что у меня появилась идея. Я попросил Твоюжмать принести мне ручку и марку из кабинета Стива в подвале. Он сказал то ли что-то про ягодицы, то ли посоветовал отцепиться. Я взял ручку и марку у дяди Чарли, сцарапал свой адрес с конверта и переадресовал письмо Сидни обратно. Заново запечатал, оставив листок и фотографию внутри, протолкнулся сквозь толпу к выходу и понес письмо в почтовый ящик. Тот самый, мой счастливый, из которого я отправил свои статьи в «Таймс».

Мне все было ясно. Если я дам Сидни столько времени, сколько ей нужно, то в конце концов она будет моей. Я пережду и Трастовый Фонд, и любого другого, кто встретится ей на пути, и мы с ней поженимся. Поселимся в доме рядом с ее родителями, заведем двоих светловолосых детишек, и каждый раз, когда она будет зевать или отвечать на телефонный звонок из другой комнаты, у меня сердце станет уходить в пятки. Вот какая жизнь меня ждет – заранее спланированная, предопределенная. Я уже видел, как она вздымается передо мной, словно экран в автомобильном кинотеатре. Но была и другая жизнь, которая тоже меня ждала, жизнь без Сидни, тоже предопределенная. Ее я пока не видел, но чувствовал, верил в нее благодаря «Таймс», и «Метс», и «Публиканам». Я слышал голоса из этой другой жизни так же отчетливо, как голоса у меня за спиной, раздающиеся из бара. Мне вспомнилось, как профессор Люцифер рассказывал нам о противостоянии фатума и свободной воли – загадке, терзавшей лучшие умы на протяжении тысячелетий, и я подумал, что надо было слушать его внимательнее, потому что сейчас, стоя возле своего счастливого почтового ящика и опуская письмо Сидни в щель, я не понимал, почему фатум и свободная воля считаются понятиями противоположными. Возможно, думал я, стоя на распутье, мы и вольны выбирать, но это все равно выбор между двумя предопределенными путями.

Я выпустил из пальцев конверт. Раньше я никогда не уходил от Сидни. Никто никогда от нее не уходил. Я знал, что когда она получит собственное письмо и фото – возврат отправителю, без комментариев, – то больше не станет писать мне или звонить. Я вошел назад в бар, попросил у дяди Чарли еще скотча и рассказал, что сделал. Он ткнул меня пальцем в грудь и поднял тост. За меня. За «Метс». 25 октября 1986 года, когда я потерял любовь всей своей жизни, дядя Чарли объявил посетителям бара – никто не слушал, но с его стороны очень мило было сделать такое, – что его племянник – победитель.

Глава 30. Паленый

Быть копировщиком оказалось не сложнее, чем продавцом товаров для дома. Коллега объяснила мне суть работы за каких-то пять минут: мы отвечаем за «доставку сэндвичей» и «сортировку копий». Поскольку у редакторов нет времени добывать себе еду, сказала она, я должен буду обходить новостной отдел и принимать заказы, а потом бежать через дорогу в круглосуточную забегаловку «У Эла». А все остальное время получать и сортировать копии бумаг, поступающих по телеграфу. В «Таймс» имелись компьютеры, но редакторы, особенно старой закалки, отказывались пользоваться ими. Поэтому новостной отдел тонул в бумаге. Статьи, заметки, бюллетени, телеграммы, обзоры и выжимки материалов, предлагаемых для первой полосы, вылетали из гигантских принтеров толстыми пачками по двенадцать копий, которые надо было рассортировать, особым образом сложить и разнести – быстро. Редакторы понятия не имели о последних новостях, пока бюллетень не приземлялся в их лоток для входящей корреспонденции, так что копировщики играли несоразмерно важную роль в информационной цепочке. Еще важней было, чтобы старшие редакторы получали копии сверху, на которых текст читался лучше, а младшие – снизу, самые бледные, в некоторых случаях нечитаемые вообще.

– Тут вопрос статуса, – разъяснила мне коллега. – Если младший редактор получит копию сверху, на тебя просто накричат, но помоги тебе Бог, если старшему редактору достанется копия снизу.

Она закатила глаза, явно ожидая, что я поступлю так же. Но я настолько радовался новой работе, пребывал в таком восхищении от «Таймс», что не мог стереть с лица восторженное выражение. То есть моя обязанность – кормить всех этих талантливых журналистов? И следить, чтобы знаменитые редакторы знали, что творится в мире?

– Звучит отлично, – ответил я.

С тех пор девушка меня избегала, а как-то, в подслушанном мной разговоре с другой копировщицей, назвала «тот тупица с Лонг-Айленда».

Более дружелюбные сотрудники растолковали мне суть обучающей программы. В целом, сказали они, это череда мелких унижений, за которые полагаются постепенно возрастающие награды. Ты таскаешь сэндвичи, раскладываешь копии, работаешь по ночам, в праздники и выходные, пока кто-нибудь из редакторов не заметит тебя. Может, ему понравится, что ты не забываешь добавить ему острый горчичный соус к говядине. Или что аккуратно выравниваешь копии в стопку. Тогда ты становишься его протеже, и, когда выпадает возможность, он отправляет тебя взять интервью у писателя для книжного обзора или осмотреть какой-нибудь объект для раздела, посвященного недвижимости. Если ты справляешься с этими заданиями сносно, тебе дают что-нибудь поинтересней: перестрелку, железнодорожную катастрофу или утечку газа в Бронксе. В каждом из этих заданий может таиться твой великий шанс – возможность составить себе репутацию. Если сумеешь правильно им воспользоваться, попадешь на стажировку в городские новости. Тридцать дней без выходных, никакого отдыха – только писать, писать и писать. Проверка на выносливость, равно как на талант. Стажировка, как священный Грааль, мечта любого копировщика. Если выдержишь ее – физически и психически, не совершив ни одной ошибки – прежде всего, не дашь повода для опровержений, которых газеты боятся, как огня, – тогда секретный комитет соберется и решит, раз и навсегда, годишься ли ты для «Таймс». Если да, тебя повысят до штатного репортера, выделят собственный стол и зарплату, на которую можно жить. Если нет, можешь топтаться в редакции сколько душе угодно, таскать сэндвичи и сортировать копии, пока тебе не исполнится шестьдесят пять, но так и останешься копировщиком, человеком-невидимкой, пустым местом.

С учетом этих вводных – и ожесточенной конкуренции, – ясно было, почему два десятка участников обучающей программы носятся по новостному залу, как крысы в лабиринте. И все равно, мы были еще спокойными, по сравнению с редакторами, большинство из которых постоянно находилось на грани нервного срыва. Некоторые прямо на работе пили пиво. Другие бегали через улицу в бар, хлебнуть чего покрепче. И все курили. Курение не просто разрешалось, а считалось обязательным, и дымовая завеса над новостным отделом была толще, чем туман над заливом Манхассет. Один знаменитый редактор начинал свой день с трубки, после полудня переходил на сигары, а потом, до самой сдачи газеты в печать, смолил «Кэмел» без фильтра, одну за другой. Он выглядел лет на сто пятьдесят и, по виду, питался внутренностями копировщиков и стажеров. Его прозвище было Скотина Смоки, и все вокруг советовали мне держаться от него подальше.

Хотя редакция «Таймс» напоминала мне Йель – куча умных людей в замкнутом пространстве, – я не чувствовал себя не в своей тарелке. Наоборот, я был как дома, видимо, из-за разваливающейся мебели, оранжевого коврового покрытия в пятнах и очередей в туалет. Годы жизни в дедовом доме оказались отличной подготовкой. Но, конечно, реальной причиной моего относительного спокойствия являлись «Публиканы». Что бы ни происходило в новостном отделе в течение дня, я знал, что вечером меня ждет бар. В «Публиканах» я всегда мог рассчитывать на доверительную беседу с парнями и кое-какие советы по части моды от девушек. Все сотрудники «Таймс» ходили в элегантных подтяжках, галстуках в тон и ботинках, таких огромных и скроенных так ладно, что те напоминали каноэ. Хоть у меня и не было денег на подобные вещи, бывшие коллеги по «Лорду и Тейлору» за разговорами в «Публиканах» подсказывали мне, какие еще существуют возможности освежить свой гардероб. Они научили меня «брать взаймы» вещи из универсальных магазинов. Подтяжки и галстуки, объясняли они, можно «примерить», а потом вернуть. И я всегда буду «источать аромат успеха», если по дороге на работу заглянуть в парфюмерный отдел и побрызгаться из тестеров.

Я пребывал в состоянии бесконечного счастья. Целыми днями болтался в новостном отделе и искал повод задержаться подольше. Являлся в редакцию даже в свои выходные, словно так и надо, и создавал видимость бурной деятельности. Если заняться было совсем нечем, я отправлялся в архив, где хранились все материалы, опубликованные в «Таймс» со времен Войны за независимость. Читал подборки статей знаменитых репортеров, изучая их стиль. Однажды, по наитию, спросил даму, управлявшую архивом, нет ли у нее материалов на моего отца. Оказалось, есть. Папка была тоненькая, но крайне любопытная. Я отнес ее в новостной отдел и уселся читать с таким видом, будто это документы из Пентагона. Одна статья, посвященная появлению «Битлз» в шоу Эда Салливана, цитировала моего отца, «эксперта по рок-н-роллу». Читая это, я начал насвистывать «Хочу держать тебя в объятиях».

– Кто это, мать вашу, тут свистит? – рявкнул Скотина Смоки.

Репортеры и редакторы замерли и повернули головы.

– Я? – сказал я.

– Свистеть в новостном – плохая примета, засранец!

Все продолжали таращиться на меня. Я так и не придумал, что ответить. Когда остальные, ухмыляясь, вернулись к работе, я взглянул на часы на стене. Половина шестого. Если уйти немедленно, можно успеть на счастливый час в «Публиканах».

Шагая, пристыженный, к Пенн-Стейшн, я заметил какую-то суматоху у подъезда отеля «Пента». Пожарные машины. Полицейские. Масса зевак.

– Что происходит? – спросил я какую-то женщину.

– Отель горит.

Вон он, мой шанс! Я нырнул в телефонную будку и набрал городские новости. Трубку взял редактор.

– Привет, это Джей Ар Мёрингер, – начал я. – Стою возле отеля «Пента», похоже, тут пожар!

– Кто, вы сказали, звонит?

– Джей Ар Мёрингер. Новый копировщик. Тут воняет дымом.

– То есть «Пента» горит? Вокруг дым?

– Да, сэр. Аж в носу щиплет. До того густой.

– Господи боже! Ладно, переключаю на райтера. Опиши ему все, что видишь. В красках. Потом пойди поговори с кем-нибудь из ответственных. Боб, можешь принять диктовку от какого-то Гульермо Вингера?

Меня переключают на райтера! Вот ведь удача, что именно сейчас «Пента» собралась сгореть дотла! Мне больше не придется таскать сэндвичи и сортировать копии, редакторы организуют для меня стажировку немедленно. Скорей бы рассказать дяде Чарли и Стиву о моем прорыве, о моем собственном Пента-гоне – ох и посмеются все в баре. Зная, что парням захочется услышать больше подробностей о пожаре, я обернулся посмотреть. Пожарные выглядели на редкость спокойными. Стояли себе, болтая и пересмеиваясь. Полицейские тоже. Никто вроде как и не тревожился. Я оглядел отель. Ни пламени, ни разбитых окон. Ни дыма. Но я же чувствую запах! Я снова развернулся. С другой стороны будки стояла тележка с кренделями. Продавец заболтался с пожарными и забыл про свой товар, так что крендели почернели, и клочья сернистого дыма от них летели прямо мне в лицо. Ой. Я повесил трубку и побежал к пожарному в самой большой каске. Его лицо походило на свиной окорок – вполне мог бы сойти за мэра Манхассета.

– Что тут случилось, шеф? – спросил я. – То есть офицер. То есть – как к вам обращаться? Я Джей Ар Мёрингер. Из «Таймс».

– Расслабься, парень, расслабься. Все оки-доки. Учебная тревога. Мы ее устраиваем раз в месяц.

– То есть отель не горит?

– Не-а.

– Вы уверены?

Уловив разочарование в моем голосе, пожарный наклонился и заглянул мне в лицо, заподозрив, видимо, в поджигательских настроениях. Я вернулся в телефонную будку и набрал городские новости. Ответил тот же редактор.

– Вингер! – сказал он. – Прости, я тебя потерял. Наверное, дал отбой, когда пытался переключить. Подожди минутку, перевожу звонок на Боба. Он все запишет.

– Уже не нужно.

– Что?

– «Пента», оказывается, не горит. Как-то так.

– В смысле?

– Это учебная тревога.

– Какая тревога?

– Учебная.

– Вингер, бога ради, ты же сказал, что чуешь дым!

– Так и было. Когда я с вами говорил – понимаю, это довольно странно, – то стоял возле тележки с кренделями. И крендели горели.

Я услышал, как редактор подавился, словно сам глотнул дыма от кренделей. Сделав глубокий вдох, он крикнул Бобу, что его услуги не требуются.

– Ложная тревога, – доносились до меня обрывки его фраз, – какой-то копировщик… из будки возле «Пенты»… крендели сгорели…

Я не слышал, что отвечает Боб, но тон у него явно был недовольный. Редактор снова взял трубку.

– Спасибо, что позвонил, – сказал он. – Спасибо, что я, по твоей милости, явлюсь на совещание по первой полосе, как шмук, с ложной тревогой. Давай-ка возьми отгул на остаток дня. И купи себе крендель, ясно, Паленый?

Короткие гудки.

Паленый? Я очень надеялся, что это прозвище ко мне не прилипнет. Даже Гульермо Вингер было лучше Паленого.

Электричка до Манхассета сломалась перед грузовым терминалом сразу на выезде с Пенн-Стейшн. Свет погас, и два часа мы простояли на месте. Сидя в темноте, я раз за разом проигрывал прошедший день у себя в голове. Свистеть в новостном – плохая примета, засранец! Купи себе крендель, ясно, Паленый? Когда поезд наконец-то тронулся, когда я добрался-таки до «Публиканов», была уже половина девятого вечера, и я не вошел в двери бара, а нырнул.

За стойкой стоял кузен Джоуи Ди, Майкл, и это очень меня обрадовало. Майкл отлично подходил для этой работы – идеальный бармен под мое настроение. Я нуждался в том, чтобы отвлечься, занять голову какими-то новыми темами, а Майкл был настоящим кладезем новых тем. Единственный непьющий в «Публиканах» – Майкл завязал со спиртным уже много лет назад, – он неизменно пребывал в отличном настроении и бурлил новыми фактами и идеями, почерпнутыми из книг. Его считали раздражительным, но меня эта раздражительность не смущала. Майкл выглядел в точности как уволившийся из армии Улисс Грант[34]: грозный, бородатый, коротко стриженный, вечно мечтающий о сигаре. В тот вечер я больше, чем когда-либо, желал посидеть с генералом Грантом, сокрушаясь обо всей этой чертовой кровавой кампании. Прежде чем я уселся на барный стул, генерал Грант уже выскочил из-за бруствера, рассуждая про Дональда Трампа, министров обороны, бейсболистов, моделей, итальянских мафиози, эрцгерцога Франца Фердинанда и «Акилле Лауро»[35], дорожные пробки, кварки, истончение озонового слоя и что означает У. Б. в имени Йейтса. Едкий запах горелых кренделей начал потихоньку отступать.

На другом конце барной стойки работал Джоуи Ди. Я помахал ему рукой, но он смотрел сквозь меня, словно загипнотизированный. Он что-то говорил, хотя рядом с ним никого не было. Полноценная беседа с карманной мышью – только на этот раз казалось, что мышь ему отвечает. Я спросил генерала Гранта, что такое с его кузеном.

– Опять увидел Джози, – сказал он, протирая стойку тряпкой.

– О нет! – ответил я. – Она здесь? Сегодня?

Он с недовольным видом кивнул.

Джоуи Ди и Джози, одна из официанток, недавно развелись, и поскольку развод прошел отнюдь не миролюбиво, их приходилось ставить в разные смены, чтобы бывшие супруги не пересекались. Однако в некоторые вечера, из-за болезней или отпусков других сотрудников, им приходилось работать вместе. В такие вечера Джоуи Ди больше походил на гробовщика, чем на бармена. Наблюдая, как Джози порхает между столами, он сквозь зубы рассказывал посетителям, как она с ним обошлась. В один, особенно незадавшийся Джози вечер парни окрестили его конец стойки Бермудским треугольником: люди подходили туда за напитками и пропадали без вести, затянутые в воронку сетований Джоуи Ди на свою судьбину.

Дядя Чарли винил себя, ведь это они с Пат свели Джоуи Ди и Джози вместе. Худшая ставка в моей жизни, говаривал дядя Чарли, когда Джоуи Ди начинал стенать и причитать по поводу Джози. Другие бармены закатывали глаза у Джоуи Ди за спиной и шутили насчет «Джози и нытика». Даже Стив, который очень любил Джоуи Ди, порой терял терпение. По крайней мере один раз он вызвал его к себе в подвал и велел повзрослеть.

– Ты не можешь так себя вести в моем баре, – сказал Стив. – Ты нагоняешь на людей тоску. Пора стать мужчиной, Джоуи Ди. Будь мужчиной.

Когда я узнал, что Стив вызвал Джоуи Ди на ковер, меня всего передернуло. Я предпочел бы взойти на эшафот, лишь бы не спускаться в подвал к Стиву и не выслушивать лекцию о мужественности.

Я не мог сказать ни Стиву, ни кому другому из парней, что в действительности понимаю и поддерживаю Джоуи Ди. Если бы меня вынудили работать с Сидни, я держался бы не лучше. К тому же я просто не мог плохо думать про Джоуи Ди, что бы он ни натворил. Я был бесконечно признателен ему за то, как по-доброму он обращался со мной и Макгроу, когда мы были детьми, как учил меня качаться на волнах и высматривал голову Макгроу над водой. А еще я знал, что Джоуи Ди приглядывает за дядей Чарли – следит, чтобы его голова не ушла под воду. Джоуи Ди взял на себя роль его охранника, телохранителя и надежного тыла. Волновался, что тот много играет. Защищал дядю Чарли в каждой пьяной драке. А после того, как дядя Чарли уходил со смены в баре, вытирал за ним со стойки пятна и потеки.

– Чертов Чэс, – приговаривал Джоуи Ди при этом, – когда он уже поймет, что хороший бар – это чистый бар.

Дальше Джоуи Ди брал жесткую щетку и затирал отметины на дереве в тех местах, где дядя Чарли ударил бутылкой в порыве гнева или восторга. И что это, если не любовь?

Подсознательно я также восхищался – и немного завидовал – тем, как Джоуи Ди выплескивает свой гнев. Если ему разбивали сердце, он в ответ разбивал несколько голов. Он беззастенчиво срывал злобу на Джози на пьянчугах, бедокуривших в баре, и делал это очень элегантно. Такие драки были для него сродни искусству. В барных потасовках он являлся, как Хемингуэй в корриде, одновременно участником, знатоком и апологетом. Однажды я спросил Джоуи Ди, в скольких драках он побывал за прошедшие годы, и тот стал считать – медленно, с удовольствием, – как Казанова, перебирающий в уме всех своих женщин.

– Их было по меньшей мере триста, – сказал он наконец. – И проиграл я лишь одну.

Тут Джоуи Ди сделал паузу и задумался.

– Хотя нет, – добавил он, – там вышла ничья.

Своим звездным часом он считал момент, когда один буян, которого выкинули из бара, выдернул из ограды деревянный кол и стал размахивать им, угрожая всем вокруг. Джоуи Ди перехватил кол в воздухе, вырвал у него из рук и переломил через колено, после чего вырубил парня на месте.

– Я не хвастаюсь, не подумай, но это был самый крутой момент в моей жизни.

Самыйкрутоймоментвмоейжизни.

Секрет успеха в драке заключался, по словам Джоуи Ди, в том, чтобы расслабиться. Хочешь надрать другому задницу – расслабь собственную. Мягкий кулак, говорил он, жесткий удар. Это был настоящий дзен, крайне нехарактерный для такого деревенского увальня, как Джоуи Ди. Но он говорил правду – самое спокойное выражение на его марионеточном лице я видел, когда он спасал меня от нападения. Тогда какой-то крикун учинил скандал с дядей Чарли. Обзывал его прозвищами, которые в баре строго запрещалось произносить – Лысый, Яйцеголовый, Залупа, Кумпол, мистер Пропер, – все перебрал в своей святотатственной тираде. Я кинулся защищать моего дядю, но крикун схватил меня за грудки и занес кулак. Каких-то полсекунды отделяло меня от разбитого носа и полета в окно, когда Джоуи Ди перескочил через стойку, словно чемпион США по бегу с препятствиями. Никогда не забуду его лица – с тем же выражением, что на пляже Гилго, во время нашего «бодисерфинга», – когда Джоуи Ди свалил крикуна на пол ударом, достойным Макинроя[36].

Я покинул генерала Гранта и отправился пить к Джоуи Ди. Посидел с ним, пока он наблюдал за Джози и жаловался своей мыши. Вскоре в бар через заднюю дверь ввалилась команда «Пабликанов» по софтболу. Они побили «Килмидов» благодаря выдающейся игре Спортсмена. За низко опущенным козырьком я заметил торжествующую улыбку на его перепачканном грязью лице. Он выглядел так, будто вернулся с войны с победой. Что-то во мне самом – даже не в Спортсмене – заставляло меня видеть в его козырьке военный шлем с сеткой, а в бите, которую он нес на плече, – М-60. Я пожал ему руку и почувствовал, как меня тоже охватывает прилив тестостерона.

– Угостить тебя пивом? – спросил я.

– Кажется, у вас, в Лиге Плюща, это называют риторическим вопросом, – ответил Спортсмен.

Он спросил, как у меня дела на новой работе, и я, к собственному изумлению, поведал ему про сгоревшие крендели. Я сам не знал, зачем это говорю. Может, мне хотелось сочувствия. Но от Спортсмена его было не дождаться.

– Гульермо Вингер? – хохотал он, отдуваясь и стуча битой по полу. – Паленый? О, вот это здорово! Прямо, черт возьми, потрясающе!

Он так заливался смехом, что я стал бояться, как бы у него не случилось приступа астмы.

– Ты, наверное, все животики надорвал, когда понял, что это крендели горят.

Я начал смеяться тоже. Ну да, я сообщил в газету о горящей тележке с кренделями. И что с того? Не сказать, что это потеря, если благодаря ей мне удалось рассмешить такого прекрасного парня, как Спортсмен. Теперь мы оба хохотали, согнувшись пополам, лупя друг друга по спинам и колотя руками по барной стойке, и когда я лупил по спине Спортсмена, она от стойки ничем не отличалась. Такой же массивный дуб. Тверже твердого.

Когда Спортсмену удалось наконец перевести дух, когда он вытер глаза и хлебнул пива, то велел мне расслабиться. Расслабься, пацан, просто, черт возьми, расслабься. Промашки случаются, случаются промашки. В армии он случайно подорвал вертолет. Да ладно, сказал я. Клянусь, подтвердил он. Они учились стрелять из гранатомета, и эту штуку заклинило. Спортсмен потряс гранатомет, и тут раздался свист – оружие выстрелило. А рядом на площадке стоял пустой вертолет.

– Бум! – сказал Спортсмен. – До сих пор должен дядюшке Сэму за него шесть миллионов.

Однако пришло время покончить с посторонними темами и переключиться на ту единственную, которая имела значение, на главное событие вечера – софтбольный матч. Игроки собрались вокруг Спортсмена, чуть ли не повисли на нем, как украшения на рождественской елке, а он взялся пересказывать ход игры. Кто-то сделал ему комплимент по поводу великолепной работы ловушкой на третьей базе. Второе пришествие Брукса Робинсона, сказал другой. Да ну, фыркнул Спортсмен с напускной скромностью. Гораздо больше, чем маневры на поле, его порадовал забавный эпизод со Стивом. После нескольких хоум-ранов, когда все мячи приземлились в пруду за оградой, Спортсмен крикнул Стиву:

– Мячи кончаются, придется вылавливать их из пруда – ты швабру захватил?

– Не-а, – ответил Стив, – она придет попозже, с детьми.

Стив говорил про свою жену, Джорджетту, урожденную Залески. Спортсмену пришлось объявить тайм-аут, пока они со Стивом не отсмеются.

Я оставил Спортсмена и вернулся назад к генералу Гранту. Он был занят беседой с инвестиционным банкиром в синем костюме в елочку, мужчиной лет пятидесяти, процветающего вида, с седоватыми усами, которые тот словно специально отрастил, чтобы гармонировали с его черно-белым галстуком. Оба они курили сигары и обсуждали Войну за независимость, и я подумал, что эта тема возникла из-за сходства генерала Гранта с собственно генералом Грантом. Однако оказалось, что Банкир – фанат той войны. Он рассказал нам с генералом Грантом малоизвестные подробности про Шайло, Антьетам и Геттисберг. И добавил, что в молодости Линкольн управлял баром и спал там же, в подсобке.

– Ты это знал? – спросил я генерала Гранта.

– Кто ж этого не знает? – удивился он. – А еще Линкольн гнал спиртное. Очень неплохой кентуккский бурбон.

Тут Кольт отозвал меня в сторонку.

– Ты же вроде у нас умный, – сказал он, – может, поможешь? Надо перечислить имена всех злодеев из Бэтмена. Их предположительно около трех дюжин, а я пока вспомнил всего десяток.

Он протянул мне листок бумаги.

Я едва не пошутил насчет того, что медведю Йоги незачем знать всех врагов Бэтмена, но Кольт говорил так искренне и проникновенно, что я прикусил язык и поглядел, чьи имена он уже записал. Джокер, Риддлер, Паззлер, Кинг Тут. Это напомнило мне список кличек, которыми нельзя называть дядю Чарли.

– Как насчет Книжного червя? – спросил я.

– Книжный червь! – воскликнул Кольт, шлепнув себя по лбу. – Про него-то я и забыл!

Явился дядя Чарли; распечатывая новую пачку «Мальборо», он попросил генерала Гранта налить ему водки с клюквенным соком, а потом потер рукой висок.

– Джей Ар, – сказал он, – я сегодня читал и наткнулся на слово «выводковый». Что оно значит?

Я пожал плечами.

Дядя Чарли потребовал «Книгу слов». Генерал Грант наклонился за барную стойку и вытащил с полки прекрасный старинный фолиант, который все называли «Книгой слов» и говорили о нем с почтением, словно о «Книге кельтов». Генерал Грант положил книгу перед дядей Чарли, который полистал страницы и объявил, что «выводковый» означает «покидающий гнездо вскоре после вылупливания». Определение очень ему понравилось. Теперь, когда я сидел между дядей Чарли и Банкиром, пил холодное пиво и рассуждал о словах, счастье переполняло меня настолько, что не хотелось двигаться с места. Но мне срочно надо было отлить.

В мужском туалете мне показалось, что у меня галлюцинация. Оба писсуара были полны монет: по доллару, по пять и двадцать пять центов. Вернувшись в бар, я спросил о них дядю Чарли, и он в ответ нахмурил лоб.

– Это все Дон затеял.

Дон, адвокат с принстонским образованием из нашего города, был одним из самых близких друзей моего дяди. Пару вечеров назад он решил улучшить себе карму, каждый раз бросая монету, когда ходит отлить.

– Типа чтобы умилостивить богов мочеиспускания, – добавил дядя Чарли со вздохом. – И теперь все повторяют за ним. Новая традиция.

– И что, загадывают при этом желание? Как когда кидаешь монетку в фонтан?

– Откуда я знаю, что творится у других в голове? Боже, что за вопрос! Но я тебе вот что скажу. Дон ведет подробный учет: записывает, сколько денег там накопится, прежде чем какой-нибудь псих сунет в писсуар руку и вытащит их. И кто-нибудь обязательно вытаскивает, поверь мне. Человеческая натура, знаешь ли. А люди еще толкуют про «грязные деньги»!

Бармены совсем не рады этому «Фонду Дона», продолжал дядя Чарли. Страшно боятся, что им попадутся «ссаные деньги», а всякие мошенники и скряги, зная об этом, мочат наличные под краном, прежде чем выложить на стойку.

– Попытайся заплатить мокрыми деньгами, – произнес дядя Чарли уголком рта, – и практически наверняка выпивка тебе достанется за счет заведения.

Я рассмеялся, обхватил дядю Чарли за шею и сказал, что чувствую себя роскошно. Нет, даже не так. Рррррроскошно. Сообщил, что совсем недавно мне было не особо хорошо, а сейчас вот – роскошно. Почему? Потому что «Публиканы» меня отвлекли. Отвлечься, сказал я, вот что всем нам нужно, и в «Публиканах» это получается лучше всего. Но дядя Чарли уже не слушал, потому что внезапно перед нами возник Дон. Боже ты мой, сказал дядя Чарли, вспомни черта… Мы только что говорили о тебе. Он представил меня Дону, который оказался с дядей Чарли одного возраста и роста. Но на этом сходство кончалось. Дядя Чарли упомянул, что Дон в юности занимался борьбой, и это до сих пор было заметно. Он все еще был коренастый, приземистый, крепко стоящий на ногах, и при этом – с самым открытым и дружелюбным лицом во всем баре, с удивленно приподнятыми бровями и румяной сеточкой красных прожилок на лице, словно у игрушечного деревянного солдатика. Он нравился с первого взгляда, влюблял в себя, и я начал понимать, почему Дон занимает такое высокое место у дяди Чарли в личном рейтинге.

Я повторил Дону то же самое, что только что сказал дяде Чарли – что «Публиканы» удовлетворяют потребность человека, которой почему-то мало уделяется внимания – потребность отвлекаться. Отвлекаться – это самое главное, настаивал я, и Дон был со мной полностью согласен. Он сообщил, что бар неоднократно помогал ему в жизни, а пару лет назад, после развода, только бар его и спас, потому что отвлечься – лучшее средство от депрессии. И тут нас всех внезапно отвлек Банкир, затеяв любопытный разговор об увлечении Линкольна «Макбетом».

– Пьеса подкрепляла его веру в злой рок, – сказал Банкир.

– Линкольн верил в предзнаменования, – добавил генерал Грант.

– А кто в них не верит? – удивился дядя Чарли.

– Линкольн читал «Макбета» за несколько дней до того, как его убили, – сказал Банкир. – Вы это знали? Только представьте, как он сидит, в своем цилиндре, и читает про «убийство хуже, чем само убийство», а потом и его убивают?

– Думаешь, он читал прямо в шляпе? – спросил Дон. – Вряд ли Линкольн так и сидел в цилиндре, почитывая книги.

– Тебе цилиндр бы пошел, – сказал Банкир дяде Чарли.

При мысли о дяде Чарли в цилиндре все расхохотались.

– Боже, я скучаю по своим волосам! – воскликнул дядя Чарли в ответ, вроде как не к месту. Дон похлопал его по руке.

– Эй, Кольт! – крикнул кто-то с другого конца бара.

– Я тут вспомнил еще одного злодея из Бэтмена. Король часов!

– Отличная работа, – сказал Кольт, занося имя в список.

– Как насчет Паленого? – спросил я.

– Ответ неверный, – сказал дядя Чарли. – Никакого Паленого нет.

Точно, ответил я. Вот это точно.

Глава 31. Аладдин

В тот День благодарения я работал в две смены, и к моменту, когда добрался до дедова дома, от ужина не осталось ни крошки. В доме было темно, двоюродные сестры спали. Я пошел в «Публиканы», где собралась целая толпа. День благодарения всегда был одним из лучших и прибыльных дней в году, когда весь город собирался в баре после ужина, и даже те, кто уже уехал, возвращались, чтобы повидаться с бывшими возлюбленными и старыми друзьями.

Едва войдя, я столкнулся с Дипьетро, одноклассником из Шелтер-Рок. Мы не виделись много лет – по его словам, он работал во Всемирном торговом центре брокером казначейских облигаций. Дипьетро спросил, как мой праздник.

– Какой праздник? – ответил я.

– Что, никакой индейки?

Я покачал головой.

– Выглядишь ты так себе, дружище. Как человек, которому нужны «Шелковые трусики».

За баром стоял Кольт, и Дипьетро попросил его налить нам эти самые «трусики». Когда я спросил, о чем идет речь, Дипьетро и Кольт лишь отмахнулись: мне, мол, не стоит беспокоиться о таких пустяках.

– Салют, – сказал Кольт, выливая из шейкера в стопки бесцветную жидкость. Несмотря на прозрачность, лилась она медленно, будто сироп.

– На вкус как замороженные персики, – отпив, заметил я.

– Заморозит тебе персики на весь вечер, – хохотнул в ответ Кольт.

– Мне надо что-нибудь поесть, – сказал я ему. – Если еще не очень поздно, может, Вонючка мне сделает бургер?

Но Дипьетро настоял, чтобы мы с ним поехали к его родителям домой, прямо сейчас. У него, типа, есть для меня сюрприз. Я был не в силах сопротивляться – «Шелковые трусики» валили с ног почище успокоительного. На опасной скорости мы промчались через лес и со скрипом затормозили у особняка в тюдоровском стиле, показавшегося мне до странности знакомым. Я подумал, что ребенком мог заглядывать в его окна. Дипьетро провел меня через заднюю дверь в безупречно чистую кухню и стал грузить на тарелку остатки угощений – индейки, фаршированной грецким орехом, и тыквенного пирога. Пока я поглощал еду, Дипьетро рассказывал мне истории – совершенно незабываемые, – в частности, о том, как один парень, его знакомый, за неделю до восемнадцатилетия побил рекорд поля в гольф-клубе «Плэндом». Весь раздувшийся от гордости, он предъявил свою карточку предыдущему рекордсмену, но тот послал его куда подальше – рекорд учитывается, только если тебе уже есть восемнадцать лет. Неделю спустя, прямо в свой день рождения, парень на рассвете явился в клуб, нанял кэдди, а потом пошел и побил рекорд еще раз. Предъявив карточку, он сказал рекордсмену засунуть ее себе в зад.

– На девятой лунке он сработал просто потрясающе, – восхищался Дипьетро. – Я слыхал, что последний пат он сделал с расстояния сорока дюймов, чертов везунчик!

Я сказал Дипьетро, что отдал бы что угодно – за исключением тарелки с едой, стоящей сейчас на столе, – за такую уверенность в себе.

Сытый и счастливый, я вернулся с Дипьетро в «Публиканы», выпил еще «Шелковых трусиков» и в три часа утра вывалился из кабриолета BMW Дипьетро на подъездную дорожку у дедова дома, во весь голос выкрикивая, за что я благодарен: в частности, за Дипьетро, и «Шелковые трусики», и «Публиканов», причем позднее Дипьетро клялся, что я называл их «Бубли-канами».

Несколько недель спустя, сидя со Спортсменом за баром, я ему сообщил, что выработал насчет «Публиканов» собственную теорию. В День благодарения я был голоден и одинок, и «Публиканы» меня накормили. Переживал из-за Паленого – и «Публиканы» меня отвлекли. Бар всегда казался мне надежным прибежищем, но теперь я увидел в нем кое-что еще.

– «Публиканы» – это как лампа Аладдина на Лонг-Айленде, – объяснял я. – Загадай желание, потри лампу, и готово. Аладдин, то есть «Публиканы», исполняет твое желание.

– Погоди-погоди, – вмешался Спортсмен, – так Аладдин – это парень, который трет лампу, или джинн внутри нее?

– Неважно, – ответил я.

– «Публиканы» исполняют желания?

Спортсмен задрал подбородок и произнес, обращаясь к потолочным балкам:

– Хочу, чтобы на скачках в Бельмонте победила четвертая лошадь в седьмом забеге.

Дядя Чарли подавился со смеху.

Мужчина в роскошном верблюжьем пальто подошел к стойке и спросил, о чем мы говорим. Об Аладдине, ответил Спортсмен.

– О да, – благожелательно кивнул тот, улыбаясь. – Он отлично сработал в «Шейне»[37].

– Ты говоришь про Алана Лэдда, – поправил Спортсмен.

Женщина с волосами ярко-желтого цвета, как на полицейской ленте, воскликнула:

– Обожаю это шоу!

– Какое шоу? – удивился Спортсмен.

– «Пароль».

– Его вел Аллен Ладден, – сказал Спортсмен.

– Аллен Ладден исполняет желания? – спросил мужчина в пальто.

– Естественно, – ответил Спортсмен. Потом наклонился ко мне и прошептал: «Пароль – бестолочи».

Я поинтересовался у дяди Чарли его мнением о моей теории про Аладдина.

– Единственный Аладдин, до которого мне есть дело, находится в Лас-Вегасе, – ответил он.

Люди продолжали набиваться в бар, и я сказал дяде Чарли, что «Публиканы» привлекают все больше народа. Теперь тут каждый вечер – как День благодарения.

– Ты даже не представляешь, – ответил он. – Ты не поверил бы, узнав, сколько спиртного мы продаем за неделю. Миссисипи «Мичелоба». Озеро Гурон «Хайнекена».

– Гурон или Понтчартрейн? – спросил Спортсмен.

– А которое больше? – отозвался дядя Чарли.

– Понтчартрейн. Наверное, ты хотел сказать Понтчартрейн?

– Да я за всю жизнь ни разу не говорил Понтчартрейн!

Одной из причин рекордных продаж спиртного в ту осень был взлет деловой активности на Уолл-стрит. Стоковый рынок пухнул, как на дрожжах, отчего росла и прибыль баров во всех пригородах мегаполиса. Однако, по мнению дяди Чарли и других экспертов за барной стойкой, залогом долгосрочного успеха «Публиканов» был Стив. Стив привлекал в свой бар людей в огромном количестве по причинам, которые трудно описать словами.

– Вот почему он сейчас расширяется, – сказал дядя Чарли. – Но это между нами. Sotto voce. Понял? Сделка еще не подписана. Он открывает новый бар, в городе, вторых «Публиканов», на Саут-стрит-Сипорт.

Дядя Чарли сложил на груди руки и выпучил глаза.

– Такого ты еще не видел.

Я не совсем себе представлял, где находится Саут-стрит-Сипорт, и это сыграло дяде Чарли на руку. Мало что доставляло ему такое удовольствие, как рисование карт на бумажных салфетках. Увлеченный барный картограф, он немедленно набросал детальное изображение нижнего Манхэттена с портом, финансовым кварталом и синим «Х», обозначающим местоположение нового бара Стива – «Публиканов на причале». Бар разместится в конце причала 17, и там будет стеклянная стена, выходящая на Бруклинский мост. Потрясающий вид, сказал дядя Чарли. Великолепное местоположение. Толпы пешеходов. В соседнем здании – популярный ресторан, принадлежит куотербеку Дагу Флути, а в двадцати метрах – столетнее двухмачтовое судно, где находится морской музей.

– Оттуда всего полквартала, даже меньше, до Уолл-стрит, – сказал дядя Чарли, – и не больше полумили до Всемирного торгового центра. Вот так. До башен – как отсюда до церкви Святой Марии.

Не все в «Публиканах» считали новый бар хорошей идеей. Когда слухи о нем достигли Манхассета, многие начали говорить, что Стиву не нужно столько забот и головной боли. Ему и так принадлежит весь квартал на Плэндом-роуд, где расположены «Публиканы». Он – самый популярный владелец бара в истории Манхассета, что само по себе немало, ведь Манхассет – настоящая алкогольная Валгалла. По мнению этих изоляционистов, Стив как Америка – большой, богатый, влиятельный и уважаемый. Ему надо сидеть дома, говорили они, пересчитывать свои денежки и не дергаться. Если окружающему миру есть что ему предложить, пусть мир сам к нему и приходит.

Мне же казалось, что в действительности эти люди просто не хотели делить Стива с кем-то еще. Они заранее ревновали к богатеям на Манхэттене, которые вскоре откроют его для себя, к выскочкам, задавакам и большим шишкам, которые обратят Стива в свою веру и отберут у старых друзей. Став кем-то вроде Тутса Шора, ресторатором с мировой славой, который общается со звездами и сильными мира сего, Стив уже не будет нуждаться в своих верных оруженосцах и оставит их в прошлом. «Публиканы на причале» будут процветать, а «Публиканы» в Манхассете впадут в забвение.

