Элизабет Шимпфёссль

Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии

Elisabeth Schimpfössl

RICH RUSSIANS

From Oligarchs to Bourgeoisie

Предисловие 2022

С момента публикации англоязычного издания «Безумно богатых русских» в 2018 году в жизни моих героев и их окружения изменилось удивительно мало. Они с легкостью пережили кризис, вызванный пандемией коронавируса в 2020 году. Их благополучие почти не затронули и другие потрясения последних полутора десятилетий: кризис 2008 года; западные санкции 2014-го, связанные с украинским кризисом; обвал рубля в декабре того же года. Может быть, именно благодаря этому российские олигархи отличаются поразительным постоянством в мышлении, подходах к жизни и предпочтениях, которые они выработали уже к середине 2000-х годов, когда я начала свои исследования.

Трудно было себе представить хоть что-нибудь, что могло бы сотрясти уклад жизни российских богачей. И все же такое событие произошло 24 февраля 2022 года. Полномасштабный конфликт в Европе, конца которому сейчас, когда я пишу эти строки, не предвидится, уже затронул миллионы человек и затронет еще больше, включая население африканских стран, которым угрожает голод из-за огромных сложностей с поставками зерна из Украины. Российские олигархи явно не относятся к тем, кто пострадал сильнее всех, и тем не менее новое издание книги о богатых русских было бы неполноценным без оценки их текущего положения — и без размышлений о том, как новая ситуация повлияет на их отношения с Западом и что это может означать для будущего российского «денежного класса».

Своей военной операцией Путин явно подставил российских олигархов. Начало боевых действий в Украине стало для них шоком. Но насчет того, насколько именно им навредили текущие события, мнения экспертов сильно различаются.

Одни уверены, что санкции для олигархов — настоящая катастрофа: потеряно все, чего они добились за последние два десятилетия. За это время «безумно богатые русские» сделали все, чтобы получить доступ к западным рынкам и новым технологиям: размещали акции своих предприятий на международных биржах, инвестировали по всему миру, а также вкладывали серьезные деньги в свой имидж, занимаясь благотворительностью и филантропией. А сейчас доступ к активам на Западе в одночасье оказался обрублен. У олигархов нет доступа даже к их банковским счетам. Визы отменили. Яхты отобрали. Цены активов стремительно рухнули. Военный конфликт ударил даже по тем бизнесменам с российским гражданством, кто не попал под санкции напрямую. Их имена стали токсичными, и вести дела как прежде уже не получится.

Другие считают, что дела олигархов не так уж плохи. Газета The Sunday Times 22 апреля 2022 года опубликовала новый список самых богатых людей под заголовком «Почему приятели Путина до сих пор наслаждаются прекрасной жизнью в прачечной „Лондон“». Спустя два месяца после начала военной операции, писал составитель списка Роберт Уоттс, большинство живущих в Великобритании русских богачей продолжали благоденствовать. Индивидуальные санкции оказались для них гораздо менее болезненными, чем можно было бы ожидать. Их многомиллиардные состояния по большей части остаются нетронутыми.

Даже попавшие под санкции активы за пределами офшоров на самом деле не подвергаются большому риску, пишет Уоттс. Эти активы просто заморожены, а не арестованы. Кроме того, значительная часть российского богатства находится в руках доверенных лиц, обычно членов семьи и деловых партнеров, которых большинство западных правительств традиционно не трогает. Россияне из санкционных списков даже не лишились своих вилл и яхт, разговорами о конфискации которых западные СМИ несколько недель развлекали свои аудитории. Конечно, неприятно не иметь доступа к собственной яхте (тем более что купить новую не так-то просто: яхтостроительные компании работают отвратительно медленно, и строительство новой яхты может занять годы), но попавшие под санкции россияне не утратили право собственности на персональные активы. Их просто временно лишили права использовать их. А пока яхты будут содержать те страны, которые их задержали, — на деньги налогоплательщиков.

«Бабий бунт»

На днях я позвонила одному давнему знакомому, который, так сложилось, часто общается с различными олигархами. Я хотела узнать его мнение по поводу нынешней ситуации вокруг олигархов — в последние недели многие из них ему звонили. Моим первым вопросом был следующий: «Прав ли Роберт Уоттс насчет того, что олигархам максимум „неприятно“?» Знакомый ответил: да, все так, но он бы скорее сказал, что им «очень неприятно». «Дети бунтуют, жены бунтуют…»

Разговор перешел на другие, более серьезные темы. Позже я вернулась к бунтующим женам и спросила: «Подожди, а что именно ты имел в виду? Олигархам же обычно пофигу, что там думают их жены?» Он отвечал: «Но ты же прекрасно понимаешь: раньше, когда они надоедали, жен можно было отправить в круиз на своей яхте или на шопинг в Милан. А сейчас [процитировал он своих собеседников], „сейчас она постоянно дома сидит, эта сука!“»

В тот день, когда состоялся разговор, я включила эту деталь в доклад, с которым выступала на конференции социологов, работающих в сфере исследования международных элит и имущественного неравенства. Те, кто не имел опыта взаимодействия с олигархами из России, никак не отреагировали на эту историю, в то время как все мои друзья (и русские, и долгое время работающие в России) тут же поняли, о чем речь. «Да, это то же самое, что все „мои“ нефтяники постоянно мне твердили в последние недели», — выразился со смехом один друг, который три десятилетия работал в нефтяном бизнесе и многие годы провел в Москве. «Даже хуже, — сказал он, — им жутко надоедают все женщины вокруг, „заложниками“ которых они стали: не только жены, но и дочки, мамы, свекрови, а к тому же служанки. Быть запертыми со всеми этими „бабами“ в одном доме полностью выводит нефтяников из себя». «Ну вот, — добавила одна моя русская подруга. — Опять из-за женщин начнется революция. Никто кроме женщин не может поставить олигархов на колени».

Богатые тоже плачут… и мы плачем с ними

«К тому же, олигархам страшно обидно», — говорит другой мой давний знакомый. Еще вчера на Западе с них сдували пылинки, а сегодня признали персонами нон грата. Мало кто до конца понимает, почему именно они оказались в санкционных списках.

Многие сочувствуют русским богачам, когда они рассказывают, что теперь не знают, как платить зарплату уборщицам и водителям. В первые недели конфликта мне казалось, что те люди, которые так сострадают олигархам, просто забывают подумать, прежде чем говорить. Но со временем такое сердечное сочувствие стало массовым явлением. Мне регулярно звонят журналисты и, как и все вокруг, спрашивают, справедливо ли было поместить того или иного олигарха в санкционный список. Другие задаются вопросом, честно ли вообще вводить такие меры. Ведь 1990-е годы остались далеко позади, и раз уж мы пригласили этих русских делать с нами грязный бизнес, несправедливо вдруг делать резкий разворот и отказываться от дружбы с ними.

Я обычно отвечаю этим «сочувствующим» людям так: «Если вам так жаль пострадавших олигархов, проливаете ли вы слезы о судьбе, скажем, бедного крестьянина в Иране, который не особо отвечает за дела нынешнего иранского режима, а все-таки не знает, как прокормить свою семью? А что насчет тех россиян, кто сейчас попал в беду из-за экономических санкций, хотя, может, они не поддерживали Путина и ходили на уличные протесты, рискуя попасть под дубинки омоновцев?»

Санкции как таковые никогда не были справедливым инструментом. По определению они затрагивают и тех, кто вообще не должен был под них попасть. И весь мир об этом совершенно не задумывался, пока речь не зашла об олигархах. Кроме того, горькая ирония состоит в том, что симпатизирующие олигархам люди обычно вспоминают громкие имена, а не менее известных людей, введение санкций против которых как раз может вызывать сомнения. Среди них — фигуранты прошлогоднего российского списка Forbes-200 за пределами топ-30, такие как Олег Тиньков, один из очень немногих богатых русских, кто действительно никогда не имел никаких дел с Путиным (за исключением случайной и очень короткой встречи больше двадцати лет назад, когда Путин посетил его ресторан). Во всяком случае, Тиньков критиковал Путина задолго до военной операции — совсем не типичное поведение для российского бизнесмена.

Среди других богатых русских, не так хорошо известных западной аудитории и оказавшихся в санкционных списках по не вполне понятным причинам, — Анатолий Карачинский, основатель компаний по разработке программного обеспечения Luxoft и IBS, и Вадим Мошкович, основатель агропромышленных холдингов «Русагро». Первый — IT-предприниматель, в 2019 году успешно продавший одну из своих компаний, Luxoft, американской DXC Technology за 2 млрд долларов. Второй с его сельскохозяйственным бизнесом пришел к большим деньгам только после того, как из-за санкций 2014 года в России вырос спрос на отечественные продукты питания.

Журналист Forbes Кеннет Рапоза написал 23 мая 2022 года, что всего около дюжины русских миллиардеров попали в санкционные списки Евросоюза, а из топ-100 самых богатых — лишь девять. На самом деле их чуть больше. Но Рапоза прав в том, что в санкционных списках отсутствуют ключевые имена — причем не только в списке ЕС, но и в списках всех мощных западных государств. Даже богатейший человек России в 2020 году, президент металлургического гиганта «Норильский никель» Владимир Потанин, сначала оказался только в списках Канады и Австралии. Великобритания ввела санкции против него только в июне 2022 года, а США и ЕС пока вовсе не включили его в свои санкционные списки. Некоторые аналитики объясняют это опасением, что санкции против Потанина, если их все же введут и они затронут «Норильский никель», вызовут ценовые шоки на мировом металлургическом рынке. В результате с момента начала боевых действий Потанин в финансовом смысле чувствует себя прекрасно, скупая активы попавших под санкции соотечественников по низким ценам.

Худшее для олигархов впереди?

Уже скоро это должно фундаментально измениться, обещает Илья Пономарев, бывший депутат российской Государственной думы (единственный, кто голосовал против присоединения Крыма к России в 2014 году). Пономарев покинул Россию в том же году и сейчас работает с украинским правительством[1]. По его словам, сейчас идут активные и серьезные переговоры внутри разведывательного альянса «Пять глаз» (в него входят США, Канада, Великобритания, Австралия и Новая Зеландия) по синхронизации санкционных мер. План заключается в том, чтобы ввести санкции против всех российских миллиардеров из списка Forbes. Если имеется в виду список Forbes 2022 года, это коснется 81 человека, а если 2021-го — 117 человек. Российский Forbes в апреле 2022 года насчитал в стране 88 миллиардеров.

Такие меры были бы гораздо жестче, чем все, что мы видим сейчас. Но, как говорит Пономарев, «Пять глаз» в то же время разрабатывают план, как предоставить олигархам возможность откупиться от санкций. На саммите G7 во второй половине мая Христя Фриланд, заместитель премьер-министра и министр финансов Канады, выдвинула предложение позволить российским олигархам освободиться от санкций в обмен на передачу Украине части их заграничных активов. По словам Ильи Пономарева, эти идеи получили дальнейшее развитие. В соответствии с новыми планами тем олигархам, кто захочет добиться снятия санкций, придется попрощаться с половиной своего богатства по оценке разных организаций, таких, например, как Forbes, — в пользу восстановления Украины.

Многие эксперты считают эту идею малореализуемой по целому ряду причин. Но в случае, если такой подход все же возобладает, он изменит правила игры. Сейчас правительства по всему миру не стремятся конфисковывать или арестовывать активы олигархов, так как опасаются судебных исков с их стороны. А если у олигархов появится возможность добровольно отдать половину своего состояния в обмен на исключение из санкционных списков, угроза судебных баталий исчезнет.

…кому мать родна

Может быть, Путин и знал, что делает, когда в феврале 2022 года совершенно проигнорировал интересы российского бизнеса. В конечном счете он все равно вынудил олигархов встать на защиту режима, считает политолог Илья Матвеев. Он уверен, что за ту веру в Путина, которую сегодня демонстрируют богатые русские, они получат щедрую компенсацию. Олигархи уже сейчас с тревогой вьются вокруг Кремля, надеясь получить его одобрение, что позволяет российской власти настраивать их друг против друга, вознаграждая наиболее лояльных за счет тех, кто посмел не согласиться с текущим положением дел.

Анализ Матвеева основан на факте, что западные компании сегодня массово покидают Россию, в то время как их совокупные инвестиции в экономику страны составляют около 500 млрд долларов. По мнению Матвеева, активы ушедших компаний окажутся в руках небольшой группы олигархов — причем будут куплены по цене куда меньше рыночной или даже достанутся им бесплатно. Но самый большой приз для олигархов заключается даже не в возможности по дешевке скупить активы, а в устранении западной конкуренции, которое позволит им значительно увеличить свою долю рынка. В результате еще меньшее число людей сконцентрирует в своих руках еще больше богатств. Изолированный российский рынок позволит им взвинчивать цены. Они смогут снизить расходы на заработную плату, обеспечение качества продукции, экологические стандарты и безопасность труда.

В последние месяцы мне часто задают вопрос: нужны ли вообще Путину олигархи? Если Матвеев прав, их отношения взаимовыгодны: олигархам нужен Путин, а они — ему. Опорой власти Путина всегда была его репутация единственного человека, способного сбалансировать интересы различных элитных групп в России, среди которых военные, верхушка спецслужб, политические элиты и, разумеется, олигархи, чью лояльность как группы он, конечно, не хотел бы потерять. Сейчас Путин как раз успешно восстанавливает поддержку олигархов, временно пошатнувшуюся в первые недели после 24 февраля. Конечно, у Путина запас прочности намного больше, чем у любого российского богача, и сейчас в первую очередь олигархи нуждаются в поддержке Путина, чтобы спасти свою шкуру.

Но отчасти и он нуждается в олигархах: Путину нужны опытные управляющие для ключевых отраслей промышленности, и считается, что именно в этой сфере опыт у олигархов есть. Они контролируют многие крупнейшие предприятия (и целый ряд из них — в монопромышленных городах) и обеспечивают рабочие места для сотен тысяч человек. Пандемия коронавируса больно ударила по российской экономике. К 2021 году усиливающаяся экономическая депрессия привела к снижению уровня жизни по всей стране, а введение новых санкций усугубило ситуацию. Поддержание социальной стабильности является главной заботой Кремля, и в таких условиях увольнение нескольких сотен тысяч человек противоречило бы его интересам.

В то же время олигархи, попавшие под санкции, безусловно боятся оказаться заложниками Кремля в полной зависимости от милосердия Путина с его прихотями. Это касается в особенности тех, кто сколотил свои капиталы еще в 1990-х годах. В этом контексте один из самых неприятных санкционных эффектов для них — потеря мобильности, которая может означать, что они не смогут быстро покинуть Россию в случае ссоры с Кремлем, чтобы избежать судебного преследования. Вряд ли российские богачи забыли о судьбе таких своих «коллег», как совладелец группы компаний «Сумма» Зиявудин Магомедов, который с марта 2018 года сидит в СИЗО. С другой стороны, то, что Запад закрывает для них свои двери, может и не стать концом света. До сих пор есть «нейтральные» страны, не присоединившиеся к санкциям, — особенно в Азии, куда, если что, можно перебраться.

Цинизм Запада

Как я бы ни надеялась на собственную неправоту, все же я до сих пор боюсь, что ситуация будет развиваться по сценарию «Хотели как лучше, а получилось как всегда». Как бы громко сейчас западные элиты ни заявляли о своих высоких принципах, значительная часть этих элит руководствуется все же собственными интересами. К примеру, представители высшего класса Великобритании на протяжении долгих лет без лишнего шума делали все, чтобы превратить свою страну в налоговый оазис и рай для олигархов.

Первые признаки такого подхода обнаружились еще 22 февраля 2022 года, когда премьер-министр Великобритании Борис Джонсон внес в санкционный список первые три имени: Геннадия Тимченко и двоих Ротенбергов (Бориса и Игоря), близких родственников Аркадия Ротенберга, старого товарища Путина и партнера по дзюдо, разбогатевшего благодаря этой дружбе. Никто из этих троих не поддерживал активного присутствия в Великобритании, и, следовательно, санкции на самом деле представляли собой псевдомеры.

«Местных» олигархов с активами в Великобритании Джонсон явно не хотел затронуть. Но по мере развития военного конфликта в Украине давление на правительство нарастало — как со стороны оппозиции, так и со стороны общественности.

В конце концов Джонсону не удалось избежать введения санкций против Романа Абрамовича, как бы ему этого ни хотелось. По слухам, среди всех обживших Лондон российских олигархов Абрамович имеет самые тесные связи с британским истеблишментом, который фактически признал его своим. Однако его имя слишком известно широкой общественности, чтобы правительство могло оставить его неприкосновенным.

Когда власти Швейцарии решили присоединиться к санкционным усилиям ЕС, многие в Великобритании, должно быть, потирали руки. Казалось, это открыло им путь к тому, чтобы еще на шаг приблизиться к своей цели — превратить Лондон в самое гостеприимное место Европы для крупного капитала. Этот план по-прежнему актуален, и многие его активно лоббируют. В Лондоне уже существует масштабная и процветающая индустрия услуг управляющих активами, юристов, агентов по недвижимости и PR-менеджеров. Эта отрасль процветает и развивается не в последнюю очередь благодаря российским деньгам и имеет чрезвычайно мощные лоббистские структуры. Не стоит забывать, как активно они поддержали Брекзит. Одним из мотивов стало объявление ЕС о том, что к апрелю 2019 года планируется принять закон о борьбе с коррупцией. Многие в Сити были к этому не готовы.

Как написала The Times 12 мая 2022 года, индустрия услуг уже прилагает большие усилия к тому, чтобы постараться вернуть своих клиентов. Законодатели выступают за возвращение к «нормальной жизни». В общем, никто в британской индустрии обслуживания богатых не особенно желает надолго быть отрезанным от российских денег лишь по причине военной операции. То же самое касается и многочисленных британских политиков, поддерживающих деловые отношения с богатыми русскими. И последнее, но не менее важное: дорогостоящие учебные заведения очень хотят удержать своих российских учеников — вместе с щедрыми пожертвованиями их родителей.

Если представителям британского истеблишмента удастся реализовать свои планы по превращению Британии в налоговую гавань и самую гостеприимную в мире «прачечную» для грязных денег, от этого выиграет небольшой процент людей, которые смогут баснословно обогащаться. Но всем остальным за это придется заплатить. По словам Дэнни Дорлинга из Оксфордского университета, общий уровень заработной платы в Британии при реализации такого сценария упадет до сопоставимого со странами со средним уровнем дохода.

Пока мало где процесс либерализации рынка и «дружба» с олигархами зашли так далеко, как в Великобритании, но эти тенденции очень похожи во всем мире. Значительная часть активов богачей надежно спрятана в офшорах. Российские олигархи и близкие приятели Путина, безусловно, правы, будучи уверенными в том, что интересы их собратьев-богачей со всего мира значат гораздо больше, чем любая политическая риторика. Чтобы отследить деньги, размещенные российскими богачами в офшорах, и обеспечить хотя бы какую-то прозрачность, потребовалось бы радикально трансформировать всю глобальную финансовую систему. Поэтому призывы к открытию информации об офшорных счетах вряд ли к чему-либо приведут.

Все эти наблюдения наводят меня на мысль, что нынешний «крестовый поход» Запада против российских олигархов может оказаться краткосрочным. Нескольких крупных деятелей нужно было покарать показательно, чтобы доказать строгость введенных мер. Сотни российских депутатов и других мелких бюрократов, которые в массовом порядке оказались под санкциями, можно там и оставить: они в любом случае не принесут больших денег. Но параллельно с этим большинству попавших под санкции олигархов без лишнего шума будет предоставлено множество возможностей реабилитироваться. Чтобы поток денег от российских богачей не иссяк, можно и закрыть глаза на связь олигархов с Кремлем, ведь источник этого денежного потока по-прежнему находится в России.

Элизабет Шимпфёссль

Лондон, 15 июня 2022 года

Предисловие 2018

В тот день на Королевской регате Хенли — самых престижных в Великобритании соревнованиях по гребле — выдалась идеальная солнечная погода. Элегантно одетая публика, не ожидавшая такого яркого солнца, расхватывала солнцезащитные очки в ярких оправах, которые раздавали промоутеры The Daily Telegraph. Несмотря на жаркую погоду, организаторы строго следили за тем, чтобы дамы не нарушали дресс-кода, запрещающего являться на регату в платьях и юбках с подолом выше колена. Стоя в оживленной очереди перед входом, люди делали последние звонки по мобильным телефонам и отключали их до конца дня. Это было типично английское событие: безупречно ухоженные газоны, расчерченная рядами гребных дорожек Темза. Атмосфера напоминала Уимблдон, только вместо шампанского и клубники здесь в невероятных количествах предлагали сэндвичи с огурцом и крюшон Pimm’s.

Я пришла на регату с четырьмя молодыми британцами: Джорджем, Дейвом, Мэттом и Гарри. Все они — выпускники Оксбриджа, делающие карьеру в корпоративном мире. Все четверо были одеты в блейзеры и носили галстуки гребных клубов своих колледжей. Мы сидели на террасе с видом на Темзу в Leander Club — одном из старейших гребных клубов в мире. Вода тихо плескалась о берег, постепенно теряя свой ослепительный блеск по мере того, как солнце неспешно садилось за очаровательные домики Хенли-он-Темс. Мы провели здесь уже девять часов, потягивая алкогольные коктейли, поэтому было решено сменить обстановку. Дейв, высокий и надменный выпускник Итона, отпрыск шотландского аристократического рода (значимость которого он любит преувеличивать), вспомнил, что его друг-финансист — владелец единственного в Хенли ночного клуба. Это настоящий клуб со стриптизом, который, как положено, находится в подвале, и мы обязаны его посетить, заявил Дейв, отправив другу смс.

Пока мы ждали ответа, четверо молодых мужчин принялись обмениваться историями о посещении подобных заведений в Москве. Они с восторгом отзывались о «высоком качестве девушек» в России. Мэтт больше десяти лет назад жил в Москве. Глядя на его фигуру с брюшком, сложно заподозрить, что он когда-то был гребцом и даже старшиной шлюпки, но этот парень самоуверен и даже нагловат — хотя, когда нужно, может быть довольно обаятельным. В тот день он с ностальгией вспоминал счастливые времена, когда на него вешались самые красивые русские девушки, несмотря на его залысины и расширяющуюся талию. Это было незадолго до нефтяного бума 2000-х годов, с началом которого прагматичные российские молодые женщины переключили внимание со скромно обеспеченных западных экспатов на купающихся в деньгах российских бизнесменов и чиновников. На тот момент Мэтт был женат и занимал хорошую должность в крупной фармацевтической компании, но по-прежнему старался как можно чаще организовывать себе командировки в Москву.

Когда разговор перешел на богатых русских, Мэтт со смехом рассказал о деловой встрече с одним российским миллиардером в нью-йоркском отеле The Pierre, в люксе с видом на Центральный парк. Хозяина номера — холеного стройного мужчину с типичной внешностью бизнесмена — вполне можно было бы принять за британца, если бы не его манеры. «Принеси мне дуврскую камбалу!» — приказал он официанту. Официант извинился, сказав, что в их меню нет дуврской камбалы, и предложил другие блюда из рыбы. «Принеси мне камбалу, черт возьми! И побыстрее!» — рявкнул миллиардер. Затем он перечислил длинный список гарниров, и бедный официант отправился выполнять заказ. Этот миллиардер, заработавший состояние в фармацевтической отрасли, входил в тысячу самых богатых людей мира. Кроме хорошей еды он любил дорогие машины и красивых девушек. «Есть вещи, которые никогда не надоедают», — философски заметил Мэтт.

С бокалом розового шампанского в одной руке и розового вина в другой Дейв поведал нам историю о довольно своеобразной связи между Хенли-он-Темс и Россией. Неподалеку от того места, где мы сейчас находимся, сказал он, расположено самое дорогое имение в Великобритании — трехсотлетний особняк Park Place Estate, памятник архитектуры особой значимости. По работе Дейв контактировал с человеком, недавно приобретшим это поместье за 180 млн долларов. Это бывший российский банкир-миллиардер Андрей Бородин (состояние в 2021 году — 800 млн долларов[2], [3]). В 2013 году он получил политическое убежище в Великобритании, защитившее его от экстрадиции в Россию. Там его обвиняли в хищении средств (проблемы у Бородина начались после того, как он лишился влиятельного покровителя — тогдашнего мэра Москвы Юрия Лужкова, который был снят с должности в 2010 году). Бородин отрицал все обвинения[4]. Обосновавшись в Хенли, он пытался всеми способами интегрироваться в британское высшее общество, даже научился играть в поло. Не так давно на благотворительном аукционе он купил для своей молодой жены-модели платье за 156 тысяч долларов, а на мероприятии по сбору средств для консервативной партии потратил 36 тысяч долларов на покупку портрета Маргарет Тэтчер[5]. Вся наша маленькая компания (к тому времени мы едва стояли на ногах) согласилась, что история Бородина звучит интригующе. В любом случае «они очень хорошие люди», заверил нас Дейв.

Теперь настал черед Джорджа. Как оказалось, этот безупречно вежливый, немного старомодный безобидный холостяк с круглым румяным лицом тоже ведет дела с русскими. В то время он работал на богатого российского клиента, и это была куда более интригующая личность, чем миллиардер — любитель дуврской камбалы или покупатель самого дорогого британского особняка. Джордж никогда лично с ним не встречался. Этим русским оказался Сергей Полонский, бывший строительный магнат, которого недавно экстрадировали из Камбоджи в Россию (где обвиняли в мошенничестве). Теперь Полонский ожидал суда в зловещем месте — московском следственном изоляторе «Матросская тишина». Полонский эксцентричен даже по российским меркам. Однажды, проиграв пари, он съел на онлайн-шоу кусок своего галстука. В другой раз в прямом телеэфире подрался с Александром Лебедевым, совладельцем лондонской газеты London Evening Standard. В Камбодже его арестовали по подозрению в незаконном лишении свободы камбоджийских моряков в ходе пьянки на личном судне Полонского. Одного из своих сыновей и собаку Полонский назвал в честь своей компании «Миракс Групп»[6]. Джорджа наняли, чтобы он помог Полонскому спасти хотя бы часть денег от российских властей. Джордж никогда не был в России и опасался, что это дело ему не по зубам. «Интересно, все богатые русские похожи на Полонского?» — спросил он.