В первые месяцы 1987 года мне стало казаться, что эти прогнозы сбываются. Стив больше не появлялся в баре. Он постоянно находился в городе: заключал сделки, подписывал контракты, надзирал за ходом строительства.

– Все больше и больше мы видим Стива все меньше и меньше, – сокрушался дядя Чарли.

Без его чеширской улыбки в баре стало заметно темней.

В отсутствие Стива мы много говорили о нем, превознося так, будто он недавно умер. Но чем больше было таких разговоров, тем ясней становилось, что мы почти его не знаем. Самый уважаемый человек в Манхассете, находящийся постоянно на виду, Стив, тем не менее, ускользал от нашего понимания. Люди рассказывали, как он на них повлиял, но никто не упоминал о его личных качествах. Каждому казалось, что у него на Стива особые права – и в то же время знали мы о нем очень мало. Стив любит хоккей. Пьет «Хайнекен». Живет ради софтбола. Обожает каламбуры. Все в баре раз за разом пересказывали его истории. Как Стив пил всю ночь, а потом запрыгнул в свой красный «Шевроле» 51-го года и помчался на другой конец Лонг-Айленда на гонки с какими-то упырями – этакий манхассетский Джеймс Дин[38]. Мы смеялись над его записными шутками: если кто-нибудь спрашивал, чем Стив зарабатывает на жизнь – особенно в конце четырнадцатичасового рабочего дня, – тот просто говорил, что «богат сам по себе». Когда посетитель интересовался секретами успеха бара, Стив отвечал: «Люди приходят в пивную, чтобы над ними поиздевались, и я предоставляю такую услугу!» Если бармен спрашивал, может ли его новая подружка пить бесплатно, Стив отрезал: «Еще не дослужилась».

Но это были широко известные факты, и, сложенные вместе, они давали даже меньше, чем просто сумма частей.

Во время одного из разговоров о Стиве дядя Чарли озвучил то, что я всегда и подозревал – секрет Стива в его улыбке. Входя в «Публиканов», говорил он, Стив одаривает ею всех вокруг. Люди целый день этого ждут, приберегают истории, которые с ними произошли, чтобы рассказать Стиву и заслужить одну из его улыбок.

– Никто не шепчется «о, пришел босс», – сказал дядя Чарли, – наоборот, все спрашивают, где же он пропадал.

Я снова прибегнул к своей теории. В том, что касалось сравнения Аладдина и «Публиканов», я был неутомим, как пес, грызущий кость. Я выдвинул предположение, что люди так сильно реагируют на Стива потому, что он и есть Аладдин. Он дает людям то, что они хотят.

– По-моему, это не Аладдин исполнял желания, – с сомнением в голосе ответил дядя Чарли, пощипывая мочку уха.

– Вроде бы Аладдин – тот парень, который написал сказку про джинна в лампе.

В конце концов я пошел в манхассетскую библиотеку и взял «Тысячу и одну ночь». Потом сел на том конце стойки, где работал дядя Чарли, и погрузился в чтение. Оказалось, что Аладдин – имя паренька-сироты, главного героя истории; как-то раз волшебник, которого он считал своим дядей, отправляет его в пещеру за «волшебной лампой»; волшебник оставляет паренька в пещере с лампой вместе, Аладдин нервно потирает ладони и, таким образом, вызывает джинна, который обещает исполнять его желания.

Я пересказал это все дяде Чарли, и у нас с ним завязалась оживленная дискуссия о том, кто же все-таки Стив – лампа или джинн. Я стоял на том, что «Публиканы» – это лампа, а Стив – джинн и одновременно источник света. Без Стива мы остались бы с лампой без света и без джинна.

Позднее я обсудил свою теорию с Далтоном и Дипьетро, которым восторженно сообщил, что Аладдин может стать ключом к моему роману про «Публиканов». Я напишу современную версию «Тысячи и одной ночи» и назову ее «Тысяча и одна ночь в «Публиканах». Дипьетро не слушал, потому что пытался закадрить дамочку, которую все в городе считали сумасшедшей. Ее он не слушал тоже – только притворялся, причем весьма искусно, потому что она была не только сумасшедшая, но еще и зануда, и каждую фразу заканчивала словами «прямо как в книгах». Далтон слушал вполуха, погрузившись в томик Эмили Дикинсон. На стойке перед ним лежала стопка листов со стихотворениями, которые Далтон написал о «Публиканах», включая несколько про дядю Чарли, что был для Далтона вроде как дрозд для Уоллеса Стивенса[39].

– К черту Аладдина, – сказал Далтон. – Послушай вот это.

Он прочитал мне «Еще больше одиночества». Мы поговорили про Дикинсон, потом про женщин-поэтесс, потом про женщин вообще. Я сказал Далтону, что заметил, как он смотрит на красивых девушек, входящих в бар – не с похотью, а с восхищением. Очень наблюдательно, ответил он. Женщинам не нравится, когда их вожделеют, они хотят, чтобы ими восхищались.

– Правда? – встрял дядя Чарли. – Как по мне, это жуткая обуза.

Я упомянул о Сидни и с удивлением узнал, что у Далтона тоже была своя Сидни – женщина, которая некогда разбила ему сердце и стала эталоном, с которым он сравнивал всех последующих. У каждого мужчины, заверил меня Далтон, есть собственная Сидни. Впервые за время нашего знакомства я заметил в его голосе грусть.

– Эмили знала, – сказал он, листая книгу. – Вот и проторчала полжизни в подвале. Предпочла одиночество любовным мукам.

Дипьетро отвернулся от своей собеседницы, чтобы взглянуть на портрет Дикинсон на обложке книги.

– И смотреть-то не на что, – заметил он.

– Унылая, прямо как в книгах, – вставила его дама.

– Она была ангелом, – сказал Далтон. – Какие тонкие чувства! Какая потаенная страсть! Что угодно бы отдал, лишь бы попасть в то время и закрутить с этой малышкой. Задать ей жару. Понимаете, о чем я?

– Если кто и сумел бы закрутить с девственницей, старой девой и отшельницей в Новой Англии девятнадцатого века, – ответил я, – так только ты. Кстати, если бы «Публиканы» правда были лампой Аладдина, я попросил бы хоть немного твоей уверенности с женщинами.

– Уверенность, – сказал Далтон, – происходит из понимания, что все мы бессильны перед ними, засранец.

К тому же, добавил он, теория не совсем верна: скорее всего, мы сообщаем бару, чего бы нам хотелось, а он, словно волшебная лампа, проливает свет на то, что нам действительно нужно.

– Лампа – это Стив, – сказал я.

– Я думал, Стив джинн, – удивился Дипьетро.

– Стив – свет, – поправил его Далтон.

Сконфуженные, мы все переглянулись. Дипьетро развернулся назад к своей собеседнице, Далтон – к Эмили, а я – к двери, ожидая следующего подарка от бара, девушки. Я молился, чтобы это оказалась девушка. Знал, что так оно и будет. Идеальная девушка. Та, которая меня спасет. Я неколебимо верил в бар и в свою теорию. И в женщин.

Однако Далтон оказался прав. Бар не исполнял желания, он удовлетворял потребности, а мне в тот момент требовалась не женщина, а друг определенного рода. Несколько дней спустя крупный мужчина вошел в «Публиканы», ни с кем не поздоровавшись, и уселся возле автомата по продаже сигарет. Он был выше автомата фута на два и шире в плечах. Мне показалось, что ему хорошо за тридцать. Он заказал «Отвертку» и так и сидел, уставившись прямо перед собой и ни с кем не встречаясь глазами, словно сотрудник секретных служб, дожидающийся, пока проедет кортеж президента.

– Что это за мамлюк? – прошептал я на ухо дяде Чарли.

– Мамлюк, – отозвался он, – хорошее слово.

Я кивнул, хоть и не знал, что оно означает.

Дядя Чарли прищурился и посмотрел на сигаретный автомат.

– А, да, он при исполнении.

Я потряс головой, не совсем понимая, о чем идет речь.

– Коп, – объяснил дядя Чарли. – Легавый. Полиция Нью-Йорка. Только-только купил дом на одном из холмов. Он хороший парень. Очень хороший.

Дядя Чарли понизил голос:

– С ним связана кое-какая история.

– Какая?

– Не могу сказать. Но он крутой.

Мужчина подошел к нам.

– Привет, Чэс, – поздоровался он.

– О, – ответил дядя Чарли, – Боб-Коп, позволь тебя познакомить с моим племянником, Джей Аром.

Мы пожали руки. Дядя Чарли извинился и нырнул в телефонную будку.

– Итак, – сказал я Бобу-Копу, хоть у меня ни с того ни с сего пересохло во рту, – мой дядя говорит, вы полицейский?

Он кивнул – сдержанно, словно командуя крупье сдать еще одну карту.

– На каком участке? – поинтересовался я.

– В гавани.

Минуту мы оба молчали.

– А ты чем занимаешься? – спросил он.

Я откашлялся.

– Работаю копировщиком.

Он нахмурил лоб. Я представлялся копировщиком тысячу раз, но в тот момент впервые понял, насколько смехотворно это звучит. Все равно что быть портье, разносчиком газет или помощником на конюшне. Стоя перед Бобом-Копом, наблюдая за его реакцией, я понял, что лучше уж называться «сортировщиком копий».

Однако вовсе не моя должность разочаровала Боба-Копа.

– Не люблю газеты, – заметил он.

– Да? – откликнулся я. – Ну, я тоже не в восторге от полицейских, так что мы квиты.

Никакого ответа. Прошла еще целая минута. Я откашлялся снова.

– Почему вам не нравятся газеты?

– Мое имя однажды упомянули в газете. Впечатление так себе.

– А в какой связи?

– Это долгая история. Как-нибудь посмотри в архиве.

Он отправился платить взнос в фонд Дона. Дядя Чарли вернулся.

– Твой приятель, – сказал я ему, – скуповат на слова.

– Да, немногословен, – ответил он.

– Точнее, он вообще не говорит.

– Вот и хорошо. Люди слишком много болтают.

Боб-Коп возвратился. Я улыбнулся ему. Он – нет.

Полночи ушло у меня на то, чтобы сообразить, на какую кинозвезду Боб-Коп похож. (Времени на размышления было предостаточно, потому что паузы в нашем разговоре тянулись по несколько минут.) Внезапно я понял – на Джона Уэйна. И не столько лицом, сколько телосложением и строением черепа. У него был торс Уэйна – широкий, без бедер, – и его преувеличенно прямоугольная голова, словно специально заточенная под ковбойскую шляпу. Если надеть ковбойскую шляпу Бобу-Копу на голову, подумал я, он и глазом не моргнет. Сразу поднимет руку, коснется края полей и скажет: «По коням». Он даже двигался как Уэйн, чуть раскачиваясь на ходу, словно заранее объявляя: Все апачи в мире не сумеют взять этот форт. Я уже готовился к тому, что Боб-Коп вскочит верхом на барный стул, пока он не сел по-человечески.

Получив должное количество алкоголя и единоличного внимания, тихоня в тот вечер все-таки разговорился.

И рассказал пару потрясающих историй, одни из лучших, что я слыхал в «Публиканах». Боб-Коп любил истории и работал в подходящем месте, чтобы их собирать. Они проплывали мимо носа его катера каждый день, особенно весной, когда вода становилась теплее, и трупы всплывали на поверхность, словно пробки. Боб-Коп называл их «поплавки». В самом начале апреля, когда все думали только о возрождении и обновлении, Бобу-Копу приходилось крюком вылавливать покойников из мутной бухты. Жертвы мафии, самоубийцы, пропавшие без вести – моря и реки кишели трагедиями, и истории были способом Боба-Копа справляться со своей работой.

Рассказчиков в «Публиканах» собиралась тьма-тьмущая, но ни один из них не обладал способностью Боба-Копа удерживать внимание аудитории. Отчасти это объяснялось страхом. Вдруг, если мы перестанем слушать, он бросится на нас с кулаками? Однако в основном дело было в подаче в сочетании со сдержанным хемингуэевским стилем. Боб-Коп не тратил понапрасну ни времени, ни сил. Он описывал сцены и персонажей, используя минимум слов, жестов и выражений лица, потому что, как Хемингуэй, не любил украшательства. Уверенный в том, что его истории – интересные, Боб-Коп рассказывал их монотонно, придерживая главный козырь на самый конец, отчего нельзя было заранее понять, к какому они относятся жанру. Ты не знал, будет это комедия или трагедия, пока Боб-Коп не решал, что пора открыть карты. Вишенкой на торте являлся его резкий нью-йоркский акцент. Он идеально подходил для описаний подпольного мира, в котором Боб-Коп вращался, населенного проститутками и мошенниками, продажными политиками и наемными убийцами – адского комикса, в котором кто-то вечно совершает ошибку, стоящую другому жизни. Рассказывал ли он про падение самолета в Ист-Ривере из-за ошибки пилота или про детектива под прикрытием, который упустил подозреваемого, акцент Боба-Копа всегда соответствовал случаю.

Однако больше всего мне нравились истории про его детей. Как-то Боб-Коп рассказал мне, что взял пятилетнего сына с собой дежурить на полицейском катере. Предполагалось, что день будет спокойный, но в реку свалился вертолет, и Боб-Коп помчался к месту аварии, вытаскивать уцелевших из воды. Вечером, когда он укладывал сына спать, мальчик был расстроен.

– Я больше не поеду с тобой на работу, – сказал он.

– Как так? – удивился Боб-Коп.

– Потому что я не могу спасать людей.

Боб-Коп призадумался.

– Давай-ка мы заключим с тобой соглашение, – сказал он сыну. – Ты пойдешь со мной на работу, и если случится что-то плохое, то я буду спасать больших людей, а ты – маленьких.

Когда Боб-Коп закончил рассказывать и повернулся, чтобы послушать кого-то еще, я склонил голову дяде Чарли на грудь.

– Боб-Коп – хороший человек, – сказал я. – По-настоящему хороший.

– Не буду же я тебе врать! – ответил он.

– Так что у него за история?

Дядя Чарли приложил палец к губам.

Глава 32. Великолепный

До меня дошли слухи, что дядя Чарли задолжал огромную сумму, такую большую, что не может даже платить по ней проценты.

– Что за проценты? – спросил я Спортсмена.

Он сдернул с головы козырек и поскреб свои рыжие кудри.

– Такие же, как по карте «Виза». Только «Виза» не переломает тебе ноги, если пропустишь платеж.

Дядя Чарли и так уже ходил как фламинго, больной артритом. Я и представить не мог, как он будет передвигаться, если действительно повздорит со своими кредиторами. По словам Шерил, которая кое-кого поспрашивала в баре, дядя Чарли был должен мафии сто тысяч долларов. Джоуи Ди утверждал, что, скорее, половину этой суммы, и кредиторы – никакие не мафиози, просто местная банда. На мой взгляд, тут не было никакой разницы. Я даже подумал, не приложил ли к этому руку Песочный человек.

Долг дяди Чарли очень тревожил меня, а еще сильней – его нежелание волноваться по этому поводу. Он преспокойно ходил туда-сюда вдоль барной стойки, подпевая проигрывателю. Как-то вечером я наблюдал за тем, как он протанцевал из-за стойки в зал – фламинго, исполняющий танго, – и мне показалось, я его понял. Потеряв свои волосы, а потом Пат, дядя Чарли отказался от погони за счастьем – карьерой, семьей, детьми – и просто наслаждался краткими моментами радости. Любые тревоги, любые неприятные мысли, мешавшие ему, он игнорировал.

Эта стратегия – радоваться любой ценой – сама по себе опасная, делала его еще и беспечным. Двое копов под прикрытием неделю сидели в баре и смотрели, как дядя Чарли в открытую вел свой частный бизнес, словно продавец галантереи. Смешивая коктейли, он принимал ставки, заключал пари, передавал цифры по телефону. В выходные те же двое копов пожаловали в дедов дом, теперь уже в форме. Дядя Чарли валялся на двухсотлетнем диване. Он увидел, как они подходят к двери, и встретил их на пороге.

– Помнишь нас? – спросил один из них сквозь москитную сетку.

– Конечно, – кивнул дядя Чарли, спокойно прикуривая сигарету от своей «Зиппо».

– Скотч с содовой, «Сигрэмс» с «Севен-ап». Чем могу служить?

Они увели его в наручниках и несколько дней в поте лица пытались выбить из дяди Чарли имена его боссов и сообщников. Когда прошел слух, что он никого не выдал, ни одного имени не назвал копам, в тюрьму стали прибывать дары. «Мальборо», газеты, подушки на гусином пуху. Следующим явился дорогущий адвокат, чьи услуги оплатил некто, пожелавший остаться неизвестным. Адвокат объяснил полицейским, что дядя Чарли скорее умрет, чем согласится сотрудничать, и убедил сменить обвинение с азартных игр на бродяжничество. Когда мы в «Публиканах» об этом узнали, то чуть животики не надорвали от смеха. Только дядю Чарли могли арестовать за бродяжничество – в его собственной гостиной.

Хотел бы я сказать, что арест дяди Чарли шокировал меня, или напугал, или заставил тревожиться о его безопасности. На самом деле я испытывал гордость. Он вернулся в бар победителем, героем, продемонстрировав мужской характер и храбрость в трудные времена, и никто не восхищался им сильней, чем я. Мафиози, которым он должен был проценты – те, кто «держал его за яйца», как выражались парни, – беспокоили меня, а вот полицейские нет, потому что в баре ходили легенды про копов и букмекеров, играющих в кошки-мышки, и я в них верил. В глубине души я сознавал, что такой подход – ошибочный, а моя гордость за дядю Чарли – необоснованная, и, видимо, поэтому не стал рассказывать маме про его арест. Я не хотел, чтобы она волновалась за младшего брата или за меня.

Вскоре после выхода из тюрьмы дядя Чарли заметно изменился. Начал ставить еще больше, рисковать еще сильней, возможно, потому, что, избежав угрозы, уверился в своей непобедимости. Проигрывал он, соответственно, больше – до такой степени, что уже не мог закрывать на это глаза. В баре он горько жаловался на спортсменов и тренеров, чьи ошибки привели в тот день к его проигрышу. Говорил, что мог бы уже переехать в теплые края, если бы не менеджер «Окленда» Тони Ларусса. Ездил бы на «Феррари», если бы не куотербек «Майами» Дэн Марино. У него был целый список спортсменов, которые его подвели, и туда же входили комментаторы, недостаточно критиковавшие провинившихся.

Хотя точной суммы долга дяди Чарли я не знал, об отдельных его проигрышах ходили легенды. Кольт сказал мне, что дядя Чарли спустил пятнадцать тысяч долларов за одну ночь, играя в обманный покер с Быстрым Эдди. Джоуи Ди рассуждал о том, что дядя Чарли вечно на стороне проигравших, и «чем глубже те в яме, тем лучше». Спортсмен это подтвердил, рассказав, как однажды вечером дядя Чарли ему сболтнул, что «заинтригован» прогнозами на субботнюю игру между Небраской и Канзасом. Все ставили на выигрыш Небраски со счетом больше 69.

– Только представь, – сказал дядя Чарли Спортсмену, – ты ставишь на Канзас, и все деньги твои.

– Ну нет, – ответил Спортсмен. – Я в таком не участвую, Гусь. С таким раскладом букмекеры что-то да знают, а знают они, вероятней всего, что Канзас не победил бы и женскую команду церкви Святой Марии по лакроссу. Юниорскую команду.

Зайдя в бар в следующий раз, Спортсмен задал неизбежный вопрос.

– Я поставил на Канзас, больше шестидесяти девяти, – сказал дядя Чарли, склонив голову.

– И?

– Небраска – семьдесят, Канзас – в жопе.

Спортсмен медленно втянул воздух сквозь передние зубы.

– Но, Спортсмен, – сказал дядя Чарли с болью, извиняющимся тоном, – я был с ними до конца.

Рассказав мне о той их беседе, Спортсмен спросил:

– Ну что с ним поделать?

Спортсмен играл, но осторожно, выигрывал больше, чем терял, и, по сути, жил на эти деньги, поэтому предложил дяде Чарли свою помощь.

– Единственный способ выплатить твой долг, – сказал он ему, – это пойти со мной на ипподром и сделать нужные ставки.

Дядя Чарли вытаращил глаза:

– Да что я понимаю в лошадях?

– Что ты понимаешь в лошадях? – повторил Спортсмен. – Что ты понимаешь в лошадях?

В марте 1987-го я первым узнал, насколько плохи у дяди Чарли дела, потому что, проснувшись, увидел его стоящим надо мной.

– Привет, – позвал он. – Не спишь? Эй!

В спальне было не продохнуть от паров самбуки. Я посмотрел на часы: полпятого утра.

– Поднимайся, – сказал дядя Чарли. – Мне надо с тобой поговорить.

Накинув халат, я последовал за ним на кухню. Обычно в таком состоянии он говорил о Пат, но на этот раз речь была про деньги. Дядя Чарли волновался. Сумму он мне не назвал, но не оставил сомнений, что она весомая – настолько, что игнорировать дальше нельзя. Иллюзорная радость потухла. Его единственная надежда, сказал он, последний шанс – это Шугар Рей Леонард.

Естественно, я знал о предстоящем бое за титул чемпиона по боксу в среднем весе между Шугаром Рей Леонардом и «Великолепным» Марвином Хэглером. «Суперпоединок», как его называли, уже несколько недель являлся главной темой разговоров в «Публиканах». Бары и бокс вообще многое роднит – например, то, что клиенты и боксеры сидят на табуретах, у них кружится голова и они прикладываются к бутылке. Но в «Публиканах» бокс почитали как святыню. Старики до сих пор с нежностью вспоминали Роки Грациано, постоянно заглядывавшего туда, когда бар еще назывался по-другому, а однажды я собственными глазами видел, как двое парней в задней комнате чуть не подрались, споря, кто такой Джерри Куни – боксер или марка томатного супа. Приближающаяся схватка между такими звездами, как Леонард и Хэглер, была для этих людей все равно что редкая комета для спецов из НАСА. Пьяных спецов из НАСА.

Леонард, покинувший ринг три года назад, с редеющей на висках шевелюрой, в свои тридцать был старожилом бокса. В молодости, на Олимпийских играх, он считался красавчиком, а сейчас выглядел солидно, как дипломат. Некогда его глаза своим задумчивым блеском придавали всему лицу обманчиво рассудительное выражение, но в одном из поединков он заработал отслоение сетчатки, и врачи сказали, что достаточного одного удара точно в цель, чтобы оставить его слепым. Действующий чемпион, Хэглер – злобный, недалекий, лысый, – со своей первобытной жестокостью, ему и в подметки не годился. Как Годзилла, Хэглер устранял одного соперника за другим. За одиннадцать лет он не проигрывал ни разу, но все равно считал все свои победы, включая пятьдесят два нокаута, лишь разминкой перед главным боем – с Леонардом. Хэглер хотел сожрать Леонарда. Хотел стать боксером десятилетия, а для этого требовалось вернуть Леонарда из отставки и унизить, свергнув с трона и лишив статуса любимчика публики. Хэглер испытывал к нему личную ненависть и хотел уничтожить навсегда. Ему было плевать, останется Леонард слепым, глухим или вообще умрет. С учетом ярости Хэглера и нынешней формы Леонарда то был не столько поединок, сколько запланированная экзекуция. В Вегасе Хэглера считали неоспоримым фаворитом, но, когда солнце заглянуло в окно над раковиной в кухне, дядя Чарли сказал, что в Вегасе ошибаются. Исход боя действительно предрешен – но не в том смысле, как там понимают. Он собирался сделать «жирную ставку», больше Тихоокеанского Запада, на Шугара Рей Леонарда.

Я понял, что Джоуи Ди был прав. Дядя Чарли – на стороне проигравших. Он не просто ставит на них, он сам такой же. Все мы отдаем спортсменам свои сердца, но дядя Чарли отдает им душу. Видя, как он с пеной у рта защищает Леонарда, я начал сознавать, как опасно ассоциировать себя с кем-то – особенно с проигравшими. Но все равно я был не в силах тревожиться за дядю Чарли, потому что часы показывали половину шестого утра и у меня имелись собственные проблемы.

Проведя в «Таймс» почти пять месяцев, я все еще разносил сэндвичи, сортировал копии и оставался жалким предметом насмешек, Паленым. Я написал пару микроскопических заметок и принял участие в сборе материала о праздновании в честь победы нью-йоркских «Гигантов» на Суперкубке. «Бесславное начало», – высказался дядя Чарли по этому поводу. Я ожидал, что в «Таймс» наберусь уверенности в себе, но на самом деле лишился и той малости, что была у меня раньше. И, что еще хуже, газета угрожала лишить меня имени.

Как-то раз редактор вызвал меня в кабинет. Он был большой, в больших очках, с большим галстуком-бабочкой и большими проблемами – со мной. Он прослышал, что я настаиваю, чтобы мое имя под статьей писали как Джей Ар Мёрингер, без точек. Копировщик настаивает? Святотатство!

– Это правда? – спросил он.

– Да, сэр, – сказал я.

– Без точек? Ты хочешь, чтобы твое имя писалось Джей Ар Мёрингер, без точек?

– Да, сэр.

– А как расшифровывается Джей Ар?

Еще чего, подумал я. Редактор требовал, чтобы я открыл свою самую мрачную тайну, и я знал, что будет дальше. Он объявит, что с этого момента я должен подписываться тем именем, которое указано в моем свидетельстве о рождении, Джон Джозеф Мёрингер-младший. Парни в «Публиканах» узнают, как меня по-настоящему зовут, и я никогда больше не буду Джей Аром или Пацаном. Я стану Джонни, или Джоуи, или Джуниором. Даже та шаткая репутация, которую мне удалось там приобрести, пойдет прахом. Более того, каждый раз, когда мне повезет опубликовать статью с подписью в «Таймс», там будет чужое имя. Имя моего отца, напоминание о нем, воздаяние ему. Нет, я не мог этого допустить.

– Джей Ар, – сказал я редактору, – не расшифровывается никак.

– То есть это не твои инициалы? – спросил он.

– Нет, сэр.

Тут я не врал. Джей Ар – действительно не мои инициалы.

– То есть Джей Ар – твое официальное имя? Просто Джей и Ар?

– Да, сэр.

Ну зачем я пропил те семьдесят пять долларов, что мама мне прислала на смену имени?

– Мне надо изучить вопрос, – заключил редактор. – Выглядит странно. Джей Ар. Без точек. Я с тобой свяжусь.

Тем же вечером в «Публиканах» я рассказал о встрече с редактором дяде Чарли.

– Почему ты просто не назвал ему свое имя? – спросил он.

– Я не хочу, чтобы люди знали, что меня назвали в честь отца.

– Кого назвали в честь отца? – встрял Кольт.

Я бросил на дядю Чарли умоляющий взгляд. Он оттопырил губы. Кольт посмотрел на дядю Чарли. Потом на меня. Дядя Чарли пожал плечами. Я пожал плечами. Кольт потерял к нам интерес.

Это было самое прекрасное в Кольте.

Редактор набросился на меня так, будто я принес ему сэндвич с говядиной вместо салата из тунца. Ему пришлось потратить десять минут на разбирательство с моим именем – вдвое больше, чем он когда-либо тратил на копировщика.

– Я поинтересовался, – заявил он, – и выяснил, что прецеденты действительно есть. Ты знал, что Гарри С. Трумэн не ставил точку после инициала в середине?

– Нет, сэр, не знал.

– Это «С» ничего не означает. А Э. Э. Каммингс? Тоже без точек.

– Понятно.

– Но мы все равно ставим точки в их именах! Хоть президент, хоть поэт – будут с точками, нравится им это или нет. Почему? Потому что таков стиль «Таймс». Почему? Потому что иначе будет смотреться смешно. И мы не собираемся менять стиль «Таймс» ради копировщика, ясно? Поэтому будешь Джей точка Ар точка Мёрингер.

Редактор что-то черкнул в папке – видимо, моем личном деле. Потом поднял глаза, шокированный тем, что я до сих пор стою перед ним.

– Хорошего дня, – бросил он.

Я пошел выпить с еще парой копировщиков. Мы бродили по городу, хохоча, и издевались, придумывая, что можем сделать с сэндвичами, которые носим редакторам. Зашли в «Рози О’Грейди», ирландский паб, немного напомнивший мне «Публиканы», а потом в забегаловку напротив «Таймс», настоящую дыру с арахисовой скорлупой под ногами и пьяными, спящими прямо у стойки, словно малыши в детских стульчиках.

Когда мы переступили порог, по залу разнесся стон.

– Что случилось? – спросил я бармена.

– Леонард победил в четвертом раунде.

Он мотнул головой в сторону радиоприемника, стоявшего над кассой. Из-за стресса и переживаний, связанных с именем, я совершенно забыл про «Суперпоединок». Спешно распрощавшись со своими спутниками, я бросился на Пенн-Стейшн.

Я добрался до «Публиканов» ровно к тому моменту, как дядя Чарли вернулся из кинотеатра в Сиоссете, где они с Кольтом и Бобом-Копом вместе смотрели трансляцию боя.

– Кто победил? – спросил я.

Дядя Чарли, весь покрытый потом, покачал головой.

– Джей Ар, – сказал он, прикуривая сигарету, – то был поединок из поединков.

– Кто победил?

– Четыре миллиона зрителей по всему миру, – продолжал дядя Чарли. – Все знаменитости планеты вокруг ринга. Чеви Чейз. Бо Дерек. Билли Кристал. Та сучка из «Династии».

– Линда Эванс?

– Другая.

– Джоан Коллинз.

– Бывшая жена?

– Энтони Ньюли.

– Узнаю своего мальчика! Кстати, тебе будет интересно. Синатра тоже был.

– Нет!

– Поверь мне, Джей Ар, никто его даже не заметил. Такой захватывающий вышел бой. Битва века. Как в «Тихом человеке», последняя сцена.

Ничего себе, высокая оценка! Бой в конце «Тихого человека» в «Публиканах» считался лучшим в истории кинематографии, лучше «Рокки», «Бешеного быка», «Хладнокровного Люка» и «Отныне и во веки веков».

Дядя Чарли уселся на табурет и заказал водку с клюквенным соком, плюс капля самбуки.

– Кто победил? – спросил я.

– Хэглер в синих трусах, – сказал он. – Леонард в белых, с красными полосками и красными кисточками на кедах. Оба выглядят… потрясающе! Все в масле, 158 фунтов мышц, в идеальной форме. Римские гладиаторы. Первый раунд, Хэглер настигает Леонарда, но тот танцует мимо. Как Астер. Нет, черт побери, Астер – хромоногий по сравнению с Леонардом. Никогда не видел, чтобы кто-то так легко порхал на своих ногах. Хэглер хочет прикончить сукина сына. Но есть проблемка. Он не может его достать. Леонард скользит по рингу кругами, Хэглер преследует его, а когда Хэглер останавливается, Леонард замирает тоже и делает комбо – удар, удар, аперкот, удар, – и снова танцует мимо. Пока-пока. Я бы и хотел задержаться и поболтать – удар, удар, – но времени нет. Первый раунд мы с Бобом-Копом отдали Леонарду, хоть Кольт и был за Хэглера. Кольт. Чертов Кольт.

– Кто победил? – спросил я.

– Второй раунд, к Леонарду снова никаких вопросов. Настоящий гений, мастер. Артист. Удар – танец. К третьему раунду Хэглер уже вне себя. Настоящий сумасшедший.

Дядя Чарли соскользнул с табурета и встал в боксерскую стойку. Разговоры в баре затихли, все отставили напитки и обернулись поглядеть, что происходит.

– Леонард изматывает Хэглера, – продолжал дядя Чарли. – Удар – отскок, удар – отскок, правая рука, левый хук, потом отпрыгивает от него и осыпает проклятиями, не замолкая ни на минуту.

Дядя Чарли отпрыгивал, бил, дрался с тенью, не выпуская сигареты изо рта. Вокруг него начала собираться толпа, вставая полукругом.

– Хэглер переходит в нападение, – продолжал дядя Чарли, – но Леонарда никак не достать. У него словно пропеллер на спине. Хэглер всю жизнь готовился к этому бою, а Леонард – к тому, чтобы свести его подготовку на нет, сделать ее тщетной. Ты же не против, что я говорю «тщетной», правда?

– Четвертый раунд, Леонард контролирует бой, он спокоен, расслаблен, да так, что заносит кулак за спину и размахивает в воздухе, старый приемчик, а потом бьет Хэглера прямо в брюхо. Унизительно! Никакого уважения к этому уроду. Улыбается ему. Но все равно, такое чувство, что Леонард дразнит дикого тигра.

– Пятый раунд, Леонард притормаживает. Не танцует больше. Не может танцевать. Утомлен. Усталость берет свое. Хэглер достает его справа. Бац! Еще раз. Бац! Одного такого удара хватило бы, чтобы убить тебя или меня. Хэглер попадает ему слева в ребра. Жестко. Еще раз. Замахивается. Еще раз. Четыре раунда его кулак ждал – сейчас он на все пойдет, чтобы ударить им. Баммм! Бьет Леонарда в голову, по лицу. Леонарду больно!

Дядя Чарли в подробностях разыграл эту комбинацию. В баре все замерли: напитки не подавались, никто не говорил, люди столпились вокруг моего дяди.

– Хэглер настигает Леонарда. Но тот подныривает, ускользает, держит удар, увертывается. Продолжает дразнить Хэглера. Я все еще хорош, ты, ублюдок! Тебе меня не достать!

Дядя Чарли сделал шаг назад. Фламинго, изображающий лунную походку. От напряжения он еще сильней опьянел. Как Леонард, он давно должен был упасть, потерять сознание, но какая-то сверхъестественная сила удерживала его на ногах.

– Шестой, седьмой, восьмой раунд, – продолжал он, – оба так ослабли, что едва стоят. Но Леонард не останавливается. Стоит остановиться – и он умрет. По его глазам ясно, что он хочет сделать, что сделал бы, не будь настолько измотан. Что сделали бы они оба. Теперь ты понимаешь, Джей Ар, насколько все – вообще все – держится на усталости? Каждый мужчина воспринимает свою жизнь как бой до победы, и не надо говорить, что это не так. Сечешь? Нет ничего, чему нельзя научиться у бокса. Поэты это знали. О ком я говорю? Какой поэт был боксером?

– Байрон? Китс?

– Неважно. Ты понял, что я имею в виду. Девятый раунд. Один из величайших раундов всех времен. Хэглер загоняет Леонарда в угол, они стоят лицом к лицу. Хэглер пускает в ход тяжелую артиллерию. Он убивает его. Я ору Леонарду: «Выбирайся оттуда! Выбирайся!».

Дядя Чарли замахал кулаками, пытаясь вырваться из угла.

– Боб-Коп поворачивается ко мне и говорит: «Все кончено. Леонарду крышка». Но Леонард, не спрашивай меня как, пробивает себе путь. Оттесняет Хэглера в сторону и танцует мимо. Весь зал вскакивает.

Толпа в баре тоже зашевелилась, издавая торжествующие крики, и сгрудилась еще теснее в ожидании финала.

– Десятый раунд. Хэглер достает Леонарда апперкотом. Леонард отвечает – комбинация, правая рука, хук слева. Одиннадцатый раунд. Хэглер – левой, правой, левой в голову. Иисусе! Леонард отвечает – удар, бам, удар! Невероятно.

– Финальный раунд, – продолжал дядя Чарли. – По сигналу оба выходят на ринг и знаешь, что делают? Что, по твоему, они делают, Джей Ар?

– Я не знаю.

– Орут друг на друга. Джей Ар, они сталкиваются грудью, упираются лоб в лоб. Давай, гаденыш! Ну же, давай! Только представь себе такую отвагу!

Мне показалось, что в глазах у дяди Чарли стояли слезы, когда он разыгрывал последние секунды боя. Он кружил вокруг моего табурета, изображал удары мне в челюсть, прямые, хуки слева, останавливая кулак в половине дюйма от моего лица. По голове у него катились капельки пота. Я сразу вспомнил, как он переломал себе ребра в «Публиканах», показывая, как проходить лунку в Фенвей-парке, и взмолился, чтобы он ничего не повредил ни себе, ни мне, вообразив себя Хэглером.

– Сигнал, – продолжал дядя Чарли, запыхавшись. – Леонард так измотан, что секунданты тащат его в его угол.

Дядя Чарли изобразил, будто секунданты усаживают его на барный табурет.

– Объявляют решение. Судьи разделились. Один за Хэглера, двое за Леонарда. Леонард побеждает. Величайшее разочарование в истории бокса. Можешь не верить мне на слово: комментаторы так и сказали, величайшее разочарование. Леонард висит на канатах. Не может стоять на ногах, но тут ему говорят, что он победил – и у него на лице такая радость! Он так устал – так устал, Джей Ар, – но когда побеждаешь, об усталости и мысли нет.

Дядя Чарли рухнул на пол. Бар сотрясли бурные аплодисменты. Все как будто понимали, что этот бой значил для дяди Чарли – независимо от процентов, которые ему надо было выплатить. Я поцеловал его в макушку и поздравил от всей души.

– Мне жаль было Хэглера, – сказал дядя Чарли чуть погодя, когда вытерся полотенцем и перевел дух.

– Он казался таким печальным! Таким «невеликолепным». Такое слово вообще существует? Ты не против, что я говорю «невеликолепный», правда?

– Нет.

– Ты знал, что Хэглер официально сменил имя на Великолепный? Зачем, скажи на милость, человеку с такими деньгами заморачиваться и официально менять себе имя? Да еще на такое дурацкое? Что должно быть у него в голове, чтобы вытворить такое, Джей Ар? Какая ему, к черту, разница? А? Почему ты так на меня смотришь?

Глава 33. Копировщица

Дядя Чарли страстно смешивал коктейли и так же страстно смешивал людей. У него был врожденный дар сводить их между собой. Он тыкал пальцем кому-то в грудь, потом, точно так же, другому, представлял их друг другу и практически приказывал стать друзьями или любовниками. Он служил катализатором отношений, которые без него никогда бы не завязались. Как-то на вечеринке в Вестхэмптоне меня посадили рядом с парочкой молодоженов. Я спросил, где они познакомились, и те рассказали, что сидели в баре, «чудесном старом баре», и оба пытались как-то привлечь внимание бармена. Они начали обсуждать его – мол, бармен до того грубый, что даже смешно, – и вскоре позабыли о нем, увлекшись беседой. Я спросил, не был ли бармен лысым, в солнечных очках, и не говорил ли им попридержать лошадей. Рты у них одновременно распахнулись, как у птенцов, требующих пищи.

Одним из самых выдающихся достижений дяди Чарли в сводничестве было знакомство Дона и Далтона. Никому, кроме него, не пришло бы в голову, что учредитель туалетного денежного фонда и самопровозглашенный поэт могут стать друзьями. Но дядя Чарли все-таки познакомил их, потому что оба были непризнанными гениями, оба работали адвокатами и у него было предчувствие. Очень скоро Дон и Далтон решили завести совместную практику. Празднование в честь открытия их юридической фирмы состоялось в «Публиканах», где Дон с Далтоном планировали осуществлять большую часть своей деятельности. То был для них знаменательный вечер, и настоящий триумф для дяди Чарли, который уже решил, что, познакомив Дона с Далтоном, обеспечил себе бесплатную юридическую помощь до конца дней.

Офис Дона и Далтона находился на Плэндом-роуд, в трех кварталах от бара, прямо над греческим ресторанчиком «У Луи», и там имелась крошечная квартирка. Кто-то в баре упомянул о том, что Дон и Далтон ищут съемщика. Я спросил Дона, не сдадут ли они ее мне.

– А ты не хочешь сначала посмотреть? – спросил он. Я не хотел.