У британской общественности сложились нелестные представления о богатых русских, и неудивительно, что западные СМИ так любят сенсационные истории о бескультурных российских нуворишах и их распущенных нравах: о богатых «папиках», просаживающих по два-три миллиона долларов за вечер в клубах Мейфэра; об их молодых любовницах, которые ездят на инкрустированных бриллиантами «бентли»; а иногда и об их загадочных смертях. Тем не менее, отвечая на вопрос Джорджа, можно сказать, что далеко не все богатые русские похожи на Полонского. Четвертый член нашей компании, Гарри, выходец из среднего класса, первым в своей семье заработавший «настоящие» деньги, имел богатый опыт взаимодействия с русскими. На момент нашей встречи на регате он работал на Лена Блаватника, который в 2015 году возглавил список самых богатых жителей Великобритании по версии The Sunday Times (а в 2021 году его состояние составило 32 млрд долларов[7]).

Блаватник родился в 1957 году в Украинской ССР, жил и учился в Москве, а в 1978 году вместе с семьей эмигрировал в США. Теперь он живет в Лондоне, откуда управляет своим огромным состоянием. Блаватник разбогател на российской нефти в ходе приватизации в 1990-х годах. Впоследствии он вывел из России все активы и теперь занимается более безопасной деятельностью, в том числе благотворительностью. Блаватник профинансировал строительство здания нового факультета в Оксфордском университете — Школы управления, а также нового крыла лондонской галереи Tate Modern (и то и другое сегодня носит его имя). Гарри выразил надежду, что, приняв деньги от богача родом из СССР, университету и музею не придется однажды пожалеть о выборе благотворителя. Но все члены нашей компании согласились, что Блаватник не может считаться «типичным богатым русским». «А что такое „типичный“ богатый русский?» — спросила я. От моего вопроса все отмахнулись, заявив, что Блаватник относится к совершенно другой лиге.

Пиарщикам Блаватника пришлось немало потрудиться, чтобы создать ему имидж «другого» и избавить от ярлыка «олигарха». С этой задачей они справились на отлично: Блаватника признали «своим» в кругах американской и британской элиты[8], а в 2017 году он был даже удостоен рыцарского титула за свои заслуги в филантропии. Меня удивило то, что от внимания моих собеседников, несмотря на их прямые контакты с русскими, ускользнула более общая тенденция: как на смену сорящим деньгами бескультурным нуворишам приходят люди типа сэра Блаватника. Для моих приятелей, как и для большинства граждан западных стран, богатые русские — по-прежнему кто-то вроде фицджеральдовского Джея Гэтсби, который, несмотря на все попытки сойти за воспитанника Оксфорда, включая нарочитое обращение «старина», так и не был принят местным высшим обществом. Точно так же британцы относятся к богачам из России: как бы те ни старались, им никогда не удастся достичь желаемой легитимности на Западе, а некоторым не стоит даже пытаться.

Эта книга оспаривает подобные представления. Здесь сделана первая попытка применить к российскому высшему классу концепцию преуспевания, разработанную в социологических исследованиях, фокусировавшихся на высших слоях других стран. В книге утверждается, что многие представители российского высшего класса преуспели именно в западном понимании: свои «новые» деньги они превратили в то, что принято считать респектабельными деньгами. Даже если они не достигли того же уровня публичного признания, как Блаватник, в остальном они демонстрируют похожие составляющие успеха: развивают более утонченные вкусы, выстраивают имидж добропорядочных буржуа и активно участвуют в благотворительности.

Книга начинается с описания контекста, в котором возник высший класс современной России; далее процесс его развития рассматривается через призму ключевых закономерностей, выведенных из изучения того, как формируются и воспроизводят себя высшие классы. Ссылки на историческую фактуру доказывают, что, во-первых, в российском высшем классе произошел отход от примитивного демонстративного потребления и что, во-вторых, в настоящее время его члены активно стараются упрочить социальные позиции и легитимировать себя и свое потомство — как в свое время это сделала буржуазия на Западе.

В первых главах рассматривается путь современной российской элиты к богатству и стремление ее членов социально обособиться как в интерпретациях семейной истории, так и в образе жизни. Далее исследуются применяемые ее представителями легитимирующие нарративы, которые, с одной стороны, требуют от них участия в филантропии, а с другой — оправдывают ярко выраженное социальное неравенство и патриархальные нормы, присущие российскому обществу. В последних главах сделана попытка заглянуть в будущее: анализируются перспективы дальнейшей эволюции российской буржуазии, причем особое внимание уделяется подготовке к грядущей передаче богатства молодому поколению, а также все усложняющимся отношениям с Западом.

Исследование, которое легло в основу книги, было начато еще в 2005 году. Когда я впервые обратилась с этой идеей к профессорам политологии и социологии Венского университета, которые могли бы стать моими научными руководителями, они отнеслись к ней очень скептически. Они утверждали, что российского высшего класса как такового еще не существует и исследовать эту группу имеет смысл не раньше чем лет через двадцать, когда произойдет передача социальной легитимности от первого поколения к последующему. Они также сомневались, что богатые русские вообще согласятся со мной разговаривать.

Столкнувшись с такой реакцией, я почти отказалась от своей затеи, но все же отправила ее краткое описание отцу. В тот момент он как раз собирался в экспедицию в Гималаи, где готовился совершить восхождение на Аннапурну III. Я не надеялась, что среди лихорадочных сборов отец найдет время прочитать мое письмо, но ошиблась. Позвонив ему вечером накануне отлета, я хотела узнать, готов ли он к поездке и взял ли с собой все необходимое снаряжение. Но он настоял на том, чтобы мы обсудили мою идею здесь и сейчас, не откладывая это до его возвращения. В отличие от университетских профессоров, отец нашел мою тему очень интересной. Взглянув на нее с исторической точки зрения, он увидел хорошо знакомую историю превращения баронов-разбойников в добропорядочных джентльменов.

Из гималайской экспедиции отец не вернулся. Ночью перед последним восхождением, на высоте 7000 метров над уровнем моря, у него развилась острая высотная гипоксия, и на следующий день он умер. Таким образом мой последний разговор с отцом был посвящен российской истории и теме моей научной диссертации.

Проигнорировав всеобщий скептицизм, я решила все-таки взяться за исследование. Я начала работать над ним в докторантуре Манчестерского университета и закончила в ходе научного проекта в Университетском колледже Лондона. Среди множества людей, которые мне помогали на этом пути, я хочу выразить особую благодарность Анжеле Шнапко, Йораму Горлицки, Линн Этвуд, Вере Тольц, Стивену Хатчингсу, Питу Дункану и его супруге Александре, Майку Саваджу, Кэролайн Ноулз, Жан-Паскалю Дало, Юкке Гронов, Марку Фоулеру, Илье Пономарёву, Ханне Кууселаa, Катарине Хехт, Тому Роллингсу, Виталине Драгун, Фридхельму Крёллю, Михаэлю Хартманну, Марине Центер, Екатерине Визировой, Наталье Козловой, Илье Яблокову, Феликсу Сандалову, Олегу Егорову, Яне Казиевой, Наталье Ямщиковой, а также всем моим респондентам и сотням анонимных экспертов.

Я также хочу поблагодарить организации, которые на протяжении всех этих лет оказывали мне финансовую поддержку: фонд «Леверхульм Траст» выделил мне трехлетнюю стипендию на обучение в Университетском колледже Лондона, Министерство науки и исследований Австрии профинансировало мое обучение в Манчестерском университете, а Австрийская ассоциация исследователей спонсировала несколько моих научных командировок в Москву.

Введение

В этой книге рассказывается о сегодняшнем поколении богатых и влиятельных россиян, которое сформировалось в период беспрецедентных экономических и социальных перемен. Эти люди пережили крах советского строя, открытие России Западу и переход страны к рыночной экономике, что безусловно отразилось на том, как они видят мир и свое место в нем. Эта книга подвергает глубинному анализу их мировоззрение и нарративы, чтобы ответить на следующие ключевые вопросы: какие стратегии используют богатые русские, обретая буржуазные привычки и вкусы? Как они обосновывают свое привилегированное положение в современном российском обществе с его ярко выраженным социальным неравенством? Как они воспитывают чувство легитимности у своих детей, которым в скором времени предстоит унаследовать их огромные состояния?

Одним из восьмидесяти респондентов, опрошенных мной для этой книги, стал предприниматель и банкир Борис Минц, в 2015 году занимавший 53-е место в российском списке Forbes (к 2018 году из топ-200 российских бизнесменов по размеру состояния Минц выбыл)[9]. Мы договорились встретиться с ним в июльскую пятницу 2015 года в одном из отелей на Парк-Лейн в элитном лондонском районе Мейфэр. Мне пришлось немного подождать, потому что женский полуфинал Уимблдона затянулся. Когда он наконец-то вошел в лобби отеля, в травянисто-зеленых брюках и белой футболке с принтом в стиле Хоппера, все взгляды обратились на него. Своей внушительной статью и манерой держаться он напоминал вышедшего на сцену Паваротти, что усиливалось и внешним сходство: такое же круглое лицо, густая борода и бочкообразная грудь.

Минц родился в 1958 году в семье советских интеллигентов. Его отец работал военным инженером, мать — библиотекарем; оба родителя были евреями. Получив диплом физика-теоретика, Минц некоторое время преподавал в институте и занимался научной работой. В те годы советский строй доживал свои последние дни, и так называемые Центры научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) уже активно занимались коммерциализацией технологий, став инкубаторами молодых предпринимателей. Минц руководил одним из таких центров, но в начале 1990-х годов, когда наметилась либерализация экономики, решил заняться политикой, а не бизнесом. Он стал заместителем мэра города Иваново, который с XIX века остается столицей российской текстильной промышленности, из-за чего его иногда именуют «российским Манчестером». В 1994 году Минц перебрался в Москву и присоединился к команде президента Бориса Ельцина в должности руководителя Главного управления Министерства государственного имущества Российской Федерации. С 1996 по 2000 год он возглавлял Управление по вопросам местного самоуправления в президентской администрации. Как и многие представители его поколения, в 1990-х Минц был либералом и тесно сотрудничал с молодыми реформаторами — Анатолием Чубайсом, в то время руководившим программой приватизации, и Егором Гайдаром, автором экономической стратегии «шоковой терапии». Однако в отличие от многих своих сверстников Минц остался либералом и при Владимире Путине.

Финансовый взлет Минца пришелся на следующее за девяностыми десятилетие. В начале 2000-х годов он стал соучредителем одного из самых успешных коммерческих банков в России и создал инвестиционную компанию O1 Group, которая владела и управляла активами в сфере недвижимости и финансов. В 2014 году он вступил в ряды российских миллиардеров, а в 2015 году его состояние выросло до 1,6 млрд долларов. В последние годы Минц отошел от непосредственного управления бизнесом. «Если вы все сделали правильно, вы можете нанять сильных менеджеров, а сами заняться другими делами, — объяснял он мне. — В моем положении я больше не могу осуществлять повседневное управление бизнесом. Пусть этим занимается новое поколение». Теперь эта обязанность легла на его сыновей, которые, по его мнению, унаследовали предпринимательский талант.

Но все пошло не совсем так, как планировал Минц. Банк «Открытие», одно из крупнейших частных финансовых учреждений в России, соучредителем которого он был, в 2017 году едва не потерпел крах и был спасен государством. Преследуемые по обвинению в хищениях, в мае 2018 года Минц и трое его сыновей бежали в Лондон. В 2016 году Минц купил замок в Шотландии — поместье «Башня Летенди» в Мейклеуре, — но после переезда в Британию поселился в Суррее.

До побега от судебного преследования в России Минц посвящал большую часть своего времени благотворительности и меценатству. Как было принято в большинстве советских интеллигентских семей, в детстве родители регулярно водили Минца в музеи и побуждали заниматься музыкой. Вся семья была музыкальной, а его бабка вообще построила успешную карьеру в театре. Продолжая семейную традицию, сегодня Минц поддерживает театр, классическую музыку и изобразительное искусство. Особое восхищение у него вызывает русский импрессионизм: свою коллекцию он начал собирать в 2001 году. Первое время он держал картины в специальном хранилище, вдали от посторонних глаз, а самые большие, которые там не помещались, вывешивал в своем кабинете. Но Минц считал это неправильным и постыдным: «Картины должны висеть в соответствующем месте». В конце концов он решил построить для них музей на территории бывшей московской кондитерской фабрики «Большевик», принадлежащей его инвестиционной группе. Он снес старое цилиндрическое здание без окон, где находился склад для муки и сахара, и нанял ведущее британское архитектурное бюро, чтобы спроектировать новое здание точно такой же формы, но приспособленное под художественную галерею. Строительство обошлось Минцу в 20 млн долларов[10].

Многие из моих респондентов, как и Минц, отошли от примитивного показного потребления и теперь занимаются сохранением и развитием российского культурного наследия. Делая это, они показывают миру не только коллекции произведений искусства (вместо драгоценностей и автомобилей), но и свои новые образы миллиардеров-меценатов, коллекционеров, филантропов. «Мы богачи в первом поколении», — сказал мне Минц.

Минц указал на ключевую характеристику новой российской буржуазии. Это поколение, безусловно, чрезвычайно любопытно. Оно выделяется своей яркой историей и отсутствием характерных для устоявшихся буржуазных обществ традиций, которые ограничивали бы новых капиталистических игроков в их амбициях. На страницах книги рассказывается, откуда пришло это поколение, как оно эволюционирует в настоящем и как планирует передать следующему поколению буржуазный статус и буржуазную респектабельность, чтобы обеспечить воспроизводство себя как класса.

Изучая богатых русских

После краха советского строя в 1991 году, когда в стране начался переход к рыночной экономике, российское население столкнулось с резким падением уровня жизни: всего за три года доля людей, живущих за чертой бедности, утроилась и превысила треть всего населения России[11]. В числе «новых бедных» оказались ученые, писатели, деятели культуры и искусства. Началась массовая эмиграция, в то время как внутри страны ко всем прочим несчастьям добавились эпидемии, включая СПИД и туберкулез. Уровень рождаемости резко снизился, уровень смертности вырос[12]. Средняя продолжительность жизни мужчин, которая в СССР в начале 1960-х годов была выше, чем в США, к середине 1990-х годов сократилась до 57 лет, что было самым низким показателем на планете за исключением Черной Африки[13]. Это был период, когда выживали наиболее приспособленные — в буквальном смысле этого слова.

Но в это же время небольшая группа людей накапливала в своих руках богатство со скоростью, невиданной за всю историю человечества. Эти «новые русские», многие из которых напоминали советские карикатуры на акул капитализма[14], процветали в новом мире с его волчьими законами и наслаждались новым гедонизмом. Вскоре эта группа привлекла к себе внимание писателей и режиссеров[15], а также политологов и социологов[16].

Последних интересовало, что стало с бывшими советскими элитами, каковы истоки происхождения новых «хозяев жизни» и, в частности, какую часть постсоветской политической и деловой элиты составили «новые люди» — то есть те, кто при СССР не принадлежал к верхушке общества. Ряд ученых пришел к выводу, что в России верхние слои общества довольно хорошо пережили радикальные перемены, произошедшие после 1991 года, особенно по сравнению с элитами в других странах восточного блока. Согласно этим исследованиям, многие из тех, кто прежде находился на самой вершине пирамиды власти, потеряли свое положение, однако те, кто обитал несколькими ступенями ниже, успешно проложили себе путь наверх[17].

В 1990-х годах на вершине нового слоя богачей появилась крошечная группа банкиров и других магнатов, которых стали называть олигархами. Этот термин происходит от древнегреческого слова олигархия, что означает «власть немногих» (ὀλίγος — немного, несколько; ἀρχή — власть). Другими словами, эти немногочисленные, но очень богатые люди фактически правили страной[18]. Первые русские олигархи, казалось, появились из ниоткуда: они присвоили себе ресурсы страны, а затем, прямо или косвенно, взялись за руль государственной власти. При этом, как утверждает политолог Джеффри Уинтерс, олигархи вмешиваются в политику не для того, чтобы управлять страной, а чтобы защитить свое богатство[19]. Именно так произошло, когда семеро банкиров-олигархов обеспечили переизбрание президента Бориса Ельцина в 1996 году.

Но олигархи правили страной недолго. В начале 2000-х годов те из них, кто пытался продолжать большую политическую игру, вступили в столкновение с Путиным и были вытеснены со сцены. Их взлет и падение подробно задокументированы в книгах «Распродажа века» (2000) Христи Фриланд, которая в 1990-х годах была московским корреспондентом Financial Times, а позже стала министром иностранных дел Канады, и «Олигархи» (2001) Дэвида Хоффмана. Все шестеро крупных игроков 1990-х, описанных Хоффманом, впали в немилость, в результате чего были вынуждены бежать из страны и лишились своих денег[20]. Михаил Ходорковский, за судьбой которого пристально следила Фриланд, на рубеже веков стал самым богатым человеком России, но в 2003 году был арестован и десять лет провел в заключении[21].

Между тем Путин взялся за укрепление своей власти, опираясь на силовиков — так в России называют сотрудников государственных силовых структур[22], включая армию и службы безопасности[23]. Консолидация власти в руках бывших силовиков привела к тому, что открылись новые пути к обретению богатства. Например, теперь можно было разбогатеть, войдя в топ-менеджмент государственных компаний. Кроме того, ряды тех, кто в 1990-е годы обогатился на нефти, газе, угле, металлах и банковском деле, пополнили новички, заработавшие капиталы в сфере финансов, информационных технологий, недвижимости и розничной торговли[24].

Первые годы президентства Путина совпали с нефтяным бумом. Мощный экономический рост перетасовал состав крупнейших российских бизнес-игроков и породил среди нуворишей 2000-х годов всплеск новой гламурной культуры. Эта культура, а также сопровождавший ее удручающий этический вакуум привлекали внимание многих кинематографистов, писателей и журналистов[25]. Журналист Михаил Зыгарь назвал эти годы самым странным периодом в истории России, десятилетием денежного пиршества, когда богатые утопали в деньгах благодаря высоким ценам на нефть и безоглядно транжирили их на самые большие яхты, самые роскошные вечеринки и самые огромные особняки. Они активно осваивали Лазурный Берег и горнолыжный курорт Куршевель во французских Альпах, куда летали на частных самолетах, иногда всего на один вечер[26].

В период нефтяного бума 2000-х годов российское общество перешло от массовой бедности к массовой малообеспеченности[27]. В то же время богатство, сосредоточенное в руках состоятельного класса, росло намного быстрее, чем благосостояние всего остального населения. Таким образом, это десятилетие было ознаменовано существенным ростом неравенства, которое еще больше усугубилось с началом экономического кризиса 2008 года[28]. По росту этого показателя Россия опередила другие крупные страны с развивающейся экономикой, такие как Бразилия, Индия, Индонезия и Южная Африка. В 2013 году банк Credit Suisse назвал Россию страной с самым высоким уровнем экономического неравенства в мире, за исключением малых государств Карибского бассейна с их резидентами-миллиардерами[29]. В своем докладе за 2014 год исследователи Credit Suisse рассматривали возможность выделения России в отдельную категорию, поскольку неравномерность распределения богатства в стране достигла таких экстремальных значений, что этот показатель начал искажать глобальную статистику[30].

Очередной экономический кризис 2014 года еще больше расширил пропасть между богатыми и бедными в России. Падение цен на нефть и обвал обменного курса рубля уничтожили бо́льшую часть того прироста уровня жизни простых россиян, который был достигнут в начале 2000-х[31]. В отличие от них, их богатые соотечественники почти не почувствовали на себе последствий экономического кризиса 2014 года. Хотя число долларовых миллиардеров сократилось со 117 в 2013 году до 88 в 2015 году, это было связано главным образом с девальвацией рубля. К 2017 году рубль укрепился, и число миллиардеров снова выросло до 96, а в 2021 году достигло 123 — правда, в 2022 году, после начала кризиса, вызванного военной операцией в Украине, вновь снизилось до 88[32].

Таким образом, всего за два десятилетия Россия превратилась из страны с довольно низкой степенью имущественного расслоения, особенно по сравнению с капиталистическим Западом, в страну с самым высоким неравенством доходов в мире; по мнению Фриланд, даже при царизме разрыв между бедными и богатыми не был так велик[33].

Мы довольно хорошо осведомлены о бизнесе большинства российских миллиардеров[34], однако ученые явно отстают от журналистов, писателей и режиссеров в том, что касается изучения жизни российской элиты за пределами ее наиболее заметной активности в политике и бизнесе. К 2017 году обозначился очевидный пробел в академических исследованиях того, что представляет собой российский богатый класс, как он изменился по сравнению с девяностыми, а также каким образом колоссальное экономическое неравенство, присущее российскому обществу, отражается на используемых им индивидуальных и коллективных стратегиях легитимации. За исключением нескольких исследований, проведенных российскими учеными, на сегодня практически нет научных публикаций, касающихся семейных отношений, образа жизни и идентичности нового российского высшего класса[35]. В тех немногих случаях, когда западные ученые исследовали какие-либо из этих аспектов — например, одна из научных работ была посвящена гламурной культуре 2000-х, — они опирались на анализ информации из СМИ, а не взаимодействовали с субъектами напрямую[36].

Подобное отставание академической науки объясняется рядом исторических причин. Во-первых, в послевоенный период в социальных науках закрепилась глобальная тенденция ставить под сомнение само понятие социального класса. Во-вторых, когда концепт класса был наконец возрожден, его начали считать в целом неприменимым к постсоветскому российскому обществу[37]. В-третьих, когда академические сообщества в США и Западной Европе обращались к изучению проблем власти в России, в этой области доминировали советологи и кремлеведы, которые традиционно концентрировались на политических элитах, находящихся у власти или приближенных к ней[38]. Все остальное, связанное с российским высшим классом — его социальные и культурные характеристики, взгляды на богатство и неравенство, совокупность представлений и практик, определяющих воспроизводство элиты, — оставалось за рамками академического интереса.

Социологические исследования богатых

В то время как в исследованиях российского общества сформировалось очевидное слепое пятно, в других странах высшие классы и их образ жизни, напротив, всегда привлекали внимание социологов. Одним из тех, кто заложил интеллектуальные основы для такого устойчивого социологического интереса к элитам, был американский экономист и социолог Торстейн Веблен, изучавший новый социальный слой богатых американцев в конце XIX века[39]. В отличие от привилегированных классов предыдущих времен, которые демонстрировали свои статус и богатство, дистанцируясь от любого труда, новому высшему классу в индустриальном обществе была свойственна специфическая смесь предприимчивости и праздности. Под последней имеется в виду, что новые американские богачи предавались, по Веблену, «демонстративному потреблению» и «демонстративному досугу», причем мужская часть элиты зачастую делала это опосредованно, через своих жен и любовниц.

Идея демонстрации богатства через женщин была проработана коллегой Веблена, социологом и экономистом Вернером Зомбартом, в эссе «Роскошь и капитализм». Зомбарт утверждал, что элита выражает свою обособленность, демонстрируя утонченную роскошь, которая предстает в виде изысканных товаров высшего качества, например еды и одежды[40]. Примерно в то же время, в начале XX века, немецкий философ и социолог Георг Зиммель, изучавший природу социального взаимодействия и индивидуализации в современном мире, разработал теорию моды[41]. Он утверждал, что мода служит средством отождествления себя с другими людьми и одновременно отгораживания себя от них. Новые стили потребления, как правило, продвигают те, кто находится на верхних ступенях социальной лестницы, чуть ниже самой ее верхушки. Затем их мода спускается вниз по ступенькам статусной иерархии, по ходу этого обесцениваясь и вульгаризируясь.

Более известный современник Зиммеля и Зомбарта Макс Вебер, также социолог, разработал собственную теорию стратификации[42]. Исследуя немецкое общество и его социальную структуру, он выделил класс, статус и власть как основные компоненты общественных страт. Он также ввел в научный дискурс такие понятия, как социальный престиж и популярность, поскольку то и другое потенциально увеличивает способность человека подниматься по социальной лестнице и оказывать влияние на общество. Вебер также утверждал, что частная сфера — круги общения, семья и социальная жизнь — имеет решающее значение для воспроизводства социального класса из поколения в поколение.

Многие ученые взяли идеи Вебера за основу своих исследований. Наиболее видным среди них стал американский обществовед и теоретик социальных конфликтов Чарльз Райт Миллс, чей социологический труд «Властвующая элита», изданный в 1956 году, задал тон большей части послевоенных исследований элит. Миллс рассматривал элиту США как устойчивую и сплоченную группу, члены которой в значительной мере зависят друг от друга. Эта группа происходит из социально признанного высшего слоя трех главенствующих сфер жизни общества: экономической, политической и военной. Миллс, как и Вебер, придавал большое значение социальному взаимодействию внутри изучаемой им группы. По его мнению, то, как часто люди контактируют между собой и насколько свободно и беспрепятственно вступают в брак, является важным индикатором принадлежности к определенному социальному классу[43]. Несмотря на название книги, почти две трети своей работы Миллс посвятил анализу не столько властвующей элиты (самой верхушки общества), сколько высшего класса или класса собственников в более широком смысле.

Подход Миллса к изучению высшего класса был использован во многих последующих исследованиях. Главным продолжателем его традиции стал Уильям Домхофф, который отошел от тоннельной фокусировки на правящей элите и включил в свой анализ топ-менеджеров и высокопоставленных сотрудников крупных корпораций и других частных институтов, то есть 1 % американцев, которые в начале 1990-х годов владели более чем третью всего богатства в США. Другие американские ученые сосредоточились на частных аспектах этой темы: например, Сьюзен Острандер исследовала женщин высшего класса в конце 1970-х и начале 1980-х годов (см. главу 6), а Фрэнси Островер изучила мотивы участия богатых в филантропии (см. главу 5) и пришла к выводу, что элиты используют культуру, чтобы отделить себя от других и отстоять свой статус.

Послевоенный бум 1947–1973 годов — «золотой век капитализма», как назвал его Эрик Хобсбаум, — привел к серьезному повышению уровня жизни на Западе[44]. На этом фоне изучение элит и высших слоев общества отошло для западных социологов на второй план. Они переключились на другие темы, такие как социальный активизм, гендер и этничность. Одним из немногих, кто в тот период продолжил изучение элитарной культуры, был французский социолог Пьер Бурдьё. Его исследования с начала 1960-х годов касались неэкономических аспектов воспроизводства класса, для обозначения которых он ввел понятия различных видов капитала: экономического, культурного, социального и символического (сюда входят образование, культурный багаж, неформальные социальные связи и политическое влияние). По мнению Бурдьё, основное преимущество принадлежности к привилегированному социальному классу состоит в возможности избавиться от давления экономической необходимости. Господствующие классы обладают тем, что считается ими культурой и знаниями высшего порядка. Кроме того, они имеют власть, позволяющую навязывать свои представления о хорошем вкусе низшим классам. Следовательно, преимущество детей из высших классов состоит в том, что, социализируясь в доминирующей культуре, они с детства усваивают «правильные» знания и навыки[45].