Бабушка умоляла меня не переезжать. Глаз у нее при этом все время дергался. Тетя Рут и мои кузины снова переехали, так что в дедовом доме будет и чище, и спокойнее. Сколько хочешь горячей воды. И какая экономия – ведь за аренду придется платить! Опять же, мягко добавила она, ей нравится мое общество. Она будет по мне скучать. Оставалась и еще причина, которую бабушка не стала озвучивать – самая печальная. Она привыкла, что я служу буфером между ней и дедом. Да, за горло я его не брал, но, взрослея, все лучше учился отвлекать деда от его приступов злости.

Я сказал бабушке, что должен съехать. Мне нужно уединение. Я не стал говорить, что еще мне нужен сон. Я едва держался на ногах, потому что ее сын будил меня чуть ли не каждую ночь. Мне нужна кровать, которая не входит в его обычный маршрут на рассвете. Кроме того – я хотел это сказать, но не осмелился, – настоящие мужчины не живут у своих бабушек.

Боб-Коп помог мне перевезти вещи. Зайдя в дедов дом, он окинул холодным взглядом двухсотлетний диван и мебель, перемотанную скотчем, явно думая, что даже с обыском он ходит в места поприличнее. Он загрузил в машину мои пожитки – шесть коробок с книгами и три чемодана, – и мы покатили по Плэндом-роуд. Дон передал нам ключи от моего нового жилища. Две крошечных комнатки с ванной. Ковровое покрытие было коричневым, как фекалии, а «спальня» находилась прямо над грилем в ресторане Луи. Запахи жареной свинины, бараньих котлет, гироса, омлетов, картошки-фри, шоколадных пирогов и пепси-колы проникали, словно пар, сквозь щели в полу. Воняло так, заметил Боб-Коп, что голова начинала трещать.

Боб-Коп походил по квартире взад-вперед, запоминая все детали, словно это место преступления. Поднял пыльные жалюзи на заднем окне: парковка, мусорные баки, чайки. От станции, находившейся по соседству, отъехал поезд, и стены квартиры отчаянно затряслись. Боб-Коп фыркнул.

– Из огня да в полымя, – сказал он.

Когда Боб-Коп рассказал в «Публиканах» о моем холостяцком гнездышке и о том, где там стоит кровать, меня сразу начали дразнить – мол, пора найти девчонку, которой «не помешает прожарка». Им казалось, я такой же похотливый, как они. Я ответил, что сейчас одинок. Но хотел бы найти кого-то, с кем смогу подолгу гулять, слушать Синатру и читать книги. Они уставились на меня в ужасе.

Я признался парням, что до смерти влюбился в одну копировщицу в «Таймс». Она напоминала мне Сидни. Хоть они и не были похожи, та девушка выглядела такой же отстраненной, а отстраненность ассоциировалась у меня с богатством. Копировщица или богата, думал я, или, благодаря работе в отделе бизнеса и сопричастности богатству, кажется такой. В любом случае, когда она проплывала через новостной отдел в длинной юбке и облегающей шелковой блузке, со скучающим отстраненным видом, все копировщики бросали сортировать копии, а редакторы-мужчины (и даже женщины) отрывались от вычитки и таращились на нее поверх бифокальных очков. Словно прозрачный розовый шлейф, за ней тянулся аромат духов, и я порой нарочно пристраивался сзади, чтобы его уловить. Я не представлял, как заговорить с ней, и эта беспомощность вкупе с растерянностью сильно беспокоили меня. Я боялся, что проблемы с женщинами вызваны моим личностным дефектом, который я сам определял как избыток сочувствия. Взращенный матерью, воспитанный бабушкой, наслушавшийся Шерил, я усвоил женский взгляд на мир. Женщины, которые пытались сделать из меня мужчину, добились прямо противоположного эффекта. Вот почему мне трудно завязать отношения. Женщины слишком мне нравятся, и я слишком на них похож, чтобы вести себя как хищник.

Вместо того чтобы уверить меня, что все это чушь, парни в баре только укрепили мои страхи. В войне между мужчинами и женщинами, говорили они, я недостаточно насторожен по отношению к врагу. Я запротестовал – мол, очень даже насторожен, прямо-таки паникую, – но они ответили, что я путаю настороженность с благоговейным трепетом. Еще, сказали они, у меня нет плана. Нельзя идти на войну без плана. Большинство мужчин в баре рассуждали о любви в армейских терминах, будучи уверены, что речь идет об отъеме чего-то, принадлежащего другому человеку, в точности как при военных действиях. Соблазнить – значит победить. Спортсмен, например, в своих романтических советах явно руководствовался былым опытом борьбы с коммунизмом. Бабы, они как красные, говорил он. Непонятные. Безжалостные. Думают только о принудительном перераспределении твоих деньжат. Дядя Чарли полагал, что викинги, гунны и прочие первобытные воины поступали очень верно.

– Хватай ее за волосы и выволакивай из этой чертовой редакции, – настаивал он.

Я полагал, что это такая метафора. По крайней мере, надеялся. Далтон убеждал меня использовать ту же стратегию, что при осаде Дрездена, либо устроить «коверную бомбардировку», завалив девушку стихами. Хокку, которыми он спьяну очаровывал дам, всегда имели большой успех («Медсестра вся в белом / Почему одна за столом? / Как так получилось? / Ведь ты бесконечно прекрасна…»). Однако он был достаточно привлекателен внешне, чтобы ему прощали эти отвратительные вирши.

В конце концов я решил просто позвонить копировщице прямо из «Публиканов» и пригласить на свидание.

– Ты себя хоронишь, – заметил дядя Чарли, туша сигарету.

Копировщица очень удивилась моему звонку, потому что не знала, кто я такой.

– Скажи-ка еще раз, как тебя зовут? – спросила она.

Я повторил свое имя, стараясь произнести его помедленнее. Напомнил ей, где обычно сижу в новостном отделе.

– Откуда у тебя мой телефон?

Поскольку номер я подсмотрел у Мэри в записной книжке, то предпочел сделать вид, что не расслышал вопрос. Я спросил, свободна ли она вечером в субботу.

– Я подумал, мы могли бы…

– Вообще, – сказала она, – я собираюсь пойти на выставку клея, о ней сейчас все только и говорят.

– Отлично, выставка клея, очень интересно. Но я думал, может…

– Если хочешь, можем встретиться там. Думаю, так будет удобно.

Мы договорились встретиться «у входа в музей». Я понятия не имел, о каком клее идет речь, и соответственно, о каком музее. Позвонил своему бывшему соседу из Йеля, юристу, который жил теперь в Нью-Йорке, вкратце описал ситуацию (красавица копировщица, внезапная влюбленность, близящееся свидание) и спросил, что он знает про выставку клея.

– Ты что, совсем идиот? – последовал ответ. – Пауль Клее. К-л-е-е. Его ретроспектива открывается в «Мете» в этот уик-энд.

На следующее утро я набрал в Нью-Йоркской публичной библиотеке с дюжину книг о Клее и украдкой читал их на рабочем месте. После работы отволок книги в «Публиканов». Кольт налил мне скотч и, изогнув бровь, стал смотреть, как я листаю одну из них.

– Этого я и боялся, – сказал Спортсмен Бобу-Копу. – В Йеле пронюхали, что он не знает даже про хартию вольностей, и теперь ему придется возвращаться на летние курсы.

– Это не для Йеля, – ответил я. – Это для… девушки.

Спортсмен с Бобом-Копом переглянулись. Они явно прикидывали, не отвести ли меня на парковку, чтобы повыбить дурь из башки. Однако картины Клее привлекли их внимание. Они подошли посмотреть поближе. Спортсмена заинтересовали формы и линии, и он проникся уважением к художнику, когда узнал, что тот пошел солдатом на Первую мировую войну. Боб-Коп сказал, что ему нравится, как Клее использовал цвета.

– Вот эта классная, – заметил он, ткнув пальцем в «Щебечущую машину».

Я поведал им о том, что успел узнать. Про отношения Клее с Кандинским. О его увлечении романтизмом. О сходстве работ Клее с детскими рисунками.

– Тут, похоже, что-то про похмелье, – сказал Спортсмен.

Я изучал с ними Клее до самого закрытия и продолжал у себя в квартире, пока в четыре утра в ресторанчике Луи не разожгли гриль.

Я спал на ходу, когда явился к музею, зато был уверен, что даже кураторы выставки не знают о Клее больше меня. Копировщица стояла у входа: в плаще, перетянутом поясом на талии, крутя в руках зонтик. Клее что угодно бы отдал, чтобы написать такую модель, хоть и изобразил бы ее, скорее всего, в виде пирамиды из грудей и ресниц. Собственно, я тоже видел ее примерно так.

Мы встали в очередь за билетами. Мне было сложно поддерживать беседу, потому что мозг мой размяк от недосыпа и был переполнен фактами о Клее. Наконец, мы вошли внутрь. Встали перед первой картиной. Я указал на угол полотна, где фигура, похожая на удочку, нависала над рыбой. Объяснил, что так Клее передал свой взгляд на отношения человека и природы. Мы прошли дальше и остановились перед карандашным рисунком. Я принялся рассуждать о тяге Клее к примитивизму и его увлечении простыми изобразительными средствами, в частности, карандашом.

– Ты столько всего знаешь про Клее, – сказала копировщица.

– Я его поклонник.

Она нахмурилась на очередную картину, нисколько не похожая на Спортсмена.

– Тебе не нравится Клее? – спросил я.

– Да не особо. Просто хотела посмотреть, из-за чего такой шум.

– Ясно.

Мы ушли. В суши-баре, сидя над тарелкой роллов «Калифорния», я ощущал такое разочарование отменой экзамена по Клее, что все время молчал. Полчаса спустя копировщица сказала, что ей надо куда-то идти. Я ее не винил. Будь у меня возможность от себя сбежать, я воспользовался бы шансом. Мы расстались, сухо пожав друг другу руки.

В «Публиканах» Спортсмен спросил меня, как все прошло.

– Не так, как я надеялся, – ответил я.

– И поделом! Кому еще в голову придет учиться ради свидания!

– А что, по-твоему, мне надо было делать?

Он развернулся на своем табурете, чтобы сесть ко мне лицом, и отвернул назад козырек, чтобы я лучше его видел.

– В следующий раз, когда какая-нибудь телка тебя попросит сводить ее в музей, – сказал он, – езжайте в Зал бейсбольной славы, в чертов «Куперстаун».

Глава 34. Питер

– Эй, Эдвард Ар Мерроу-Рингер, – окликнул меня какой-то парень в «Публиканах», – что это твоего имени не видно в газете?

– Я пишу под псевдонимом. Уильям Сафир.

Он рассмеялся и шлепнул по стойке ладонью.

– Вилли! – сказал он. – Твоя политика мне до лампочки.

Этот парень знал, почему моего имени нет в газете. Все в «Публиканах» знали. Да и как они могли не знать? Они видели меня в баре каждый вечер и понимали, что я трачу больше усилий на разгадывание кроссвордов в «Таймс», чем на работу в новостном отделе. Парень спросил, потому что не понимал, из-за чего я перестал стараться. Но я и сам только-только начинал это осознавать.

Как «Джей Ар Мёрингер», обучающая программа оказалась просто эвфемизмом. Не было никакого обучения и никакой программы. Вскоре после того как я поступил на работу, редакторы решили, что обучающая программа с финансовой стороны не имеет смысла. Зачем растить из копировщиков настоящих репортеров, когда за ту же зарплату можно нанять готового журналиста, да еще и обладателя какой-нибудь премии? Заявить об этом во всеуслышание они, конечно, не могли, потому что обучающая программа была давней традицией «Таймс» и в свое время обеспечила путь наверх им самим. Как будет выглядеть, если они затащат лестницу следом за собой? Да и вообще, редакторы не хотели полностью ее уничтожать, просто собирались «приземлить». Именно это слово они использовали на своих секретных совещаниях, и теперь оно просочилось в новостной отдел. Редакторам льстило, что пара дюжин выпускников Лиги Плюща носится по зданию, таская им сэндвичи и сортируя копии, в отчаянном стремлении угодить. Вот почему они продолжали делать вид, что программа существует, внушать копировщикам ложные надежды на продвижение, а потом, раз в месяц, сообщать одному из них, что секретный комитет постановил: ты, мол, не наш «материал». Естественно, тебя никто не гонит, можешь оставаться, но помни, что повышение тебе не светит.

Услышав о своей «профнепригодности» – еще одно слово, вызвавшее много толков, – большинство копировщиков бросало работу. Озлобившиеся и амбициозные, они уходили в другие газеты или начинали новую карьеру. Редакторы специально поддерживали текучку, чтобы избежать бунтов и обеспечить приток свежей рабочей силы. Стоило одному копировщику уволиться, как толпы других уже просились на его место, так что ряды разносчиков сэндвичей и сортировщиков копий постоянно пополнялись. «Обучающая программа» продолжала функционировать.

Знать об этом нам не полагалось, но в отделе новостей не может быть секретов. Все были в курсе, и редакторы среднего уровня перестали давать копировщикам репортерские задания. Зачем вкладывать время и энергию в подмастерьев, на которых старшие редакторы смотрят без всякого интереса? Зачем делать кого-то своим протеже, если он все равно тут долго не задержится? Столкнувшись с таким внезапным равнодушием, копировщики могли бы устроить мятеж, забастовку или поджечь здание редакции. Вместо этого мы продолжали стараться. Рылись в мусорных корзинах в поисках материалов, от которых репортеры отказались. Просеивали сквозь мелкое сито пресс-релизы, чтобы отыскать идею, которую можно будет использовать. Наткнувшись на что-то стоящее, шлифовали каждое предложение, подобно Флоберу, и молились, чтобы редактор разглядел в статье проблеск надежды. Каждый из нас верил, что он или она окажется избранным, тем единственным копировщиком, ради которого редакторы позабудут о своем пренебрежении.

Несколько месяцев я старался наравне со всеми. Потом, как в Йеле, перестал. Правда, на этот раз исключение мне не грозило. Единственным последствием этого отказа было легкое чувство сожаления и возвращение старых мыслей о том, что провал – моя судьба. Любые более сильные переживания относительно моего решения быстро утолялись в «Публиканах», где собирались люди, переставшие стараться уже давно. Чем больше я жаловался насчет «Таймс», тем более популярным становился в баре. Когда я преуспевал, мной гордились, но, потерпев поражение, я стал там героем. Я заметил это, но проигнорировал, как и тот факт, что похмелье после «Публиканов» порой препятствовало моей профессиональной деятельности и уменьшало и без того призрачный шанс на повышение до полного нуля.

Примерно в то же время, когда я перестал стараться в «Таймс», я совершил еще один противоречивый шаг – бросил звонить матери. Обычно я звонил ей пару раз в неделю с работы, в поисках совета и ободрения, и зачитывал отрывки из своих статей. Повесив трубку, я ощущал еще большее разочарование, и не потому, что мама не помогла, наоборот – она помогала слишком сильно. Мне ведь двадцать три года. Я не хочу больше зависеть от матери. Более того, не хочу, чтобы мне напоминали, что теперь мама должна зависеть от меня. К этому времени я рассчитывал сам ее содержать. Надеялся, что к 1988-му она переедет в дом, который я ей куплю, а волноваться будет только о том, что надеть на следующий урок гольфа. В действительности она продолжала торговать страховками, с трудом держалась на плаву и все еще старалась вернуть былую энергию. Я говорил себе, что хочу понять, как буду справляться, если моими наставниками станут мужчины, а не мама, что для юноши полезно дистанцироваться от матери, но в действительности я дистанцировался от невыполненных обещаний и всеобъемлющего чувства вины за то, что не могу позаботиться о ней.

Наложив эмбарго на общение с мамой, я сумел разобраться в том, почему перестал стараться в «Таймс», и стал посвящать больше времени самому страшному маминому кошмару, роману о баре, который больше не называл «Тысяча и одна ночь в «Публиканах». Мотив Аладдина себя не оправдал. Теперь роман назывался «Мотыльки и шелковые трусики», когда не назывался «Луна и обезьяна» или «А вот и все», как в «Поминках по Финнегану». Материала у меня было хоть отбавляй. За прошедшие годы я забил несколько коробок от обуви бумажными салфетками, на которых записывал случайные впечатления, обрывки диалогов и реплики, подслушанные в баре, как, например, когда брат Кольта, заменяя его за стойкой, крикнул клиенту:

– Эй, не смейся надо мной! Не смейся надо мной, приятель! Моя мамаша надо мной смеялась, и я положил ее на операцию – а операция ей была не нужна.

Каждый вечер я слышал по меньшей мере одно замечание, которое могло стать идеальным началом или завершением главы.

– Не сказать, чтобы я тонул в любви, – заявлял мужчина своей подружке.

– Ну конечно, – отвечала она сухо, – потому что ты давно утонул в выпивке.

– Так что, – спрашивал дядя Чарли одного клиента, – ты ее поимел?

– Куда там, Гусь, – отвечал тот, – это она поимела меня.

Однажды я подслушал разговор двух девушек об их ухажерах.

– Он сказал, что я – тройная угроза, – сказала одна.

– В каком смысле? – спросила другая.

– Это вроде какой-то спортивный термин, – ответила первая. – Он сказал, что я умная и у меня классные сиськи.

Вторая посчитала на пальцах и залилась смехом.

Перестав стараться в «Таймс», я начал придерживаться строгого режима, откладывая поход в «Публиканов» до того момента, как не потрачу ровно час на работу над романом о них. Все попытки, однако, были обречены, потому что я не понимал, зачем вообще хочу о них писать и что мне там так нравится. Я боялся это понять, и потому просто гонял слова по листу бумаги – упражнение столь же бессмысленное, как «ворди-горди».

Когда эта бессмысленность становилась очевидной, я просто сидел и таращился на стену над рабочим столом, на которую приколол карточки с любимыми цитатами из Чивера, Хемингуэя и Фицджеральда. Фицджеральд будил во мне особенную злость. Мало того, что он задал немыслимую планку совершенства, написал великий американский роман, так еще и сделал местом действия мой родной город! Я вспоминал свои любимые произведения – «Великого Гэтсби», «Дэвида Копперфильда», «Приключения Гекльберри Финна», «Над пропастью во ржи», – и их великолепие меня парализовало. Я не осознавал, что между ними общего, что привлекло меня в них в первую очередь. Все рассказчики там были мужчинами и с первых строк упоминали своего отца. В «Гэтсби» так вообще в первом предложении. С этого начинает каждый встревоженный рассказчик мужского пола, и мне следовало бы поступить так же.

Конечно, будь то творческий кризис, его легко можно было списать на условия над рестораном Луи – жару, шум, стены, вибрирующие из-за поездов, подходящих и уходящих со станции, воздух, пропитанный вонью маринованных огурцов, жареного бекона, картофеля фри и сыра. Но я не стал бы работать лучше и в писательской коммуне в глухих лесах, потому что являлся идеальным кандидатом для творческих кризисов. У меня имелись все классические предпосылки – неопытность, нетерпение, перфекционизм, растерянность и страх. А сверх того, я наивно полагал, что писательство должно быть делом легким. Что слова должны свободно литься на бумагу. Мысль о том, что ошибки – единственный путь к истине, никогда не приходила мне в голову, потому что я усвоил философию «Таймс», где ошибка считалась мелкой неприятностью, которой следует избегать, и ошибочно применял ее к своему роману. Написав что-нибудь не так, я неизменно решал, что дело во мне, а придя к этому решению, тут же терял самообладание, концентрацию и желание работать.

Оглядываясь назад, могу сказать, что самым удивительным было то, сколько страниц я все-таки дописал, сколько черновиков закончил и сколько старался, прежде чем бросить. Настойчивость не входила в число моих достоинств, и по этим результатам можно судить, насколько бар очаровывал меня и сколь сильно было мое стремление о нем рассказать. Вечер за вечером я сидел за столом над рестораном «У Луи», описывая голоса, раздающиеся в баре, и заразительный смех мужчин и женщин, собравшихся вместе там, где они чувствовали себя в безопасности. Я пытался писать о лицах, тонущих в облаке дыма, которые напоминают призраков из туманного небытия, и разговоры, перепрыгивающие со скачек на политику, с моды на астрологию, с бейсбола на громкие романы – все за одним стаканом пива. Пытался писать про чеширскую улыбку Стива, лысину дяди Чарли, мышку Джоуи Ди, козырек Спортсмена и про то, как Быстрый Эдди приземляется на стул, словно прыгнул с парашютом. Про писсуары, переполненные деньгами, и тот случай, когда я заснул на унитазе, а кто-то меня разбудил окриком: «Эй, туалеты – чтобы срать, а не чтобы спать!» Про то, как Вонючка швырнул ножом в легендарного Джима Брауна… Что бы я ни делал – менял имя на Пахучку, а орудие с ножа на вилку для лобстеров – в моем изложении Вонючка выглядел настоящим убийцей, а не забавным поваром, который ненадолго вышел из себя.

Значительная часть 1988-го ушла на то, чтобы описать, как Спортсмен разыграл Быстрого Эдди. Эта «тема», как называл ее Боб-Коп, началась в конце семидесятых – начале восьмидесятых, когда в музыкальном автомате в баре появились «Странники в ночи».

– Отличная песня, – сказал Быстрый Эдди, щелкнув пальцами. – Понятно, почему ей дали «Оскар».

Спортсмен ответил:

– У «Странников в ночи» никогда не было «Оскара».

Они поспорили на сто долларов, откопали справочник и выяснили, что Спортсмен прав. Прошло несколько лет. Как-то раз песню включили снова, и Быстрый Эдди сказал:

– Отличная песня, понятно, почему ей дали «Оскар».

Спортсмен засмеялся. Конечно, Быстрый Эдди шутит. Сообразив, что он говорит серьезно, Спортсмен предложил пари на несколько сот долларов. Быстрый Эдди снова проиграл и заплатил долг. Прошло еще несколько лет. Спортсмен пожаловался дяде Чарли, что задолжал букмекеру и должен скорей отыграться. За счет Быстрого Эдди.

– У Быстрого Эдди какой-то провал в памяти насчет «Странников», – сказал Спортсмен, – так что я сделаю ставку побольше. Сегодня, когда он придет, поставь «Странников» снова, а дальше я сам разберусь и отстегну тебе твою долю.

Но дядя Чарли не согласился. Сказал, что не хочет участвовать в обмане. Довольно ханжеское замечание, ответил Спортсмен, для парня, который использует «Публиканов» как собственную букмекерскую контору. В общем, Быстрый Эдди пришел. Дядя Чарли посмотрел на Спортсмена. Спортсмен посмотрел на дядю Чарли. Быстрый Эдди посмотрел на дядю Чарли. Дядя Чарли налил Быстрому Эдди пива и стал напевать. Скуби-дуби-ду.

– «Странники в ночи»! – воскликнул Быстрый Эдди, щелкнув пальцами.

– Отличная песня. Понятно, почему ей дали «Оскар».

Спортсмен показал себя настоящим мастером. Он дразнил Быстрого Эдди, насмехался над ним, объявил всему бару, что Быстрый Эдди ни шиша не понимает в музыке, так что в конце у Быстрого Эдди не осталось выбора, кроме как настоять на сумме пари, достойной реабилитировать его мужеское достоинство. Оба хранили в тайне точную цифру, но она была действительно большая, и когда Быстрый Эдди проиграл и полез за чековой книжкой, что-то щелкнуло у него в голове. Провал в памяти исчез, схлопнувшись, как диафрагма фотоаппарата. Он не помнил, что раньше уже дважды проиграл то же пари, но помнил, что дядя Чарли пел – и это было не «Что я за дурак». Быстрый Эдди задался вопросом, что за дурак он.

Преображая эту историю в текст, я изменил имена. Спортсмен стал Киллером, Быстрый Эдди – Стремительным Эдуардо, а дядя Чарли – дядей Батчи. Спортсмена я сделал ветераном Корейской войны, а Быстрого Эдди – бывшим заключенным, который то ли убил, то ли не убил свою жену Агнес, имя которой я изменил на Делайлу. Про песню я написал, что это был «Голубой бархат», а сумма ставки – сто тысяч долларов. История вышла неправдоподобной, и я никак не мог сообразить почему.

Когда я сидел над очередным черновиком «Странников в ночи», раздался телефонный звонок. Звонил Дипьетро.

– Скорей сюда! – заорал он, стараясь перекричать не меньше двухсот других голосов.

– Тут полно телочек, а у меня лучшие места. Бульвар и Парк-Плейс!

Он имел в виду два самых востребованных табурета в баре, сразу за дверью на Плэндом-роуд, с которых было отлично видно всех входящих, плюс ты мог легко привлечь внимание бармена.

– Не могу, – ответил я. – Я пишу.

– Пишешь? Черт возьми, про что?

– Про бар.

– Ну и? Приходи и проведи исследование. Бульвар и Парк-Плейс.

– Не могу.

Он бросил трубку.

Очень скоро подо мной в ресторане у Луи потушили гриль. Щелчок, потом негромкое шипение. Я подошел к окну и закурил сигарету. На улице моросило. Я распахнул створки и вдохнул запах дождя, точнее, попытался – над мусорными баками. В баки раз за разом ныряли чайки. Луи вышел в заднюю дверь и отогнал их. Стоило ему зайти внутрь, как чайки вернулись. Настойчивость, подумал я. У чаек она есть, а у меня нет. Я выключил компьютер. Щелчок, потом негромкое шипение.

Я пошел в «Публиканов», неся неоконченную главу в папке под мышкой и утешая себя тем, что писатели проводят в барах не меньше времени, чем за рабочим столом. Писательство и выпивка всегда идут рука об руку, как виски и содовая, уговаривал я себя, входя в передние двери. Дипьетро действительно был там, сидел на Бульваре, а рядом, на Парк-Плейсе, дядя Чарли.

– Прекрасный мой племянник, – воскликнул он, целуя меня в щеку. Похоже, он уже изрядно нагрузился.

Быстрый Эдди тоже сидел в баре, вместе с женой, Агнес, которая работала у Луи официанткой. Она пила свой обычный ирландский кофе (Агнес и не подозревала, что бармены наливают ей кофе без кофеина, «чтобы не стимулировать врожденную болтливость», по выражению дяди Чарли). Быстрый Эдди вспоминал, как поставил на Агнес в споре, что она обгонит дядю Чарли на беговой дорожке. Быстрый Эдди утверждал, что Агнес станет носиться вокруг дяди Чарли кругами, а дядя Чарли поклялся, что пустит себе пулю в голову, если не сможет одолеть эту «курильщицу с заплетающимися ногами», так что они отправились на стадион возле старшей школы, и половина бара последовала за ними. Агнес, с накинутым на плечи полотенцем, затушила сигарету за мгновение до того, как Быстрый Эдди пальнул из стартового пистолета. (Каким образом у Быстрого Эдди оказался с собой стартовый пистолет, никто почему-то не спросил.) Дядя Чарли перегнал Агнес, но жестоко за это поплатился. Он валялся на траве, его рвало, и еще несколько дней он не мог прийти в себя.

Я подумал, что записать эту историю будет проще, чем «Странников». И сделал пометку на салфетке.

Питер, бармен, увидел, что я пишу. Из всех барменов в «Публиканах» он был самым добродушным. Будучи лет на десять старше, Питер относился ко мне снисходительно, как старший брат, который чувствует, что я что-то натворил, но еще не знает, что именно. У него был мягкий голос, мягкие карие глаза, мягкие темные волосы, но какой-то твердый внутренний стержень – честность? искренность? – отчего люди всегда поворачивались в его сторону, стоило Питеру заговорить. Даже когда он был полностью счастлив – а я не раз видел, как Питер смеялся до колик, – в облике его сквозила грусть. Если Питер заглядывал тебе в глаза, пусть и с улыбкой, ты словно слышал его мысли: Мы по уши в дерьме, пацан. Не будем обсуждать этого сейчас, да и вообще, не стоит погружаться в детали, но, не буду врать, мы по уши в дерьме. В баре, полном громогласных и обаятельных мужчин, Питер держался очень тихо, отчего казался еще привлекательнее.

– И что ты пишешь? – спросил он, подливая мне скотч.

– Заметки, – ответил я.

– Про что?

– Да так. Про бар.

Он не стал развивать эту тему. Вместо нее мы поговорили о новой работе Питера на Уолл-стрит, которую он получил через одного клиента из «Публиканов». Я был рад за него, но все же печалился, что мой любимый бармен теперь работает реже. Он продавал акции на полный день и обслуживал клиентов в баре по вечерам в субботу, чтобы подкопить деньжат для семьи. Растущей семьи. Его жена, сказал он, беременна.

– Да, – застенчиво признался Питер, – так уж получилось.

– То есть ты будешь отцом? – воскликнул я. – Поздравляю!

Я угостил его выпивкой.

– Так ты пишешь про наш бар? – спросил он, указывая на мою папку. – Можно?

Я согласился – в обмен на скотч.

– «Мотыльки и шелковые трусики»? – удивился Питер. – Название интригующее.

– Это Кольт мне его подсказал.

– Кольт ходит в шелковых трусах?

– Да нет же! Господи боже! Откуда я знаю?

Я смотрел, как Питер читает, подмечая каждую гримасу на его лице, каждое движение брови. Закончив, он передал мне страницы и оперся о барную стойку. Поморщился. Лицо у него стало еще грустней, чем обычно.

– Очень плохо, – сказал он. – Но что-то в этом есть.

Я сказал Питеру, что идеи и темы кружатся у меня в голове, как ароматы от гриля Луи – у меня в квартире, неуловимые и неотступные. Сказал, что уже готов сдаться.

– Это будет ошибкой, – ответил он.

– Почему?

Я давал ему возможность сказать, что у меня талант. Но Питер этого не сделал. Он ответил просто:

– Потому что сдаться – всегда ошибка.

– Что у вас тут? – поинтересовался дядя Чарли.

– Ты знал, что твой племянник пишет про «Публиканы»? – спросил Питер.

– Я думал, то, что здесь говорят, должно оставаться в тайне, – буркнул дядя Чарли. Вроде бы в шутку.

– Парнишка – обычный графоман, – вставил Кольт. – Наверняка все дело в «ворди-горди».

– Дай-ка сюда, – сказал дядя Чарли.

– Ага, давай посмотрим, – поддержал его Боб-Коп.

Питер отдал дяде Чарли мои страницы, и дядя Чарли, закончив читать, передавал их по одной Бобу-Копу, а тот Спортсмену, и так далее.

– У меня не хватает шестой, – жаловался Спортсмен.

– У кого девятая? – вопрошал дядя Чарли.

– У меня, – отвечал Питер. – Не гони лошадей.

Глядя, как вся эта бригада вчитывается в мой текст, передавая его по бару, я принял важное решение. Парни из «Публиканов» станут моими редакторами. Если редакторы в «Таймс» пытаются меня «приземлить», я лучше обращусь к бару. Каждый субботний вечер я буду передавать свежие тексты Питеру и остальным. Это будет мой срок сдачи. Моя собственная обучающая программа.

Это решение ознаменовало перемену в наших отношениях с баром и придало им новое звучание. Мы и раньше шли в «Публиканы» поделиться своими историями, обменяться ими, передать дальше свой опыт, так что просыпались по утрам с ощущением, что воевали в Наме, или крюком вылавливали в гавани «поплавков», или задолжали мафии сотню штук. Но теперь мы обменивались моими версиями историй, и их стиль – трюки, уловки и развязки – стал главной темой для разговоров в баре тем летом. Мужчины оказались придирчивыми читателями и требовали, чтобы их развлекали. Они хотели острых словечек и поворотов сюжета, достаточно простых, чтобы их можно было воспринимать сквозь пьяный морок – бесценная тренировка для начинающего писателя. О правилах правописания они знали меньше, чем редакторы в «Таймс», зато не попрекали меня за пропущенные запятые и ошибки в орфографии.

– Бар словно «форд в пустыне»? – спрашивал Спортсмен, указывая на одну из страниц.

– Почему это он как форд?

– Там опечатка, – объяснял я. – На самом деле, «форт». Ну, крепость в пустыне.

– А мне нравится форд. Форд в пустыне. Подумай над этим!

Я поглядел ему через плечо и взвесил его предложение.

– А это что? Загадать жевание?

– Там должно быть желание.

– Слушай, ты совсем не умеешь печатать! А вообще, это же так банально!

На обучающей программе в «Публиканах» к ошибкам относились совсем не так, как на обучающей программе в «Таймс». Разница открылась мне в полной мере, когда я неверно использовал слово «рисовка» в заметке для газеты. Редактор едва не стер меня в порошок. Тем же вечером я рассказал дядя Чарли и Питеру, как туго мне пришлось.

– А что все-таки значит «рисовка»? – спросил дядя Чарли.

– Я и сам не уверен, – ответил я.

Он выложил «Книгу слов» на барную стойку.

– Посмотри.

Дядя Чарли удалился обсудить что-то с Быстрым Эдди. Я пролистнул страницы до слова «рисовка». Определение звучало так: «Напускная элегантность манер». Кто-то обвел его кружком и подписал красными буквами «Как у Чэса». Я показал Питеру. Он рассмеялся. Когда дядя Чарли вернулся, я показал и ему.

– Ну надо же, – только и заметил он.

– Ты что, никогда не видел эту страницу раньше? – спросил я.

– И не знал, что кто-то обвел определение и подписал твое имя? – спросил Питер.

– Не-а. – Дядя Чарли зачитал определение вслух. – Но ведь подходит, правда?

Глава 35. Высшая лига

Зайдя в дедов дом, я увидел странного мужчину, сидевшего за кухонным столом со стаканом молока.

– Макгроу? – спросил я.

Мужчина подскочил на месте. Он был на три дюйма выше, чем когда мы виделись в последний раз, и на тридцать фунтов тяжелее. Ростом не меньше шести футов четырех дюймов, весом фунтов двести двадцать[40]. Детский жирок превратился в мощные мышцы. Когда он меня обнял, мне показалось, что под рубашкой у него панцирь; лапы, хлопавшие меня по спине, были больше рукавиц, которыми бабушка вытаскивала горячие противни из духовки. Я вспомнил, как мальчишкой обнимал отца – и точно так же не мог обхватить обеими руками.

– Чем тебя кормят там, в Небраске? – спросил я.

Бабушка держала в руках пустой пакет из-под молока и упаковку от печенья, которое он только что сожрал.

– Что бы то ни было, – сказала она, – ему этого недостаточно.

Я взял из холодильника банку пива и сел напротив него. Он стал рассказывать нам с бабушкой о своих приключениях на Больших Равнинах, вызвав безудержный смех. Еще он рассказывал про то, как учится быть питчером – о давлении, о трудностях, о болельщиках. Я заметил, что заикание у него стало практически незаметным.

Макгроу спросил про мою жизнь.

– Как дела в «Нью-Йорк таймс»? Ты уже репортер?

Он задал этот вопрос походя, словно мое продвижение – дело решенное и такое же неизбежное, как рост его мускулов. Я пробормотал, что это долгая история.

Слушая Макгроу, восторгаясь его ростом и размахом плеч, невероятной шириной корпуса и массивностью ног, я ощутил знакомое чувство утраты, которое настигало меня всякий раз, как Макгроу и кузины переезжали. Но теперь не тетя Рут похитила Макгроу, а взрослая жизнь. Макгроу был большой, суровый, каким должен быть мужчина, и мне вспомнились наши поездки в Роухайд в детстве, когда мы смотрели на механических ковбоев сквозь ограду из железной сетки. Макгроу присоединился к манекенам. А я так и остался снаружи.

Из всех, кого я любил, чаще всего я говорил «прощай» именно Макгроу. Теперь время прощаться настало снова. Прощай, толстощекий мальчуган с неказистой стрижкой, здравствуй, блондин-супермен, который вот-вот станет для меня проблемой. По своей природе, да и по привычке, я смотрел на мужчин снизу вверх, но не мог смотреть так на Макгроу. Это он должен был смотреть снизу вверх на меня – своего старшего брата, защитника. Но такое могло случиться, только если бы он поднял меня над головой.

Несколько дней спустя, когда я сидел у себя в квартире и работал над романом о «Публиканах», Макгроу без стука зашел в дверь.

– Мне надо побросать мяч, – сказал он. – Размять руки. Поможешь?

Он захватил для меня запасную перчатку. Мы прошли по Плэндом-роуд до стадиона «Мемориал» и там разделились, разойдясь где-то на восемьдесят футов, а потом начали кидать мяч друг другу, постанывая, словно калеки, пока наши мышцы разогревались. Макгроу вытер мячом пот со лба.

– Слайдер! – крикнул он.

Мяч истекал влагой, словно губка, летя прямо на меня. Он бил точно в цель, вонзаясь мне в перчатку. Я с трудом удерживал его. Казалось, что мячи Макгроу отталкиваются от воздуха и прибавляют скорость. Мне пришло в голову, что Макгроу каким-то образом научился передавать им свое былое заикание. Скорость росла, мяч врезался в руку так, что мне казалось, у меня ломаются кости. Я замахнулся, сделал ответную подачу, вложив в нее все силы, но когда Макгроу послал мяч обратно, мне стало стыдно. У него мячи летели быстрее раз в пять. Слайдеры походили на кометы, а траектория полета – на движение часовой стрелки с одиннадцати до пяти. Уклоняясь от мяча, пролетевшего от меня на расстоянии шага, я подумал: Макгроу будет профессиональным бейсболистом.

В глубине души я всегда это знал – по крайней мере, лет с шестнадцати, когда на игру Макгроу приехал скаут из калифорнийских «Ангелов». Но в тот день я увидел и ощутил на своих ноющих руках, что мальчик, с которым мы росли, играли в прятки и боготворили «Метс», ушел далеко вперед и стоит теперь на пороге исполнения своей детской мечты. Очень скоро он окажется в Высшей лиге, возможно, в «Метс», и его имя будет у всех на устах. Он станет первым игроком в истории «Метс», который не позволит противникам открыть счет. Будет следующим Томом Сивером, в то время как я, Эдвард Ар, Мерроу-Рингер, Паленый, превращусь в самого старого копировщика в «Таймс». Макгроу войдет в Зал славы, и на церемонии в его честь парни из бара будут перешептываться о том, как по-разному сложилась жизнь у двоюродных братьев.

Я чувствовал одновременно и зависть и гордость и стыд. Наблюдая за тем, как Макгроу отрабатывает удары, видя его серьезность и преданность делу, я понял, что мой кузен – не только претендент на Высшую лигу. Он – настоящий трудяга, и благодаря этому овладел не только мастерством кидать мяч. Он овладел собой. Макгроу работал не потому, что был талантлив, а потому, что знал: тяжелый труд – правильная дорога для мужчины, единственно возможная. Его не парализовал, как меня, страх совершить ошибку. Когда его мяч приземлялся передо мной или перелетал мне через голову, он не обращал внимания. Он экспериментировал, пробовал, искал себя, пробиваясь к истине путем проб и ошибок. Неважно, как глупо он выглядел в этот момент, насколько часто бил мимо цели – к следующему удару он снова был сосредоточен, спокоен и уверен в себе. Ни разу за всю игру он не утратил того выражения лица, которое я видел у него в детстве. Да, он работал, но в то же время продолжал играть.

Наш поединок – простая разминка для Макгроу, – стал для меня поворотным моментом. За какой-то час он научил меня большему, чем все редакторы «Таймс» за прошедший год. Когда Макгроу отбыл в Небраску, я вернулся в новостной отдел и стал лучшим копировщиком, каким только мог быть. Я из кожи вон лез, и к концу года редакторы решили, что я заслуживаю стажировки. На месяц – январь 1989-го – я стану полноценным репортером. Дальше моя работа пройдет формальную оценку. И тогда, намекнул один из редакторов, я, возможно, стану тем самым исключением из правил. Единственным копировщиком, пробившимся через их поддельную обучающую программу. Я был на седьмом небе от радости. А потом мне стало плохо.

– Кажется, я умираю, – сказал я Бобу-Копу. – Сердце так и колотится.

– Сердце колотится у всех, – ответил он.

– Но мое колотится слишком сильно.

– Скажешь, когда перестанет колотиться совсем.

– С моим сердцем что-то не так.

– На-ка, выкури сигаретку. Расслабься.

– Что-то не так, говорю тебе!