Исследования Бурдьё возродили интерес к высшим классам среди западноевропейских и американских социологов, которые обеспечили его идеям дальнейшее развитие. Мишель Ламон проанализировала, как представители американского и французского высшего среднего класса проводят символические различия между собой и другими, используя культуру как ресурс, позволяющий им распознавать друг друга[46]. Шеймус Хан, взяв в качестве примера Сент-Пол, одну из самых престижных американских школ-пансионов, расположенных в штате Нью-Хэмпшир, показал, как элитные учебные заведения помогают воспитанникам обосновывать свое право на высокое социальное положение, убеждая их, что они талантливы и успешны только благодаря своим способностям и усердной работе.

Намеренно пренебрегая факторами социальных связей или влиятельных институтов, таких как мощные семейные династии, подобные школы по сути скрывают от воспитанников системное неравенство, которое сами и помогают воспроизводить[47]. Основываясь на эмпирическом исследовании состоятельных нью-йоркских семей, Рэйчел Шерман выявила стратегии, которые используют богатые родители, чтобы сгладить влияние привилегированных условий на воспитание детей, а также методы, к которым они прибегают, чтобы вырастить детей «хорошими людьми». Причем эти процессы, как подчеркивается в ее работах, служат легитимации как их самих, так и их потомства[48]. Михаэль Хартманн тщательно изучил немецкую элиту, включая такие аспекты, как ее деловая активность, нравы и поведение, выбор образования; сравнив ее с элитами других стран, он поставил под сомнение существование подлинной транснациональной элиты[49]. Жан-Паскаль Дало сравнил способы, посредством которых элита публично выражает себя в разных культурах и в разные эпохи, в том числе в таких непохожих обществах, как Норвегия и Нигерия. В отличие от Бурдьё, чья концепция социального различения фокусируется на естественном и не привлекающем к себе внимания выражении превосходства доминирующих классов, Дало включил в свой сравнительный анализ демонстративные формы. Такой расширенный подход делает его изыскания очень полезными для российского контекста[50].

Середина 2010-х годов ознаменовалась подъемом интереса к элитам. В частности, он был вызван тем фактом, что финансовый кризис 2008 года, вопреки ожиданиям, не сократил социальное неравенство, но, напротив, привел к тому, что быстро оправившиеся от него богатые сделали свою долю экономического пирога еще более внушительной. В революционном труде «Капитал в XXI веке», опубликованном в 2013-м, французский экономист Тома Пикетти показал, что сверхбогатые люди выступают главным генератором неравенства и что даже между ними перепады в уровнях богатства становятся все резче[51]. Это подтвердил и британский социолог Майк Сэвидж, который указал на наличие впечатляющего экономического неравенства в верхнем 1 % самых богатых людей[52].

Некоторые принципы Сэвиджа вполне подходят и для анализа российских богачей[53]. Во-первых, Сэвидж указывает на то, что верхний 1 % гораздо более неоднороден по уровню доходов, чем любая другая группа населения. Это особенно верно в отношении России. Во-вторых, Сэвидж считает, что социологический анализ должен идти рука об руку с историческим. Действительно, такой комплексный подход полезен для понимания специфических черт новой российской буржуазии, обусловленных ее необычным происхождением. В-третьих, Сэвидж утверждает, что сегодня накопленное богатство и его наследование являются более важными факторами формирования социальных классов, чем функционально-позиционные обстоятельства, позволяющие преодолевать классовые границы. Именно это мы можем наблюдать в современной России, где дети богатых не участвуют в создании богатства. В-четвертых, вслед за Бурдьё Сэвидж подчеркивает взаимную связанность различных форм капитала и возможность превращения одной формы в другие. Так, богатые русские в последние годы активно используют свой экономический капитал, чтобы утвердиться в других сферах помимо бизнеса и перейти к новому образу жизни, не сфокусированному исключительно на экономической деятельности[54].

Недавние социологические исследования элит, проведенные на Западе в русле традиций Вебера, Веблена и Бурдьё, не включали в свою эмпирическую базу российский высший класс. Это вполне объяснимо: хаотичные условия, в которых происходило формирование российской элиты в 1990-е годы, не вписываются в теоретические модели, разработанные на основе западного опыта в контексте более раннего XX века. Однако стабилизация ситуации с началом 2000-х годов устранила это несоответствие и направила эволюцию российской элиты по типовым рельсам, что делает ее анализ, сфокусированный на культурных и социальных аспектах классового доминирования, своевременным и актуальным.

Российская буржуазия

В академической литературе, посвященной элитам, можно встретить разные наборы терминов и понятий, которые отражают разнообразие теорий, стоящих за данной терминологией. Одни исследования фокусируются на экономических активах, то есть на элите как богатом классе (соответственно, в них часто используются такие префиксы, как «супер-», «сверх-», «гипер-», «мега-»). Другие изучают элиту или элиты (последние иногда определяются как функциональные или позиционные элиты) в качестве правящего или высшего класса, фокусируясь на исследовании политических, социальных и культурных ресурсов тех, кто составляет верхи общества. Именно к этой категории можно отнести концепцию доминирующего класса Бурдьё. Существуют и другие термины, которые применяются исключительно в современном российском контексте: «новые русские», олигархи, друзья Путина, денежный класс. Все они вполне допустимы в зависимости от научных целей, которые ставят перед собой ученые, однако в контексте данного исследования ни один из них не подходит полностью.

Цель, которую я ставила перед собой, предполагает изучение социальной эволюции высших слоев российского общества в условиях политической и экономической стабилизации, наступившей после хаоса 1990-х годов. Поскольку эта эволюция характеризуется переходом от соперничества индивидов и кланов к более когерентному социальному классу, я, выбирая рамочную концепцию исследования, остановилась на термине «буржуазия». На выбор ключевого понятия повлияли те соображения, что, будучи вполне устоявшимся, оно добавит работе эвристической силы, упростит анализ сходств и различий между соответствующими классами в России и в других странах, а также облегчит историческое сравнение[55].

Еще в 1840-х годах Карл Маркс, как известно, утверждал, что идеи господствующего класса в каждую эпоху оказываются господствующими идеями[56]. Его аргумент состоял в том, что, хотя философско-правовой дискурс обладает определенной автономией, со временем он перестраивается в контексте новых социально-экономических отношений. Но Маркс не стал углубляться в социологию, поскольку буржуазия интересовала его главным образом с экономической точки зрения. Важный социологический компонент добавил во второй половине XX века Пьер Бурдьё: его концепт доминирующего класса во многом сходен с понятием господствующего класса у Маркса, однако французский социолог сместил акцент на значимость культурных и социальных ресурсов, задействованных в классовом становлении[57]. В моем исследовании термин «буржуазия» используется в том же значении, в каком термин «доминирующий класс» применяется в работах Бурдьё.

Понятие «буржуазия» имеет разные версии этимологии и порождает разные ассоциации в различных обществах. В Англии после краха Республики и реставрации монархии в 1660 году зарождающаяся буржуазия переняла аристократическую культуру. Во Франции буржуазия пришла к власти силой и демонстративно противопоставляла себя аристократии (хотя после 1815 года французские буржуа в некотором смысле последовали за британцами: разбогатевшие парвеню, поднявшиеся по социальной лестнице, освоили аристократические манеры и сформировали новую постреволюционную аристократию)[58]. С середины XIX века понятие «буржуазия» приобретает два противоположных толкования. С одной стороны, буржуазию ассоциировали со средним классом и его традиционными ценностями. С другой стороны, вслед за Марксом, ее рассматривали как общественный класс, владеющий средствами производства и функционирующий как правящий класс капиталистической системы. В моей книге российская буржуазия определяется на основе такой ключевой характеристики, как капиталистическая собственность.

В России буржуазия никогда не была властвующим экономическим классом. Ни в 1905-м, ни — что еще важнее — в 1917 году эта группа не обладала достаточно мощным политическим влиянием, позволяющим модернизировать общественно-политические отношения. Это было связано с неразвитостью капиталистического производства в стране, где подавляющее большинство населения составляло нищее крестьянство. Как писал Лев Троцкий в своей «Истории русской революции», российская экономическая элита вступила с царским самодержавием и помещиками в коалицию, которая решительно противилась передаче земли крестьянам[59]. В этом контексте большевики пришли к власти в октябре 1917 года не с социалистической программой плановой индустриализации, а под лозунгом «Земля — крестьянам!». Точно так же буржуазия Франции вела себя в ходе Французской революции 1789 года[60].

Тот факт, что на протяжении большей части XX века российской буржуазии как таковой не существовало, в значительной степени объясняет, почему сегодня она не является правящим классом, подобно своим британским или французским аналогам. Олигархи, появившиеся в России в 1990-х годах, не были наследниками устоявшегося буржуазного класса: частная собственность на средства производства появилась только после приватизации советской промышленности в ходе рыночных реформ 1990-х. Большая часть нового богатства возникла в результате присвоения государственных активов, в том числе так называемыми красными директорами, которые приватизировали управляемые ими государственные предприятия и таким образом превратились в капиталистов. В отличие от Запада, российские олигархи в тот период обладали политической властью как независимые и влиятельные воротилы, а не как представители сплоченной социальной группы.

После хаоса 1990-х годов Путин взял экономическую либерализацию под личный контроль и в значительной мере обуздал олигархов. В результате сегодняшняя российская буржуазия не обладает серьезной политической властью. Согласно новым правилам игры, богатые русские должны держаться в стороне от политики, чтобы не испортить отношения с Путиным. Но при этом они по-прежнему владеют значительными долями российской экономики — в полном соответствии с марксистской концепцией буржуазии. Поскольку они не участвуют непосредственно в политической жизни как класс, влияние на доминирующий культурный и социальный дискурс в обществе оказывают российская медиаэлита и кремлевские политтехнологи[61].

Короче говоря, история возникновения новой российской буржуазии существенно отличается от траекторий, пройденных французской или английской буржуазией. Однако с социологической точки зрения в плане жизненных ценностей и практик легитимации она со временем приобрела все больше черт, присущих соответствующим западным классам. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к некоторым литературным и нелитературным источникам. Например, в телесериале «Аббатство Даунтон» мы видим, как британские аристократы вступают в брак с «долларовыми принцессами», чтобы спасти свои разоряющиеся имения; аналогичное явление описано и в романах Оноре де Бальзака, которые недавно были использованы в качестве социально-исторического источника экономистом Тома Пикетти. Несмотря на уникальность постсоветской истории, она воспроизводит процессы, которые неоднократно наблюдались в других обществах в прошлом, а именно: новые деньги становятся респектабельными и законными, а социальные парвеню со временем превращаются в общепризнанную элиту. Как показывает мое исследование, большинство богатых русских, еще недавно имевших репутацию баронов-разбойников, в настоящее время успешно трансформируются в уважаемых буржуа.

Как стать буржуа в постсоветской России?

Как стал возможен столь быстрый переход к более респектабельному поведению именно в России — стране показной роскоши, лимузинов и фальшивых дворцов в стиле барокко? В зыбкой ситуации постсоветской России, при отсутствии буржуазной традиции, на которую мог бы опереться новый богатый класс, большим подспорьем послужила интеллигенция. Русское слово «интеллигенция» — одно из немногих вошедших в английский язык, отчасти благодаря переводу таких произведений, как роман Ивана Тургенева «Отцы и дети» (1862). В СССР этим термином официально называли людей умственного труда, «белых воротничков», не охваченных марксистским классовым делением: инженеров, учителей, профессоров, деятелей культуры, врачей, ученых, писателей, художников, а также государственных и партийных функционеров. Происхождение из советской интеллигенции обеспечивает новых российских буржуа идеальной родословной и ценным культурным капиталом, представляя альтернативу «голубой крови» и ускоряя процессы их буржуазификации.

Обращение к интеллигентским корням ради обретения респектабельности вовсе не означает, что богатые русские становятся лучше в нравственном плане. Превращение в настоящую буржуазию не подразумевает и меньшей склонности к коррупционным бизнес-практикам. В этом новые российские буржуа мало чем отличаются от устоявшейся английской, французской или итальянской буржуазии, представители которой подчас не чураются участвовать в противозаконных налоговых схемах или более серьезных правонарушениях. Но при этом происхождение из советской интеллигенции служит для богатых русских весьма удобным историческим фактором, позволяющим обособиться от других социальных групп.

После экономического кризиса 2008 года и особенно после обвала рубля в 2014 году богатые русские наиболее остро ощутили потребность в легитимации. Представители высшего класса в России, как и в других странах, в конечном итоге хотят ощущать себя достойными своего привилегированного положения в обществе, убедить самих себя и других в том, что они заслуживают его благодаря своим превосходным личностным качествам и необычайным талантам[62]. Они хотят быть приняты в своей среде, ощущая ее социальную сплоченность.