Боб-Коп повез меня в госпиталь. Врач в приемном отделении воткнул мне в руку иглу, провел несколько обследований, включая ЭКГ, и результаты оказались отрицательными.

– Стресс, – сказал врач, пока я застегивал рубашку. – Постарайся уменьшить стресс.

Однако к концу 1988 года моя крепость, где я прятался от стресса, превратилась в его источник. Рынок акций рухнул, потерпев в течение дня худший обвал со времен Великой депрессии, и брокеры с Уолл-стрит создавали теперь в «Публиканах» совсем иную атмосферу. Люди, некогда входившие в бар пританцовывая и приносившие с собой хорошее настроение, сидели поодиночке в альковах, бормоча себе под нос что-то про «позиции». Место встречи миллионеров превратилось в приют для оборванцев. Блестящие молодые супруги, некогда вплывавшие в бар, разодетые в пух и прах, перед приемом в Карнеги-холле или Линкольн-центре, Джеральд и Сара Мерфи из Манхассета, теперь прокрадывались в двери, пили и уходили прочь. Я был там, когда она запустила пепельницей ему в голову и стала кричать, что он переспал с горничной, а он в ответ заявил, что ее страсть к покупкам пустила их по миру.

Но настоящее падение всегда будет связано для меня с мистером Выходным. Всю неделю он ходил в безупречных костюмах, крахмальных белых сорочках и галстуках от «Эрмес». С понедельника по пятницу никогда не повышал голоса и был причесан волосок к волоску, а в электричке всегда читал «Уолл-стрит джорнэл», да так внимательно, словно собирался сдавать экзамен. Но каждую пятницу, без пропусков, после пяти дней, потраченных на напрасные попытки вернуть свое состояние, бедняга вваливался в «Публиканы», и бармены в один голос кричали: «Черт подери, смотрите, мистер Выходной». Они забирали у него ключи от машины, а он распускал галстук и в следующие сорок восемь часов скакал по стульям, крутился вокруг столбов и валялся на столах, распевая «Дэнни-Бой», и в какой-то момент, по неизвестной причине, начинал делать приседания, а потом заваливался спать в третьем алькове от двери, словно в личном купе ночного поезда. Я много раз хотел представиться ему – мистер Выходной? Я – Паленый, – но мне не удавалось с ним заговорить. По Выходному можно было сверять часы, и точно так же, как все были уверены, что он появится в пятницу вечером, никто не сомневался, что утром в понедельник он пойдет в своем элегантном костюме по Плэндом-роуд, спеша на утренний поезд. Сложно было сказать, кто он в этот момент – мистер Выходной, который ходит во сне, или мистер Будний, едва очнувшийся от кошмара.

Мало кто в «Публиканах» об этом знал, но сильней всего от обвала на рынке пострадал Стив. С его баром в Нижнем Манхэттене начались проблемы. Стив мечтал, что роскошные «Публиканы на причале» станут заведением, где полощут рот «Кристаллом» вместо зубного эликсира, но теперь его клиенты едва ли не побирались. Последнее, что могло прийти им в голову, это заказать дорогущий сочный стейк и переоцененную бутылку изысканного вина. Стив терял миллионы. Мог лишиться дома, вынеси банк такое решение. А главное, он утратил самое ценное, что имел. Уверенность в себе. С баром в Манхассете все было в порядке, но Стив хотел преуспеть на большой сцене, прорваться в высшую лигу. Скорее всего, богатство, которое он наблюдал в баре, заставило его задуматься о таком. Стива испортили его собственные клиенты. Он перевидал сотни людей, приходивших в «Публиканы» отпраздновать очередную удачу, и со временем решил, что хочет участвовать в вечеринке, а не обслуживать ее. «Публиканы на причале» были его шансом. Думая, что это будет легко, он переоценил свои силы, и теперь, впервые за его волшебную жизнь, терпел поражение, и очень тяжелое, а «Публиканы на причале» служили этому поражению памятником. Они стояли там, в конце причала, пустые, как могила. Очень хорошо освещенная могила, за которую Стив платил сорок пять тысяч долларов аренды ежемесячно.

– Стив плоховато выглядит, – сказал я дяде Чарли за пару дней до начала стажировки.

Мы оба оглянулись и посмотрели на Стива, который стоял у стройки злой, сбитый с толку, едва держащийся на ногах. Никакой чеширской улыбки. Ни следа от нее.

– Он выглядит, – сказал дядя Чарли, – как Хэглер в последних раундах.

В новых подтяжках и галстуке в тон – рождественский подарок от мамы – я первым явился в редакцию в первый рабочий день 1989 года. Ботинки сверкают, волосы напомажены, карандаши острые, как иглы. Редакторы дали мне тему – бандитские разборки на Ист-Сайде, – на которую я набросился, словно на Уотергейт. Я успел настрочить восемьсот слов до срока сдачи, и, поскольку страшно нервничал, у меня получилась не статья, а катастрофа. Как будто ее писал Твоюжмать. Редакторы внесли поправки – резкие, радикальные, в духе профессора Люцифера, – и похоронили статью в разделе местных новостей.

В электричке обратно в Манхассет я говорил себе, что должен найти способ успокаиваться перед сдачей. Представлял, как Спортсмен делает последнюю ставку в серии из девяти. Как Макгроу бросает мяч, когда все базы заняты и решается исход игры. Как Боб-Коп вылавливает очередного утопленника, дядя Чарли танцует фламинговое танго, пока мафиози думают, как разделаться с ним, а Джоуи Ди с безмятежным лицом выбивает дурь из очередного пьянчуги. Расслабьсяпацанпросторасслабься. Я думал о них, и это помогало.

В конце недели редакторы послали меня в Бруклин, где девочка-подросток погибла, случайно попав в перестрелку двух враждующих группировок. Я опросил ее друзей, учителей и соседей. Она хотела стать писательницей, говорили они. Недавно поступила в колледж и мечтала оказаться следующей Элис Уокер[41]. Ее жизнь, как и моя, только начиналась, и я почел за честь написать о ней, рассказать о ее смерти, не оставившей ей выбора. Я потратил на статью час, после чего нажал кнопку отправки у себя на компьютере. Редакторы внесли несколько незначительных поправок и поместили статью на первую полосу. Отличная работа, сказали они с удивлением.

Мне хотелось зайти в «Публиканы» и рассказать парням, какой хороший у меня выдался день, но я поклялся всю стажировку туда не заглядывать. И старался поменьше думать о принесенной клятве. Мне не хотелось признавать, что бар может быть препятствием к успеху, равно как и разбираться, почему мне сложно расслабиться в конце тяжелого дня. Лежа без сна в четыре утра, слушая, как Луи разжигает свой гриль, я спрашивал себя, почему настолько напряжен. Не может быть, что причина заключается в отсутствии алкоголя, и это точно не просто стресс. Есть что-то еще. Может, надежда?

Постепенно я научился расслабляться перед сдачей статьи. Начал даже радоваться этому моменту и тут осознал, что пошло не так в Йеле. Первый шаг в учебе, сообразил я, это отказ от всего, что ты знал раньше, от старых привычек и ложных предположений. Никто со мной об этом не говорил, но во время стажировки это стало очевидно. Когда материал горит, у тебя нет времени на старые привычки – на все то, чем я обычно занимался, прежде чем начать писать: составление списков великих слов и волнение, как они прозвучат. Время есть только на факты, поэтому отказ от былых привычек происходит сам по себе, почти вынужденно. Садясь писать статью в «Таймс», я делал глубокий вдох и напоминал себе говорить только правду, тогда я найду нужные слова, точнее, они сами меня найдут. У меня не осталось никаких иллюзий. Я не пишу стихи. И вообще пишу довольно плохо. Но, по крайней мере, материалы, под которыми стоит моя подпись, становятся другими. В них есть ясность, авторитетность – то, чего мне никак не удавалось добиться раньше, и уж точно не в романе о «Публиканах».

Примерно на половине стажировки один их старших редакторов «Таймс» прислал начальнику отдела городских новостей записку, которую тот передал мне.

«Кто такой этот Джей Ар Мёрингер? – спрашивал старший редактор. – Поздравьте его от меня за отменную работу».

Когда меня повысят, думал я, когда я стану полноценным репортером, Сидни пожалеет. Когда мое имя будет ежедневно появляться в «Таймс», она заметит его и поймет, что недооценивала меня. Позвонит и будет умолять принять ее обратно.

Возможно, я соглашусь. В конце концов, я же изменился – так может, и она тоже? Из бездельника, торчащего в баре, я превратился в репортера. Кто знает, в кого превратилась Сидни?

В редакции я зашел в туалет и встал перед зеркалом. Я выглядел по-другому. Мудрее? Уверенней? Я не мог сказать точно, но прогресс был налицо. Я сказал своему отражению: очень скоро ты будешь зарабатывать достойные деньги. Может, их даже хватит, чтобы снять нормальную квартиру, без запахов, с отдельной кухней. И отправить маму в колледж. А там – кто знает? Может, и чтобы поухаживать за Сидни. И однажды купить ей кольцо.

Глава 36. Стивен-младший

За несколько дней до конца моей стажировки редактор передал мне небольшую вырезку из утреннего номера «Таймс» от того же дня. Мужчину по имени Стивен Келли застрелили у дверей его квартиры в Бруклине. Полиция сообщала, что произошла перестрелка. Статья содержала всего триста слов, но редактор подчеркнул пять или шесть из них, самые важные. Келли был чернокожий, стрелял в него белый. Что еще хуже, стрелявший раньше был полицейским. Расовый вопрос и так стоял очень остро; имена Говарда Бича и Таваны Броули до сих пор были у всех на устах. Перестрелка могла спровоцировать очередные волнения. Редактор просил меня заняться этим делом, выяснить побольше о Стивене Келли и что-нибудь написать о нем.

Мы с фотографом поехали в Бруклин и постучали в двери квартиры Келли. Когда они открылись, перед нами предстало трое мужчин размером с Макгроу – взрослые сыновья Келли, включая Стивена-младшего. Я сказал, что мы из «Таймс», и нас пригласили войти. Мы сидели в темной гостиной с задернутыми шторами, и сыновья рассказывали хриплыми мрачными голосами об отце, который вырастил их в одиночку. Он был сильный мужчина, говорили они, и одновременно – настоящая наседка, постоянно тревожившаяся о своих «мальчиках». Не так давно они решили встретиться все вместе, чтобы отметить его шестьдесят второй день рождения. Сыновья – шестеро – жили по разным странам, и праздник должен был стать великим воссоединением, потому что все они собирались явиться. Вместо праздника им пришлось встретиться на могиле отца.

Когда настало время уходить, я пообещал сыновьям, что честно изложу все, что они мне рассказали.

– Слушайте, – сказал Стивен-младший, провожая меня до двери, – в некоторых газетах нашу фамилию написали неверно.

– К-е-л-л-и, – сказал я, – так?

– Да.

– Поверьте, я прослежу, чтобы ее напечатали правильно. Я-то знаю, насколько важны имена.

На следующее утро я сидел в новостном отделе и перечитывал свою статью за чашкой кофе. Потом поднял голову и увидел воскресного редактора над своим столом.

– Крутая работа, – сказал он.

– Спасибо.

– Серьезно. Очень здорово вышло. Я слышал, про твою статью сегодня говорили по радио.

– Правда?

– Продолжай в том же духе, и счастливое будущее не заставит себя ждать.

Он отошел, а я откинулся на спинку стула. Кто бы мог подумать, что я стану репортером в «Нью-Йорк таймс»? Я гадал, видела ли статью Сидни и прочла ли ее. Мне хотелось позвонить маме и прочесть материал ей. Но сначала я позвонил семье Келли.

Трубку подняли после первого звонка. По голосу я узнал Стивена-младшего.

– Мистер Келли? Джей Ар Мёрингер из «Таймс». Я просто решил позвонить и поблагодарить вас за то, что уделили нам время вчера. Надеюсь, статья вам понравилась.

– Да. Она хорошая. Вот только – придется вам сказать, – фамилию вы написали неверно.

– Что?

– Вы неверно написали фамилию. К-е-л-л-и.

– Не понимаю! Вчера, у дверей, когда я произнес по буквам К-е-л-л-и, вы сказали «да».

– Я сказал «да», имея в виду, что именно так, неправильно, ее написали в других газетах.

– Ох!

Сердце у меня колотилось так громко, что я боялся, как бы он его не услышал. Мне казалось, что с моим сердцем что-то творится, когда Боб-Коп возил меня в больницу, но сейчас оно билось о грудную клетку, будто собиралось вырваться наружу.

– Простите ради бога, – сказал я. – Мне ужасно жаль. Я не понял, что вы имели в виду.

– Ничего страшного. Но вы уж постарайтесь опубликовать исправление.

– Да. Исправление. Конечно. Я переговорю с редактором. До свидания, мистер Келли.

Я пошел в туалет и выкурил четыре сигареты. Потом сорвал со стены диспенсер с бумажными полотенцами, заехал ногой по металлической урне и лупил кулаком по двери одной из кабинок, пока не размозжил себе костяшки пальцев. Дальше я закрылся в кабинке и попытался решить, что делать дальше. Можно пойти в бар через дорогу и закинуть в себя полдюжины стопок скотча. Но на это у меня еще будет время вечером, в «Публиканах». Можно промолчать в надежде, что редакторы ничего не узнают. Но я пообещал сыну покойного. Стивену-младшему.

Идя назад в новостной отдел, я столкнулся с воскресным редактором и проводил его до стола. Он положил ладонь мне на плечо и спросил других сотрудников, шедших рядом:

– Как вам этот Мёрингер, а?

Он произнес мое имя так мелодично, что оно почти мне понравилось.

– Отличная работа, – ответил один.

– Молодец.

– Видел, что другие издания тоже пытаются писать на эту тему? – спросил меня воскресный редактор.

– Только ничего у них не выйдет. Они не встречались с семьей. Да еще и фамилию указывают неверно. У них написано «К-е-л-л-е-й».

Он усмехнулся.

– Вообще-то, – сказал я, – я только что говорил с семьей по телефону.

Голос у меня дрогнул.

– Их фамилия как раз и пишется «К-е-л-л-е-й».

Редактор вытаращился на меня. Я продолжал.

– Вчера сын мне сказал, что в газетах – включая нашу – их фамилию пишут неверно. На первом брифинге по перестрелке мы записали ее как К-е-л-л-и. Поэтому я сказал сыну: К-е-л-л-и, так? Имея в виду, ну, понимаете «так надо писать вашу фамилию, правильно?». А он ответил «да», имея в виду «да, вот так, с ошибкой ее и напечатали». В общем, вышла путаница.

Редактор взял карандаш, размахнулся им над столом и швырнул на пол. Похоже, точно так же ему хотелось поступить со мной. Глаза его кричали, ты мертвец, пацан! Я выдерживал его взгляд, сколько смог, а потом склонил голову. Я заметил, что на редакторе великолепные подтяжки: бежевые, с изображением танцующих девушек. Совсем недавно я видел их в витрине эксклюзивного бутика на Ист-Сайд.

– Придется публиковать исправление, – негромко произнес он.

– Хорошо.

– Я напишу его сам и отправлю тебе. Просмотри и скажи, все ли верно.

Я вернулся к своему столу и стал ждать нового задания, которое так и не поступило. Поступило только исправление. «Подпись под фотографией и статья в субботнем номере о перестрелке, закончившейся гибелью жителя Бруклина на парковке возле дома, содержат фамилию, указанную неправильно. Покойного звали Стивен Келлей.

Позднее, сидя в «Публиканах» впервые за двадцать семь дней, я рассказал дяде Чарли, что наделал. Он стукнул бутылкой по стойке бара.

– Как такое могло произойти? – последовал вопрос.

Я не был уверен, злится он или просто разочарован.

Мне хотелось позвонить маме, но телефон был занят, и к нему стояла очередь, не замечавшая, что парень в будке давно отключился. Ну и ладно. Каких-то пару часов назад я представлял себе триумфальный звонок, в котором велю маме начинать выбирать учебные курсы, потому что она отправляется в Университет штата Аризона. Мне требовалось время привыкнуть к новой реальности.

Я был уже совершенно пьян, когда Боб-Коп ввалился в двери.

– Мне случалось вылавливать из гавани утопленников, которые выглядели лучше тебя, – заметил он.

Я рассказал ему, что случилось.

– Как такое могло произойти? – спросил он.

– Сам не знаю.

Он вздохнул.

– Да и ладно. Забудь об этом. Ты же не нарочно. Именно за этим и крепят ластики к карандашам.

– Ты не понимаешь, – разгневанно воскликнул я. – Бедные сыновья! Сначала какой-то бывший коп застрелил их отца, а потом явился я со своим дурацким блокнотом и сделал только хуже. Главное, этого не исправить. Отпечатаны миллионы экземпляров. Они уже продаются, повсюду – миллионы свидетельств моей некомпетентности. И даже когда тираж будет распродан, ошибка никуда не денется. Останется на микрофильмах. В базах данных. Я допустил ошибку не в какой-нибудь «Пчеле Сакраменто». А в государственной газете. Из-за моей глупости придется публиковать исправление. А самое худшее, что я ошибся не с возрастом погибшего или с цветом кожи. А с именем. Я, который должен бы знать, как важно писать имя правильно!

Боб-Коп смотрел на меня так пристально, что я решил, он слушает со всем вниманием, но в этот момент стало ясно, что мой монолог его разозлил. Он выглядел уязвленным, оскорбленным, и от его взгляда я почти что протрезвел. Он хотел мне что-то сказать – очень важное. Но, что бы то ни было, он проглотил эти слова. Я видел, что у себя в голове он предпочел другой выход.

– Почему это именно ты должен знать, как важно правильно писать имя? – поинтересовался он.

– Потому что…

Теперь настала моя очередь глотать слова. Я мог бы ему рассказать, почему имена так для меня важны, но на тот день мне и без того хватило волнений. Когда я покачал головой и посоветовал ему забыть об этом, мы оба развернулись к стойке и уставились на рисунки гениталий на стекле, не говоря ни слова. Наконец, рука Боба-Копа опустилась ко мне на плечо.

– Иди завтра на работу, – сказал он, – и веди себя так, будто ничего не случилось. Хотя нет. Не так, будто ничего не случилось. Они решат, ты сумасшедший. Веди себя так, будто что-то случилось, но ты выше этого.

– Да уж.

– Поверь мне. Тут нет ничего страшного, Джей Ар. Ты понятия не имеешь, что такое ошибка.

Глава 37. Боб-коп

С окончанием стажировки пришел конец и моему воздержанию. Я снова стал завсегдатаем «Публиканов», мстя за пропуск. Я закопался в баре, забаррикадировался в нем, стал почти предметом мебели, как музыкальный автомат и Твоюжмать. Я ел в «Публиканах», оплачивал счета из «Публиканов», звонил из «Публиканов», отмечал праздники в «Публиканах», читал, писал и смотрел телевизор в «Публиканах». На письмах я даже указывал «Публиканы» в качестве обратного адреса. Я делал это нарочно и даже не лгал.

Я нуждался, как в пище и воде, в ежедневных приветствиях, в шуме и столпотворении вокруг, которые словно подтверждали, что все в порядке и со мной, и с миром.

– У меня сейчас ширинка лопнет, – говорил один бармен, – только погляди на эту кошечку!

– Как дела в Глокка Морре в этот прекрасный день? – спрашивал другой.

– Смотрите-ка. Кто. Здесь, – здоровался дядя Чарли – моя любимая фраза.

Как-то раз, входя в двери, я увидел за стойкой Джоуи Ди. Он оторвал глаза от своей газеты.

– Это место похоже на липкую ленту от мух, – сказал он, усмехаясь. – Ловит всех, кто порхает в воздухе.

Я указал ему на Боба-Копа.

– Наверное, поэтому тут вечно кто-то жужжит.

Боб-Коп хохотнул, и Джоуи Ди хлопнул в ладоши.

– С чертовым возвращением! – сказал он, Счертовымвозвращением, и мой вечер был сделан.

Иногда бар казался мне лучшим местом в мире, иногда – собственно миром. После одного особенно изматывающего дня в «Таймс» я обнаружил несколько парней, рассевшихся кружком у того конца стойки, где работал дядя Чарли. Они расставили свои коктейли и закуски так, чтобы те изображали Солнечную систему, с лимоном вместо солнца, и теперь двигали вокруг него оливку, объясняя друг другу, почему в Нью-Йорке темнеет раньше, чем в Калифорнии, почему сменяются времена года и сколько у нас тысячелетий в запасе до того, как все полетит в тартарары. Я стоял у них за спиной, позволяя беседе течь свободно. Что такое черная дыра? Штука, которая засасывает все на своем пути. Типа как моя бывшая? Надо рассказать ей, как ты ее назвал. Нет, черная дыра – это как Большой каньон с повышенной гравиданцией. Не гравиданцией, балда, гравитацией. А я как сказал? Думай об этом так – гравитация держит всю Вселенную, и твою бывшую тоже. Не бери маслину вместо Земли, ненавижу маслины. Что ты имеешь против маслин? В них же косточки – не люблю еду, которая сопротивляется. Кто из вас, придурки, сожрал Марс? Извини, если я вижу вишню, я ее ем. И вообще, каких размеров эта чертова Земля? Двадцать пять тысяч миль по экватору? Да ее же пешком можно обойти! Вот только ты и до угла за газетой дойти не можешь. Хочешь сказать, этот бар сейчас несется со скоростью шестьдесят семь тысяч миль в час? Неудивительно, что у меня так кружится голова.

Парни перестали болтать и изумленно уставились на свою импровизированную Солнечную систему. Единственными звуками были их сухой кашель, чирканье спички, голос Эллы Фитцджеральд из музыкального автомата, и мне на мгновение показалось, что я и правда чувствую, как «Публиканы» мчатся сквозь космос.

Я нуждался в непредсказуемости «Публиканов». Однажды ночью в бар заглянул знаменитый актер. Его мать жила неподалеку, и он приехал ее навестить. Все смотрели на него, не в силах ничего с собой поделать. Актер снимался в классических фильмах, с величайшими звездами своего поколения, и вот он тут, в «Публиканах», просит стакан гоголь-моголя. Он сказал дяде Чарли, что всегда смазывает желудок гоголь-моголем, прежде чем как следует напиться. Ближе к рассвету дядя Чарли стал дразнить актера, припоминая ему гоголь-моголь, и говорить, что никакой он не мачо по сравнению с другими актерами-мужчинами, с которыми тот работал. Актер не понял чувства юмора дяди Чарли, и эти слова его задели. Он забрался на барную стойку и отжимался от нее, пока дядя Чарли не забрал свое замечание обратно и не заверил актера, что он самый мужественный из всех мужчин в киноиндустрии.

Я нуждался в тишине «Публиканов». Мое самое теплое воспоминание – это туманные, дождливые воскресные вечера сразу по окончании стажировки, когда в баре было пусто, и лишь пара человек доедала в ресторанном зале свой обед. Я сидел над тарелкой с яичницей и читал книжное обозрение, пока Мэйпс, воскресный бармен, отмывал бокалы в мыльной воде. У меня было такое ощущение, будто я оказался в своей любимой картине Хоппера. «Полуночники». Мэйпс со своим птичьим профилем напоминал одного из персонажей, склонившегося над раковиной. Он передвинул барный табурет и стал натирать латунные буквы, «Публиканы», над стойкой, а я смотрел на него и завидовал его сосредоточенности. Вот бы мне научиться так фокусироваться на словах, как он на буквах, сказал я Мэйпсу. Он кивнул. Много лет спустя я понял, что Мэйпс ни разу не сказал мне ни слова.

В один из таких тихих воскресных дней я услышал, как кто-то воскликнул у меня за спиной:

– Джуниор!

Обернувшись, я увидел Джимбо, бывшего официанта с лицом херувимчика, который вернулся домой из колледжа. С чего это ему пришло в голову звать меня Джуниором? Никто, кроме Стива, не обращался ко мне так. И тут я вспомнил, что Стив стал почти что отцом для Джимбо, родители которого развелись, когда тот был совсем маленький. Наверное, Джимбо слышал, как Стив называл меня Джуниором, а он всегда за ним повторял. Я ответил ему мрачным взглядом – а как еще мне надо было поступить? Он был слишком велик, чтобы затевать драку. Как Бейб Рут в молодости.

Джимбо подошел посмотреть, что я читаю.

– «Примечания поклонника»[42], – сказал он. – Про что книга?

Возможно, потому, что он назвал меня Джуниор, а может, потому, что я перебрал с крепкими «Кровавыми Мэри» Мэйпса, но дальше удерживаться я не смог и вызверился на Джимбо.

– Терпеть не могу этот вопрос! – воскликнул я. – Ненавижу, когда спрашивают, про что книга. Люди, которые читают ради сюжета, которые высасывают его, словно начинку из «Орео», должны просто смотреть комиксы и мыльные оперы! О чем? Да любая книга на свете о чувствах: о любви, и о смерти, и о боли. Все книги – про слова. Про то, как человек проживает жизнь. Тебе ясно?

Мэйпс взглянул на Джимбо, потом на меня, и покачал головой.

Джимбо работал в «Публиканах» с четырнадцати лет. Он играл в прятки с сыном Стива, Ларри, в подвале под баром.

– Как Гек с Томом в пещерах, – часто замечал он с гордостью.

Джимбо встречался с Макгроу, своим лучшим другом по старшей школе, на вечеринках с пиццей в «Публиканах» после их бейсбольных игр. Возможно, он был единственным парнем в городе, который любил бар больше меня. Он получал здесь все то же самое – ту же эмоциональную подпитку от Стива и ребят. Я пытаюсь писать о баре? Джимбо и есть бар. Он – самая верная и преданная душа, какую только можно тут найти. Вспомнив все это, осознав, что Джимбо – как сын «Публиканам», и, соответственно, как брат мне, я начал раскаиваться в том, что набросился на него. И извинился.

– Забудь, – ответил Джимбо, совершенно искренне. Это было одно из лучших его качеств.

В бар вошел Далтон. В руках он держал первое издание «Человека с огоньком»[43], которое одолжил у дяди Чарли.

– «Сегодня редкое весеннее солнце», – заорал он мне в ухо. – С этого начинается роман. Поэтично, засранец? Это же чертов английский язык! Обожаю тебя, засранец, но, честное слово, тебе так отродясь не написать!

– Тут не поспоришь, – заметил я.

– Приятель! – сказал Джимбо Далтону с упреком. – Это ты жестко.

Я поглядел на Джимбо. Минуту назад я отчитал его, но он готов был броситься на мою защиту. И это тоже было одно из лучших его качеств.

Пришел дядя Чарли. Он встал за стойку, отпустив Мэйпса, и тоже принял участие в нашем литературном салоне. Стал цитировать свои любимые отрывки из «Человека с огоньком», и вскоре все мы уже рассказывали по памяти отрывки из своих любимых писателей, Керуака, и Мейлера, и Хэммета. Кто-то упомянул культовую книгу, классику, «Ночной портье» Ирвина Шоу. Кто-то сравнил ее с рассказами Мелвилла.

– Мелвилл! – воскликнул дядя Чарли. – О, он лучший! «Билли Бадд»[44]. Читал? Билли Бадд – он как Христос.

Дядя Чарли возвел очи горе́ и раскинул руки, словно его распинают.

– Билли по собственной воле идет на эшафот, потому что знает, что совершил ошибку. Сечешь? Он случайно убил Клэггарта и должен за это заплатить. «Боже, благослови капитала Вира», – говорит Билли, прежде чем сунуть голову в петлю, потому что правилам нужно подчиняться. Без правил наступит анархия. Билли совершил ошибку и платит за нее жизнью – платит охотно, потому что верит в правила, хоть и нарушил их. Сечешь?

– Кажется, мы читали это в школе, – сказал Джимбо. – Напомни, про что книга?

Он ткнул меня локтем в ребра. Я расхохотался. Тут я заметил Боба-Копа у автомата с сигаретами. Лицо у него было угрожающее, и я понял, что он зашел в бар незамеченным и, судя по всему, слышал, как я отчитывал Джимбо. И теперь считал меня придурком.

Буквально тут же Боб-Коп подозвал меня к себе. Затащил за угол и прижал к боку автомата. Я на своей шкуре почувствовал, что это такое, когда Боб-Коп прижимает тебя к стене.

– Я тебя слышал, – сказал он. – Как ты говорил про книги.

– Ну да. Я был не в лучшем настроении. Следовало обойтись с Джимбо помягче, но…

– Я не учился в колледже. Ты и сам знаешь. Пошел в полицейскую академию сразу после школы. Мой отец был копом, дед тоже, так кем еще я мог стать, верно? Я особо об этом не думаю, но, когда слышу, как вы, ребята, говорите о книгах, мне кажется… даже не знаю… будто я что-то упустил.

Я начал извиняться, но он поднял руку вверх. Боб-Регулировщик.

– Я полицейский, – сказал он. – Я тот, кто я есть. Я не обманываю себя. Но иногда мне кажется, должно быть что-то еще. Во мне должно быть что-то еще. Заметил, как все называют меня Боб-Коп? Не Боб-Папаша или Боб-Рыбак. И уж точно не Боб-Книжник. Мне обидно. Тебя ведь не зовут Джей Ар – Копировщик.

– Спасибо, господи, и за малые милости!

– В общем, – продолжал Боб-Коп, – я тут подумал… Вспомнил, как перетаскивал все эти книги к тебе в квартиру, когда помогал переезжать, ну и решил спросить, может… ну, знаешь…

Я покачал головой. Нет, я не знал.

– Я подумал, – отрывисто произнес он, – может, ты одолжишь мне те, которыми сейчас не пользуешься?

Первой моей мыслью было то, что технически я не пользовался ни одной из этих книг. Я понял, что Боб-Коп думает о них, как об инструментах. Так он воспринимает большинство вещей. Даже коктейли заказывает такие же: «Отвертки» или «Ржавый гвоздь». Я хотел ему объяснить, что у книг нет определенного назначения, как у инструментов, и что нет особой разницы между книгами в использовании и свободными. Я наслаждаюсь их присутствием, люблю разглядывать их у себя на полках и на полу. Они – моя единственная отрада в этой убогой квартире. Книги составляют мне компанию, радуют меня. Более того, поскольку все книги, что были у меня в детстве, покрылись плесенью в подвале или лишились обложек, я отношусь к ним очень трепетно. Не пишу на полях, не загибаю страницы и никогда не одалживаю их, особенно первые издания, подаренные редакторами «Книжного обозрения «Таймс» в награду за небольшие интервью с авторами. Но я не мог сказать ничего из этого Бобу-Копу, не рискуя показаться скрягой. Поэтому я заявил, что он может заехать ко мне хоть завтра и взять себе любые книги, которыми я не пользуюсь.

Дальше я совершил плохую вещь. Выбрал жуткой толщины историю Ближнего Востока на восемьсот сорока двух страницах и до невозможности унылую историю освоения Северного полюса на семьсот восьмидесяти пяти, и когда на следующее утро Боб-Коп ввалился ко мне в дверь (как Макгроу, он никогда не стучал – прерогатива силачей), сказал, что взял на себя смелость выбрать две книги, которые ему точно понравятся. Я знал, что, если дам Бобу-Копу два этих неподъемных, нечитабельных тома, больше он точно ко мне не обратится.

Вместе книги весили не меньше замороженной индейки, и когда я возложил их на его простертые руки, Боб-Коп поглядел мне в глаза с такой признательностью и теплотой, что мне захотелось крикнуть: подожди, я пошутил, я найду тебе книги, которые действительно стоит прочитать, книги Лондона, и Хемингуэя, и Шоу. Вот, возьми «Ночного портье». Возьми Ника Адамса. Бери их все, друг мой. Но было слишком поздно. Зажав оба гигантских фолианта под своей ручищей, Боб-Коп уже спускался по ступенькам.

Я не видел Боба-Копа в «Публиканах» две недели и понимал, что объяснение может быть лишь одно. Он пытается продраться сквозь две моих книги. Человек обратился ко мне за помощью, желая стать образованным, как Хелен Келлер[45] или Букер Т. Вашингтон[46], а я его подвел. Не лучше ли было просто прихлопнуть его этими «кирпичами» и на том покончить?

На Нью-Йорк налетела снежная буря. Большинство магазинов и офисов закрылись. В «Публиканах», однако, яблоку негде было упасть. Несмотря на заносы на дорогах, целые семьи на лыжах приходили в бар и сидели чуть ли не всю ночь, потому что дома не было света или отопления. Я стоял у стойки, пытаясь отогреться после своей ледяной квартиры, закутанный в шерстяной шарф, когда прибыл Эдди-В-Кресле.

– Катим-катим-катим, – пропел Кольт.

Кольт всегда напевал мотивчик из «Роухайда»[47], когда Эдди-В-Кресле въезжал в бар, и Эдди-В-Кресле это очень сердило, отчего Кольт начинал петь еще задорнее. Я рассмеялся, а потом вспомнил, что Эдди-В-Кресле живет через дорогу от Боба-Копа. Я спросил, не видал ли он в последнее время своего соседа.

– О да, – ответил тот. – Только что видел. Он у себя во дворе, строит снежную хижину.

– Повтори-ка?

– Ну, такую хижину, в которых живут моксы на Северном полюсе.

– Ничего не пойму! Какие моксы?

– Ну, я не помню точно – как там называется народ, что живет в снегах?

– Эскимосы?

– Точно! А как называются дома, которые они строят?

– Иглу?

– Вот-вот! Он строит такой типа иглу, в которых живут эскимоксы!

– У себя во дворе?

Я готов был надеть лыжи и сам поехать смотреть, когда Боб-Коп ввалился в бар. Он стащил рукавицы, обстучал их о стойку и заказал выпить.

Я подсел к нему.

– Эдди-В-Кресле говорит, ты строишь иглу? – спросил я.

Он хлюпнул носом и сморкнулся в кулак.

– Прочитал о них в книге, которую ты мне дал.

– Там были рисунки иглу?

– Вообще там про всяких британских недомерков, которые кинулись осваивать Северный полюс в девятнадцатом веке и мерли как мухи, потому что отказывались следовать примеру эскимосов. Им казалось, что Северный полюс – как их Пикадилли-Серкус, и они не приспосабливались к… как это называется? Окружающей среде! Научись они строить иглу, остались бы в живых. Тупые придурки.

– То есть ты прочитал между строк и сообразил, как строить иглу? И решил попробовать?

– Честное слово, Джей Ар, словами не описать, как я благодарен, что ты мне ее дал! Я от нее прямо оторваться не мог!

– Ты… что?

– Не мог оторваться. Поэтому и не приходил. Я читал.

– И историю Ближнего Востока?

– Ту я прочел первой.

Он вкратце пересказал мне события Палестинского кризиса.

– Хорошо, что ты не стал строить лагерь беженцев у себя на заднем дворе, – заметил я. – То есть ты прочел обе книги? Тысячу шестьсот страниц? За две недели?

Боб-Коп пожал плечами. Подумаешь, большое дело! С этого момента, постановил я для себя, Боб-Коп может брать у меня любые книги, которыми я не пользуюсь.

Боб-Коп и раньше был моим лучшим другом в баре, но рождение той зимой книжного клуба на двоих трансформировало нашу дружбу. Мы начали больше времени проводить вместе за пределами бара. Он учил меня разным вещам – как менять колесо, насаживать наживку, пить «Ржавый гвоздь», адскую смесь скотча с «Драмбуи»[48], – а я в ответ помогал ему составлять полицейские отчеты на более-менее человеческом языке. Обмен, конечно, был неравным. Мне наши уроки писательства давали куда больше, чем Бобу-Копу. Я ни за что не смог бы его убедить, что лучше написать «тот человек сказал», чем «нападавший заявляет». Зато мне самому шло на пользу, когда я ему внушал, что не стоит перегружать свои отчеты великими словами.

Если у нас обоих выдавался выходной, мы с Бобом-Копом садились в его двадцатифутовый старый катер «Пенн Ян» и плыли до города. Он наряжал меня в один из спасательных жилетов нью-йоркской полиции, и мы проплывали мимо статуи Свободы, удили камбалу или катались вдоль Саут-Стрит-Сипорт. Я стоял на носу катера, не обращая внимания на брызги, летящие в лицо, и наблюдал за тем, как облака плывут поверх башен-близнецов. Потом мы подходили к семнадцатому причалу и ели сэндвичи или мороженое. Обязательно заглядывали в «Публиканы на причале», где всегда было пусто. Боб-Коп покачивал своей большой головой при виде длинного ряда свободных табуретов.

– У Стива проблемы, – говорил он. – Хоть Стив и бедовый.

– Бедовый, – повторял я, сочувствуя Стиву, но думал о Сидни – как всегда, когда слышал это слово.

Мы были очень странной парочкой, полицейский и копировщик, но Боб-Коп вообще отличался странностями. Стоик и болтун. Громила и книжный червь. Суровый, но с мягкой душой. Однажды я слышал, как он рассказывал о своих детях – история была такой трогательной, что Спортсмен потихоньку смахнул слезу. Пять минут спустя я спросил Боба-Копа, не беспокоит ли его жену тот факт, что он по ночам уходит из дома.

– Не-а, – ответил он. – Она знает, я не какой-нибудь ирландский лис.

Я сказал, что не знаю, что это значит.

– Ирландский лис, – объяснил он, – мужик, который ходит в бар, чтобы встречаться с телками.

После того как Боб-Коп начал одалживать у меня книги, он заметно изменился. Стал разговорчивей и охотнее высказывал свое мнение по самым разным предметам. Книги, похоже, не столько помогали ему составлять это мнение, сколько давали новую уверенность в уже существующем. Он по-прежнему не был счастлив, но уже не выглядел таким подавленным, и даже походка его стала легче. Боб-Коп больше не вваливался в бар с таким видом, будто тащит весь мир у себя на плечах. Поэтому я сильно удивился, когда однажды обнаружил его в баре, унылого и поникшего, поглощающего «Ржавые гвозди» один за другим.

– Что случилось, фараон?

Он поглядел на меня так, будто видит впервые.

– Ты сегодня не работаешь? – спросил я.

– Похороны.

Белые перчатки лежали перед ним на барной стойке.

– Кто-то, кого ты знал?

Он не ответил.

– Выглядишь мрачным, – заметил я.

– После похорон всегда так. Особенно если хоронят полицейского.

Он рассказал мне про церемонию. Гроб, покрытый флагом. Руки в белых перчатках взлетают в последнем салюте. Волынки. Ни один другой инструмент в мире, сказал он, не внушает такого ужаса, как волынка.

– Но ты не был знаком с тем копом, которого хоронили? – спросил я.

– Я знаю их всех.

Он потер глаза и допил остатки своего «Ржавого гвоздя», заглотав его, словно ледяной чай.

– Ты ведь так и не поискал меня в «Таймс», – сказал он. – Правда?

– Правда.

Он подождал, как будто слова были похоронены где-то глубоко у него внутри. Новичком, сказал он, примерно в моем возрасте, он патрулировал улицу и услышал выстрелы.

– Знаешь, как говорят, что все происходило будто в замедленной съемке? – спросил он. – Так вот, это правда. Ты бежишь, бежишь, а к ногам у тебя словно привязано по кирпичу.

Он нырнул в переулок, свернул за угол и увидел человека, целившегося из пистолета в другого. Боб-Коп закричал, человек с пистолетом обернулся и прицелился в него. Боб-Коп выстрелил и убил его на месте.

– Иисусе! – выдохнул я.

– Все оказалось еще хуже, – продолжал он. – Парень, которого я застрелил, был полицейским. Девятнадцать лет на службе. В штатском. Пытался задержать преступника.

Друзья погибшего потребовали, чтобы Боба-Копа лишили жетона, хотя расследование подтвердило, что произошел несчастный случай. Несчастный случай, повторил Боб-Коп. Но их это не удовлетворило. Они проследили за Бобом-Копом, напали на него и избили почти до смерти. Вот почему Боб-Коп перевелся в гавань. Ему требовалось место, где можно залечь на дно. Отсидеться.

– У того полицейского была семья? – спросил я.

Боб-Коп всмотрелся в дубовую древесину стойки.

– Сын, – ответил он. – Год спустя он покончил с собой.

Все наши разговоры с Бобом-Копом в одно мгновение всплыли у меня в памяти. Я подумал, что совсем по-другому воспринимал бы его слова, если бы знал про тот случай. Вспомнил, какую истерику закатил, когда перепутал фамилию Келлей. Как говорил, что эта ошибка будет преследовать меня до конца моих дней, разглагольствовал о том, что только ухудшил все для сыновей погибшего – после того, как какой-то коп застрелил их отца.

Я сказал Бобу-Копу, что мне очень жаль. Он отмахнулся от моих извинений.

– Ты же не нарочно, – ответил он. – Я тебе говорил – именно за этим и крепят ластики к карандашам. Зато на пистолетах, поверь мне, Джей Ар, ластиков нет.

Глава 38. Мишель и рыбацкая королева

Многие считали «Публиканы» этакой резиденцией «Плейбоя» на Манхассете. Бар служил не только для утешения страждущих, но и для секса, и у меня складывалось ощущение, что некоторые люди только им и занимаются. На парковке, в туалетах, в подвале – потребив достаточно спиртного, чтобы заглушить совесть, они стремились удовлетворить свой основной инстинкт любыми способами. Гормональная буря сметала даже сотрудников. Официантку с поваром как-то застукали на той самой колоде, где Твоюжмать рубил фарш для гамбургеров. После этого в баре некоторое время подшучивали над тем, что у бургеров странный вкус, а дядя Чарли переспрашивал клиентов, правда ли они хотят свою котлету «между двух булочек».

Однако весной 1989 года обычное сексуальное напряжение в «Публиканах» возросло раз в десять. Разразилась острая эпидемия весенней лихорадки, и люди бродили по бару, словно в тумане, хоть и требовался острый глаз, чтобы заметить разницу между весной и другими временами года. Каждый вечер на закате мы выходили на улицу, группами человек по двадцать-тридцать, мужчины и женщины, и наблюдали за тем, как темнеет апрельское небо, теряя свою невероятную голубизну – «голубой Максфилда Пэрриша», как выразилась одна из официанток, вернувшись внутрь. Всю зиму мы таскали в бар грязь и слякоть, а теперь каждый приносил с собой в «Публиканов» кусочек голубого неба.

Актер объявился снова. Сказал, что приехал навестить мать, но то была ложь. Ему разбили сердце. От него ушла хорошенькая старлетка, сексуальная блондинка, по которой мы все сохли. Много вечеров подряд актер приносил в «Публиканы» гитару и пел заунывные испанские любовные баллады – голосом, как у Нила Янга, – пока Далтон читал Рильке роскошной пепельной блондинке из Аппер-Хадсон-Вэлли, на которой, по его утверждению, он собирался жениться. Даже дядя Чарли завел себе возлюбленную той весной. Он забивался в телефонную будку и пел ей: «Мой милый Валентин». Ему не приходило в голову закрывать за собой дверь, так что все мы были вынуждены слушать. Еще ему не приходило в голову смотреть на часы, и его подружка нисколько не радовалась, что ее будят в два часа ночи. Она говорила ему об этом, и он прерывал пение, чтобы ее обругать, а потом начинал снова, и получалось примерно так: «Мой милый Вален… – да заткни ты свою пасть! Забавный, славный Вал… – сказал же, завали! Я улыбаюсь при мысли… – кончай орать, я же тебе, черт подери, пою серенаду, ты, сучка!»

Как вишни и акации по берегам Манхассетской бухты, свежие гроздья девушек расцветали в баре каждую ночь. Мы с дядей Чарли смотрели, как они возникают вокруг нас.

– Откуда они берутся? – спрашивал он. – Откуда они берутся, Джей Ар, и куда исчезают?

Вопрос был абстрактный, экзистенциальный, но на самом деле большинство из них приезжало из Хельсинки или Лондона работать няньками в богатых семьях. Были там также и новые продавщицы из «Лорда и Тейлора». Еще минимум дюжина новеньких медсестер из госпиталя Норс-Шор. Ну и студентки выпускных курсов, которые возвращались пожить с родителями, пока не подыщут себе в городе квартиру. К последним относилась и Мишель.

У нее были угольно-черные волосы и темные глаза оттенка корицы. Голос, еще более прокуренный, чем бар, указывал на сильный характер, который у нее действительно имелся, хоть Мишель и казалась застенчивой. Она могла смущенно отворачиваться от дяди Чарли, а потом бесстрашно высмеивать меня за мои «взятые взаймы» подтяжки и галстуки. Мне очень нравилась Мишель. Нравилось, как она тихонько смеется – рот ее открывался за секунду или две до того, как раздавался первый звук. Нравилась ее улыбка, которую в прежние времена назвали бы томной. Нравилось, что я знаю ее семью всю жизнь – мы с Макгроу играли в детской лиге с ее старшим братом. Через пару свиданий я уже начал строить планы на долгосрочные отношения, несмотря на признание Мишель, что они с Макгроу однажды переспали.

– Ты и Макгроу? Быть не может! – сказал тогда я. – Ни за что не поверю.

– Ну да, в седьмом классе, на вечеринке. Пили ром и… молоко, кажется?

– Ясно. Узнаю Макгроу.

Мишель была совершенством – лучшим, что Манхассет мог предложить. Мне следовало ухватиться за нее, положить все силы на то, чтобы ее завоевать, но я понимал, что она заслуживает лучшего. После Сидни и нескольких безуспешных попыток заменить Сидни, я сомневался, что еще верю в романтическую любовь. Единственной целью, которую я преследовал в общении с женщинами, было избежать нового предательства, отчего я постоянно держался холодно и отстраненно, как сама Сидни. Кроме того, я понятия не имел, что делать с такой женщиной, как Мишель – преданной, доброй, искренней. Ее добродетели конфликтовали с моим опытом и заниженными ожиданиями.

Я вроде как поддерживал с ней контакты, одновременно продолжая встречаться с одной дамочкой, густо красившей ресницы, которая в нужных пропорциях сочетала в себе независимость и осторожность. Перед закрытием бара она ловила мой взгляд и с вопросительным выражением поднимала вверх большие пальцы. Если я отвечал, опустив пальцы вниз, она пожимала плечами и уходила. Если поднимал вверх, спрыгивала с табурета и ждала меня пять минут спустя у входа в ресторанчик Луи. Когда Дамочки не было в баре, я проводил время за бесперспективным флиртом с заносчивой британской нянькой, которая говорила, как Маргарет Тэтчер, и втягивала меня в долгие дискуссии о битве при Гастингсе и адмирале Горацио Нельсоне. Ее акцент меня раздражал, равно как и интерес к британской истории, зато чаровала ее кожа, похожая на костяной фарфор, и глаза цвета сапфиров. Еще у меня состоялось несколько свиданий с выпускницей колледжа, имевшей весьма богемные представления о гигиене. Она ходила нечесаная, в мятой одежде и с грязными ногами, но я не обращал на это внимания из-за ее неоспоримых достоинств – мощного интеллекта и колдовских грудей в форме груши. Когда она сказала, что пишет диплом о морской фауне в Нью-Йорке, я немедленно притащил ее в «Публиканы» и познакомил с Бобом-Копом. Она принялась рассказывать ему, что плавает в местных реках и гаванях, а он ей – что оттуда всплывает. Стоило ей отойти в дамскую комнату, как Боб-Коп придвинулся ко мне и восторженно заявил:

– Поверить не могу, что ты нашел телку с сиськами, которая разбирается в рыбе!

Спортсмену, однако, моя подружка не приглянулась. Он велел мне немедленно порвать с этой «Рыбацкой королевой».

– Почему?

– Она слишком… умная.

Я фыркнул.

– Помяни мое слово, – ответил он.

Несколько часов спустя, у меня в квартире, мы с Рыбацкой королевой лежали на полу и слушали Синатру.

– Почему ты так сильно любишь Синатру? – спросила она.

Никто раньше не задавал мне этого вопроса. Я попытался объяснить. Голос Синатры, сказал я, именно тот, что большинство мужчин слышит у себя в голове. Он как воплощение мужественности. В нем – властность, к которой мужчины стремятся, и уверенность в себе. Но все равно, когда Синатре больно, когда его чувства задеты, голос меняется. Уверенность не пропадает, но за ней проскальзывает нотка уязвимости, и ты слышишь, как уверенность и уязвимость борются в его душе, слышишь в каждой ноте, потому что Синатра позволяет тебе слышать – он обнажает свою душу, что мужчины делают крайне редко.

Довольный таким объяснением, я прибавил звук – ранние вещи Синатры с Томми Дорси.

– А он всегда тебе нравился? – спросила Рыбацкая королева.

– Всегда.

– Даже в детстве?

– Особенно в детстве.

– Интересно.

Она подцепила пальцем прядь волос, но наткнулась на колтун.

– Я вот что хотела спросить. Когда твои родители разводились, отец оставил что-нибудь? Может, фотографии?

– Мама их все выкинула.

– Одежду?

– Ну да, пару водолазок. Барахло.

– Что-то еще?

Я закрыл глаза.

– Вроде бы итальянские кулинарные книги с пятнами томатного соуса на обложках.

– И?

– Я помню только большую стопку пластинок Си…

Я повернул голову. Рыбацкая королева вроде как погрустнела, но явно была довольна, почти торжествовала, словно угадала развязку детектива по первой странице.

– Ну да, – кивнула она. – Должна же быть причина.

– Наверное, я начал слушать Синатру, когда не мог отыскать голос отца по радио.

Я вскочил и стал ходить по комнате из угла в угол.

– Я тебя отпугнула? – спросила она.

– Вытащив из меня крайне болезненные воспоминания? Не-а.

До самого рассвета я лежал без сна, а наутро сказал Рыбацкой королеве «прощай». Кто знает, какие неприятные истины она откопает во мне в следующий раз? Жаль только было говорить об этом Бобу-Копу, который очень надеялся видеться с Рыбацкой королевой и дальше. Но когда я рассказал ему свою историю, он меня понял. Боб-Коп по опыту знал, что вещам, покоящимся на дне наших внутренних гаваней, лучше позволить всплывать самостоятельно, в свое время и по собственной воле.

Я поблагодарил Спортсмена, что меня предупредил, и извинился, что сомневался в нем. В отличие от Рыбацкой королевы торжествовать он не стал.

– Дурочки, – заявил он. – Выбирай дурочек, пацан.

Он шутил, но лишь наполовину, и именно в тот момент я принял решение больше не звонить Мишель. То был акт доброй воли по отношению к ней. Я устранялся из ее жизни. Я слишком запутался в отношениях с женщинами и не хотел, чтобы она теряла на меня время. Она заслуживала лучшего, а я – разве что Дамочку с пальцами вверх.

Вскоре после моего решения не звонить Мишель я выпивал с Далтоном и его возлюбленной. Питер за стойкой читал мои новые главы. Я сказал Питеру, что как редактор он заметно вырос, а я, как писатель, стал только хуже. У меня вообще все катится под гору, пожаловался я. Питер начал говорить что-то ободряющее, но тут я, словно лунатик, зашел в телефонную будку и набрал номер Сидни.

Было два часа ночи. Ответил мужской голос. Трастовый Фонд? Я ничего не сказал. Просто слушал, как он слушает меня.

– Кто это? – спросила Сидни на заднем плане.

– Понятия не имею, – ответил Трастовый Фонд.

Я собирался попросить ее к телефону, а потом спеть «Мой милый Валентин». Я был достаточно пьян, охвачен весенней лихорадкой, но все равно не очень верил, что пение – лучший способ вернуть Сидни обратно. Пока уверенность и уязвимость боролись в моей душе, на другом конце повесили трубку.

Глава 39. Редактор

Той весной я снял наложенное мною эмбарго на звонки маме. Я снова регулярно звонил ей из отдела новостей. Она ни разу не спросила, почему я прекратил звонить и почему начал снова. Она понимала – даже лучше, чем я, – и начала с того места, где мы с ней прервались, всегда готовая дарить свою мудрость и ободрение. Иногда я цитировал ее слова в баре – не говоря, естественно, кому они принадлежат, – и парни делали комплименты моей прозорливости.

Продолжай писать, настаивала мама. Продолжай стараться. Может, если я забуду промашку с Келли, говорила она, в «Таймс» ее забудут тоже. Мне казалось, что надеяться на это не стоит, но я последовал маминому совету, потому что не знал, как еще поступить. Каждую неделю в разделе недвижимости «Таймс» выходили статьи из невнятной рубрики «Если вы хотите поселиться в…». Всякий раз там описывался новый город, и я предложил рассказать о Манхассете. Редакторы дали согласие, и несколько недель я слонялся по Плэндом-роуд, расспрашивая людей о моем родном городке. Я рад был снова почувствовать себя репортером, и мне нравилось узнавать новое о Манхассете – в частности, тот факт, что братья Маркс специально приезжали сюда напиваться. Однако, усевшись со своими записками за стол в новостном отделе, я испытал еще больший творческий кризис, чем в работе над романом. Преследуемый голосом Стивена Келлей-младшего, я раз за разом проверял написание каждого имени и каждого слова, так что не мог продвинуться дальше пары абзацев. В конце концов в воскресенье я принес статью в «Публиканов» и сел рядом с Мэйпсом, натиравшим латунные буквы. Я написал ее в баре от начала до конца, и по этой причине ее действие тут начиналось и заканчивалось. Последним словом в статье было «Публиканы».

Статья вышла в одно из воскресений апреля 1989 года. Когда я вошел в «Публиканы», Стив уже меня поджидал. Он подскочил ко мне, весь красный – наверное, от гнева. Что, если я неверно написал название бара?

– Джуниор! – заорал Стив.

– Да?

Он наградил меня широчайшей чеширской улыбкой, той, которую приберегал только для ближайших друзей и великих софтбольных побед, и стиснул в объятиях.

– Великолепная работа! – воскликнул он.

Я увидел на стойке бара газету, развернутую на моей статье, которую он вместо пресс-папье придавил бокалом «Хайнекена».

Статья была самая банальная – сухой обзор Манхассета: школы, цены на недвижимость и тому подобное, – плюс два упоминания о главном месте встречи жителей. Но Стив держался так, будто я написал «Поминки по Финнегану»[49]. Он сказал, что я «знаю толк в словах», и я невольно отступил, сознавая, что это наивысшая похвала с его стороны. Стив сам знал толк в словах. Это проявлялось в том, как он выбирал названия бару, клички для нас и кто собирался в его заведении. Завзятые краснобаи, мастера болтовни, искушенные рассказчики. Из всех моих знакомых Стив ценил газеты выше всех, и упоминание о его баре в лучшей газете мира стало для него одним из немногих приятных событий за последнее время. Я ненадолго отвлек его от проблем с «Публиканами на причале» – умирающим баром на грани банкротства. Он был мне так благодарен, так добр, что я расчувствовался и сообщил Стиву, что надеюсь когда-нибудь написать о баре роман.

Он отреагировал примерно с тем же энтузиазмом, что и моя мама, когда я рассказал ей о своих планах, причем стоя на том же самом месте.

– Ага, – буркнул он.

Его реакция меня удивила, но по здравом размышлении я пришел к выводу, что Стив и так считает «Публиканов» книгой. Входя в двери, ты действительно словно делал шаг в книжный разворот. Возможно, Стив это и планировал, когда выбирал бару первое название, «Диккенс». Он создал собственный диккенсовский мир, с курящимся диккенсовским туманом – облаками дыма от сигар и сигарет. Он дал персонажам собственные имена. «Публиканы» были его великим американским романом, и Стив не видел смысла в том, чтобы кто-то еще писал про него другой.

А может, подумал я дальше, у Стива сейчас и без того хватает проблем.

Редакторам понравился мой материал про Манхассет, но не настолько, чтобы простить мне былые прегрешения. Мне сообщили, что мой случай вскоре будет рассматриваться на тайном совете, который соберется и решит, раз и навсегда, годится ли для «Таймс» Джей Ар Мёрингер. А чтобы помочь им с принятием решения, меня «просили» написать одностраничное эссе на тему «Почему у выпускника Йеля проблемы с орфографией».

Боб-Коп только головой потряс, когда я ему сообщил об этом унизительном задании. Я собирался написать секретному комитету письмо, состоящее исключительно из слов в четыре буквы, причем без единой ошибки, но он посоветовал мне не ерепениться и делать как велено. Потерпи еще немного, сказал он. Ты на финишной прямой.

Как-то вечером, сидя в отделе новостей и работая над своим эссе в духе «уж-простите-что-я-такой-идиот», я поднял телефонную трубку и услышал голос Биби, моей подруги из колледжа, любительницы баров, которая единственная успела «познакомиться» с Джей Аром Макгуайром. Она приглашала меня выпить – на Бродвей, в бар, который мы оба с ней любили. Стоило мне войти, как Биби бросилась мне на шею.

– Давай напьемся! – воскликнула она.

– Всегда готов.

Мы заказали мартини. Их подали в бокалах размерами с вьетнамские шляпы. Биби поведала мне последние сплетни про однокашников. Я спросил про Джедда-Второго – недавно они виделись с ним на вечеринке, и выглядел он роскошно. Болтая, она периодически поглядывала на бармена. Стоило нашим бокалам наполовину опустеть, как Биби подавала ему сигнал готовить новые.

– Ох ты! – заметил я. – Я же еще не ужинал. Сейчас на пол свалюсь.

Она сказала бармену не обращать на меня внимания и продолжать наливать.

Когда я покончил с третьим мартини, Биби склонилась ко мне и спросила:

– Ты пьяный?

– Боже, да!

– Отлично.

Она откинулась назад.

– Сидни выходит замуж.

В человеческом теле двести шесть костей, и внезапно я ощутил их все до единой. Я посмотрел на пол, на ноги Биби, потом на бармена, который стоял надо мной со сложенными на груди руками, прищурив глаза, и рассматривал так пристально, словно Биби заранее его предупредила, что сейчас произойдет.

– Правильно я сомневалась, говорить тебе или нет, – пробормотала она со слезами на глазах.

– Нет, все нормально. Расскажи мне все, что знаешь.

Она знала именно все – от подруги лучшей подруги Сидни. Сидни выходит за Трастового Фонда.

– Они уже назначили дату?

– В выходные, на День памяти.

– Так. Достаточно. Я больше ничего не хочу слышать.

Надо было скорей платить по чеку и бежать в «Публиканы».

В пятницу накануне Дня памяти я сортировал копии в отделе новостей, думая о Сидни и о том, как пережить следующие семьдесят два часа. Потом поднял голову – надо мной стояла секретарша редактора, отвечавшего за обучающую программу.

– Он только что посылал за тобой, – сказала она, указывая карандашом на стеклянную перегородку его кабинета.

– Я тут и был.

– Я проверяла. Тебя не было.

– Может, ходил за сэндвичами.

– И напрасно. Он хотел тебя видеть.

Она широко распахнула глаза, словно желая подчеркнуть, насколько желание редактора повидаться со мной грандиозно и беспрецедентно.

– Но сейчас его нет. Уехал на все выходные. Ты свободен во вторник?

– А новости хорошие?

Распахнув глаза еще шире, она выпятила губы и повернула на них воображаемый ключик.

– Новости хорошие? – повторил я.

Она повернула ключик еще раз и бросила через плечо. Потом улыбнулась мне – тепло и одобряюще.

– Меня повышают!

– До вторника, – только и сказала она.

Идеально! Очень вовремя! В те же выходные, когда Сидни станет миссис Трастовый Фонд, я стану штатным репортером «Нью-Йорк таймс». Будь я на месте, когда редактор посылал за мной, я смог бы проигрывать счастливую сцену у себя в голове весь уик-энд, и она помогла бы мне прогнать оттуда образ Сидни, идущей к алтарю.

Но так, сказал я себе, даже лучше. Буду наслаждаться предвкушением.

По телевизору снова показывали шестой матч мировой серии, когда я явился в «Публиканы» объявить, что меня повышают. Салфетки полетели в воздух, загремели поздравления. Парни трепали мне волосы и уговаривали дядю Чарли позволить им угостить репортера его первой выпивкой в новом статусе. Стив настаивал, что мое повышение напрямую связано со статьей о Манхассете, которую он упорно называл «статьей о «Публиканах».

Я решил провести последние выходные в качестве копировщика, навестив старых друзей в Нью-Хейвене. С больной головой после вчерашней пирушки в «Публиканах», рано утром в субботу я сел на поезд. Мне стало грустно, когда поезд притормозил в родном городке Сидни, но с этой грустью я мог справиться. У нас обоих все складывалось. Мы шли по разным дорогам и одновременно достигли своих пунктов назначения. Так и было нужно. На все свои причины. Если бы я продолжал таскаться за Сидни последние три года, пытаясь отбить ее у Трастового Фонда, мне не хватило бы сил дослужиться до репортера в «Таймс». И все равно, я не мог не думать о том, как, наверное, роскошно она выглядела, когда шла к алтарю, со светлыми волосами, собранными в высокую прическу, и не представлять себе ее очаровательного лица, когда Трастовый Фонд поднял на ней фату. Страшно было даже помыслить, какую боль причиняли бы мне эти картины, не приближайся мой собственный торжественный день.

Прежде чем повстречаться со старыми друзьями из Йеля, я отправился к самому давнему и верному – раскидистому вязу. Я уселся под деревом со стаканчиком кофе и стал размышлять о том, какой большой проделал путь. Потом побродил по кампусу, останавливаясь у каждой скамьи и ограды, на которые натыкался в отчаянии, когда приезжал сюда школьником. Заглянул во все дворики и переулки, где мы с Сидни смеялись, целовались и строили планы на будущее. Послушал колокола на башне Харкнесс, пообедал в старом добром кафе-библиотеке. Мне было куда радостней и веселей, чем в день выпуска, потому что этот мой выпуск – из копировщиков в репортеры, – я воспринимал практически как чудо.

Во вторник я заявился к секретарше редактора ровно в девять часов. Она жестом велела мне подождать, а потом прошла к нему в офис. Редактор разговаривал по телефону. Я видел, как она показывает на меня. Редактор улыбнулся и помахал рукой: заходи-заходи.

Он сделал мне знак садиться и прошептал: «Международный», – указывая на телефон. Я сел.

Редактор, отвечавший за обучающую программу, раньше был военным корреспондентом и многолетние разъезды по всему миру придали ему вид космополита. Лысый череп покрывал густой загар, а оставшиеся волосы по периметру головы были густыми и светлыми. Его лысина выглядела шикарно, вызывая зависть. Костюм сшит на заказ – в Лондоне, вне всякого сомнения, – а туфли на шнурках цвета шоколада явно вручную тачал итальянский мастер. Кто-то мне говорил, что этот редактор покупает всю обувь только у одного башмачника в Италии, уже много лет. Интересно, это правда? Еще до меня доходили слухи, что он крутил роман с кинозвездой, славящейся своей взбалмошностью, и был сильно разочарован, когда выяснилось, что груди у нее ненастоящие.

Он повесил трубку, скрестил руки на столе и спросил, как прошли мои выходные. Я ответил, что ездил в Йель.

– Я и забыл, что ты из Йеля, – сказал он.

– Да, – кивнул я.

Он опять улыбнулся. Улыбка почти как у Стива. Я улыбнулся в ответ.

– Ну что же, – начал он. – Как ты, наверное, догадываешься, редакторы тщательно изучили твои работы – и они потрясающие. Честное слово, некоторые статьи, которые ты для нас написал, просто выдающиеся. Вот почему мне жаль, что я не могу сообщить тебе хорошую новость. Как ты знаешь, когда комитет проводит голосование за стажера, кто-то высказывается за него, а кто-то против. Голосование состоялось. Я не имею права разглашать, кто как проголосовал, но, боюсь, с учетом результатов мы не можем предложить тебе репортерскую должность.

– Ясно.

– Общее мнение таково: тебе стоит поднабраться опыта. Созреть. Возможно, в небольшой газете, где ты сможешь учиться и расти.

Он ни словом не упомянул горелые крендели и ошибку в фамилии Келли. Не стал распространяться насчет моих попыток произвести впечатление или обсуждать эссе на тему «уж-простите-что-я-такой-идиот». Редактор являл собой образец сочувствия и такта. Подчеркнул, что я могу оставаться в «Таймс», сколько захочу. Однако если я предпочту уйти, если захочу приобрести журналистский опыт, что возможно только благодаря ежедневной работе с четко поставленными сроками, «Таймс» меня, безусловно, поймет, а редакторы пожелают всего самого наилучшего и дадут блестящие рекомендации.

Конечно, он был прав. Преждевременно и самоуверенно было думать, что я готов к работе в «Таймс». Мне действительно требовалось созреть – куда больше, чем он предполагал. Я поблагодарил его за уделенное время и протянул через стол ладонь для рукопожатия. Когда он протянул свою в ответ, я поглядел на его пальцы, тонкие и ухоженные. Пожатие его было крепким, кожа – мягкой, но не слишком, не похожей на женскую. Такие руки могли быть у концертирующего пианиста, или фокусника, или хирурга. Руки взрослого мужчины, в отличие от моих, с заусенцами и пожелтевшими от табака ногтями, как у беспризорника. Его пальцы печатали сводки из зон военных действий и ласкали груди киноактрис. Мои допускали непростительные ошибки, набирали неправильные буквы и вечно каменели в творческом «ригор мортис». Я подумал, что был бы не прочь обменять свои руки на его. А заодно и волосы. И тут же раскаялся в своем желании. Этот парень только что сказал мне, что я недостаточно хорош, но я все равно им восхищался и готов был обменяться кое-какими частями тела. Последние слова утешения и поддержки я уже не слушал. Я приказывал себе: разозлись же! Мне казалось, было бы правильней закричать на этого редактора, наброситься с ругательствами. Джоуи Ди, говорил я себе, уже перескочил бы через его стол, ногами вперед. Джоуи Ди вцепился бы редактору в блондинистые волосы, эту шелковистую, блестящую прядь – сколько, интересно, он тратит в месяц на кондиционер? – и ткнул бы лицом в столешницу. Как бы мне хотелось стать Джоуи Ди! Или этим редактором – который благополучно выпроводил меня из офиса и захлопнул перед носом дверь.

Несколько часов я слонялся по Манхэттену и размышлял. В конце концов позвонил маме из бара на Пенн-Стейшн. Она сказала, что гордится моими усилиями.

– Может, приедешь в Аризону? – спросила она. – Начнешь все заново.

– Я еду в «Публиканы».

– В будущем, я имею в виду.

Но в своем будущем я видел только «Публиканы», и ничего более.

Глава 40. Секретарь

Я взял в «Таймс» неделю отпуска и заперся у себя в квартире. Выходил лишь два раза в день: позавтракать у Луи и вечером плелся в «Публиканы». Остальное время я сидел дома в трусах, пил пиво и смотрел старые фильмы с Кэри Грантом на портативном черно-белом телевизоре. Никогда еще я не был так признателен судьбе за свои две комнатки над рестораном. Мне уже не мешали ни запахи, ни тот факт, что Далтон заходил ко мне подремать, когда меня не было. Несмотря на эти недостатки, квартирка была для меня домом, и потому я воспринял как тяжелый удар новость о том, что Дон и Далтон расширяют практику и им потребуется больше места. Взяв в оплату пару книг, Боб-Коп помог мне переехать обратно к деду.

Дом снова был переполнен: тетя Рут и несколько кузин вернулись туда, но я сказал себе, что это даже неплохо. Сэкономлю деньги на аренде. Буду жить еще ближе к «Публиканам». И чаще видеться с Макгроу, который вскоре должен был приехать из Небраски на лето. Станем снова жить в одной комнате – впервые со времен, когда были мальчишками.

Самое главное, Макгроу теперь разрешалось пить. Штат Нью-Йорк делал все возможное, чтобы держать Макгроу подальше от «Публиканов», поднимая возрастную планку каждый раз, когда приближался его день рождения. Но в 1989-м законодатели наконец остановились на возрасте в двадцать один год, позволив Макгроу, которому как раз столько и исполнялось, посещать бар. В его первый вечер дома, спустя неделю после моего переезда, мы наелись бабушкиного киселеобразного жаркого, облились одеколоном и бегом помчались в «Публиканы». Я придержал перед Макгроу дверь.

– После вас.

– Нет-нет, ты первый.

– Пожалуйста.

– Я настаиваю.

– Дань уважения возрасту.

Мы вошли с ним вместе.

– Смотрите. Кто. Здесь.

– Ох ты, – воскликнул Спортсмен. – Взрослое время закончилось. В бассейне детишки.

Парни повыдергивали купюры из своих стопок и замахали ими перед дядей Чарли. Выглядело все так, будто он сорвал банк.

– Племянники, – объявил он, – вас угощают все.

Парни засыпали Макгроу вопросами. Как твоя рука, дружище? Как проходит сезон? Оприходовал всех фермерских дочек в округе? Макгроу отвечал им вежливо, но расплывчато, словно на пресс-конференции в раздевалке стадиона. Я отошел в сторону, скрывшись в тени, которая в ту ночь казалась чуть более черной из-за золотистой ауры вокруг Макгроу. В Небраске его считали звездой, и все знали, что он поставил рекорд по количеству игр в роли питчера за один сезон. Дядя Чарли хотел выведать все подробности. Сколько именно игр? Какой предыдущий рекорд? Он сказал, что через три года Макгроу станет профессионалом. Получит жирный вступительный бонус, купит спортивную машину, покончит со студенческой лигой, и вскоре все мы будем встречаться в «Публиканах», прежде чем ехать на стадион «Шиа» смотреть, как Макгроу в пух и прах разбивает соперников.

Несмотря на теплый прием, парни не совсем понимали, как теперь обращаться с Макгроу. Как я, они одновременно и гордились им и смущались. Его то поддразнивали, как десятилетнего, то превозносили, как короля. Временами мне казалось, что ему на голову вот-вот нацепят корону из коктейльных шпажек и стебельков от вишни. Спортсмен прошел через минные поля Чу-Чи, Боб-Коп уворачивался от пуль в Бруклине, Быстрый Эдди прыгал с парашютом на скорости 150 миль в час, но все они в тот вечер преклонялись перед Макгроу, потому что карьера профессионального бейсболиста считалась вершиной успеха. Только если бы Макгроу готовился к поединку за титул чемпиона мира по боксу в тяжелом весе, парни выказали бы ему большее уважение.

Никто не превозносил Макгроу так, как Стив. Завидев Макгроу на другом конце стойки, он закричал и кинулся к нему, словно защитник к нападающему на своей половине поля.

– Только посмотрите, какой он огромный!

Стив всегда любил Макгроу. Со времен нашего детства Стиву нравился его смех, а летом 1989-го он определенно нуждался в том, чтобы кто-то смеялся с ним рядом. У него ум за разум заходил от волнения. Многие парни замечали, что Стив слишком много пьет. Чтобы в «Публиканах» это заметили, требовалось пить действительно много, и еще больше – чтобы об этом стали говорить.

Стив не только поставил Макгроу на пьедестал, но еще и принял его в свой Клуб Больших Парней. Сам крупный, Стив любил других таких же, относился к ним лучше, и его отношение к Макгроу навело меня на размышления о тайном заговоре и очевидном превосходстве крупных мужчин. Я был средних размеров, но, стоя в ту ночь возле Стива и Макгроу, в окружении Спортсмена и Боба-Копа, Вонючки и Джимбо, чувствовал себя травинкой в сосновом бору.

Стив спросил Макгроу, ходит ли звезда спорта на занятия. Макгроу побледнел. Ему нравится учиться, ответил он. Он говорил о лекциях, о книгах со страстью и настойчивостью, напомнившей мне Боба-Копа.

– В этом семестре я прочитал «Шум и ярость», – сказал Макгроу. – Всю книгу. От начала до конца. Она трудная. Там есть сцена, где Бенджи застает Кэдди занимающейся сексом на качелях из автомобильной шины. Профессор на семинаре спросил меня, что эта сцена означает. А я ему сказал: «Секс на качелях – непростая задача», – и он ответил, что никогда не слышал, чтобы о Фолкнере рассуждали в таких выражениях.

Тут же разразилось две параллельных дискуссии: одна о Фолкнере, вторая об автомобильных колесах.

Этот Фолкнер, кажется, здорово выпивал? Надо мне обновить зимние шины на моей «Шеви». Все писатели пьяницы. Сколько, интересно, они сейчас стоят? Тогда мне надо стать писателем, если для этого только и требуется, что пить. Сначала научись читать, придурок. Что вообще означает это название, «Шум и ярость»? Кажется, в «Сирсе» сейчас распродажа на «Мишлен». Макгроу говорит, это из Шекспира. Если они там занимаются сексом на шинах, может, надо было назвать книжку Шум и «Файрстоун»? И как этот Файрстоун умудрился украсть строчку из Шекспира? Ты имеешь в виду Фолкнера? А я что сказал? Ты сказал Файрстоун, Эйнштейн. Неплохое, кстати, получилось имечко, Эйнштейн Файрстоун. Если попадешь в программу защиты свидетелей, так и назовись. Ничего он не крал у Шекспира – это литературная аллюзия. Пора бросать пить. Завтра схожу в «Сирс», посмотрю на мишленовские шины. Что-то я не помню у Шекспира пьесы под названием «Шум и ярость».

«Это из «Макбета», – хотелось выкрикнуть мне, но я не собирался превращаться в недомерка, забившегося в угол, который защищает Шекспира. Парней интересовал Макгроу, а не «Макбет», поэтому я курил, и тосковал, и продолжал держаться в тени.

Когда церемония коронации закончилась, Макгроу нашел меня на другом конце стойки, за беседой с Бобом-Копом.

– Так вот, этот парень подплывает ко мне на своей яхте, – рассказывал Боб-Коп, – видит трупы у меня на палубе и кричит: «Эй, ты на какую наживку ловишь?»

Мы с Макгроу рассмеялись. Боб-Коп пошел сделать взнос в фонд Дона, и Макгроу поинтересовался, что нового у меня в жизни. Я кратко изложил свою печальную повесть: от инцидента с Паленым до скандала с Келли, завершив свадьбой Сидни и отказом в повышении.

– Жестко, – сказал на это Макгроу. – Особенно с Сидни. Она – твоя Дейзи Боханнон.

– Бьюкенен.

– Неважно.

Меня впечатлило, что Макгроу прочел «Гэтсби», запомнил и процитировал сейчас. Он признался, что у него тоже есть своя Дейзи – девушка из Небраски, которая играет с его сердцем.

– Она такая красивая, что иногда даже уродлива, – сказал он. – Понимаешь, что я имею в виду?

Боб-Коп вернулся, и мы спросили, была ли у него своя Дейзи в прошлом. Он растерялся. Я сделал мысленную заметку принести для него в бар «Великого Гэтсби». Видит бог, подумал я, это книга, которой я точно не пользуюсь.

Я рассчитывал проводить время с Макгроу тем летом, но не ожидал, что он станет моей тенью. Вместо того чтобы ходить в спортзал, отдыхать и готовиться к новому сезону, Макгроу ночи напролет простаивал со мной за стойкой бара. Когда я спросил, не хочет ли он побить мой рекорд по количеству посещений «Публиканов» за один сезон, он заулыбался, а потом поморщился. Потер рукой плечо, и мне показалось, что на глаза у него навернулись слезы. Что-то явно было не так.

Впервые он заметил это, когда бросал мяч в начале этого года. Покалывание. С бейсболом пора было кончать, и он это знал. Не обращая внимания на боль, он продолжал играть, но теперь она стала невыносимой. Он не мог поднять руку. Не мог спать. Тетя Рут повела его по врачам, и они сказали, что у Макгроу порвана вращательная мышца. Чтобы играть дальше, нужна операция, но он не хочет ее делать. Слишком рискованно. Рука может вообще перестать слушаться.

Дальше Макгроу меня потряс, сообщив основную причину отказа от операции. Он больше не любит бейсбол.

– Я устал, – сказал он. – Устал тренироваться, устал ездить с места на место, устал мучиться от боли. Устал. Не знаю даже, хочу ли вообще когда-нибудь брать в руки мяч.

В колледже ему оставалось еще два семестра, и, по словам Макгроу, он собирался посвятить их чтению, размышлениям и повышению успеваемости, а потом, возможно, поступить в юридическую школу.

Юридическую школу? Я испытал настоящий шок. А когда пришел в себя, пообещал Макгроу, что поддержу любое решение, которое он примет.

– Спасибо, – ответил он. – Но проблема не в тебе.

– А в твоей матери?

Он отпил щедрый глоток пива.

– Рут вышла на тропу войны.

Макгроу признался, что чуть раньше в тот же день рассказал ей обо всем, и она слетела с катушек. Когда мы вернулись в дедов дом, я понял, что Макгроу не преувеличивал. Тетя Рут сидела и ждала нас. Она зашла в кухню и спросила, сообщил ли мне Макгроу про свою руку.

– Да.

– И что ты ему ответил?

– Что поддержу любое решение, которое он примет.

Ответ был неверный. Тетя Рут размахнулась кулаком и так стукнула по кухонной столешнице, что в буфете задрожали стаканы, принесенные из «Публиканов». Глаза ее метались из стороны в сторону, словно она искала, чем в нас швырнуть. А не найдя, начала швыряться словами – самыми резкими, что я когда-либо от нее слышал. Все ее крики за прошедшие двадцать четыре года показались мне лишь тренировкой перед той ночью. Она кричала, что мы с Макгроу трусы, причем самая презренная их разновидность, потому что мы боимся не провала, а успеха. Мы – как все мужчины в этой семейке, повторяла она, и, несмотря на страх, я ей сочувствовал, понимая, сколько мужчин ее подвели, от собственного отца и брата до мужа и теперь единственного сына. Сердце ее было разбито. Даже пытаясь увернуться от нее, я все равно испытывал к ней симпатию и понимал материнские чувства, ведь она хотела для Макгроу лучшего, в точности как я. Она не хотела, чтобы он бросал бейсбол просто из-за боли. Настаивала, чтобы он преодолел боль и продолжал стараться. Как моя мама, тетя Рут двигалась вперед через боль всю свою жизнь. Мучилась на нелюбимой работе, терпела нищету и разочарования, мирилась с необходимостью раз за разом возвращаться в дедов дом и порой удерживалась на плаву лишь благодаря надежде на то, что у ее детей все будет по-другому и сами они будут другими. Теперь же она боялась, что Макгроу будет таким же, и это причиняло ей боль как минимум столь же острую, как его порванная мышца. Когда Макгроу заявлял, что хочет бросить бейсбол, тетя Рут слышала не его голос, а целый хор мужских голосов, заявляющих «я бросаю», и в ответ кричала от ярости и гнева. Я бросился бегом из кухни, и Макгроу последовал за мной.

Мать преградила ему дорогу. Он поднырнул под ее вытянутую руку, но она прижала его к стене. Он набычился, словно боксер, готовящийся к атаке, но нельзя было вот так просто атаковать тетю Рут. Она осыпала его бранными словами. Обзывала бездельником, идиотом, лентяем, уродом – и даже хуже. Я попытался встать между ними, умоляя ее прекратить, потому что, прожив некоторое время вне этого дома, успел забыть, что гнев тети Рут – словно ветер. Если он дует, то дует, и прекращает, когда сам решит. И хотя мальчишками мы тоже не могли нигде от него укрыться, теперь это было даже сложней. Квартиры я лишился, «Публиканы» уже закрылись, машин у нас не было. Искать помощи у бабушки или деда не имело смысла. Они и раньше, когда были моложе, опасались перечить тете Рут, а теперь вообще предпочитали держаться от нее подальше.

Нам с Макгроу ничего не оставалось, кроме как забраться в постели в своей спальне и пережидать налетевший шторм. Не меньше получаса тетя Рут орала на нас, стоя в дверях, а потом резко замолчала и хлопнула дверью. Мы лежали на спинах, дожидаясь, пока восстановится дыхание и успокоится пульс. Я зажмурил глаза. Прошло пять минут. Макгроу по-прежнему тяжело дышал. Тут дверь распахнулась, и тетя Рут начала все сначала.

Утром мы обнаружили ее за кухонным столом, готовую продолжать.