Это очень непростая задача в стране, где богатых часто считают жуликами и ворами и где больше половины населения убеждены в том, что честным способом невозможно заработать большие деньги[63]. В современных обществах по всему миру отношение к богатым двойственное — сочетание уважения и признания их верховенства с бунтарским презрением. В России эта противоречивость выражена наиболее драматично. (Я, например, встречала множество российских матерей, которые ненавидели «богатых воров», но тем не менее мечтали выдать своих дочерей замуж за одного из них.)

Как бы то ни было, в настоящее время богатые русские интенсивно приобретают разнообразные культурные и социальные ресурсы, которые позволяют им укреплять не только личное положение, но в конечном итоге и свою власть как социального класса. Они постепенно развивают более утонченные и культурные вкусы и манеры, восстанавливают свои семейные истории и активно участвуют в благотворительной деятельности, становясь меценатами.

В их среде начинают признавать некоторые аспекты социальной ответственности, диктуемой принципом «Положение обязывает»[64]. В своих публичных репрезентациях они стараются быть более сдержанными и «европеизированными», постепенно избавляясь от неприглядного имиджа нуворишей 1990-х годов. Делая все это, представители высшего класса задают тон для стоящих на более низких ступенях социальной иерархии. Но самым важным является то, что они начали развивать нарративы, согласно которым добились богатства и социального статуса своими силами, благодаря личным качествам и талантам. Такие нарративы обосновывают их элитарное положение в обществе.

Как отмечалось выше, отсутствие термина «буржуазия» в российских исследованиях, где применяется весьма широкий спектр понятий для обозначения элиты, отражает распространенное мнение, согласно которому в России пока нет буржуазного класса в его западном понимании. Согласно этой логике, хотя очень богатая элита в стране действительно существует, ее наличие не подкрепляется более широким социальным слоем, который и составляет, собственно говоря, буржуазию. Обращаясь к этой проблеме, мое исследование показывает, насколько разнообразен российский буржуазный класс, а также идентифицирует общие черты, присущие более широкому слою состоятельных россиян, который до сих пор не рассматривался и не анализировался учеными.

Интервью

Выбор термина «буржуазия» как задающего направление исследованию определил и мой подход к сбору эмпирических данных. Он производился посредством личных интервью с состоятельными российскими предпринимателями, их супругами и взрослыми детьми, которые я проводила в Москве, Лондоне и Нью-Йорке, а также путем наблюдения за жизнью интервьюируемых в период с 2008 по 2017 год[65]. Около трети из восьмидесяти опрошенных мной респондентов принадлежат к категории «супербогатых» (то есть, по классификации журнала Forbes, владеют чистыми активами, превышающими 500 млн долларов)[66] или «гипербогатых» (то есть являются долларовыми миллиардерами)[67]. Остальные в большинстве своем относятся к категориям «ультрабогатых» (ultra high net worth individuals, UHNWI) с инвестиционными активами более 50 млн долларов и «очень богатых» (high net worth individuals, HNWI) с инвестиционными активами от 1 до 50 млн долларов)[68]. Это означает, что почти все респонденты принадлежат к 0,1 % самых богатых граждан России, население которой составляет почти 144 млн человек[69]. (Исключениями стали двое бизнесменов, выбывших из этой группы после кризиса 2008 года: один — политический изгнанник, а другой — увлекшийся дауншифтингом эмигрант.) Общим для всех этих людей является то, что их финансовая привилегированность наделяет их образ жизни сходными чертами, но не полностью определяет его.

Что касается содержания интервью, то мой подход основывается на работах французского социолога Даниэля Берто, который использовал в качестве эмпирической базы для изучения социальной мобильности биографии конкретных людей[70]. В моих интервью раскрывались жизненные нарративы респондентов: я задавала собеседникам вопросы об их личном пути и семейной истории; о том, что они считают важным в жизни и что, по их мнению, помогло им добиться успеха; какие ценности и навыки они желали бы передать своим детям; а также каким они хотели бы видеть будущее. Кроме того, я интересовалась их благотворительной деятельностью, образованием, досугом, отношением к Западу, а также взглядами на гендерные проблемы. Наконец, еще один блок вопросов касался жилья, вкусов, стиля жизни, культурных и литературных предпочтений, а также того, какими людьми они предпочитают себя окружать[71].

Распространено мнение, будто интервью дают необъективную картину, поскольку люди пытаются представить себя в наилучшем свете, и эта тенденция особенно заметна в материалах, появляющихся в печатных СМИ, а также в автобиографиях. Однако исследовательские интервью отличаются от журналистских тем, что люди знают: сказанное ими не предадут огласке, но надежно спрячут в научных архивах. Разумеется, это не означает, что в беседах с исследователями респонденты не стремятся каким-то образом приукрасить себя и свою жизнь. Но для социологического анализа это не настолько важно, как может показаться.

Целью моих интервью не было выяснение «правды» относительно деяний и злодеяний, фактов и цифр[72]. Как отметила историк Шейла Фицпатрик на презентации своей книги в Лондоне в 2015 году, любые данные так или иначе искажаются. Это особенно верно в отношении автобиографий, однако не стоит делать вывод, что в текстах такого рода нет интересной и полезной информации. Если же учитывать цели моего исследования, то «хвастовство» респондентов следовало даже приветствовать. «Раздутые» нарративы обеспечивают благодатную почву для анализа, поскольку из них видно, как люди хотели бы выглядеть в глазах других и как они сами воспринимают окружающий мир[73].

Это подводит нас к важному замечанию: в социологических исследованиях самопрезентация и самовосприятие важны не менее, чем факты. Социологи Мишель Ламон и Энн Свидлер рассматривают интервью как инструмент, позволяющий просканировать «воображаемый мир, в котором живут люди, — в плане как их морали, так и понимания собственной идентичности»[74]. Это в полной мере относится и к автобиографиям. В то же время в повседневной жизни мы все рассказываем самим себе и окружающим многочисленные истории, касающиеся нашего прошлого, настоящего и предполагаемого будущего. Занимаясь этим, мы осмысляем себя и других и одновременно интерпретируем собственные повествования и жизни. Таким образом мы непрерывно производим и воспроизводим свою идентичность через призму нашего текущего мировидения[75]. Процесс интерпретации жизни и воспроизводства идентичности особенно интенсивен в условиях интервью, когда человек полностью сосредотачивается на себе. Вместе с тем, желая понять повседневные практики своих респондентов, я еще наблюдала и за тем, как они ведут себя в обществе и как взаимодействуют с ним[76].

Возраст моих респондентов варьировался от 21 года до 70 лет. Примерно две трети из них — предприниматели, остальные — люди, занимающие высокое положение в мире политики, искусства или СМИ (хотя многие параллельно с основной деятельностью вовлечены в какой-то бизнес)[77]. Три четверти респондентов — мужчины. Из опрошенных женщин половина является предпринимательницами. Пятнадцать опрошенных — взрослые дети богатых родителей в возрасте от 21 года до 32 лет. В тех случаях, когда респонденты давали мне разрешение, я записывала интервью на диктофон. Интервью проводились на русском языке и длились от получаса до четырех часов[78]. Я не стала упоминать в книге каждого из восьмидесяти респондентов, чтобы избежать перегруженности именами и характерами.

Моя выборка респондентов учитывала две ключевые характеристики российской элиты, которые уже выделялись в предыдущих исследованиях. Во-первых, более 90 % из них имеют высшее образование, подавляющее большинство — в области точных или технических наук, экономики, международных отношений и юриспруденции. Молодое поколение предпочитает образование в сфере бизнеса, чаще всего в западных университетах. 30 % респондентов (все мужчины) имеют степень кандидата наук, из них более трети — более высокую степень доктора наук. Во-вторых, многие располагают тесными политическими связями с Кремлем и другими властными структурами. Некоторые респонденты приезжали на интервью со мной выжатыми после встречи с Путиным, а у других стены кабинета были увешаны совместными фотографиями с представителями мировых элит.

Многие типичные черты, присущие представителям российского высшего класса, воплощает в себе Петр, бизнесмен-ритейлер. Мы встречаемся с ним в просторном офисе в стильном отреставрированном лофте из красного кирпича в центре Москвы. Владея активами от 50 до 100 млн долларов, Петр считается «бедным» среди богатых. Тем не менее он прекрасно осознает, что такой уровень благосостояния выводит его в ряды элиты — «сервисной элиты», как он ее называет. «Что обеспечивает принадлежность человека к элите? — повторяет Петр мой вопрос. — Конечно же, это а) финансовые ресурсы, а также б) образ жизни и в) культурно-социальное положение в обществе». Мне вспоминается фраза из введения к «Различению» Пьера Бурдьё: «Вкус классифицирует, и классифицирует он самого классифицирующего»[79]. Словно будучи знакомым с этой работой, Петр продолжает: «Высокая ступень, которую я занимаю, подразумевает не только доступ к роскоши и комфорту, но и способность правильно оценивать роскошь и комфорт»[80].

Петр периодически читает лекции в университете: «Разумеется, когда где-то написано, что я профессор и преподаю в одном из лучших российских вузов, это престижно, но само по себе ни о чем не говорит». По его словам, гораздо важнее тот привилегированный культурный багаж, который он получил благодаря тому, что вырос в среде московской интеллигенции[81]. Продолжая семейную традицию, в свободное время он занимается поэзией и пишет искусствоведческие обзоры, достаточно талантливые для того, чтобы принести ему некоторую славу в московском высшем обществе. Но если вы думаете, что Петр — образец серьезности, вы ошибаетесь. Его покрасневшие глаза с тяжелыми мешками под ними выдают, что ночью он явно где-то кутил. Действительно, он признаётся, что не ограничивает себя в том, что касается гедонизма. По его словам, он не собирается завязывать с таким образом жизни до самой могилы и уже придумал себе эпитафию: «Там будет написано: „Игра окончена — было забавно“».

Петр — это псевдоним. Некоторые респонденты разрешили мне указать их настоящие имена, но в тех случаях, когда интервьюируемые предпочитали остаться неузнанными, я использовала вымышленные. Кроме того, я изменила некоторые ключевые характеристики этих людей, чтобы их невозможно было узнать, а кое-где даже дополнила их описания вымышленными элементами, выбирая их таким образом, чтобы не исказить представление о личности респондента или об обстановке, в которой проходило интервью. Я также анонимизировала некоторых респондентов, хотя они не просили об анонимности. Это было обусловлено тем, что какая-то информация, предоставленная в ходе интервью, носила слишком деликатный характер. В тех случаях, когда мне не удалось с достаточной степенью надежности модифицировать истории и анонимизировать действующих лиц, я прибегла к самоцензуре и вообще вычеркнула материал из книги.

Ответы респондентов и мои наблюдения за ними дополнены анализом информации, собранной в СМИ. Около 80 % респондентов — люди с определенным уровнем публичности. Соответственно, интернет предлагает немало информации о них — от газетных и журнальных статей и интервью до профессионально написанных биографий. Половина из оставшихся 20 % присутствует в социальных медиа. В целом медиаисточники обеспечили меня обширным материалом о том, какими способами эти богатые люди пытаются сформировать свои публичные идентичности и как к этому относится широкая общественность.

Помимо интервью с самими русскими богачами, я провела более сотни экспертных интервью с людьми, которые лично знакомы и тесно общаются с представителями российского высшего класса. Сюда относятся управляющие частными активами, юристы, консультанты, бывшие личные помощники, художники, архитекторы, дизайнеры интерьера, операторы бизнес-джетов, агенты по организации поездок, психотерапевты, журналисты, редакторы глянцевых журналов, учителя, водители и строители. Некоторые из этих экспертов содействовали мне в организации встреч со своими богатыми работодателями. Другие — помогли попасть на различные мероприятия, на которых присутствовали интересующие меня люди[82]. Благодаря помощи этих экспертов я получила доступ к самому широкому кругу российской элиты.

Кроме того, их впечатления, наблюдения и знания обеспечили меня ценной информацией как о богатых людях и их образе жизни, так и о том, как их воспринимают те, кто стоит в социальной иерархии чуть ниже. За некоторыми исключениями подобные эксперты не упоминаются в этой книге индивидуально.

Структура книги

Итак, в первой части книги рассматриваются практики, посредством которых члены российского высшего класса формируют персональную идентичность, определяющую их самовосприятие и отношение к «своим», а также к тем, кто находится за пределами их круга. Глава 1 начинается с обзора того, как эти люди прокладывали путь к богатству на заре постсоветской эпохи перемен в экономике и социуме. В ней показано, что они добились успеха благодаря умелому использованию социальных активов, имевшихся в их распоряжении, а также быстрой оценке того, какие из их талантов и навыков актуальны в новых условиях, а какие нет, и гибкому перераспределению своих ресурсов. Здесь же рассматриваются стратегии, которыми они пользуются, выстраивая нарративы своего обогащения.

В главе 2 исследуется вопрос о том, что значит стать буржуазией, а также рассматриваются факторы, способствующие этому превращению. В ней объясняется, как в среде богатых русских намечались постепенный отход от демонстративного потребления и обращение к более сдержанным и изысканным вкусам, характерным для настоящей буржуазии и отличающим ее от прочих слоев общества. В главе 3 предпринимается анализ того, как потребность в социальной дифференциации способствовала формированию мировоззренческих установок, которые утверждают легитимность российских буржуа в их собственных глазах, например, объяснения своего успеха в бизнесе личными качествами и достоинствами.

Вторая часть книги более детально раскрывает тему обособления элит, а также выясняет, как оно связано с семейной историей, филантропией, гендерными отношениями и молодым поколением. Глава 4 разбирает, каким образом представители нынешнего российского высшего класса прослеживают статусные черты и истоки своего успеха в семейной истории, придавая особое значение происхождению своих родителей, бабушек и дедушек из советской интеллигенции, а также как они переосмысливают важные моменты в истории страны сквозь призму сегодняшнего своего элитарного статуса и новой идентичности. В главе 5 описывается, как обращение к благотворительности и меценатству, начавшееся с нефтяным бумом 2000-х годов, используется богатыми русскими для обоснования собственной легитимности, а также как это способствует формированию нарратива о социальных обязательствах по отношению к менее удачливым членам общества, который перекликается с традицией российской аристократической филантропии XIX века. В главе 6 исследуются отношения между мужчинами и женщинами из высшего класса, а также рассматривается, как меняющиеся взгляды на зарабатывание денег и социальный статус влияют на представления о гендере, бытующие в довольно патриархальной элитарной среде. В главе 7 обсуждается стоящая перед богатыми русскими задача выработки убедительного нарратива, который обосновывал бы законное право их детей на богатство и не вступал бы при этом в противоречие с их собственными историями успеха, изображающими их как людей, добившихся всего своими силами.

Основная тема заключительной главы 8 — парадокс, состоящий в том, что тяготение российской элиты к западной жизни происходит на фоне заметного ухудшения политических связей между Россией и Западом. В ней утверждается, что сегодня богатые русские преодолели прежний комплекс неполноценности в отношениях с западными людьми, которым были обременены после десятилетий изоляции за «железным занавесом». Теперь они, наоборот, демонстрируют растущее чувство собственного превосходства и, как бы вторя славянофильской идеологии XIX века, выражают свое разочарование Западом.

Опираясь на идеи, выдвинутые Максом Вебером, я утверждаю, что представители современной российской буржуазии стремятся обосновать свое право на привилегированное положение, настаивая на том, что они заслуживают его благодаря личным качествам и талантам. На данный момент они придают гораздо больше значения признанию в собственной элитарной среде, чем приобретению социальной легитимности в глазах всего общества. Последняя задача перекладывается на плечи следующего поколения. Чтобы нынешний высший класс смог обеспечить свое воспроизводство в последующих поколениях и сохранить свое положение в России после ухода Путина, им потребуется не только перейти от примитивного выставления богатства напоказ к более утонченным вкусам, что они делают уже сейчас, но и демонстрировать такие новые для богатых русских нормы, как почитание семьи, сдержанность в потреблении, участие в филантропической деятельности и патриотизм.

Глава 1

Краткая история обогащения

Среди наиболее ожидаемых мною интервью была беседа с Константином Эрнстом, руководителем главной российской телекомпании «Первый канал». Организация этой встречи далась очень непросто. Предварительная договоренность была на воскресенье, но лишь в полдень назначенного дня я узнала, что интервью состоится уже через два часа. Увидев Эрнста — высокого импозантного мужчину, — я поняла, что застала его в хорошем расположении духа[83]. У него была пара часов свободного времени. Примерно через час после начала нашей беседы он подвел меня к большому экрану, чтобы показать фрагменты из нового блокбастера «Викинг» о новгородском князе Владимире Великом. Бюджет продюсируемого им фильма превышал 20 млн долларов (и, забегая вперед, скажу, что проект оказался весьма успешным).

Несмотря на хорошее настроение, Эрнст вел себя как-то беспокойно. Сидя за массивным столом из темного лакированного дерева в переговорной комнате, примыкающей к его кабинету, он чуть ли не каждые пять минут жал на кнопку вызова секретаря. Та приносила ему сигареты, а также специальное устройство для поглощения табачного дыма. Время от времени он давал ей какие-нибудь другие указания — например, попросил найти для меня диск с криминальным боевиком «Чужая», посвященным лихим девяностым в России.

Хотя Эрнст был продюсером фильма, он никогда не показывал его на своем канале и никак не рекламировал. Я поняла почему, когда посмотрела его в гостях у своих друзей. Боевик явно не подходил для семейного просмотра: уровень насилия в нем зашкаливал даже по российским меркам. Тринадцатилетний сын хозяев не смог смотреть и ушел. Моим друзьям фильм всё же понравился: он был жестоким, но отнюдь не бессмысленным.

В конце концов, он правдиво отражал российскую реальность 1990-х годов, когда крах плановой экономики привел к резкому росту безработицы, обнищанию населения и, как следствие, к всплеску насилия. Взращенная советской пенитенциарной системой организованная преступность вышла из тени и начала набирать силу. Государство же все явственнее обнаруживало свою слабость, давая понять, что создание новой, беспристрастной и справедливой судебной системы не входит в число его приоритетов[84]. Главной мишенью бандитских группировок, разумеется, были бизнесмены, но порой их жертвами становились и другие неугодные личности. Предшественник Эрнста, Владислав Листьев, возглавлявший телекомпанию ОРТ, которая впоследствии стала «Первым каналом», был застрелен в подъезде собственного дома в марте 1995 года[85]. Самому Эрнсту также стреляли в окна и угрожали смертью в сообщениях на пейджер.

Уровень насилия и раскол российского общества усугублялись ожесточенной борьбой за раздел активов, которую вели между собой конкурирующие кланы. Все это создавало впечатление, будто новая постсоветская элита 1990-х состояла из выскочек и полубандитов, принадлежавших к социальным низам. Однако если присмотреться повнимательнее, без труда можно обнаружить, что она не была ни слишком «новой», ни тем более «низовой». Многие так называемые новички, появившиеся в высших эшелонах власти и общества в 1990-х годах, были выходцами из весьма привилегированных или высокообразованных советских семей[86].

Пожалуй, самым ярким примером такой фигуры в политике был Егор Гайдар. Либеральный реформатор родился в 1956 году в семье, которая, по словам корреспондента Financial Times Христи Фриланд, принадлежала к советскому аналогу высшей дворянской знати[87]. Оба его деда были известными писателями, отец — знаменитым журналистом. Сам Гайдар вступил в коммунистическую партию, еще учась в аспирантуре. После университета он работал в Институте экономики и прогнозирования научно-технического прогресса при Академии наук СССР, а затем возглавил отдел экономической политики в журнале «Коммунист», главном теоретическом органе ЦК КПСС. В ноябре 1991 года Гайдар присоединился к команде Бориса Ельцина. Сначала — как министр экономики, а с 1992 года — как исполняющий обязанности премьер-министра, он занялся разрушением советской экономической системы с помощью собратьев-либералов, включая Петра Авена в Москве и Анатолия Чубайса и Альфреда Коха в Санкт-Петербурге[88].

Из олигархов в буржуазию

Из четырех стран БРИК — Бразилии, России, Индии и Китая — именно в России больше всего богатых людей сколотили свои капиталы благодаря трем источникам: природным ресурсам, приватизации и политическим связям[89]. Констатация этого факта, однако, не отражает всей драматичности процесса передачи государственной собственности в частные руки, который развернулся в ранний постсоветский период. В сущности, в то время горстка людей унаследовала все богатства рухнувшего советского государства. Пока рядовые россияне сокрушались по поводу резкого падения уровня жизни и полной потери социальных гарантий, обеспечиваемых советской системой, бизнес-кланы активно закрепляли за собой лакомые куски активов, созданных во времена СССР. Многие из новоявленных предпринимателей уже заработали кое-какие капиталы благодаря робким реформам, предпринятым Михаилом Горбачевым в период перестройки. Скандальная приватизация 1990-х годов почти в одночасье превратила некоторых из них во влиятельных сверхбогачей.

Главной целью новых бизнес-игроков того времени было захватить как можно больше активов. Они поддерживали тесные связи с политиками-реформаторами и государственными чиновниками, а некоторые и сами заняли ключевые правительственные посты, где могли беспрепятственно продвигать свои интересы. Вместо того чтобы заниматься экономической деятельностью, связанной с производством, они думали о том, где что-нибудь урвать и как обойти в этом деле конкурентов.

Первая волна передачи собственности в частные руки началась в 1992 году с так называемой ваучерной приватизации, которая была детищем реформатора Анатолия Чубайса, союзника Гайдара и председателя Государственного комитета по управлению имуществом (ГКИ) — ведомства, курировавшего всю приватизационную программу[90]. Каждый российский гражданин получил тогда ваучер номиналом 10 000 рублей (что на тот момент было эквивалентно примерно 25 долларам США) и право на участие в ваучерных аукционах по продаже госимущества. Ваучер можно было обменять на акции любого госпредприятия. Теоретически идея ваучерной приватизации была привлекательной, поскольку обещала приобщить к зарождающейся рыночной экономике все население. Но на практике это обещание оказалось не более чем иллюзией: большинство граждан не знали, что делать со своими ваучерами, или же были настолько бедны, что вынужденно продавали их, чтобы удовлетворить насущные потребности[91].

Среди тех, кто скупал ваучеры у населения, были как новые российские предприниматели, накопившие капиталы в период перестройки, так и инсайдеры — в основном руководители предприятий, получившие должности еще в советские времена, которые за гроши приобретали ваучеры у своих сотрудников и таким образом получали контроль над крупными активами. Последнему явлению способствовала и та уступка, на которую был вынужден пойти Чубайс, чтобы преодолеть сопротивление действующих директоров, угрожавших блокировать приватизацию. Речь идет о предоставлении трудовым коллективам и руководству преимущественного права на выкуп контрольного пакета в 51 % голосующих акций по номинальной цене. Поскольку рядовые сотрудники зачастую отчаянно нуждались в деньгах, активы, как правило, доставались начальству. Конечно, на фоне развала экономики многие из советских предприятий к тому моменту превратились в ничего не стоящие руины. Но некоторые оставались довольно прибыльными монопольными поставщиками продукции с гарантированным спросом. Таким образом, приватизация приобрела именно тот номенклатурный характер, которого Чубайс хотел избежать, отстаивая продажу государственного имущества населению через открытые аукционы. Она обеспечила переход бывшей советской собственности в руки «красных директоров» или высокопоставленных чиновников[92].

Но, как заметил в разговоре со мной олигарх Петр Авен (состояние в 2021 году — 5,3 млрд долларов), ваучерная приватизация 1992 года — «мелочь» по сравнению с тем, что произошло несколько лет спустя. Авен был непосредственным очевидцем тех событий, заняв в 1992 году пост министра внешних экономических связей в правительстве Гайдара[93]. В 1995 году российскому правительству остро требовались средства для выплаты пенсий и зарплат в государственном секторе, по которым уже накопилась многомесячная задолженность. Чтобы восполнить дефицит бюджета, банкир Владимир Потанин (в 2015 и 2020 годах возглавлял список самых богатых россиян по версии Forbes, состояние в 2021 году — 27 млрд долларов) предложил схему так называемых залоговых аукционов[94]. Идея состояла в том, чтобы позволить правительству кредитоваться у частных банков, передавая им в залог государственные пакеты акций крупных компаний[95]. Говоря конкретнее, предполагалось доверить коммерческим банкам, которыми владели наиболее могущественные олигархи, включая и самого Потанина, управление пакетами акций 43 государственных корпораций сроком на пять лет. Теоретически в течение этого срока правительство могло вернуть кредиты и получить свои пакеты обратно — хотя изначально было понятно, что этого не произойдет[96].

Российское правительство — с подачи все того же вице-премьера Чубайса — приняло этот план. Первые залоговые аукционы состоялись в конце 1995 года в атмосфере неразберихи и скандалов. Основные игроки — «ОНЭКСИМ-банк» Потанина и банк «Менатеп» Ходорковского — заранее поделили между собой желаемые активы[97]. Аукционы были непрозрачными, проводились фактически втайне и безо всякой состязательности. В них участвовал узкий круг банков, принадлежавших наиболее влиятельным олигархам, которые затем передали полученные активы доверенным инсайдерам или — в большинстве случаев — оставили их себе. В общей сложности около дюжины крупнейших российских компаний перешли в собственность олигархов по цене значительно ниже рыночной. Например, Потанину достался главный приз в виде горнодобывающей компании «Норильский никель». Позже Чубайс признал, что программа залоговых аукционов была вынужденной сделкой: в 1996 году намечались президентские выборы, на которых Ельцин вряд ли смог бы победить без поддержки олигархов[98].

Первый президент России действительно крайне нуждался в их помощи. Чеченская война, начавшаяся в 1994 году, а также тяжелейшие экономические и социальные условия, в которых оказалось население после краха советского строя, давали о себе знать. В начале 1996 года популярность Ельцина рухнула ниже 5 %. Недовольство избирателей, желавших стабильности и возвращения прежних социальных гарантий, играло на руку Коммунистической партии Российской Федерации, лидеру которой Геннадию Зюганову уже прочили президентское кресло. Новая элита запаниковала. Олигарх Борис Березовский и Альфред Кох, в то время заместитель главы Госимущества, взяли на себя инициативу и сумели сплотить ведущих олигархов ради спасения Ельцина. В костяк этой группы наряду с Березовским вошли такие магнаты-банкиры, как Владимир Гусинский, Александр Смоленский, Михаил Ходорковский, Михаил Фридман, Петр Авен, Владимир Потанин и Владимир Виноградов. Задействовав подконтрольные им СМИ, армии талантливых сотрудников и финансовую мощь, они запустили масштабную пропагандистскую кампанию и кардинально изменили соотношение сил. На президентских выборах Ельцин, по официальным данным, победил Зюганова. Его победа способствовала еще большему укреплению власти олигархов.