Каждый вечер происходило одно и то же. Тетя Рут дожидалась, пока мы вернемся из «Публиканов», и начинала кричать, стоило нам переступить порог. Оставался только один вариант. Не уходить из бара. Мы прятались там до рассвета, и даже тетя Рут не могла так долго сидеть без сна. Наша стратегия оказалась беспроигрышной. Тетя Рут знала, что мы прячемся от нее, и знала где, но ничего не могла поделать. Даже в своем хрупком эмоциональном состоянии она признавала за баром статус нейтральной территории, как у швейцарского посольства. Она знала, что дядя Чарли и другие мужчины не потерпят, если мать будет преследовать в баре сына, хотя порой и подсылала к Макгроу младших сестер, чтобы те его пристыдили. В такие моменты Макгроу испытывал одновременно панику и дежавю, и его страх быть официально признанным таким же, как отец, практически витал в воздухе, заставляя нас пить еще немножечко больше.

К середине лета мы с Макгроу стали строить планы побега, более далекого и радикального, чем в «Публиканов». Он бросит колледж в Небраске, я – работу в «Таймс», и мы с рюкзаками отправимся странствовать по Ирландии, останавливаясь в хостелах, когда будут деньги, или под звездами на изумрудных лугах, когда они закончатся. Будем браться за разные подработки, желательно в пабах, потом устроимся на постоянную работу и никогда не вернемся. Мы записывали подробности своего плана на салфетках, с торжественным видом, словно это было нечто весьма достойное и хитроумное, а не просто пьяная болтовня. Рассказали парням, и те ответили, что идея неплохая. Они тоже путешествовали, когда были моложе. Джоуи Ди поведал, как они с дядей Чарли ездили на Карибы. Колдунья вуду с первого взгляда заявила дяде Чарли, что у него «плохая аура». Эти воспоминания так рассмешили Джоуи Ди, что он смахнул с глаза слезу салфеткой, на которой был записан наш ирландский план.

Я позвонил маме и сообщил ей про Ирландию. Она вздохнула. Тебе не нужен отпуск, сказала она. Наоборот, надо садиться назад в седло. Пробуй поступить в другую газету, как советовали в «Таймс», потом, через пару лет, наймешься в «Таймс» снова. Это звучало как старая добрая чепуха про «стараться и еще стараться», которая никуда меня не привела и с которой я собирался распрощаться. Я объяснил маме, что «устал», намеренно заимствовав фразу Макгроу, но упустил из виду, что для нее усталость имеет совсем другое значение. Мама ответила, что мучается усталостью уже двадцать лет. С каких пор усталость стала поводом перестать стараться?

Теперь у нас с Макгроу появилось еще кое-что общее. Помимо того, что мы одновременно положили конец своим карьерам, мы оба сердились на своих матерей. Снова и снова тем летом мы обращались к мужчинам в «Публиканах», и они прятали нас, словно бездомных под мостом, не только в баре, но и на стадионе «Шиа», Гилго, дома у Стива и особенно в Бельмонте, где мы прошли краткий курс по спорту королей у Короля Бельмонта – Спортсмена.

Спортсмен обожал скачки. Жил ради них. Говорил о скачках тем романтическим языком, который мы с Макгроу жаждали освоить, и иногда я даже записывал его выражения на обороте бланка со ставками, пытаясь перенять его словарь, его тон, его голос.

– Видишь вон там, пятая, с тренером? Отличная двухлетка, так что пятая мне нравится, поставлю на нее двадцатку, но вон та, седьмая, которая обходит восьмую, носится прямо как демон, уж поверь мне на слово. Конечно, маленькая птичка нашептывает мне «ставь на седьмую, ставь на седьмую», но сегодня утром я видел четвертую, и она мчалась, словно бешеная, пока вы отсыпались после вчерашней ночки в «Публиканах». Прямо летела. С другой стороны – с другого копыта? – девятая может срываться с места, как грабитель, потому что любит скользкие участки и всегда хорошо их проходит, а сейчас, видишь, начинается дождик. Она будет попивать «Будвайзер» на финише, когда остальные мелкие свинюшки только туда доберутся. Поэтому, думаю, надо ставить по десятке на девятую и четвертую или на пятую и девятую, и еще десятку на седьмую. Что скажете, парни? Пора в кассу? Знаете, как тут говорят: бега – единственное место, где касса обчищает человека, а не человек – кассу.

В тот день мы явились на ипподром позже обычного, и Макгроу волновался, что мы пропустим первый забег. Подойдя к воротам, Спортсмен остановится у гигантской статуи Секретариата[50], чтобы почтить его память. Макгроу переминался с ноги на ногу, словно ему надо было в туалет.

– Первый забег начинается через пять минут, – сказал он.

Спортсмен, не сводя глаз со статуи, спокойно ответил, что на бегах действуют два правила, которые необходимо соблюдать, и первое гласит: «Никогда не спеши расставаться с деньгами».

– А второе? – спросил Макгроу.

– Всегда следи, чтобы к концу у тебя хватало на горячий крендель.

К концу забега Спортсмен стал богаче на пару сотен долларов. Мы с Макгроу проиграли сотню. Мы смотрели, как Спортсмен сворачивает купюры и заталкивает в нагрудный карман рубашки.

– Что ты будешь делать с выигрышем? – поинтересовался Макгроу.

– Инвестирую.

– Серьезно?

– Ага. В «Будвайзер».

Между забегов Спортсмен забросил ноги на спинку сиденья перед собой и спросил, что мы собираемся дальше делать в жизни – теперь, рассорившись с матерями и лишившись карьеры. Мы упомянули про Ирландию. Сказали Спортсмену, что надеемся выиграть на скачках и отправиться в паломничество по землям предков.

– А дальше что? – ответил он. – Не можете же вы остаток жизни просидеть в пабе? Хотя что за чушь я несу!

Макгроу сказал, что подумывает о юридической школе, а может, об армии. Я упомянул про Юкон. Вроде бы в «Анкоридж дейли ньюс» требуются репортеры; я уже отправил им свои статьи. Редактор в ответном письме их одобрил. Спортсмен качнулся вперед, и пиво едва не полилось у него из носа. Отсмеявшись, он справедливо заметил, что на Юконе я не продержусь и десяти минут.

Мы посмотрели, как лошадей подводят к стартовым воротцам. Жокеи, стоя в ряд, склонялись к ним, как официанты, убирающие посуду в баре. Я спросил Спортсмена, помнит ли он, как Секретариат одержал свою громкую победу в Бельмонте.

– Как будто это было сегодня утром, – ответил тот. – Я присутствовал там.

Он описал скачки – каждый захватывающий ферлонг, – и хотя я читал об этом статьи и видел фильм, ничто не могло сравниться с его рассказом. Волоски у меня на шее встали дыбом. Он говорил о Секретариате с почтительностью, которую приберегал лишь для двоих людей – Стива и Никсона.

– Да даже статуя Секретариата обошла бы всех этих колченогих, – заявил Спортсмен.

Он указал точно на то место, где Секретариат отделился от группы. Я словно видел призрак коня, мчащегося к финишу, на расстоянии нескольких футбольных полей от остальных. Слышал рев толпы, чувствовал сотни взглядов, следящих за одним несущимся как ветер зверем.

– У всех в глазах стояли слезы, – говорил Спортсмен, сам со слезами на глазах.

– Он опережал остальных на тридцать один корпус! Тридцать один. Он был тут, а все остальные – вон там. Какая скорость! Каждый раз, когда кто-то отделяется от толпы, как он, у тебя по рукам пробегает дрожь. Какая отвага!

Я заметил, как Спортсмен подчеркнул это слово – отвага, – словно она может заменить все остальное. Любые особенности трассы, скорость и талант, вес и погода, все факторы, которые решают, кому победить, а кому проиграть, ничто перед отвагой. Мне хотелось иметь такую отвагу, как у Секретариата. Смешно завидовать коню, но все равно, любому, и лошади, и человеку, здорово было бы завоевать уважение такого парня, как Спортсмен. Что для этого нужно, спрашивал я себя, стать победителем? Или достаточно отделиться от толпы?

К последнему забегу мы с Макгроу проиграли все наши деньги.

– Надеялись, значит, наскрести деньжат на Ирландию, – заметил Спортсмен, – а не наскребете и на ирландский кофе. Ладно, это скачки, пацаны.

– Но у нас еще осталось на горячий крендель, – с гордостью ответил Макгроу, вытаскивая из кармана три скомканные долларовые бумажки.

У тележки с кренделями перед ипподромом Макгроу обернулся ко мне.

– Этот вроде подгорел, – заметил он, тыча пальцем в дымящийся крендель. – Может, хочешь позвонить в «Таймс»?

– Ой! – воскликнул Спортсмен.

Позднее тем же вечером, после закрытия, мы с Макгроу попытались отыграться за обманным покером в «Публиканах». С нами играли Спортсмен, Кольт, Дон, Быстрый Эдди, Джимбо и Питер, стоявший за барной стойкой.

– Как твоя книга? – спросил он меня.

– Идеально.

– Серьезно?

– Нет, но это же обманный покер. Сечешь?

Они с Макгроу взглянули на меня с жалостью.

Вытаскивая купюру из стопки, дядя Чарли прилеплял ее ко лбу, как Карнак Великолепный[51].

– Не глядя, – заявлял он, – ставлю к четырем.

Потом рассматривал купюру, поднося к ней зажженную спичку, потому что свет в баре был потушен.

– Четыре пятерки.

– Пять восьмерок.

– Задачка!

На заре к задним дверям подъехал грузовик с молоком.

– Закругляемся, – сказал Спортсмен.

Мы с Макгроу оставили чаевые Питеру, пересчитали свои деньги и поняли, что сорвали немалый куш. На Ирландию пока не хватало, зато хватало, чтобы вернуться в Бельмонт. По дороге домой я нес наш выигрыш, сотни бумажек по доллару, в руках, словно ворох осенних листьев. Я поднял глаза на луну. Луна красивая, сказал я Макгроу. Неважно, буркнул он. Надо дать чаевые луне за красоту, сказал я. Я подбросил ворох купюр в небо, зашвырнул так высоко, как только мог, а потом стоял посреди Плэндом-роуд, раскинув в стороны руки, и кружился, пока они сыпались вниз.

– Какого черта, – возмущался Макгроу, бегая вокруг меня и подбирая банкноты. Погнавшись за долларом, перелетевшим через желтую разделительную полосу, он едва не попал под молочный грузовик.

– Макгроу погибает под колесами грузовика с молоком, – сказал я. – Вот была бы ирония.

Пару часов спустя Макгроу, выйдя на крыльцо, застал меня там с чашкой кофе. Я поддерживал голову рукой.

– Приятель, – сказал он, прикуривая сигарету, – таким пьяным я тебя еще не видел.

Да что вообще он видел!

Глава 41. Хьюго

В ответ на нашу стратегию скрываться по ночам в «Публиканах», тетя Рут открыла второй фронт. Она начала звонить на работу – секретаршей в Сити, – и говорить, что заболела. Так ей удавалось кричать на Макгроу весь день. Макгроу умолял ее оставить его в покое, но она клялась не останавливаться, пока он не согласится на операцию и не продолжит играть в бейсбол. Макгроу говорил матери, что не может больше выносить ее крики и хочет вернуться в колледж. Она отвечала, что не отправит его назад. Билет на самолет он получит, только если сделает операцию.

В начале августа Макгроу сдался. Что угодно, лишь бы крики прекратились, стонал он, сидя между мной и Джимбо в баре. Она победила, сказал Макгроу, и мы с Джимбо оба заметили, что его заикание вернулось.

День спустя, в неимоверно жаркое утро, тетя Рут отвезла Макгроу в госпиталь. Уезжая, он выглядел едва живым, а когда вернулся – в тот же вечер, – перепуганным. Ему казалось, что он больше никогда не сможет двигать рукой. Я же боялся, что он никогда не сможет смеяться, как раньше. Он хотел прилечь и отдохнуть, но у тети Рут имелось для него еще одно дельце. Она настояла, чтобы он поехал в какой-то притон в Порт-Вашингтоне и заставил отца подписать какие-то бумаги.

Вечером мы с ним пошли в «Публиканы» поужинать с Джимбо. Макгроу, сонный от обезболивающих, чуть ли не плачущий после пережитых за день тревог, едва мог поднести вилку ко рту. Я вспомнил рассказ Джедда про кактусы – как они отращивают ветки. «Потеряв» руку, Макгроу, как те кактусы, лишился равновесия. Ступай домой, сказал я ему. Ляг в постель. Он не хотел, и честно признался почему. Ему необходимо находиться в баре. Теперь, когда операция позади, объяснил он, тетя Рут начнет донимать его насчет восстановления. Заставит готовиться к новому бейсбольному сезону. Ее не остановить. Надо сматываться из Манхассета, раз за разом повторял он. Как можно скорее. Сегодня. Сейчас. Он опять упомянул про армию. А еще – про пеший поход до Небраски.

Этого не потребуется, ответил я. Как бы мне ни было тяжело снова прощаться с Макгроу, завтра с утра я первым делом куплю ему билет на самолет.

Макгроу начал собирать вещи, стоило его матери отправиться на работу. Джимбо приехал за нами на своем «Джипе», и мы понеслись по дороге, поглядывая с опаской в затянутое пластиком заднее окно, словно тетя Рут могла поджидать нас, спрятавшись в кустах, готовая кинуться в погоню, как гепард за газелями. Тремя газелями, страдающими похмельем.

До самолета оставалось шесть часов, и мы решили убить время на стадионе «Шиа». Наши играли там против «Падрес». Жара немного спала; тот августовский день был похож на рекламный ролик фильма про наступающую осень. Мы купили себе билеты – прямо у третьей базы, – и призвали разносчика пива. Не отлучайся далеко, сказал я ему, слыша эхо дяди Чарли в своем голосе. Первую пару холодного пива мы проглотили, как молочные коктейли. К шестому иннингу мы чувствовали себя отлично, и «Метс» побеждали. Толпа ликовала, и нам было радостно слышать, как люди кричат от счастья, а не от гнева. Пора ехать, опечаленно заметил Макгроу, поглядев на часы на табло. Самолет. Пока мы поднимались по ступенькам, он бросил последний взгляд на стадион. Говоря «прощай». И не «Метс».

А бейсболу.

В ту ночь в дедовом доме я лежал в постели, глядя на кровать Макгроу и чувствуя себя опустошенным. И тут дверь распахнулась. Тетя Рут, озаряемая со спины светом из коридора, начала кричать:

– Вы так просто не отделаетесь! Обманщики! Трусы! Подлецы! Вы с Джимбо решили, что помогаете ему? Да вы разрушили его жизнь!

Крик продолжался больше часа.

Каждую ночь повторялось одно и то же. Когда бы я ни приходил домой из бара, как бы тихо ни прокрадывался в заднюю спальню, минуту спустя открывалась дверь и начинался скандал. Моих нервов хватило на неделю. Потом я позвонил из «Публиканов» Биби и сказал, что мне нужна помощь. Не прошло и пары часов, как Биби нашла мне жилье: у подруги на Верхнем Ист-Сайде, которая сдавала комнату. Небольшую, сказала Биби, зато мне по средствам.

Я не мог просить Боба-Копа снова помочь с переездом. Эта работа легла на Джимбо. Я отыскал его в баре: он пил свой «Рок-а-л’Оранж», коктейль, который сам изобрел («Роллинг-Рок» с каплей «Гранд Марнье») и которому приписывал магические лечебные свойства – он, мол, исцеляет разбитые сердца. У Джимбо имелась собственная Сидни – девушка в колледже, которая бросила его.

– Джимбо, – сказал я, кладя руку ему на плечо, – мне нужна услуга.

– Все что угодно.

– Еще одну ночь криков мне не выдержать. Требуется эвакуация.

Без колебаний, даже не допив коктейль, он пошел за мной к деду.

По дороге я поглядывал на Джимбо уголком глаза. В то лето мы много времени проводили вместе, я хорошо его узнал и привык на него полагаться. Мне хотелось поблагодарить Джимбо за то, что он всегда готов явиться на выручку на своем ржавом «Джипе», и сказать, что у «Джипа» на борту уже можно нарисовать большой красный крест. Поведать ему, как много он стал для меня значить, что я его воспринимаю практически как брата, и даже люблю, но время было упущено. Такие вещи мужчины говорят только в баре.

Зайдя в заднюю спальню, Джимбо огляделся и спросил:

– И как ты собираешься это паковать?

– Так, будто спасаюсь от пожара.

Джимбо подбросил меня по адресу, который дала Биби, и помог затащить вещи вверх по лестнице до квартиры. Поскольку он запер другую машину, времени на долгие прощания у нас не оставалось. Стоя прямо на улице, мы с ним обнялись так крепко, как позволительно только в молодости.

– Возвращайся скорей, – сказал Джимбо, отъезжая от тротуара.

Я посмотрел, как его «Джип» растворяется в потоке машин.

– Непременно, – пробормотал я. – Непременно.

Подружка Биби, Магдалена, училась в Колумбийском университете на юриста и практически каждую фразу начинала с односложного риторического вопроса.

– Серьезно? – сказала она, открывая дверь в мою комнату. – Вообще, это не совсем комната, а переделанный клозет.

– Клозет?

– Честно? Это был туалет. Но тут есть кровать и… ну, в общем, кровать. Тут довольно уютно, как ты можешь видеть.

Я заверил ее, что туалет и правда очень уютный.

Она сообщила, что ночует в основном у своего бойфренда. Потом повернулась и указала на него, как на музейный экспонат. Парень был настолько тихий, что я успел забыть о его присутствии.

– То есть вся квартира в моем распоряжении? – спросил я.

– Ну да, – ответила она. – Разве что моя мама может периодически заглядывать.

Мать Магдалены жила в Пуэрто-Рико, но иногда прилетала в Нью-Йорк, походить по магазинам и повидаться с друзьями. Ночевала она у дочери на диване.

– Понимаешь? – сказала Магдалена. – Она тихая, как мышка.

Я поблагодарил Магдалену за то, что она так быстро согласилась сдать мне комнату, и сказал, что хотел бы принять душ и лечь спать.

– Серьезно? – ответила она. – Чувствуй себя как дома. Если тебе что-то понадобится, мы будем заниматься на кухне.

Работающая ванная находилась в другом конце квартиры. Чтобы добраться туда из моей комнаты-туалета, надо было пройти как раз через кухню. Завернутый в полотенце, я застенчиво улыбнулся Магдалене и пошутил, обращаясь к ее парню:

– Просто иду мимо.

Он никак не отреагировал.

Я отвернул горячий кран на полную и присел в клубах пара на край ванны. Джимбо, наверное, уже в «Публиканах», думал я. Дядя Чарли разогревается самбукой. Генерал Грант прикуривает первую за вечер сигару, а Спортсмен перебирает каналы на телевизоре в поисках интересной игры. Кольт в телефонной будке, Быстрый Эдди с Агнес заказывают ужин, Вонючка кидается тесками для мяса в ленивых поварят. Я поглядел на себя в зеркале над раковиной. Прежде чем мое лицо исчезло за паром, я задал себе вопрос: неужели возможно – и разумно ли – тосковать по бару?

Я ступил под душ. От горячей воды все поры у меня мгновенно раскрылись, а разум успокоился. Я подставил лицо под струи и застонал от удовольствия. Шум душа разорвал нечеловеческий крик. Тетя Рут. Она проследила за Джимбо и ворвалась ко мне, прямо в ванную. Я тоже закричал – в точности как Джанет Ли. Отпрыгнул назад, поскользнулся, попытался ухватиться за шторку, чтобы удержаться на ногах. Сорвал шторку с крючков и выпал из ванны на пол, увлекая за собой и шторку, и перекладину, на которой она висела. Я был уверен, что сломал руку. Подняв глаза, сквозь клубы пара я увидел на душевой лейке попугая размером с шимпанзе. Он расправил крылья с тем же звуком, с каким открывается зонтик.

Я спешно завернулся в полотенце и бросился на кухню.

– Совсем забыла предупредить тебя насчет Хьюго, – сказала Магдалена, покусывая ноготь на большом пальце.

– Хьюго? – переспросил я.

– Хьюго живет в ванной. Ему нравится пар.

Весь мокрый, придерживая полотенце на талии, я попросил ее удалить Хьюго из ванной. Мне неуютно, объяснил я, находиться без одежды в непосредственной близости от дикого животного с секатором вместо клюва.

– Честно? – ответила она. – Я не могу. Хьюго живет в ванной.

Я поглядел на ее бойфренда в поисках поддержки. Ничего.

Я пошел прогуляться, а когда вернулся, Магдалены с ее парнем уже не было. Хьюго, однако, сидел на прежнем месте. Я сунул голову в дверь ванной, и попугай с подозрением покосился на меня. Я мог поклясться, что он зол, как черт, за то, что я пытался добиться его экспатриации. Я улегся в постель, но не мог спать, осаждаемый кошмарами с орущими попугаями и тетками.

Входя в новостной отдел с пакетом сэндвичей, я услышал, как диктор, рассказывающий по телевидению о погоде, сообщает об урагане, движущемся через Атлантику. Ураган Хьюго, сказал он. Я едва не расхохотался. Наверняка мне послышалось. Хьюго преследует меня. Дальше диктор повторил еще раз. Ураган Хьюго набирает силу и мчится через Атлантический океан. И что Вселенная хотела сказать мне на этот раз?

В ту ночь я опять спал плохо, а когда проснулся, странная женщина варила кофе на кухне. Мать Магдалены, сообразил я. По-английски она говорила плохо, но мне удалось выяснить, что она спешно покинула Пуэрто-Рико. Бежала от Хьюго, сообщила она.

– Как и все мы, – сказал я в ответ.

В следующие несколько дней я читал про Хьюго, прослеживал его путь и тревожился о том, какие разрушения он может причинить. Сам не знаю, почему ураган произвел на меня такое впечатление, но я боялся его не меньше, чем обитатели домиков на сваях на атлантическом побережье. Возможно, из-за недостатка сна, или из-за жизни в туалете, или из-за необходимости принимать душ в постоянной панике, но я позволил урагану Хьюго превратиться в метафору моей жизни и полностью подчинить ее себе. Как будто его область низкого давления столкнулась с моей, высокого, и ураган вобрал в себя все мои страдания насчет Макгроу, и тети Рут, и Сидни, и «Таймс», спрессовав их в один прищуренный глаз. С утра до ночи я только и думал, что про Хьюго.

Когда в конце сентября 1989-го Хьюго ударил по континенту, я сидел в «Таймс» – читал телеграммы и отслеживал его по телевизору, словно работал копировщиком не в газете, а в метеослужбе. До полуночи я сидел в редакции и смотрел CNN, а когда уборщики начали пылесосить, вернулся в квартиру Магдалены и уселся перед телевизором с ее матерью, которая, похоже, была потрясена не меньше моего. Даже Хьюго был потрясен Хьюго. Раз за разом, слыша, как его имя произносят по телевидению, попугай начинал отчаянно вопить, и с этими воплями, с завываниями ветра и стенаниями матери Магдалены на испанском ночь тянулась просто нескончаемо.

Когда на следующее утро небеса над Южной Каролиной расчистились и власти начали подсчитывать ущерб, я искренне горевал за всех, кто погиб или лишился жилья. Но хотя сочувствие мое и было вполне здоровым, я ощущал нечто большее, непропорциональное и иррациональное. Мне стало ясно, что у меня не в порядке с головой – возможно, я на пороге серьезного нервного срыва. Но эти мысли быстро прогнал новый репортаж о последствиях Хьюго.

Через несколько дней после первого удара урагана я снова смотрел телевизор с матерью Магдалены. Оба мы пили виски и курили сигареты одну за другой, и тут я заметил, что пачка кончается. Пошел в киоск за новой и заглянул по дороге в ближайший бар. На улице лило как из ведра – видимо, остатки Хьюго добрались до Нью-Йорка. Вернувшись в квартиру, я увидел, что гостиная разгромлена, мебель переломана, диванные подушки вспороты, а весь пол усыпан осколками стекла. Я стал звать мать Магдалены и услышал рыдания, доносившиеся из спальни. Я бросился туда. Мать Магдалены лежала на животе; в спальне царил бедлам. Я присел рядом с ней на корточки и спросил, что случилось.

– Я всем звонить, – повторяла она. – Никто не отвечать! Никто меня не любить!

В одной руке она держала телефонную трубку, а в другой – записную книжку и молотила по полу ногами, словно ребенок, заходящийся в истерике.

– Так это вы натворили? – спросил я. – Вы разгромили квартиру?

– Я всем звонить! – рыдала мать Магдалены, и тушь текла у нее по щекам.

Она швырнула записной книжкой о стену.

– Все на меня наплевать!

Сообразив, что на нее никто не нападал, я пошел на кухню налить нам по стакану воды. Услышал, что мать Магдалены опять бьет стекло, и подумал, что она может что-нибудь с собой сделать. На холодильнике был номер бойфренда Магдалены. Я позвонил и сказал, что с ее матерью неладно – ей лучше бы вернуться домой. Она не стала спрашивать, что именно произошло, из чего я сделал вывод, что ее мать выкидывает подобное не впервые.

Магдалена прибыла вместе с бойфрендом, который терпеливо стоял в углу, пока она суетилась над матерью.

– Мама? – спрашивала она. – Мама, что с тобой?

Мать в ответ бормотала что-то невнятное. Магдалена позвонила «911», и очень скоро квартира наполнилась полицейскими и санитарами. Они огляделись и, как я, наверняка подумали, что разгромленная квартира сильно напоминает картинки, мелькающие по телевизору уже несколько дней.

– А ты кто такой? – спросил меня один полицейский.

– Я снимаю тут туа… комнату.

Все собрались вокруг простертой на полу матери Магдалены, которая рвала свою записную книжку на клочья, а их на клочки помельче. Полицейский спросил ее, что произошло, и она повторила то же самое, что мне. Она всем звонила, чтобы поговорить про ураган Хьюго, но никто ей не отвечал.

– Вы хотите, чтобы мы отвезли ее в госпиталь? – спросил полицейский у Магдалены.

– Госпиталь? – взвыла ее мать. – Вы не повезете меня в госпиталь, сраные негритянские жопы!

На этом все и закончилось. Полицейские уступили дорогу санитарам, которые быстренько надели на мать Магдалены смирительную рубашку. Она вырывалась, царапалась, отбивалась от них, но ее скрутили за пару секунд. Хьюго вопил, Магдалена рыдала, бойфренд Магдалены молчал, так что мне пришлось отскочить в сторону, когда санитары подняли мать Магдалены над головами и вынесли в двери, словно новогоднюю елку по окончании праздников. Нам сказали, что ее повезут в «Белвью».

Мы с Магдаленой и ее бойфрендом уселись за кухонным столом. Я сказал, мне жаль, что все так произошло, и не стал добавлять, что собираюсь немедленно съехать. Она и так знала. И ее парень знал. И Хьюго.

– Серьезно? – спросила Магдалена. – И куда ты поедешь? Биби говорила, тебе некуда идти.

Глава 42. Стив

Несколько недель я спал у Биби на диване, а потом вернулся в Манхассет, обратно к деду. К тому времени ураган под названием Рут заметно потерял силу. Моя тетка вела себя относительно спокойно и не приставала ко мне, да и я успокоился тоже. Вид матери Магдалены в смирительной рубашке оказал отрезвляющий эффект.

К тому же приятно было снова жить в 142 шагах от «Публиканов». Бар никогда не был так прекрасен, как в ту осень: каждый вечер новая корпоративная вечеринка, воссоединение семейства или просто очередная любопытная подборка уникальных персонажей. В первый день ноября мне едва удалось протиснуться в дверь. Люди стояли стеной. Гремел смех. Не смеялся только Стив. Он стоял посреди бара, только-только вернувшись из боулинга. Мне показалось, что он опирается о стойку, словно сейчас упадет. Наверное, я смотрел слишком пристально, потому что он встретился со мной взглядом, как если бы я позвал его по имени. Улыбнулся, но не своей чеширской улыбкой. С его улыбкой что-то не так, подумал я, хоть и не мог разглядеть с другого конца зала. Он помахал мне рукой.

Мы поболтали про Макгроу, по которому оба скучали, и про руку Макгроу, которая так и не зажила после операции. Вопрос о том, продолжать ли Макгроу играть в бейсбол, решился сам собой. Мы посетовали об отъезде Джимбо – тот пару дней назад отправился в Колорадо. Видно было, что Стив очень скучает по Джимбо. Он пытался удержать того в Манхассете, даже предлагал устроить на работу на Уолл-стрит. Один звонок любому из пятидесяти парней, которые по вечерам собирались в «Публиканах», мог обеспечить Джимбо безбедную жизнь до конца дней. Но Джимбо решил стать лыжным инструктором. И Стив его понимал.

Болтая со Стивом, я держался скованно, опасаясь, что он поднимет тему, всплывшую неделей ранее, в последний раз, когда мы с ним встречались. Сразу после моего возвращения из квартиры Хьюго Стив вызвал меня в свой кабинет в подвале. Мы сели с ним по разные стороны стола, и он протянул мне стопку чеков, которые я подписал в баре тем летом – все со штампами Недостаточно средств. Стив боялся, что я намеренно расплачиваюсь в его баре необеспеченными чеками, и не из-за себя, а из-за меня. Его страх не имел никакого отношения к финансовым проблемам. Стив привык доверять людям. Все счета в его баре выписывались вручную, заказы принимались на слово. Никаких компьютеров, никаких бумаг: все, и клиенты, и сотрудники, следовали общепринятому «кодексу чести». Когда одного из поварят поймали на краже бутылки дорогого шампанского из бара, персонал не стал «выносить сор из избы». Парнишку просто как следует поколотили.

Я рассказал Стиву правду. Я не следил за деньгами и не знал, сколько у меня осталось на счете. Я неорганизованный, а не бесчестный.

– Джуниор, – сказал он, откинувшись на спинку своего скрипучего старого стула, – все мы порой сбиваемся с курса. Но это нехорошо. Очень нехорошо. Не таким человеком ты хотел стать.

Его слова эхом отдались в подвале и у меня в голове.

– Нет, сэр, – ответил я. – Не таким.

Я подождал, пока он скажет что-нибудь еще, но говорить было нечего. Я заглянул Стиву в водянистые серо-голубые глаза. Он встретил мой взгляд – самый длинный зрительный контакт, когда-либо состоявшийся между нами, – и когда увидел то, что хотел увидеть – или, точнее, что должен был, – отправил меня назад в бар. На следующий день я занес в «Публиканы» конверт с наличными, чтобы покрыть те свои чеки и все проценты, которые мог по ним начислить банк. Я официально стал банкротом, зато расплатился со Стивом, и только это имело значение.

Теперь, в первый день ноября, Стив ни словом не упомянул о том неловком эпизоде. Старая история – так он наверняка считал. Когда мы закончили говорить о «мальчиках», как он называл Макгроу и Джимбо, Стив потрепал меня по плечу, сказал Кольту «угостить Джуниора выпивкой» и удалился.

– Пацан, – сказал Кольт, – тебя угощает босс.

Я ощутил прилив любви к Стиву, и к Кольту, и ко всем парням в «Публиканах», потому что наконец кое-что сообразил. Я всегда предполагал, что парни не слышат, как Стив зовет меня Джуниором, но они слышали – как же иначе. Они просто не повторяли эту кличку, понимая, что она имеет для меня особое значение. Стив не понимал, а они не объясняли – мужчины в «Публиканах» ничего не объясняли. Они просто позволяли ему и дальше называть меня Джуниором, но сами за ним не повторяли. Никогда. То был отход от протокола, акт милосердия, который я отказывался замечать. До той ночи.

Я присел к дяде Чарли за стойку бара и попытался ему рассказать про Стива и мои оплаченные чеки. Ага, ответил он, словно в трансе. Его взгляд не отрывался от телевизора. Команда, на которую он поставил, кажется, «Кельты», пропустила простейшую подачу. Дядя Чарли прикрыл глаза. Раньше на той неделе, сказал он, он сделал жирную ставку на футбольный матч, и его команде надо было просто продержаться до конца первого тайма. Они же сделали пас, который соперники перехватили, и все закончилось голом. Дядя Чарли налил себе самбуки и сказал:

– Все меня поимели.

Через весь бар до меня донесся голос Стива – необычайно громкий. Его лицо напоминало Большой каньон – полосы красного, оранжевого и пурпурного, с фиолетовой дырой вместо рта. До меня дошел секрет его улыбки, который он не мог, или не желал, признавать. За годы пьянства Стив потерял почти все зубы, и ему предстояла операция. В ожидании ее Стив носил зубные протезы, но от них его десны кровоточили, так что в тот вечер он их снял и положил на стойку, рядом с бокалом «Хайнекена». Стив говорил с Далтоном, сидевшим за бутылкой вина. Далтон налил ему бокал, а вино было последним, в чем Стив нуждался на тот момент. Смешанное с десятью или двенадцатью «Хайнекенами», вино произвело на Стива убийственный эффект. Он стал таким воинственным, что дядя Чарли отказался ему наливать. Стив не верил своим ушам. Ты что – отказываешься наливать мне в моем собственном баре? Тебе хватит, ответил дядя Чарли. Приятных снов, босс.

Джоуи Ди предложил подбросить Стива до дома. Стив отказался. Джоуи Ди побрел прочь, бормоча что-то неразборчивое своей карманной мыши. Поваренок предложил подбросить Стива до дома. Стив согласился. Поваренок проволок Стива через ресторанный зал. Когда они вывалились за двери, Кольт заметил зубы Стива на барной стойке.

– Ты челюсти забыл! – заорал Кольт.

Но Стив уже уехал. Кто-то сказал, что Стив оставил в баре свою улыбку. Со стойки она смотрела на нас. Невозможно было не вспомнить чеширского кота из Алисы в Стране чудес, который появлялся и исчезал без предупреждения, и улыбка висела в воздухе после него.

Минуту спустя зазвонил телефон. Жена Стива, Джорджетта, сказала, что Стив явился домой без зубов.

– Они тут, – ответил дядя Чарли.

Телефон зазвонил снова. Джорджетта опять. Стив упал, сказала она. Ударился головой. Его везут в госпиталь Норс-Шор.

В «Публиканах» частенько падают, подумал я, желая дяде Чарли спокойной ночи и отправляясь нетвердой походкой назад в дедов дом.

На следующий день рано утром меня разбудил голос дяди Чарли из гостиной. Я накинул халат и пошел посмотреть, с чего он подхватился в такую рань. Дядя Чарли сидел на краю двухсотлетнего дивана. Лицо у него было белым, как мел. На черепе пульсировали вены. Он судорожно затягивался своей «Мальборо» и смотрел на меня, сквозь меня, сквозь стену за моей спиной, повторяя то, что уже сказал бабушке. Стив в коме, он умирает.

Вот как все произошло: Стив пришел домой, и Джорджетта поставила перед ним ужин. Он поел, выпил стакан молока и поговорил с ней о катастрофе с «Публиканами на причале». Безутешный, поднялся из-за стола и отправился в постель. Джорджетта услышала грохот. Побежала и нашла Стива бездыханным у подножия лестницы.

– Сколько ему лет? – спросила бабушка.

– Сорок семь, – ответил дядя Чарли. – На год старше меня.

Тротуары на Плэндом-роуд были забиты толпами людей, словно перед парадом. Движение машин застопорилось на несколько миль. Скорбящие стекались со всех сторон в церковь Христа в конце улицы, напротив Святой Марии. Церковь была большая, человек на двести, но еще в пять раз больше теснилось у входа. Джоуи Ди исполнял обязанности распорядителя, хотя распоряжаться было нечем: за много часов до начала похорон все скамьи были заняты.

Я пробился в боковые двери ровно в тот момент, когда в церковь вошла Джорджетта в сопровождении двух их детей, Бренди и Ларри. Заметил дядю Чарли, который стоял, прислонившись к стене, и с кем-то говорил. Внезапно глаза его закатились, как в тот раз, когда он изображал Билли Бадда. Он рухнул на спину.

– Обморок! – раздался крик.

Несколько человек вынесли дядю Чарли из церкви. Я пошел за ними: они положили его на траву, прислонив головой к надгробию, заросшему пышным зеленым мхом. Рядом оказалась могила XVIII века с полустертой эпитафией: ДА НИСПОШЛЕТ ГОСПОДЬ ТЕБЕ ПОКОЯ.

Вернувшись в церковь, я протиснулся сквозь толпу и взглянул на гроб со Стивом. В воздухе носились шорохи, напоминающие прибой: люди всхлипывали, плакали и шептались. Мужчины по очереди поднимались на кафедру и вслух читали из Библии. За ними последовал Джимбо и сказал речь, глотая слезы. Наблюдая за Джимбо, страдая вместе с ним, я с небывалой силой, с потрясающей ясностью почувствовал, что хочу оказаться снаружи и лечь рядом с дядей Чарли на траву.

Я всегда считал Стива нашим Гэтсби – богатым и загадочным, – который закатывает роскошные вечеринки для сотен чужаков на Золотом побережье Лос-Анджелеса. Его смерть, жестокая и внезапная, только укрепила меня в этом мнении. Но, как и Гэтсби, Стив открылся нам по-настоящему только на похоронах, и речь Джимбо наглядно это подтверждала. Стив заменил ему отца, и, в каком-то смысле, был отцом для всех нас. Даже я, знавший его не особенно близко, считал себя членом его большой семьи. Публикан по профессии, в душе он был патриархом и, наверное, поэтому стремился давать нам собственные имена. И поэтому дядя Чарли лежал сейчас головой на могильном камне, а все парни из «Публиканов» выглядели не как скорбящие, а как сироты.

Когда служба закончилась, мы двинулись за гробом, бормоча молитвы и обнимаясь, чтобы идти на кладбище. Похоронная процессия медленно проследовала мимо «Публиканов». Хотя бар был не по пути, все понимали, что Стиву необходимо в последний раз пройти мимо этого места. После того как гроб опустили в землю, мы вернулись в «Публиканы», всей толпой, сотни и сотни человек. Некоторые советовали Джорджетте закрыть бар на этот день, в честь Стива, но она отвечала, что он этого бы не хотел. Стив всегда настаивал на том, чтобы бар был открыт – несмотря на ремонты, финансовые трудности, отключения электричества, туман, снежные бури, обвалы рынков и войны. Оставаться открытым – такова была его миссия. А закрыться – самый большой страх, который, похоже, его и убил. При жизни Стива окружало множество вопросов, так что и смерть его неизбежно оказалась таинственной. Поначалу все решили, что он погиб в результате несчастного случая, свалившись с лестницы, и многие в Манхассете предпочли и дальше думать так. Джорджетта тоже склонялась к этому мнению. Но врачи объяснили ей, что его убило не падение, а лопнувшая аневризма.

В честь Стива Джорджетта не просто не стала закрывать бар в день похорон. Она объявила, что он будет бесплатным. Никто не станет брать денег, бар не закроется на ночь, и все будет продолжаться, пока последний гость не свалится с ног. Щедрый, но экстравагантный жест, наводивший на тревожные размышления. Бесплатный бар в Манхассете? Городе, где спиртное хлещут, как газировку? И мне, и другим идея показалась безумной и опасной. Все равно что разжигать костер в лагере пироманов. Джорджетта, однако, отметала все возражения. Она наняла барменов из других заведений на Плэндом-роуд, чтобы они поработали в этот день, а бармены Стива остались свободны, и пригласила – согнала – весь город пить. Манхассет угощала Джорджетта.

Никогда еще «Публиканы» не были так забиты, шумны, счастливы и печальны одновременно. Спиртное текло рекой, скорбь становилась горше, раздавался истерический смех, и истерия эта наверняка была вызвана недостатком кислорода. Воздух стал таким густым, так раскалился от пота и сигаретного дыма, что его тяжело было вдохнуть. Бар превратился в Дантов Манхассет. Выпученные глаза. Высунутые языки. Каждые пять минут кто-нибудь ронял бутылку, и на полу начали образовываться большие сверкающие лужи из битых стекол и алкоголя. По стенам стояли столы с угощениями, но никто к ним не подходил. Все только пили.

– Наливаются так, будто им завтра на эшафот, – заметил Кольт.

И все равно отовсюду я слышал жалобы, что алкоголь не помогает. Казалось, что в таком море тоски весь бесплатный виски в мире будет всего лишь каплей.

Я пробивался через барный зал, чувствуя себя словно в музее восковых фигур, полном землистого цвета копий главных людей в моей жизни. Там был дядя Чарли – точнее, восковая версия дяди Чарли, – с развязанным галстуком и поникшей спиной, все еще слабый после обморока. Он не напивался до такой степени даже после смерти Пат – более пьяным я еще никогда его не видел. Он достиг нового уровня опьянения, трансцендентного, и впервые в жизни его опьянение напугало меня. Там были Дон и Быстрый Эдди, заговорщицки перешептывавшиеся о чем-то, а рядом с ними – Томми с нахмуренным лбом, все черты которого стекли до самого подбородка. Он выглядел на семьдесят пять лет старше, чем в тот день, когда провожал меня в раздевалки на стадионе «Шиа». Там был Джимбо – утешал Макгроу, заливавшегося слезами. Боб-Коп в центре барного зала разговаривал со Спортсменом, и там же, прислонившись к колонне, стоял Далтон, растерявшийся от того, что при нем не было ни книги, чтобы почитать, ни женщины, чтобы затеять флирт. Джоуи Ди беседовал с Джози – перемирие, заключенное благодаря смерти Стива, – а по соседству его кузен генерал Грант, в черном костюме, утешался очередной сигарой. Твоюжмать, тоже в костюме, выбритый и причесанный, казался самым трезвым из гостей. Я слышал, как он обсуждает что-то с брокерами из Сити, причем чуть ли не внятно. Красноречие скорби. Там были Кольт и Вонючка, висели друг на друге, и Дипьетро в телефонной будке, болтавший с приятелями по Уолл-стрит. Я заметил Дамочку с пальцами и постарался избежать ее взгляда – и поднятых пальцев тоже. Заметил Мишель, хорошенькую как всегда, горящую желанием уйти. Там была и Безумная Джейн, нарисовавшая гениталии на стеклянных перегородках за баром: она поднялась из подвала, и за ней тянулся шлейф дыма от марихуаны. Там были люди, которых я знал, и те, чьи имена не помнил, а еще множество незнакомцев, говоривших о том, как Стив им помог, о благотворительных мероприятиях, которые он поддержал, об угощениях, предоставленных бесплатно, о долгах, которые он простил, советах, которые дал, розыгрышах, которые придумал, студентах, которым оплатил обучение. Я подумал, что за последние несколько часов мы узнали о Стиве больше, чем за годы разговоров с ним и просиживания в баре.

Я увидел Питера и бросился к нему, испытывая облегчение. Уселся рядом с ним – моим редактором и другом, – отчаянно нуждаясь в его доброте и здравомыслии. Уже начал прикидывать, как бы просидеть так всю ночь, не вызвав у него раздражения. Он спросил, как у меня дела, и я попытался ответить, но тут Бобо отвел меня в сторону. Я не виделся с Бобо много лет. Он рассказывал какую-то историю про Стива, но я ничего не мог понять. Бобо был пьян и до сих пор страдал от последствий того падения с лестницы. Паралич лица так и не прошел. Мне показалось, он сравнивает падения – свое и Стива. Когда Бобо меня отпустил, я что-то сказал Питеру насчет людей, которые часто падают в «Публиканах». Прежде чем Питер успел ответить, мы оба услышали Джорджетту возле задней двери: она рыдала и повторяла раз за разом «нет с нами больше нашего босса, что мы будем делать без него?».

Проигрыватель крутил заунывную классическую музыку. Кто-то крикнул, что надо поставить музыку Стива. Элвиса. Фэтса Домино. Джонни Престона. Один из барменов достал из-под стойки кассету с его любимыми мелодиями. От песен все развеселились, потому что они вернули Стива к жизни. Конечно же, босс здесь. Мы посмеялись бы с ним над тем, как все это странно, если бы только сумели его отыскать среди пьяной толпы.

Я попросил себе еще один скотч и встал рядом с Бобом-Копом, который пил «Ржавые гвозди».

– Как думаешь, сколько еще продержится бар? – спросил он меня.

– По-твоему, «Публиканы» закроются? Боже! Мне и в голову не приходило.

Но это была не совсем правда. Такая мысль посещала меня, я просто не хотел этого признавать. Однако когда Боб-Коп ее озвучил, я лучше понял причину тоски – своей и всех вокруг. Дело было, в том числе, в эгоизме. Мы тосковали по Стиву и оплакивали его, но знали, что без хозяина «Публиканы» могут умереть тоже.

Ноги у меня подогнулись. Я стал озираться в поисках места, куда можно присесть, но ни одного свободного не оказалось. Меня затошнило. Все собравшиеся вдруг показались отвратительными. Даже при виде длинной отполированной барной стойки желудок сжимался, потому что древесина напоминала крышку гроба Стива. Я протолкнулся к выходу и побрел в дедов дом, где рухнул на кровать в задней спальне. Когда несколько часов спустя я открыл глаза, то не сразу понял, где нахожусь. В Йеле? В Аризоне? У Сидни? В своей квартирке над рестораном Луи? В квартире Хьюго? Постепенно все части головоломки встали на место, и я вспомнил, что живу у деда.

Опять.

Приняв долгий горячий душ, я переоделся в чистое и вернулся в «Публиканы». Было уже три или четыре утра, но все находились там же, где я их оставил, вот только таяли и оплывали, словно в музее восковых фигур включилось отопление. Сквозь гущу толпы я добрался до Боба-Копа и Спортсмена, по-прежнему стоявших у бара. Они не заметили, что я уходил домой и вернулся. Они не знали, сколько сейчас времени и какой сегодня день, но им было наплевать. Я пил с ними до самого рассвета. Они все так же не собирались уходить, но мне нужна была пища и свежий воздух.

Я дошел до ресторана Луи. Там уже завтракали те, кто спешил на электричку – с ясным взором, готовые начинать рабочий день после восьмичасового сна. Я заметил английскую няньку, с которой пару раз ходил на свидания – ту, что говорила как Маргарет Тэтчер. Волосы у нее были влажные. Щеки – как румяные яблоки. Она аккуратно откусывала булочку и запивала горячим чаем.

– Откуда ты в таком виде? – вытаращилась она на меня.

– С похорон.

– Господи боже, чьих? Твоих, что ли?

Глава 43. Вонючка

Несколько недель спустя, идя по Плэндом-роуд, я увидел, как бледная, одутловатая луна встает над «Публиканами». Луна подергивалась, словно перепила. Всегда внимательный к знакам, гиперчувствительный к их смыслу, этот я должен был расшифровать с легкостью. Даже луна покидает бар. Но я проигнорировал его. В недели, последовавшие за смертью Стива, я игнорировал все на свете, а к знакам и неприятным фактам относился, как Джоуи Ди к пьяным скандалистам. Просто отказывался иметь с ними дело.

Однако смерть Стива – ее беспощадность и боль потери, – долго игнорировать было нельзя. По крайней мере раз в день я вспоминал Стива и то, как он умер, и представлял себе, что бы он сказал – теперь, когда знал все ответы, – про то, как мы живем. Я всегда придерживался романтического убеждения, что мы прячемся от жизни в «Публиканах». После смерти Стива я постоянно слышал у себя в голове его голос, спрашивающий: мы прячемся от жизни или заигрываем со смертью? И в чем разница?

Много раз в том ноябре, окидывая взглядом бар, я натыкался на пепельного цвета лица с пустыми глазницами и думал, может, мы и так давно мертвы? Вспоминал Йейтса: «Пьяный – тот же мертвый, а мертвецы пьяны». Или Лорку: «Смерть вошла и ушла из таверны». Совпадение ли, что два моих любимых поэта описывают смерть как завсегдатая бара? Иногда я ловил отражение собственного пепельного лица с пустыми глазницами в серебряном кассовом аппарате. Мое лицо было похоже на луну, бледное и одутловатое, но, в отличие от луны, я никуда не уходил. Не мог. Я всегда воспринимал бар Стива как метафору – как реку, океан, плот, судно, поезд, увозящий меня в далекие страны. Теперь бар казался мне подводной лодкой, лежащей на морском дне, в которой заканчивается воздух. Ощущение клаустрофобии стало еще невыносимей, когда кто-то подарил дяде Чарли кассету с песнями китов, которую он беспрестанно проигрывал на стереосистеме, выкрутив звук на полную мощность. Скрежет и щелчки раздирали барабанные перепонки до такой степени, что начинало казаться, будто киты проплывают непосредственно по Плэндом-роуд, а окна бара – наши иллюминаторы.

– О, медоточивые звуки! – восклицал дядя Чарли. – Ты же не против, что я говорю «медоточивые»? До чего же прекрасно эти киты общаются друг с другом!

Сами мы общались между собой куда меньше. По бару, который полнился виртуозными рассказчиками, гуляло эхо долгих неловких пауз, потому что сказать можно было только одно, и ни у кого из нас не хватало на это смелости: все изменилось. Смерть Стива запустила цепную реакцию перемен – последнего, с чем мы готовы были справляться. Его смерть изменила нас – хоть мы не понимали как, – и изменила бар настолько, что мы не могли не заметить. Смех стал зловещим, а толпы поредели. Люди больше не ходили в «Публиканы», чтобы отвлечься от своих проблем или утишить печали, потому что «Публиканы» напоминали им о смерти, смерти Стива, печальнейшем событии в истории Манхассета. Боб-Коп прикидывал, сколько бар продержится после смерти Стива, но из него уже ушло самое главное – наше отношение к «Публиканам» как к убежищу. В то мгновение, когда Стив упал на землю, «Публиканы» из убежища превратились в тюрьму, как чаще всего и бывает.

Чем сильней эти мысли осаждали и нервировали меня, тем больше я пил. После похорон Стива весь Манхассет ушел в запой на два дня, но я продолжал пить даже спустя месяц. Сидя в электричке по пути в «Таймс», терзаемый невыносимым похмельем, я разговаривал сам с собой, задавал себе вопросы, поджаривался на медленном огне. И в конце этих односторонних интервью неизбежно спрашивал себя: Я что, алкоголик? Я так не думал. Если у меня и была зависимость, то от бара. Я не мог представить жизни без него. Не мог даже помыслить о том, чтобы уйти. Куда я пойду? И кем тогда стану? То, кем я являюсь, было для меня неразрывно связано с местом, где я нахожусь, и сама мысль о том, чтобы все бросить – бар и свое представление о Джей-Аре-в-баре, – наводила на меня ужас. После этих мучительных размышлений по утрам в электричке и долгого дня на работе, где я потерпел крах и уже не рассчитывал на будущее, я бегом устремлялся в «Публиканы», чтобы смыть алкоголем собственное противоречивое к ним отношение. Иногда даже начинал заранее, заправляясь коктейлями на Пенн-Стейшн и прихватывая с собой две-три банки «Будвайзера» на обратный путь. Бывало, что я вырубался прямо в вагоне, пропускал свою остановку, и кондуктор будил меня среди ночи, когда состав уже стоял в депо. Тряся меня за плечо, кондукторы всегда говорили одно и то же: конечная, приятель.

Я бросил делать вид, будто пью, чтобы поддержать компанию, или снять стресс после рабочего дня, или стать частью общего мужского ритуала. Я пил, чтобы напиться. Пил, потому что не знал, чем заняться еще. Пил, как Стив под конец жизни – чтобы забыться. Я был в паре рюмок от забвения в ту морозную ночь декабря 1989-го – не помню, было то до или после моего двадцать пятого дня рождения, – когда бар наконец решил, что повидал достаточно. Бар удовлетворил все потребности, которые у меня были, включая те, о которых я не знал, и теперь оставалась последняя.

Я разговаривал с Вонючкой и Спортсменом. Генерал Грант стоял за баром. Было около трех часов ночи, и мы рассуждали о баре. Я заметил, что мы часто притворяемся, будто говорим о баре, хотя на самом деле говорим о чем-то другом. Спортсмен ответил, что это естественно, потому что бар для нас – основная тема. Жизнь, сказал он, это война. Сплошная череда сражений, конфликтов, засад и штурмов, прерываемая короткими перемириями. А может, это сказал генерал Грант. Дальше Спортсмен упомянул о Ближнем Востоке, и я начал с ним спорить, но не потому, что был не согласен – просто я боялся, что если перестану говорить, голова моя рухнет на стойку.

– Почему бы тебе уже не заткнуть свою пасть? – сказал Вонючка.

Все замолчали. Спортсмен, стоявший между Вонючкой и мной, посоветовал ему придержать коней.

– Нет уж, – возразил Вонючка. – Меня тошнит от этого придурка, который возомнил себя всезнайкой. Типа, раз он учился в Йеле, так может везде вставлять свои пять копеек? Ни черта он не знает!

– Успокойся, – вмешался генерал Грант.

– Иди к черту! – воскликнул Вонючка.

С раздутой, как у быка, шеей и выпирающим животом, он обогнул Спортсмена и сделал шаг ко мне.

Какой проводок во внутреннем взрывателе Вонючки я случайно перерезал? Я попытался что-то сказать в свою защиту, но в тот момент никакие слова не смогли бы его остановить. Вонючку не остановила бы и пуля. Шесть футов, разделявшие нас, он преодолел в два шага – настоящее чудо для парня его комплекции. Выбросив вперед обе руки, он схватил меня за шею так, будто это канат, по которому он собирается вскарабкаться. А потом стиснул так, что у меня перехватило дыхание. Я подумал, что Вонючка сейчас сломает мне гортань, пострадают голосовые связки, и я буду хрипеть или шептать, как Песочный человек, и это испугало меня больше, чем перспектива – куда более вероятная – удушения.

Вонючка толкнул меня назад, сжав шею еще сильнее. Его руки воняли мясом и чесноком. У Вонючки руки воняют. Я понадеялся, что это не будет моей последней мыслью в жизни. Попытался оторвать его пальцы от своей шеи, но они были скользкие, с железной хваткой. Подумал врезать ему кулаком в лицо, но не хотел дополнительно разозлить. Заглянул в его глаза – в них была пустота. Черные точки, как у мультяшного персонажа. Между ними, образуя идеальную букву V, трепетали оранжевого цвета брови, которые, как и оранжевые усы, и оранжевые волосы на макушке, блестели от пота. Он был слишком тяжелый, слишком сильный, слишком пьяный и оранжевый, как стакан апельсинового сока. Гибрид Йоземита Сэма[52] и Сына Сэма[53], и это уж точно должно было стать моей последней мыслью, потому что Вонючка собирался меня убить.

Но даже когда Вонючка меня душил, я не мог его ненавидеть. Я любил Вонючку так же, как и всех остальных парней из бара, и теперь, теряя сознание, ненавидел себя за то, что любил его, любил каждого, кто обращал на меня внимание, пусть даже оно принимало форму убийства.

Вонючка взлетел. Воспарил под потолок, словно ангел мщения, и я подумал, что это первый признак надвигающейся смерти. А потом, через его плечо, я увидел Спортсмена. Он схватил Вонючку за ремень брюк и удерживал над землей классическим приемом. Вонючка выпустил мою шею, и в легкие мне хлынул воздух. Голосовые связки пронзила острая боль. Я повалился на землю, и мгновение спустя Вонючка последовал за мной, ударившись куда сильнее, потому что Спортсмен швырнул его об пол, словно копье.

Спортсмен стоял над Вонючкой, закатывая рукава.

– Только попробуй еще раз его тронуть, – пригрозил он, – и я тебя убью.

Лежа на спине, держась руками за шею, я смотрел на Спортсмена. Никогда в жизни я не испытывал к мужчине столь сильной любви. Он поправил на голове козырек, развернулся назад к стойке и отпил своего «Будвайзера».

– Так, – сказал он, – на чем я остановился?

Я побрел в дедов дом, опустив голову и считая шаги – сто семьдесят. На двадцать восемь больше, чем обычно, то есть я иду зигзагами. На обеденном столе меня дожидался подарок. От Шерил. Недавно она вышла замуж, и появление собственной семьи напомнило ей о нашей – покопавшись в старых дедовых домашних фильмах, она переписала самое интересное на видео. Шерил оставила мне кассету с запиской: Я подумала, тебе должно понравиться.

Я сунул кассету в видеомагнитофон и улегся на двухсотлетний диван, прижав холодную банку с пивом к шее, на которой до сих пор чувствовал пальцы Вонючки. Экран стал белым, потом появилось изображение. Дедов дом. Картинка была такой четкой и яркой, что можно было подумать, будто снимали сегодня утром. Но крыша еще не просела, краска не облупилась, вместо деревьев из земли торчали молоденькие саженцы, а на подъездной дорожке не было трещины в форме молнии. Тут в кадре мелькнул дядя Чарли с роскошной шевелюрой, и стало ясно, что все происходит в доисторические времена.

Камера задрожала, заметалась слева направо и обратно, а потом сфокусировалась на хорошенькой женщине, сидящей на крыльце. На коленях она держала ребенка. Играла с ним, подбрасывала, шептала что-то ему на ухо. Какой-то секрет. Малыш повернулся к ней. Моя мама и я, двадцать четыре года назад. Мама посмотрела на своего девятимесячного сына, а потом вперед, на меня, своего пьяного двадцатипятилетнего сына. Меня словно застукали с поличным. Мама смотрела в будущее и видела, во что я превращусь.

Фильм явно сняли, когда мама вернулась к деду, вскоре после того, как отец пытался ее убить, но это казалось невозможным, потому что в глазах у нее не было ни тени страха. Она выглядела счастливой, довольной, как женщина с деньгами в банке и блестящим будущим на горизонте. Скрывает свои чувства от бабушки с дедом, подумал я. Не хочет их тревожить. А потом понял: нет, не их она пытается обмануть.

Первая ложь моей матери мне, запечатленная на пленку.

Как ей это удалось? Без образования, без денег, без перспектив, как могла мама выглядеть такой уверенной? После того как отец пытался задушить ее подушкой и замахивался на нее бритвой, она, хоть и сумела сбежать и испытывала некоторое облегчение, наверняка представляла, что ждет ее впереди – одиночество, проблемы с деньгами, Говноубежище. Но при виде нее ничего подобного и в голову не приходило. Она была вдохновенной лгуньей, блестящей лгуньей, и лгала, в том числе, самой себе, отчего ее ложь вдруг предстала передо мной в совсем другом свете. Я понял, что иногда мы вынуждены обманывать себя, говорить себе, что мы сильные, что мы справимся, что жизнь прекрасна и наш труд будет вознагражден, а потом пытаться сделать эту ложь реальностью. В этом наша задача, наше спасение, и связь между такой ложью и ее воплощением – один из многих маминых подарков мне. Истина, всегда крывшаяся за ее обманами.

Мама любовалась своим девятимесячным сыном, держа его перед собой, и я, двадцать четыре года спустя, залюбовался ею совсем по-новому. Я всегда считал, что быть мужчиной значит отстаивать себя, но именно с этим моя мать справлялась куда лучше всех остальных. А еще она знала, когда наступает время уезжать. Она уехала от отца, уехала от деда, уехала из Нью-Йорка, и я всегда пользовался плодами ее безумной отваги. Я так стремился проникнуть внутрь, что не ценил дара моей матери выбираться наружу. Сидя на двухсотлетнем диване и глядя в ее зелено-карие глаза, я понемногу осознавал, что все качества, ассоциировавшиеся у меня с мужественностью – сила духа, настойчивость, решимость, надежность, честность, целостность, отвага, – соединялись в моей маме. Я всегда это подозревал, но в тот момент, разглядев воина за маминым хрупким обликом, я до глубины души проникся своей идеей и впервые выразил ее словами. Вместо всех метаний и поисков того, что значит быть хорошим мужчиной, мне надо было всего лишь последовать примеру одной очень хорошей женщины.

Я перевел взгляд с мамы на себя девятимесячного. Как тот беспомощный малыш превратился в этого беспомощного пьянчугу? Как, проделав такой путь, ушел всего на сто сорок два шага и едва не закончил жизнь в лапах Вонючки? И что мне теперь с этим делать? Фильм подходил к концу. Мама сказала своему девятимесячному ребенку что-то еще, очень важное, и лицо его вопросительно нахмурилось. Я знал это выражение. Поднявшись, проверил в зеркале над камином – да, вот оно. Посмотрел назад на экран, где мама взяла сына за ручку и помахала ею в камеру. Она снова зашептала ему на ухо, и он снова нахмурился. Хоть он и слышал ее голос, ее слова, значения их малыш не понимал.

А я – да. Двадцать четыре года спустя я отчетливо разобрал, что мама мне говорила.

«Скажи «до свидания».

Все реагировали по-разному, когда в канун Нового года, 1990-го, я сообщал, что ухожу из «Таймс» и уезжаю из Нью-Йорка. Быстрый Эдди равнодушно. Дон с теплотой. Кольт с одобрением. Генерал Грант пыхнул сигарой и велел мне «задать всем жару». Спортсмен мной гордился. Питер попросил время от времени присылать ему новые главы. Джоуи Ди разволновался и посмотрел на меня, как на Макгроу, когда тот поплыл к песчаной косе: слишком глубоко, слишком далеко я собрался. Я сказал ему, что ничего со мной не случится, и поблагодарил за все, а он забормотал что-то сентиментальное об «этих мальчишках» своей карманной мыши, и мне стало жаль, что я не разобрал его слов.

Если Вонючка как-то и отреагировал, я этого не заметил.

Боб-Коп поглядел на свои большие ботинки и покачал своей большой головой.

– Без тебя тут будет совсем не то, – сказал он.

Но оба мы знали: со мной или без меня, бар уже никогда не будет прежним, и в этом-то вся проблема.

Твоюжмать меня обнял и сказал:

– Ты суль там намс время от времени, слышь, мой юный друск? И ловчи за хваст кудачу. Главное, чтоб твоя тыквень не расперялась. Кудача то тут, а то нет. Чержаешь? Но в любом рвучае – ты слышаешь? – чтоб я не прознавал, что ты сунул свой вертень в жарлю, и все ради чушной пыши! Да? И памятуй, всегда памятуй: Твою ж мать, парень. Твою ж мать.

Реакция Далтона оказалась самой неожиданной.

– Ты не представляешь, какие кошмары тебя там ждут! – воскликнул он, ткнув пальцем в окно. – Ты хоть в курсе, что в некоторых частях этой страны бары закрываются в час ночи? В час! Там, во всяких Далласах и Атлантах, к тебе подходят и вырывают бокал мартини прямо из рук – а на дне еще глоток!

– Постараюсь это запомнить, – ответил я.

Но Далтон не шутил. И разозлился, что я не принимаю его всерьез.

– Смейся, сколько захочешь, – сказал он. – Но ты слышал такую пословицу: «Люди везде одинаковые»? Так вот, это вранье.

– Есть трудные вещи, которые достались нам, как бремя, – ответил я. – Рильке.

Далтон просиял.

– С тобой все будет в порядке, – сказал он, потрепав меня по плечу. А потом, по старой дружбе, нежно добавил: – Засранец.

Дядя Чарли стоял за стойкой. Мы выпили с ним по самбуке, и я сказал, что собираюсь навестить маму, погостить у нее некоторое время, потом повидаться с отцом, который жил в Северной Каролине и вел ток-шоу на радио. Когда дядя Чарли спросил, зачем мне это надо, я ответил, что со мной что-то не так, и я хочу разобраться, что именно, а для этого надо вернуться к истокам.

Дядя Чарли выпустил дым из ноздрей. Подпер голову рукой.

– Твой отец заходил сюда однажды, – сказал он. – Я тебе говорил?

– Нет.

– Приехал в Манхассет поговорить с твоей матерью, когда они только разошлись. Наверное, хотел ее вернуть. Ну и по пути на поезд зашел сюда выпить. Скотч. Чистый. Сидел вот тут.

Я поглядел на табурет, на который указывал дядя Чарли. Спросил, о чем они говорили, как мой отец был одет, как выглядел.

– Забавно, – сказал дядя Чарли, опершись локтем о стойку. – Единственное, что я помню про твоего старика – это голос. Как органные трубы. Странно, да?

– Да не очень. Я тоже помню только это.

Дядя Чарли прикурил очередную «Мальборо». Он не мог бы больше походить на Богарта, даже если бы постарался, и это меня потрясло – он и правда старался. Их сходство не было совпадением. Наверняка все началось, когда он был еще мальчишкой. Небось, посмотрел «Касабланку», как я, влюбился в богартовскую манеру и стал подражать ему, пока подражание не стало второй натурой. А соответственно, когда я временами подражал дяде Чарли, то опосредованно подражал Богарту. Мне стало ясно, до чего запутанными могут быть подобные цепи имитаций. Все мы втайне воздаем должное Богарту, или Синатре, или Хемингуэю, или медведю Йоги, или Улиссу Гранту. И Стиву. Поскольку все бармены отчасти копировали Стива и все мы отчасти копировали барменов, «Публиканы» постепенно превратились в зеркальный зал, полный его отражений.

Я не остался до закрытия. Надо было собираться – самолет завтра утром. Я поцеловал дядю Чарли на прощание. Он ударил ладонью по стойке и ткнул пальцем мне в грудь. Я пошел по залу, пожимая руки, и в горле у меня стоял ком. Обнял Боба-Копа и Спортсмена, но они не были приспособлены для объятий. Словно обнимаешь два старых кактуса.

Держи нас в курсе, сказали они.

– Непременно, – ответил я, выходя за двери. – Непременно.

Глава 44. Мой отец

Мне до смерти хотелось выпить, но я не мог заказать алкоголь: отец не пил уже несколько лет, и мне не хотелось проявить неуважение, опрокинув у него перед носом двойной скотч. Мы сидели в углу ресторана, потягивая кока-колу, и я рассказывал про похороны Стива, и про отъезд из Нью-Йорка, и недавний визит к маме. Повидаться с ней было здорово, говорил я, но и неловко, потому что, пожив у мамы всего пару недель, я начал чувствовать себя дядей Чарли, отчего страдал и за себя, и за него.

Я не стал рассказывать отцу о долгом разговоре, который состоялся у нас с мамой, в котором я со слезами на глазах просил у нее прощения за то, что не смог хорошо заботиться о ней. Я рыдал у нее на груди, а она меня убеждала, что я и не должен о ней заботиться, и никогда не был должен, поэтому мне пора прекратить чувствовать ответственность за нее и найти способ позаботиться о самом себе. Мне хотелось выложить все это отцу, но я не стал, потому что красной нитью в моей истории проходило бы его исчезновение, а я по-прежнему старался избегать с ним этой темы.

Мы поговорили про Макгроу, который закончил университет в Небраске и переехал в Колорадо, жить в горах вместе с Джимбо. Я завидовал их дружбе, сказал я, и их свободе. Отец хмыкнул. Болтовней я отвлекал себя от мыслей о том, как прекрасно было бы сейчас глотнуть скотча, и старался не обращать внимания, что мой отец никак не реагирует. Он меня не слушал. Отец чистил ногти, крошил хлебный мякиш, разглядывал зад официантки. В конце концов он махнул ей рукой. Я подумал, что он все-таки ее ущипнет, но отец похлопал девушку по ладони.

– Можно мне двойной водки-мартини? – спросил он. – Полный бокал. С двумя оливками.

Я вытаращился на него.

– О! – сказал он. – Точно. Забыл тебе сказать по телефону. Время от времени я себе позволяю насладиться коктейлем. Видишь ли, стало ясно, что я не алкоголик. Да-да. И это хорошо. Когда у меня портится настроение, ну, изредка, я позволяю себе насладиться коктейлем.

Он повторял и повторял эту фразу, «насладиться коктейлем», вероятно, потому, что она звучала утешительно банально.

Поначалу я встревожился, но, насладившись половиной коктейля, отец начал наслаждаться и общением со мной. Стал реагировать. Слушал. Более того, давал советы, смешил меня, изображал забавные голоса. На моих глазах он превращался в другого человека, в парня из «Публиканов», и я предложил ему насладиться еще коктейлем. Черт, воскликнул я, обращаясь к официанте, словно это только что пришло мне в голову, думаю, я могу насладиться коктейлем тоже.

Неделю я лежал на диване у отца в квартире, читал его книги, курил его сигареты, слушал его шоу по радио. То было воплощение моей детской мечты – слышать его голос и знать, что, закончив, он придет домой. Мы пойдем поужинать, насладимся несколькими коктейлями, а поздно вечером, под ручку, вернемся назад. Будем слушать Синатру, засиживаться до рассвета, может, смотреть по телику повтор «Досье Рокфорда». Мой старик любил «Досье Рокфорда». По всей квартире были развешаны его старые рекламные фото, и я заметил, что на лучших из них он похож на Джеймса Гарнера[54].

Он по-прежнему был настоящим шеф-поваром и гурманом, и после вечера в баре любил приготовить нам какой-нибудь десерт, вроде тирамису или канноли. Десерты были великолепные, но еще больше удовольствия я получал, помогая ему на кухне и учась готовить. Мы были друзьями, делали что-то вместе, как Рокфорд и его отец. Я понимал, что причиной такой нашей близости являются коктейли, но что с того? Коктейли помогали нам расслабиться и преодолеть чувство вины за то, что мы любим друг друга. Коктейли позволяли забыть о том, что он сделал – и чего не сделал. Как можно возражать против них, если они справляются со столь грандиозной задачей?

На выходные отец собрался познакомить меня со своей новой девушкой. Мы выпили пару коктейлей в придорожном баре по пути к ее дому – одноэтажной развалюхе глубоко в лесу. Она открыла дверь, и при виде нас у нее отвалилась челюсть: мы стояли, шатаясь, обхватив друг друга за шеи.

– Вижу, вы решили начать веселиться без меня, – сказала она.

Она была болезненно худая, вся из углов и костей. Некрасивая, но очень сексуальная. Ее двадцатилетняя дочь, стоявшая у матери за спиной, оказалась толстушкой, словно съедала всю еду, которой мать пренебрегла.

Мы прошли на кухню, и дочь уселась обратно за стол, склонившись над книгой. Она читала «Выбери собственное приключение». Каждый раз, когда наступает кульминационный момент, объяснила она, ты можешь выбирать. Хочешь пойти в запретные пещеры? Листай до страницы тридцать семь. Поплыть по реке? Страница сорок два.

– Я читаю только «Выбери собственное приключение», – сказала она. – Потому что люблю, чтобы все было по-моему.

Пока отец готовил ужин, его подруга повела меня показать дом, что заняло не больше трех минут, потому что дом был размером с «Публиканы». В прихожей на стене висел пазл, покрытый лаком и вставленный в рамку. Она демонстрировала его так, словно это оригинал Ван Гога. Вернувшись в кухню, мы оба почувствовали: что-то произошло. Отец переменился. Глаза превратились в щелки. Лицо раскраснелось. Может, дочь сказала что-то не то? Стала болтать про свое «Приключение» и разозлила его?

– В чем дело? – спросил я.

– Ни в чем, – ответил он.

Подруга отца что-то пробормотала про его «перепады настроения». Большая ошибка. Он ее обругал. Дочь сказала отцу не говорить так с ее матерью. Он обругал и ее. Я попытался вмешаться, как-то его успокоить, но он велел мне «заткнуть свою пасть». Я достаточно наслушался таких приказов заткнуть пасть. И сказал отцу, чтобы он сам заткнул пасть, и с этого момента все изменилось – навеки.

Он бросился ко мне. Как Вонючка: с бычьей шеей и животом вперед, при этом на редкость проворно. Я отшатнулся, но быстро взял себя в руки. На этот раз будет по-другому, пообещал я себе. Я никому больше не позволю на меня кидаться. Когда на меня напал Вонючка, я был в расстройстве и совсем не подготовлен. На этот раз я был зол и готов встретить атаку. Все драчуны, с которыми я был знаком, встали у меня перед глазами. Боб-Коп, Джоуи Ди, Спортсмен, даже дядя Чарли, замахивающийся на своего воображаемого Хэглера. Я попытался припомнить советы, которые Джоуи Ди давал мне насчет драк в баре, и что Дон рассказывал мне о борьбе. Интересно, мы с отцом будем махаться или бороться? Я опустил глаза на его сжатые кулаки и увидел в одном из них нож.

В далеком уголке моего мозга всплыло осознание – та же картина некогда предстала перед моей матерью: обезумевший отец с острым лезвием в руке. Я всегда считал, что понимаю, насколько страшно ей тогда стало, но в действительности я и понятия не имел, пока не увидел руку отца с ножом. Может, это мой шанс за нее отомстить? Может, вселенная дает мне возможность свести старые счеты, вырвав нож у отца и погонявшись за ним по лесу? Я знал, что мама была бы против. Будь она здесь, она бы сказала мне бежать. Но я не мог. Точка невозврата пройдена. Стоит отцу сделать хоть одно движение, и все закончится плохо, но, как бы то ни было, я знаю одно – я выйду победителем.

Он уронил нож. Лезвие ударилось об пол с тошнотворным стуком. Отец выскочил из дома, запрыгнул в свою спортивную машину и умчался. Его подруга посмотрела на меня. Я посмотрел на нее. Мы оба посмотрели на ее дочь, которая дрожала всем телом. Все задержали дыхание в страхе, что он вот-вот вернется. Когда отец не вернулся, я спросил его подругу:

– Можете отвезти меня в аэропорт?

– Конечно.

– А мы сможем сначала заехать к нему домой? Забрать мои вещи?

– Но он же будет там!

– Нет. Совершенно точно нет.

Я был уверен, что уже через несколько минут отец засядет в каком-нибудь баре и пробудет там очень и очень долго.

Мы помчались в отцовскую квартиру. Дверь была заперта, но я пролез в боковое окошко. Неделю назад я поленился толком распаковаться, поэтому у меня ушло каких-то пару минут, чтобы побросать свои вещи в сумку. Мы поехали дальше по темным дорогам. Словно в фильме ужасов, мы постоянно смотрели в зеркало заднего вида, ожидая, что позади нас из темноты возникнут фары. Дочь лежала на заднем сиденье – то ли спала, то ли оцепенела от страха. Ночь была безлунная, необычно темная, и я видел лишь звезды, но знал, что мы проезжаем через сельскую местность, потому что там пахло свежевспаханной землей и навозом, а через каждые пару сотен ярдов вдалеке мелькали огни фермерского дома. Мы добрались до аэропорта, подруга отца подрулила ко входу и вытянула ручной тормоз. Минуту мы сидели, пытаясь собраться с мыслями.

– Знаешь, – сказала она наконец, – ты совсем не похож на своего отца.

– Хотел бы я, чтобы это было правдой.

Я поцеловал ее на прощание и пожелал удачи, когда мой отец вернется.

Аэропорт был закрыт, до самого утра ни одного рейса. Все магазины и бары оказались закрыты тоже. Уборщик возил по линолеуму полировальную машину. Я вытянулся на ряде пластиковых стульев в зале ожидания и прикрыл глаза. Когда я их открыл, вставало солнце. До меня долетел аромат выпечки и свежесваренного кофе. В магазинах открывались двери. Я купил себе бритву, крем для бритья и пошел в мужской туалет. Из зеркала на меня посмотрело совсем другое лицо. С тем же нахмуренным лбом – но с осознанными глазами. Что же я осознал? Пока непонятно.

Мне вспомнились Билл и Бад. Они предупреждали меня, что разочарование – самая большая опасность, поджидающая впереди, и оказались правы. Но в то утро, избавившись от старых иллюзий насчет отца, и насчет других мужчин, и насчет мужчин в целом, я принялся насвистывать, похлопывая кремом для бритья по щекам, потому что утрата иллюзий означала, что я свободен. Некому поклоняться и некому подражать. Я не сожалел о своих иллюзиях и уж точно не собирался оставить их в мужском туалете аэропорта. Потребуются годы, чтобы избавиться от некоторых из них, а какие-то со мной навсегда. Но процесс запущен. Твой отец – плохой мужчина, но ты – не твой отец. Сказав это парню в зеркале с пенистой бородой, я ощутил собственную независимость. Свободу.

Я купил себе кофе и уселся в центре зала под табло с прилетом и вылетом. Так много городов. Так много мест, чтобы начать все сначала. Может, я вернусь в Аризону рассказать матери, что восстал против отца. Может, полечу в Нью-Йорк посмотреть на лица парней, когда я войду в дверь «Публиканов».

И тут три на удивление вдохновляющих слова вспыхнули у меня в голове. Выбери собственное приключение.

Я позвонил Макгроу и Джимбо в Колорадо. Когда я рассказал Макгроу про драку с отцом, он захихикал. Макгроу снова смеялся. От его хихиканья я захихикал тоже, и сразу понял, где мне надо быть.

– Джуниор! – воскликнул он, хватая меня в объятия, стоило мне выйти из самолета.

– Джимбо, – ответил я, – опять ты спасаешь мне жизнь.

Прошло всего восемь месяцев с тех пор, как мы виделись в последний раз, но Джимбо изменился до неузнаваемости. Стал больше, старше, краснее, и совсем не походил на молодого Бейба Рута, а превратился в молодого Стива. У него появилась та же походка, то же выражение ответственности на лице и даже собственная чеширская улыбка.

– Где Макгроу? – спросил я.

– Работает. Твой кузен – новенький уборщик в местном отеле.

Стояло восхитительное июньское утро. Небо напоминало синее стекло, а воздух на вкус был как вода из ледника. Джимбо сложил крышу своего «Джипа», и пока мы с ним карабкались на предгорье сразу за Денвером, волосы нам отчаянно трепал ветер. Преодолев особенно крутой подъем, «Джип» издал хриплый громоподобный рев. Я повернулся вправо и понял, что ревет не машина, а стадо бизонов, мчащихся вдоль шоссе. А потом, выпрямившись, я впервые увидел Скалистые горы. Верблюжий Горб по сравнению с ними казался прыщом. Я охнул, и Джимбо заулыбался, словно это он водрузил их тут. Я надеялся, что горы, как некоторые люди, не окажутся более впечатляющими с дальнего расстояния.

Перекрикивая шум мотора, Джимбо задал вопрос о парнях из «Публиканов». Я горел желанием рассказать ему о Вонючке, но у меня было такое ощущение, словно я долго просидел в темноте, и теперь мне хотелось погрузиться в этот сверкающий горный солнечный свет и на какое-то время забыть о тенях. Да и к тому же нам предстояло встретиться с Макгроу в баре. Там им обоим и расскажу.

Я откинулся на спинку сиденья и стал слушать кассету Джимбо в магнитоле. Оллмэн Бразерз. «Синее небо».

Ты – мое синее небо.

Ты – мой солнечный день.

Ты уносишь меня за собой,

Когда твоя любовь со мной.

Джимбо изобразил, будто играет на гитаре, крутя коленями, и мы оба запели, а «Джип» продолжал восхождение среди альпийских лугов. Горные козлы, цепляющиеся, как отчаянные балерины, за выступы скал, смотрели на нас сверху вниз. Мне казалось, моя голова превращается в воздушный шар на веревочке – Джимбо объяснил, что это от высоты. «Джип» с грохотом преодолел крутой перевал, и я решил, что это, видимо, был Великий разлом[55].

– У меня для тебя сюрприз, – сказал Джимбо.

Он вытащил из магнитолы кассету Оллмэн Бразерс и вставил другую. Из колонок раздался голос Синатры. Джимбо расхохотался, и я хлопнул его по плечу.

Еще пару миль спустя «Джип» задергался. Джимбо посмотрел на приборную доску.

– Черт! – воскликнул он, резко сворачивая на обочину.

Вылез из машины и поднял капот. От мотора шел дым.

– Придется тут поторчать какое-то время, – сказал он, глядя на солнце, садящееся на горизонте.

Голос у Джимбо был тревожный. Но я нисколько не волновался. Пока голос Синатры отражается эхом от скал, я готов сколько угодно сидеть на вершине этой негостеприимной звезды и наслаждаться солнцем. Мне плевать, сколько времени пройдет, пока оно сядет за горы. На один прекрасный момент – а что, кроме него, у нас есть? – мне ничего больше не надо и я ничего не хочу.

Эпилог

Не угощай меня виски,

Не ставь музыку, от которой я плачу.

Нам обоим пора обратно, друг мой,

И не спрашивай меня почему.

Ван Моррисон. «Пора обратно»

Один из многих

11 сентября 2001 года мама, услышав новости, позвонила мне из Аризоны. Мы оставались на линии и смотрели телевизор, а когда наконец смогли говорить, то с ужасом принялись гадать, сколько человек из Манхассета находилось в тех башнях.

Все оказалось хуже, чем мы боялись. Больше пятидесяти жителей Манхассета погибли при атаке на Всемирный торговый центр, включая Питера Оуэнса, бармена, который стал мне снисходительным редактором и добрым другом. Погиб Тим Бернс – сильный и обаятельный сын маминой двоюродной сестры, Шарлен. Брокер в «Сэндлер О’Ниле», Тим находился в своем кабинете на сто четвертом этаже южной башни, когда первый самолет ударил в северную. Он позвонил матери и сказал, что с ним все в порядке, пусть она не беспокоится. Тут второй самолет ударил в его башню, и больше мы о нем не слышали.

Я тогда был в Денвере. Поехал на машине в Нью-Йорк, на похороны и прощальные церемонии. По пути слушал телефонные радиошоу, потрясенный тем, сколько людей звонит – и не поговорить, а поплакать. Где-то в окрестностях Сент-Луиса я попытался поймать Макгроу, который вел собственную передачу на KMOX, одной из крупнейших радиостанций Америки. Мне хотелось знать, что он скажет про атаки террористов, просто слышать его голос, чтобы хоть немного утешиться. Мы с Макгроу давно не общались. Когда бабушка с дедом заболели – я к тому времени давно покинул Нью-Йорк, – моя мама и мать Макгроу перессорились из-за опеки над ними, и горечь этой ссоры, которая привела к тяжбе в суде и закончилась лишь со смертью бабушки с дедом в 1997-м, расколола семью надвое. Макгроу и его сестры, включая Шерил, больше не разговаривали со мной, потому что они встали на сторону своей матери, а я – своей. Проезжая ночью через Миссури, я крутил туда-сюда колесико радиоприемника, и на мгновение мне показалось, что я слышу голос Макгроу в хаосе всхлипываний и плача. Но потом я его потерял.

Я выключил радио и стал звонить всем, кого знал в Нью-Йорке. Бывший сосед по комнате сказал мне, что Дэйв Беррей – тот самоуверенный студент из Йеля, которого я окрестил Джеддом Вторым, – тоже погиб. У него остались жена и двое детей. Я позвонил Джимбо, который жил неподалеку от Нью-Йорк-Сити.

– Помнишь Мишель? – спросил он.

Мы с Мишель не разговаривали много лет, но ее лицо встало передо мной так же четко, как рекламный плакат кока-колы на обочине дороги.

– Ее муж пропал, – сказал Джимбо.

– У них есть дети? – спросил я.

– Сын.

Когда я добрался до Хантингтона на Лонг-Айленде, где стоял дом, который Тим купил своей матери, тете Шарлен, та плакала – и плач этот, как мне показалось, будет продолжаться годами. Я прожил у нее неделю, пытаясь помочь, но единственная помощь, которую я мог оказать тете Шарлен и всем Бернсам, заключалась в том, чтобы словами выразить их потерю. Я написал статью для моей газеты, «Лос-Анджелес таймс», про Тима и про то, как он возглавил семью после смерти отца. Я до сих пор помнил те похороны, когда Тим принял на свои плечи большую часть веса гроба, а вместе с ним ответственность за дальнейшую жизнь матери. Он так и продолжал нести эту ношу, помогая и направляя тетю Шарлен, как в финансовом, так и в психологическом смысле, – то есть стал тем сыном, которым мне так хотелось быть. Он стал патриархом в своей семье. Заменил братьям и сестрам отца, по сути, превратился в него, и среди многих жутких совпадений, связанных с его смертью, самым невероятным было то, что день рождения его отца приходился на 11 сентября.

В конце той страшной недели мы с Джимбо встретились, чтобы ехать на церковную службу в память Питера. Когда Джимбо явился ко мне в отель, я потерял дар речи. Я не поддерживал с ним связи, как и с остальными парнями из «Публиканов», и после многолетней разлуки с трудом мог поверить в его метаморфозу. Передо мной стоял краснолицый Стив Второй. Мне показалось, что даже он сам не различает, где в нем личность Стива, а где – его собственная. Джимбо сказал, что уже пробовал открывать бар – под названием «Диккенс», – и дело не пошло, но он собирается попытаться снова.

По дороге до церкви мы говорили про Стива, потому что сцена очень напоминала его похороны. Скорбящие стекались со всех сторон, и их было куда больше, чем церковь могла вместить. Многих я узнавал, включая одного мужчину, напоминавшего престарелую версию Кольта. Конечно, это и был престарелый Кольт. По какой-то причине он шел прямо по проезжей части. Мы с Джимбо помахали ему, и седовласый Кольт помахал нам в ответ, словно во сне.

Джимбо припарковался, и мы побежали к церкви. Бежать не имело смысла. Все скамьи давно были заняты, люди толпились в дверях. Верхняя ступень лестницы выглядела в точности как барная стойка в «Публиканах» около 1989 года – Спортсмен, Джоуи Ди, Дон. Мы стали обниматься и жать друг другу руки. На кафедре отец Питера пытался произнести прощальную речь. Мы привстали на цыпочки, чтобы послушать, а когда слезы помешали ему продолжать, отвернули головы.

После службы мы с Джимбо встретились с вдовой Стива, Джорджеттой, на месте бывших «Публиканов». Стив задолжал куда больше, чем мы считали, и бизнес его развалился быстрей, чем ожидалось, но Джорджетта продержалась гораздо дольше, чем все думали. Она перепробовала все, включая живые выступления рок-групп, прежде чем продать бар в 1999-м. Дядю Чарли ей пришлось уволить еще задолго до продажи. Он не мог работать ни на кого, кроме Стива, сказала она. Его добродушная грубость превратилась в нечто другое, нисколько не забавное, просто отталкивающее.

За дедовым домом он тоже следил плохо, куда хуже, чем дед. Оставшись там в одиночестве, чуть не спалил дотла по недосмотру – а может, его кредиторы подожгли дом намеренно. По городу ходили на этот счет разные слухи. Когда пострадавший от пожара дом был продан, дядя Чарли уехал из Нью-Йорка, вроде как выйдя на пенсию, и пропал. В глубине души я всегда боялся, что дядя Чарли может вот так исчезнуть, пополнив список членов моей семьи, совершивших загадочный и драматический исход. Однако когда это случилось, когда он просто пропал из виду, я все равно испытал шок.

Новые владельцы «Публиканов» переименовали бар в «Эдисон» и отремонтировали его, многое изменив. У меня было такое чувство, что я смотрю на старого друга, который сделал себе без необходимости пластическую операцию.

– По крайней мере, стойка осталась, – сказал Джимбо, гладя рукой дерево.

– И табуреты те же, – заметил я.

Мы сели на тот конец, где работал Питер, и произнесли тост в его честь. У меня в бокале был имбирный лимонад.

– Ты не пьешь? – удивился Джимбо.

– Нет.

– С каких это пор?

– Уже десять лет. Не спрашивай ничего.

Я не стал ударяться в объяснения. Не хотел перечислять все причины, по которым выпивка – вместе с курением, азартными играми и прочими грехами, – утратила для меня привлекательность с потерей «Публиканов». Мне не хотелось рассказывать Джимбо, что, протрезвев, я повзрослел, и наоборот. Не хотелось говорить, что пить и стараться оказались разнонаправленными импульсами, и когда я разделался с одним, то автоматически подчинился другому. Не хотелось говорить, что иногда, вечерами, вспоминая Стива, я ощущал холодок в груди при мысли, что его смерть была расплатой за наши грехи. Останься Стив жить, я продолжал бы торчать в его баре, а бар в Манхассете, наверное, все-таки был для меня не лучшим местом. Один завсегдатай «Публиканов» как-то сказал мне, что пьянство – это единственное занятие, в котором не совершенствуешься с опытом, и только порвав с «Публиканами», я осознал, насколько он был прав. Я не сказал этого Джимбо, потому что не знал как. И до сих пор не знаю. Решение отказаться от выпивки далось мне на удивление легко. А вот объяснить, как я его принял и почему и буду ли когда-нибудь пить снова, было гораздо труднее.

Но главной причиной, по которой я не стал касаться с Джимбо этой темы, являлось нежелание порочить память «Публиканов». Теперь, после 11 сентября, я чувствовал огромную благодарность за каждую минуту, проведенную в баре, включая те, о которых жалел. Я сознавал, что тут имеется противоречие, но оно ничего не меняло. Атаки усложнили мое и без того противоречивое отношение к «Публиканам». Когда общественные места внезапно стали легкими мишенями, я не мог испытывать ничего, кроме теплоты к бару, основанному на устаревшем представлении о «безопасности в количестве». Сидя в черном костюме на руинах «Публиканов», я любил это место, как никогда ранее.

Я попросил Джорджетту рассказать мне, как прошел последний вечер в «Публиканах». Ох, все плакали, сказала она, особенно Джоуи Ди, который до того расстроился, что попросился уйти пораньше. Он устроился учителем в школу в Бронксе. В четвертый класс. В первый рабочий день, рассказывал мне Джоуи Ди позднее, он написал на доске свое имя, а потом оглянулся.

– Все лица были направлены на меня, – сказал он. – И я подумал, ладно, как-нибудь справлюсь. Какнибудьсправлюсь.

Большую часть жизни он смотрел на море лиц, жаждущих спиртного, а теперь – на лица, жаждущие знаний. Я подумал, что он наверняка отличный учитель. И дети обожают его карманную мышь. А хулиганам, которые попытаются затеять свару на его территории, точно несдобровать.

Быстрый Эдди настоял, чтобы последним всех угостить в «Публиканах», продолжала Джорджетта. Когда все стаканы были перемыты, все сигареты затушены, генерал Грант погасил свет и запер двери. Я представил себе, как его сигара плыла по темному залу, словно тормозной огонек мотоцикла на сельской дороге. Окинул взглядом альковы и табуреты – все они были пусты, но, клянусь, я слышал смех. До меня доносились голоса из той ночи, из всех ночей на десятилетия назад. Я подумал: мы посещали это место, и теперь оно, как призрак, будет посещать нас.

Джорджетта попросила еще бокал вина. Мы с Джимбо заказали чизбургеры. Вкус у них был другой, потому что Твоюжмать и Вонючка больше не стояли на кухне. Твоюжмать умер, а Вонючка работал в другом заведении, где-то в Гарден-Сити. Я спросил про Бобо. Ни Джимбо, ни Джорджетта не знали, куда он уехал и что с ним стало.

Джорджетта спросила про мою маму. Я сказал, что у мамы все в порядке, она по-прежнему живет в Аризоне, по-прежнему пытается восстановить силы и, несмотря на кое-какие проблемы со здоровьем, надеется благополучно доработать до пенсии. Дальше Джорджетта спросила про меня. Чем я занимался прошедшие одиннадцать лет? Я рассказал, что в 1990-м, прожив пару месяцев у Джимбо в Скалистых горах, мы с Макгроу перебрались в Денвер. Я получил должность репортера в «Роки-Маунтин ньюс», где проработал четыре года, учась премудростям, которые упустил в «Нью-Йорк таймс». Макгроу вернулся в Небраску и нашел работу на крошечной радиостанции, благодаря которой победил заикание и открыл в себе истинный талант. Он всегда был болтуном, заметила Джорджетта, улыбнувшись. И очаровательным, добавил я. И любил играть на публику, сказал Джимбо. Теперь он стал звездой. Его хихиканье слушали в сорока штатах.

В 1994-м я стал репортером «Лос-Анджелес таймс», а в 1997-м меня повысили до национального корреспондента, с базой в Атланте. Оттуда в 2000 году я попал в Гарвард на факультет журналистики по стипендии. В Гарварде еще раз попытался взяться за книгу о «Публиканах», которую решил написать в жанре мемуаров. Как обычно, из этого ничего не вышло. Когда обучение закончилось, редакторы из «Таймс» предложили мне стать корреспондентом в западных штатах и освещать события в регионе, живя в Денвере. Я только-только приехал в Денвер, чтобы осмотреться и решить, хочу ли поселиться там снова, как произошла атака.

– Будущего не предскажешь, – полушепотом произнесла Джорджетта.

А я вот думал, что могу, ответил я ей. В ту ночь, когда я навсегда уходил из «Публиканов», я объявил Спортсмену, Далтону и дяде Чарли, что две вещи о своем будущем знаю наверняка: я никогда не стану жить в Калифорнии или на юге. Получив должность корреспондента в «Лос-Анджелес таймс», я понял, что вселенная в «Публиканах» дразнила нас, и чувство юмора у нее весьма своеобразное. Джорджетта задумчиво улыбнулась. Это точно, кивнула она.

Стемнело. Джорджетте пора было ехать домой. Мы с Джимбо проводили ее до парковки. Она поцеловала нас обоих и сказала, что Стив гордился бы тем, какими мы выросли. Оставайтесь на связи, сказала она.

– Непременно, – ответили мы. – Непременно.

Я не мог вернуться в Денвер. Пока еще нет. Не мог уехать с Восточного побережья, не написав сперва статью о моем родном городе и о том, как он изменился после атаки. Я оставил за собой квартиру в Гарварде, но жил преимущественно в Манхассете, в отеле на окраине города, и целыми днями болтался по Плэндом-роуд, заговаривая с незнакомцами и встречая старых друзей. Большинство той банды из «Публиканов», сказали мне, собирается в новом заведении на Плэндом-роуд. Я заглянул туда в «счастливый час», и один за одним они стали заходить в двери – чуть более седые, гораздо более печальные. Я взялся перечитывать «Дэвида Копперфильда»[56], чтобы отвлечься и утешиться, и вспомнил одну строчку из самого конца романа, где Дэвид оплакивает «разметанные останки» дома, где провел детство.

Вошел Дипьетро в черном костюме – он возвращался с двадцатых похорон. Дон, тоже в черном, сказал, что знает парня, который побывал на пятидесяти. Мы проговорили много часов, и кто-то в баре описал мне, как пепел от башен летел над водой. Я представил себе болотистые земли за Манхассетом, которые Фицджеральд назвал Долиной Пепла. Теперь это название казалось страшным пророчеством.

Я спросил про Далтона. Они с Доном разорвали партнерство, и Дон преспокойно вел в одиночку практику над ресторанчиком «У Луи». Последнее, что он слышал о Далтоне – что тот в Миссури, пытается издать книгу своих стихов.

Вошел Спортсмен, нисколько не изменившийся, с такими же рыжими волосами, так же торчавшими из того же, кажется, козырька. Он пожал мне руку и спросил, как дела – хожу ли я еще на скачки.

– Нет, – ответил я. – Я перестал заниматься тем, что мне не удается.

– Но писать-то ты пишешь, – заметил он. Потом похлопал меня по плечу, предложил угостить выпивкой и не стал смеяться, когда я заказал кока-колу.

Мы заговорили о ситуации в мире, и все в баре присоединились к нашей беседе, пока по телевизору крутили съемки догорающих башен и людей с фотографиями близких, пропавших без вести. Я обратил внимание, что любые беседы быстро возвращались в 1980-е, и не только потому, что тот период всех нас связывал. Мы были мастера идеализировать разные места, а после 11 сентября осталось единственное место, которое того заслуживало и не могло нас разочаровать. Прошлое. Только Кольт не хотел обсуждать прошлое, потому что не помнил его.

– Не говорите со мной о восьмидесятых, – сказал он, – меня там не было.

Позднее тем же вечером, стоя между Спортсменом и Кольтом, я почувствовал, как мне на плечо легла чья-то тяжелая рука. Я обернулся. Боб-Коп. Волосы у него совсем побелели, вид был изможденный.

– Откуда ты? – спросил я.

– С нулевого этажа.

Ну конечно.

Он присел со мной рядом и заглянул мне в глаза.

– Как ты? – спросил я.

– Я-то думал, что за двадцать пять лет службы уже все перевидал.

Он вгляделся в мое лицо, а потом опустил веки и медленно покачал головой из стороны в сторону.

Со временем я набрался мужества позвонить Мишель. Сказал, что страшно сожалею о ее муже, и спросил, не могу ли чем-нибудь помочь. Она сказала, что не откажется выпить. Я заехал за ней в дом родителей, куда Мишель с одиннадцатимесячным сыном Мэттью перебралась после атаки. Она встретила меня на пороге. Нисколько не изменившаяся. У Мэттью, который прятался за ее ногами, были те же глаза оттенка корицы. Он посмотрел на меня так, будто мы с ним знакомы. Малыш вел себя так, будто кто-то очень важный вышел из комнаты, и теперь он ждет, когда тот вернется назад.

Я повез Мишель ужинать в Порт-Вашингтон, и она рассказала мне о своем муже, Майке Ландене, биржевом брокере, который любил галстуки-бабочки, сигары, хоккей, свадьбы, Чикаго, хорошие вина – и ее. Она описывала их знакомство, и ухаживания, и счастливый брак. Хоть они и жили в квартирке-студии с маленьким ребенком, говорила она, но никогда не надоедали друг другу. Слушая Мишель, я подумал, что она – еще одна выпускница академии рассказчиков в «Публиканах». В одну минуту она заставляла меня смеяться, а в следующую – глотать в горле ком.

Она спросила про меня. Я женат? Я ответил, что раз или два был близок к женитьбе, но решил, что сначала должен повзрослеть. Да и к тому же потребовалось немало времени, чтобы забыть свою первую любовь.

– Точно, – сказала она. – А что случилось с…?

– Сидни.

Я откашлялся.

– Она позвонила мне как-то, совершенно внезапно, узнав, что я в Гарварде. Мы встретились за ужином.

– И?

– Она нисколько не изменилась.

– И?

– А я – да.

Сидни объяснила, честно и откровенно, почему приняла решение не в мою пользу тогда, много лет назад. Ее насторожило мое тогдашнее увлечение баром. Я сказал Мишель, что настороженность Сидни была совершенно оправданной.

После ужина мы с Мишель отправились еще посидеть в бывших «Публиканах». Сели в алькове возле двери, и я заметил, что настроение у нее поднялось, пусть и ненамного, стоило вернуться воспоминаниям о хороших временах. Однако мысли ее быстро вернулись обратно к мужу. Он был такой хороший человек, сказала она, и повторила «хороший человек» несколько раз. А еще просто обожал Мэттью. Теперь Мэттью будет знать Майка только по письмам, фотографиям и рассказам. Она волновалась, как ее сын будет расти без отца, как его отсутствие на нем скажется.

– Ну, хотя бы у него есть дядьки, – добавила Мишель со вздохом. – И кузены. Он без ума от своих кузенов. Да и в школе будет много детей, которые лишились отцов, так что он не будет себя чувствовать… не таким, как все.

Я откинулся на спинку стула. До сих пор это мне в голову не приходило. Манхассет, где я когда-то считал себя чуть ли не единственным мальчиком без отца, был теперь полон детей без родителей.

Я трудился над материалом о Манхассете несколько месяцев, кочуя между своей квартирой в Гарварде и комнатой в отеле на окраине Манхассета, и наконец редакторы сказали, что мое время истекло. Я должен ехать в Денвер. Я сел и написал статью за один присест. Написал о бесконечных похоронах, которые продолжались даже спустя месяцы. О настроении на Плэндом-роуд, где бары и церкви постоянно были полны. О вдове, которая не могла себя заставить перегнать машину мужа от железнодорожной станции. Неделю за неделей машина стояла на месте, вся в свечах, и ленточках, и записках с выражениями сочувствия и любви. Время от времени вдова появлялась, чтобы уехать на ней, и люди на Плэндом-роуд смотрели, как она сидит за рулем, глядя в пространство, не в силах повернуть ключ. Я писал в лихорадке, в трансе, о своем родном городе, впервые испытывая творческий катарсис. Слова так и лились, их не приходилось подбирать. Гораздо сложнее было остановиться.

Покончив с черновым вариантом, я поехал прокатиться. Начал со стадиона «Мемориал», где уселся на солнышке, испытывая головокружение от усталости и ностальгии. Глядя на бейсбольный восьмигранник, вспомнил, как в семь лет впервые увидел софтбольный матч команды «Диккенса». Вспомнил наши с Макгроу игры в детской лиге и ту судьбоносную разминку, когда нам было по двадцать. От воспоминаний меня отвлекло появление четверых человек, явившихся поиграть в бейсбол – троих мужчин моего возраста и мальчишки лет одиннадцати с большими глазами и кривоватой улыбкой. Судя по всему, родственные отношения его ни с кем из этих мужчин не связывали. Он был в очках с толстыми стеклами и играл осторожно. Но двигался решительно и проворно и мог постоять за себя. Мужчины просто вышли размяться, но для мальчика то было событие, которое он запомнит на всю жизнь. Наверное, он думал так же и потому не заметил, когда один из парней послал ему пас. Мяч ударил мальчика по лицу, сбив очки и заставив замереть на месте. Мужчины бросились к нему.

– Ты в порядке? – спрашивали они.

– Все хорошо, – отвечал мальчик, застенчиво улыбаясь и потирая красный след от мяча на щеке.

– Да, – воскликнул один из мужчин, – он у нас парень крепкий, – и остальные зааплодировали, стали хлопать его по спине, а мальчик обводил их глазами, одного за другим, с такой отчаянной любовью и признательностью, что на глаза у меня набежали слезы.

Я вернулся в машину и поехал по Шор-драйв, глядя на воду. Мужчина, владевший самым роскошным домом на берегу в Манхассете, погиб при атаках. Он звонил жене за минуту до смерти, и теперь она заперлась в одиночестве в их роскошном особняке под стать Гэтсби, преследуемая звуками его голоса. Я следовал маршруту, по которому мы с мамой катались на нашем «Т-Берде», от Шор-драйв до Плэндом-роуд и потом к Шелтер-Року. На всем пути из окон вывешивались американские флаги, а с деревьев свисали желтые ленточки. Я двинулся дальше на восток, к тете Шарлен, и провел у нее вечер за кофе, пересматривая видео с выпускного вечера Тима в университете Сиракуз.

Возвращаясь к себе в отель в дивных зимних сумерках, я включил радио. На местной радиостанции транслировали «Лунный свет» Дебюсси. Эта вещь, с которой меня познакомил Бад, и раньше трогала меня до глубины души. Но в тот вечер она показалась мне невыносимо грустной. От Бада я узнал, что «Лунный свет», по замыслу композитора, представляет собой музыкальный портрет Луны, но внезапно он показался мне песней о памяти и о тех неземных звуках, с которыми прошлое возвращается к нам. Нажав на кнопку поиска, я наткнулся на мужчину, объяснявшего, как приготовить «идеальные канноли». Он говорил, забавно пересказывая рецепт с итальянским акцентом. Мне захотелось расхохотаться. Это был мой отец. Мы не общались с ним много лет. Я слышал, что он теперь в Нью-Йорке, но не знал, что отец ведет на радио кулинарное шоу. Я уже собрался позвонить в студию, но передумал. Три недели спустя отца не стало.

Я не смог заставить себя пойти на похороны по многим причинам, но в первую очередь потому, что не мог взглянуть на его открытый гроб. Вместо этого пару дней спустя я отправился на Национальное кладбище Калвертон, на восточной оконечности Лонг-Айленда, в пустыню из белых крестов. Был морозный февральский день, с океана дул пронзительный ветер. Офис оказался закрыт, но автомат сказал мне, что отец похоронен на участке 23, могила 591. Никогда раньше мне не удавалось так легко его отыскать.

Участок 23 оказался новой частью кладбища. У меня сжалось сердце при виде множества выкопанных могил, ожидающих своих обитателей. Я пошел между рядов, читая имена, пока не добрался до свежего холмика. Джон Джозеф Мёрингер, рядовой, воздушные войска. Отец говорил, что официально сменил имя на Джонни Майклза и служил в морской пехоте. Две лжи, разоблаченные одним могильным камнем. Я сунул руки поглубже в карманы и поднял воротник, спасаясь от ветра. Поглядел еще раз на его имя и свежие следы рабочих, закапывавших его. Попытался придумать, что сказать, но не смог. Я простоял в молчании полчаса, ожидая, пока придут слова – и слезы, – но они не приходили.

– Ладно, – произнес я, разворачиваясь, – надеюсь, ты в порядке, пап. Может, ты наконец обрел его… мир.

Почему именно эти слова вызывали у меня слезы, я до сих пор не знаю, но те хлынули ручьями так внезапно и яростно, что я беспомощно согнулся пополам. Раскачиваясь взад вперед, закрывая лицо руками, я чувствовал, что этим слезам не будет конца, что я могу проплакать весь день и всю ночь, если не заставлю себя остановиться. Меня смутила – и насторожила – мощь моей реакции.

– Прости, – сказал я отцу, – что закатил истерику на твоей… в общем, закатил истерику.

Ветер свистел в голых ветвях деревьев. Звук, похожий на статику. Где-то в этом белом шуме твой старик. Я попытался в это поверить. Попытался расслышать отцовский голос, говорящий мне – что? Что он сожалеет? Что понимает меня? Что гордится мной? Что это нормально – печалиться о собственном отце? Что это касается всех и что эта печаль – неотъемлемая часть суровой мужской доли? Мне хотелось бы так думать, хотелось бы слышать все это, слышать его голос, и, уходя с кладбища, я позволил себе такую малость.

Я распрощался со старой бандой из «Публиканов». В каком-то смысле на этот раз прощаться было труднее, чем много лет назад.

– Когда ты вернешься? – спрашивали они.

– Не скоро, – отвечал я с грустью.

– Не пропадай, – говорили они.

– Не буду, – отвечал я. – Не буду.

Я пообещал редакторам сдать статью о Манхассете в конце недели. Но до того у меня оставалось еще одно дело. Одно последнее интервью. Житель Манхассета по имени Роко Камадж работал мойщиком окон во Всемирном торговом центре и исполнял свои обязанности, когда в башню врезался самолет. Его сын Винсент, двадцати трех лет, по-прежнему жил тут. Возле церкви Святой Марии.

Я позвонил ему и сказал, что пишу о своем родном городе и о том, как он изменился.

Винсент не хотел говорить. Репортеры уже писали о его отце, отвечал он, и все перепутали. Даже фамилию не смогли правильно запомнить. Я клялся, что не допущу подобных ошибок. Умолял встретиться со мной. Винсент вздохнул.

– Ладно, – сказал он. – Где?

Я перечислил несколько ресторанов в Порт-Вашингтоне. Предложил греческий, «У Луи». Я называл места возле его дома и на некотором отдалении. Парень молчал. Я замолчал тоже. Наконец, он сказал:

– Есть одно место, куда мы с друзьями любим ходить.

– И какое?

– Помните, где были старые «Публиканы»?

Благодарности

Как самого автора, эту книгу неоднократно спасали удивительные люди.

В первую очередь, Слоан и Роджер Барнетт. Их любовь и щедрость решили все с самого начала. Когда книга находилась еще на стадии неоформленной идеи, они познакомили меня с Мортом Джанклоу, архангелом среди литературных агентов, немедленно уловившим суть истории, которую я собираюсь рассказать. Он принял меня в свои объятия, вдохновил – и велел написать синопсис будущей книги. Более того, объяснил, как это сделать. Я навеки у него в долгу.

Тот же Морт Джанклоу направил меня к Джеффу и Трейси Смит, Нику и Норе книжного бизнеса. Они делали вырезки из романов Сомерсета Моэма, которые я прикреплял над своим компьютером в их Доме на озере, где писал черновой вариант романа, наблюдая за тем, как на озере тает лед.

Одновременно я занимался репортерством, ездил в Манхассет и брал интервью у людей, появляющихся на страницах книги. Мои благодарности Бобу-Копу, Спортсмену, Кольту, Далтону, Дипьетро, Дону, Джорджетте, Джоуи Ди и Мишель. Они, как многие другие завсегдатаи «Публиканов», потратили немало времени на то, чтобы пробудить мои воспоминания и восстановить ход наших давних разговоров. Они также позволили мне использовать их реальные истории и подлинные имена. (Только три имени в книге изменены – Лана, Магдалена и Сидни.)

Свои наброски я показывал группе внимательных и вдумчивых читателей. Джеки Григгс, Билл Хастед, Джим Локк, Макгроу Милхейвен, Джим Ньютон, Эмили Нанн и Эми Уоллес очень помогли мне – каждый своим уникальным образом. Отдельно хочу поблагодарить профессора Гарварда Джона Стауффера, который дал мне список редких старых мемуаров, а потом, долгими зимними вечерами, сидел со мной в своем кабинете в кампусе и объяснял, что такое американская мемуарная проза. То были одни из самых приятных часов в моей жизни.

С самого начала мои редакторы в «Лос-Анджелес таймс» – Джон Кэрролл, Дин Бакет и Скотт Крафт – проявляли неизменное терпение, поддержку и заинтересованность, и даже дали мне отпуск в крайне неудобный для них момент, за что я безгранично им признателен.

В один особенно тревожный период мне повезло познакомиться с главным редактором «Гипериона» Уиллом Швальбе, который наставил меня на правильный путь своей краткой лекцией об «архитектуре» текста. Еще одна судьбоносная встреча с редактором «Лос-Анджелес мэгэзин» Китом Рахлисом, Мастером с большой буквы, помогла мне наконец закончить.

На стадии вычитки пресс-секретарь Йеля Бори Бейкер и декан Лиза Коллинз проявили ко мне огромную доброту, щедрость и снисходительность. Именно такие люди и составили Йелю его славу.

Все это время меня подталкивала, наставляла, чаровала, направляла, образовывала, поражала и поправляла восхитительная Петернелл ван Арсдейл, мой редактор в «Гиперионе». Столь же удивительная и уникальная, как и ее имя, Петернелл сделала две вещи, которые никому до нее не удавались: помогла мне поверить в собственную историю и исключительно силой веры заставила ее написать.

Наконец, моя мама. Несмотря на свою замкнутость, она отвечала на сотни моих вопросов, проявляя чудеса памяти. Она позволила мне описать ее самые тяжелые дни и поделилась со мной массой семейных реликвий: дневников, фотографий, кассет и писем, без которых эта книга никогда бы не появилась на свет. А когда я сбивался с пути, она становилась моим маяком и призывала вернуться к словам – самым простым. Самой большой своей удачей в написании книги, равно как и в появлении на свет, я считаю ее – мой первоисточник.

Примечания

1

О’Мэлли – древний ирландский клан; в данном контексте – ирландцы. (Здесь и далее – прим. ред.)

2

Донегол – графство на севере Ирландии.

3

АЭС Три-Майл-Айленд (англ. Three Mile Island Nuclear Generating Station) – атомная электростанция, расположенная на реке Саскуэханна, штат Пенсильвания, США.

4

Лакросс – контактная спортивная игра между двумя командами с использованием небольшого резинового мяча и клюшки.

5

Бейб Рут – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона в Главной лиге бейсбола с 1914-го по 1935 год.

6

Отсылка к мистическому рассказу Эдгара Аллана По.

7

Дэйв Кэш – профессиональный американский бейсболист, игравший с 1969-го по 1980 год.

8

Городок, прославившийся кровавым убийством; с тех пор особняк, где произошло убийство, стал излюбленным местом для посещения туристами и любителями мистики. Популяризирован в массовой культуре.

9

Известная тюрьма на одноименном острове, ныне заброшенная.

10

Адская Кухня – район Манхэттена, расположенный рядом с Театральным кварталом; в нем много театров, площадок для мероприятий, баров, ресторанов.

11

Bowery Boys («Парни из Бауэри») – антииммигрантская криминальная группировка района Бауэри на Манхэттене начала – середины XIX века. Самая известная банда старого Нью-Йорка.

12

Здесь – главные герои одноименного фильма 1994 года, школьники, которые организовали клуб женоненавистников.

13

Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер, которого часто называют «королем Голливуда». Американским институтом киноискусства признан одной из величайших звезд кино.

14

Джо Нэймет – защитник американского футбола, который 13 сезонов играл в Американской футбольной лиге и Национальной футбольной лиге, в основном за «Нью-Йорк Джетс».

15

Бинг Кросби (1903–1977) – американский певец и актер, один из самых популярных и коммерчески успешных в XX веке в США. Исполнитель песен, впоследствии становившихся джазовыми стандартами.

16

Мишка Йоги (англ. Yogi Bear) – персонаж мультипликационных фильмов, антропоморфный медведь. В мультфильмах его на протяжении 30 лет (до 1988 года) озвучивал актер Доуз Батлер.

17

Джек Клагмен (1922–2012) – американский актер, лауреат премий «Золотой глобус» и «Эмми», наиболее известный за свою работу на телевидении.

18

Натти Бампо – литературный персонаж, следопыт, знаток индейских обычаев.

19

Рэймонд Чандлер (1888–1959) – американский автор детективных романов, повестей и рассказов. Один из основателей жанра «крутого детектива». На его сюжеты снято несколько эталонных фильмов в стиле нуар.

20

Кэри Грант (1904–1986) – англо-американский актер, один из величайших актеров Голливуда по версии Американского института киноискусства.

21

В метрической системе – 177 см, 63 кг.

22

34 кг.

23

Кафе из фильма «Касабланка», где играл Хамфри Богарт.

24

День «Д» – 6 июня 1944 года – дата высадки союзных войск в Нормандии. Общепринятое военное обозначение дня начала какой-либо военной операции.

25

Энтони Ньюли (1931–1999) – британский киноактер и исполнитель рок-н-ролла.

26

Уильям Фрэнк Бакли-младший (1925–2008) – американский писатель и политический обозреватель, основатель правоконсервативного журнала National Review. Работал в ЦРУ; в 1965 году баллотировался на должность мэра Нью-Йорка.

27

Экскалибур – легендарный меч короля Артура, которому часто приписываются мистические и волшебные свойства.

28

Дороти Хэмилл (род. 1956) – американская фигуристка, олимпийская чемпионка 1976 года.

29

Отсылка к «Великому Гэтсби».

30

Элизабет Шу (род. 1963) – американская актриса, номинант на премии «Оскар», «Золотой глобус».

31

Мирна Лой (1905–1993) – американская актриса, пик карьеры которой пришелся на 1920–1930-е годы, обладательница премии «Оскар» за выдающиеся заслуги в кинематографе.

32

Роберт Фрост (1874–1963) – американский педагог, один из крупнейших поэтов в истории США, четырехкратный лауреат Пулитцеровской премии.

33

Первая поправка к Конституции США гарантирует свободу слова и свободу прессы.

34

Улисс Грант (1822–1885) – американский политический и военный деятель, возглавлял Армию Союза в годы Гражданской войны в США, генерал армии.

35

«Акилле Лауро» – круизное судно, которое было захвачено террористами Палестинского фронта освобождения в октябре 1985 года.

36

Джон Макинрой (род. 1959) – американский профессиональный теннисист, бывшая первая ракетка мира.

37

«Шейн» (1953) – художественный фильм в жанре вестерн, экранизация одноименного романа Джека Шефера. Исполнитель главной роли – Алан Лэдд.

38

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер, увлекавшийся спортивными автомобилями. Разбился в гонках.

39

Уоллес Стивенс (1879–1955) – американский поэт, обладатель Пулитцеровской премии.

40

195 см, 100 кг.

41

Элис Уокер (род. 1944) – афроамериканская писательница и общественная деятельница-феминистка.

42

«Примечания поклонника» (A Fan’s Notes) – роман Фредерика Эксли 1968 года в жанре «вымышленные мемуары». «Автобиографическая» исповедь алкоголика об алкоголизме, душевном расстройстве, инсулиновой шоковой терапии, электрошоковой терапии. На русском не издавался.

43

«Человек с огоньком» (The Ginger Man) – роман писателя-постмодерниста Джеймса Патрика Данливи 1955 года, от которого долгое время отказывались издательства в США и Ирландии, считая книгу «грязной, нечитабельной и непристойной» из-за откровенных описаний секса. На русском не издавался.

44

«Билли Бад» – новелла американского писателя Германа Мелвилла, оставшаяся незаконченной после его смерти в 1891 году.

45

Хелен Келлер (1880–1968) – американская писательница, лектор и политическая активистка. Из-за болезни в детстве лишилась слуха и зрения, но, несмотря на это, получила образование, стала заметным филантропом и активистом. Поддерживала фонды обучения и социализации инвалидов, выступала против расизма, милитаризма и дискриминации женщин, была активным деятелем Американского союза защиты гражданских свобод.

46

Букер Тальяферро Вашингтон (1856–1815) – один из самых выдающихся просветителей и борцов за просвещение афроамериканцев, оратор, политик, писатель. Стал первым в истории Америки черным человеком, выступившим перед белой аудиторией.

47

«Сыромятная плеть» (англ. Rawhide) – черно-белый телесериал в жанре вестерна. В главной роли – Клинт Иствуд.

48

«Драмбуи» – ликер, приготовленный из выдержанного шотландского виски с ароматом меда, аниса, шафрана, мускатного ореха и различных трав.

49

«Поминки по Финнегану» – экспериментальный «словотворческий, мифологический и комический» роман Джеймса Джойса, написанный в технике «потока сознания», над которым полуослепший автор работал в течение 16 лет.

50

Секретариат (1970–1989) – чистокровная американская скаковая лошадь, одна из величайших скаковых лошадей в истории.

51

«Карнак Великолепный» (англ. Carnac the Magnificent) – постоянная комедийная роль Джонни Карсона в его «Вечернем шоу», мистик с Востока, дававший неизвестные ответы на невидимые вопросы.

52

Йоземит Сэм – персонаж американских мультфильмов, агрессивный низкорослый мужчина с рыжими усами, часто с пистолетами в руках.

53

Дэвид Берковиц, также известный как Сын Сэма – знаменитый американский серийный убийца.

54

Джеймс Гарнер (1928–2014) – американский актер, лауреат премий «Эмми» и «Золотой глобус».

55

Великий перевал, или Великий разлом (англ. The Great Divide) – один из континентальных водоразделов, проходящих через Североамериканский материк. Проходит от Аляски через Западную Канаду по гребню Скалистых гор до оконечности Южной Америки.

56

«Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим» – в значительной степени автобиографический роман Чарльза Диккенса.

Content

Джон Мёрингер
Нежный бар. История взросления, преодоления и любви

Пролог

Один из многих

Часть первая

Глава 1. Мужчины

Глава 2. Голос

Глава 3. Спасительное одеяло

Глава 4. Дед

Глава 5. Джуниор

Глава 6. Песочный человек

Глава 7. Нокомис

Глава 8. Макгроу

Глава 9. «Диккенс»

Глава 10. Пинчраннер

Глава 11. Чужаки в раю

Глава 12. Кольт, Бобо и Джоуи Ди

Глава 13. Пат

Глава 14. Джедд и Винстон

Глава 15. Билл и Бад

Глава 16. Джей Ар

Глава 17. Шерил

Глава 18. Лана

Глава 19. Я будущий

Глава 20. Моя мать

Часть вторая

Глава 21. Дьявол и «Мерриам Вебстер»

Глава 22. Спортсмен

Глава 23. Бедовый

Глава 24. Святой отец из поезда

Глава 25. Синатра

Глава 26. Джей Ар Макгуайр

Глава 27. Ар Джей Мёрингер

Глава 28. Тим

Глава 29. «Нью-Йорк Таймс»

Глава 30. Паленый

Глава 31. Аладдин

Глава 32. Великолепный

Глава 33. Копировщица

Глава 34. Питер

Глава 35. Высшая лига

Глава 36. Стивен-младший

Глава 37. Боб-коп

Глава 38. Мишель и рыбацкая королева

Глава 39. Редактор

Глава 40. Секретарь

Глава 41. Хьюго

Глава 42. Стив

Глава 43. Вонючка

Глава 44. Мой отец

Эпилог

Один из многих

Благодарности

Примечания