Но после переизбрания Ельцина отношения между самими олигархами быстро испортились. В следующем, 1997 году медиамагнаты Борис Березовский и Владимир Гусинский рассчитывали извлечь дивиденды из своих инвестиций в ельцинскую кампанию, получив контроль над государственной компанией «Связьинвест» — холдингом, под крышей которого была собрана значительная часть телекоммуникационных активов страны, подлежавших приватизации. Но на этот раз Чубайс, к тому времени возглавивший президентскую администрацию, решительно настоял на том, чтобы все было «сделано правильно» — то есть с соблюдением всех норм аукционных торгов. В результате телекоммуникационный холдинг достался Владимиру Потанину (на тот момент первому вице-премьеру в правительстве Ельцина), который, заручившись финансовой поддержкой американского финансиста венгерского происхождения Джорджа Сороса, сумел предложить более высокую цену, чем тандем Березовского и Гусинского[99]. Оставшиеся ни с чем олигархи, которые год назад поддержали назначение Потанина в правительство в расчете на то, что тот будет представлять их интересы в Кремле, восприняли это как предательство — и не собирались так просто мириться со своим поражением. Вскоре подконтрольные Березовскому и Гусинскому средства массовой информации, а также финансируемые ими депутаты Государственной думы развязали ожесточенную войну с государством[100].

17 августа 1998 года Россия объявила дефолт по своим международным долговым обязательствам, что привело к резкой девальвации рубля. Люди, имевшие рублевые сбережения, — то есть большинство бедных россиян и представителей среднего класса — были разорены, как, впрочем, и международные инвесторы и российские банки, игравшие на рынке государственных краткосрочных облигаций (ГКО). Эти облигации выпускались российским Министерством финансов и представляли собой казначейские векселя со сроками погашения от шести недель до двенадцати месяцев. Первый выпуск состоялся в мае 1993 года, и на протяжении большей части 1994–1996 годов инвесторам удавалось получать значительные доходы от этих вложений, ссужая государство краткосрочными деньгами под процент намного выше уровня инфляции. Но дефолт обесценил эти бумаги, из-за чего многие банки обанкротились. Сильнее всего пострадали те олигархи, основу благосостояния которых составлял банковский сектор (например, банкиры Смоленский и Виноградов). В отличие от них собственники, владевшие активами в ресурсном секторе, фиксировали значительное увеличение денежных поступлений от экспорта, вызванное фантастическим бумом на мировом рынке[101]. Именно это к 2004 году сделало Михаила Ходорковского, приобретшего нефтяную компанию ЮКОС по схеме залогового аукциона, самым богатым человеком России с состоянием, по оценке журнала Forbes, в 15 млрд долларов.[102]

После потрясений августовского дефолта 1998 года нестабильность и неразбериха, отличавшие начало 1990-х, пошли на спад. Но вместо капитализма западного типа, о котором мечтали реформаторы, в России установился кумовской (или клановый) капитализм. По мнению некоторых ученых, такой путь развития был обусловлен особенностями массовой приватизации 1990-х годов[103]. Из-за правового хаоса и распространения корпоративного рейдерства[104] богатые россияне в тот период предпочитали не реинвестировать деньги в экономику, а выводить их за границу. Центральный банк России пытался препятствовать оттоку капитала, но не мог обеспечить соблюдения установленных им правил[105]. Даже в 1992–1993 годах, когда, как считалось, в стране «вообще не было денег», из нее вывели от 56 до 70 млрд долларов. Хронический дефицит реинвестирования обрек российскую экономику на неразвитость и зависимость от добычи и экспорта природных ресурсов[106].

На эти годы пришелся апогей влияния Бориса Березовского. Олигарх фактически правил Кремлем, сыграв важную роль в приходе Путина к власти[107]. Но после избрания на пост президента в марте 2000 года Путин взялся за укрепление своих позиций. Березовский публично атаковал некоторых олигархов, обвинив их в разграблении страны, — и этот новый дискурс был хорошо принят широкими слоями населения[108]. Путин умело использовал всплеск недовольства олигархами, чтобы лишить Бориса Березовского телеканала ОРТ, а Владимира Гусинского — НТВ. Судьба этих двух опальных олигархов, в 2000 году вынужденных бежать за границу, наглядно показала остальным, что им следует умерить свои политические амбиции.

Единственным, кто не усвоил преподнесенный урок, был Михаил Ходорковский, не отказавшийся от активного вмешательства в политику (в частности, через покупку лояльности депутатов Государственной думы)[109]. Предположительно последней каплей, переполнившей чашу терпения Кремля, стало намерение Ходорковского продать крупные пакеты акций ЮКОСа западным корпорациям ExxonMobil и Chevron Texaco[110]. В 2003 году Ходорковский был арестован за уклонение от уплаты налогов и отправлен в исправительно-трудовую колонию в Краснокаменск под Читой в восточной Сибири, недалеко от границы с Китаем и Монголией (туда же в позапрошлом столетии были сосланы многие декабристы, принявшие участие в 1825 году в неудачном восстании против абсолютной монархии Николая I). Ходорковский провел в заключении больше десяти лет. Он был освобожден в 2013 году в рамках амнистии, предпринятой Кремлем с целью улучшить имидж России накануне зимних Олимпийских игр 2014 года[111].

Кремль уничтожил ЮКОС и принудительно возвратил часть нефтяных и газовых активов под контроль государства. Его цели были понятны: изменить баланс сил, получить контроль над ключевыми налогоплательщиками и вернуть в стратегические сектора крупных национальных игроков. Последнее было сделано за счет расширения государственной нефтяной компании «Роснефть» и восстановления государственного контроля над газовой корпорацией «Газпром». Западные наблюдатели начали опасаться новой национализации частной промышленности, но их тревоги оказались напрасными. Государственная часть российского нефтегазового сектора осталась небольшой по сравнению с другими нефтяными экономиками, такими как Саудовская Аравия, Мексика или Кувейт[112]. На сегодня, несмотря на то что российские нефтегазовые компании тесно связаны с Кремлем, большинство из них остаются в частных руках (за исключением уже упомянутых «Роснефти» и «Газпрома»)[113].

Помимо нефтегазового сектора государство также сохранило контроль над оборонной промышленностью, энергетикой и железными дорогами, что привело к появлению новой категории олигархов, непосредственно связанных с государственной властью. Среди них было немало силовиков — бывших сотрудников спецслужб или военных, как, например, Игорь Сечин, ставший главой «Роснефти». Многие друзья и протеже Путина почти в одночасье сделались очень богатыми и влиятельными людьми[114]. В отличие от 1990-х годов, когда правительство было вынуждено раздавать разного рода льготы на невыгодных для себя условиях, теперь руководство страны могло проявлять щедрость благодаря сильной позиции, обеспеченной нефтяным бумом.

В ходе ренационализации стратегических секторов (и в частности во время атаки на ЮКОС) президент Путин и министр экономического развития и торговли в 2000–2007 годах Герман Греф не уставали твердить, что ничего похожего на приватизацию 1990-х годов больше не повторится[115]. Свое слово они сдержали: Греф инициировал приватизацию и либерализацию в таких областях и в таких масштабах, о которых рыночные реформаторы предыдущего десятилетия могли только мечтать. В то время как специалисты по России говорят, что пиком неолиберальной политики стали 1990-е годы, политологи Хилари Эппел и Митчел Оренштейн утверждают, что эпоха Грефа превзошла тот период по размаху неолиберальных реформ[116]. Так, в 2001 году Греф ввел «плоскую» шкалу подоходного налога в размере 13 % — это символическая «визитная карточка» сверхлиберальной экономической политики. Крупнейшей инициативой Грефа стало раздробление и приватизация государственного монополиста РАО «ЕЭС России», владевшего большей частью электростанций и энерготранспортной сети (в последние годы эту компанию возглавлял Чубайс)[117]. Еще одним важным шагом стала приватизация в секторе коммунальных услуг, бесплатное предоставление которых позволяло миллионам бедных россиян не опускаться ниже порога нищеты.

В 2000-х годах российская экономика развивалась стремительными темпами, хотя к экономической политике Грефа это не имело почти никакого отношения. Девальвация рубля в 1998 году усиливала эффект высоких экспортных цен на нефть и другие природные ресурсы, когда доходы в твердой валюте конвертировались обратно в рубли[118]. Из тени первого поколения олигархов 1990-х начали выходить новые влиятельные группы игроков[119]. В первой половине 2000-х годов места в российском списке Forbes заполняли в основном представители нефтяной и прочей добывающей промышленности. Но девальвация рубля стимулировала развитие импортозамещения в отраслях, не связанных с нефтью и газом. Экономический рост подтолкнул процесс диверсификации бизнеса и его выхода за пределы нефтегазового сектора, что, соответственно, изменило состав бизнес-элиты. Во второй половине 2000-х значительный рост наблюдался в сфере финансов и технологий (в основном телекоммуникационных). Новые миллиардеры также появились в строительстве, ритейле и онлайн-торговле[120]. На протяжении большей части 2010-х годов энергетический сектор оставался в лидерах. В 2018 году на нефтегазовую и угольную отрасли по-прежнему приходилось 20 процентов российских миллиардеров и мультимиллионеров в российском списке Forbes. Но их уже обогнали большие деньги, сделанные в металлургии и сталелитейной промышленности, доля которых в списке Forbes достигла 21,5 процента, а еще через год — четверти.

Начиная с 1990-х годов Россия стала мировым лидером по бегству капитала. Утечка капитала вновь резко выросла с началом глобального экономического кризиса 2008 года, после обвала на Уолл-стрит, когда чистый отток превысил чистый приток за два предыдущих года[121]. На протяжении нефтяного бума 2000-х годов Кремль благодушно закрывал глаза на стремление олигархов уводить крупные суммы в офшоры. Только после начала экономического спада в 2014 году были предприняты шаги, чтобы сдержать этот отток капитала и побудить сверхбогатых людей реинвестировать часть получаемой ими прибыли внутри страны[122].

Во время кризиса 2014 года Путин в очередной раз заставил олигархов — среди прочих Олега Дерипаску — спасти убыточные предприятия, чтобы сохранить рабочие места и инвестировать в стратегические проекты[123]. У тех, кто прислушивается к требованиям Путина, хорошие шансы преуспеть в бизнесе. Хотя часто приходится слышать о неприязни Путина к тем или иным олигархам, на самом деле Кремль активно защищает их интересы. С точки зрения статистики, Россия в 2000-е и 2010-е прекрасно подходила миллиардерам, желающим остаться в этой категории и даже приумножить свои состояния. Согласно Докладу о мировом благосостоянии Credit Suisse за 2015 год, 96 % миллиардеров, входивших в российский список Forbes в 2005 году, остались в нем и в 2010 году. Аналогичный средний показатель для стран «Большой семерки» составил 76 %, а для стран БРИК — 88 %[124]. Даже санкции 2018 года, введенные некоторыми западными странами в отношении России и части ее элит после присоединения Крыма, не навредили самым богатым русским. Ни у кого в мире в конце 2010-х годов дела не шли успешнее, чем у первой десятки российских миллиардеров. Их состояние увеличилось на 11 процентов, тогда как у их собратьев в США — всего на 7,5 процента[125].

Тем не менее Путин продолжает выборочно карать некоторых олигархов, чтобы держать остальных в узде. Оказался под ударом и один из моих респондентов, Зиявудин Магомедов (см. главу 3). Бизнесмен из Дагестана был арестован в марте 2018 года вместе с его братом Магомедом по обвинению в создании организованной преступной группы и хищении государственных средств. На сегодня он находится под стражей уже четыре года, и в худшем случае ему грозит 30 лет тюремного заключения. Магомедов вел рискованную игру, продолжая слишком открыто и без оглядки переводить деньги в офшоры в то время, как Россия столкнулась с серьезными экономическими трудностями после декабря 2014 года.

Его арест должен был преподать урок другим богачам: значительной частью накопленного состояния Магомедов был обязан очень прибыльным государственным контрактам, к которым имел доступ в предыдущие годы. Сталкиваясь с ограничением финансовых возможностей, Кремль решил напомнить тем, кто разбогател за счет государства или при его поддержке, что им следует перестать эгоистично прятать деньги за границей и начать реинвестировать часть своей прибыли в экономику страны[126]. В остальном же Магомедов, казалось, соответствовал всем требованиям Кремля; он сосредоточился на поддержке социальной и культурной сферы в Дагестане, что весьма приветствовалось и частично инициировалось самим Кремлем как способ сдержать радикальные исламистские настроения в регионе.

Но помимо чисто финансовой стороны здесь есть еще один подтекст. Жизнь Путина зависит от его способности оставаться у власти. А для этого ему необходимо сохранить поддержку бизнес-элиты страны. Он делает это, стравливая ее представителей друг с другом, держа их в состоянии постоянного соперничества, чтобы они даже не думали объединиться и замыслить что-то против него. Показательные аресты и постановочные суды, разоблачающие коррумпированность элит, помогают поддерживать порядок в высших эшелонах. Впрочем, возможно, Путину и не нужно заходить так далеко. Несмотря на высокую концентрацию богатства в России, ее бизнес-элите не хватает культуры и опыта согласования и защиты своих интересов, поэтому она предпочитает не лезть на рожон.

Нарративы обогащения

1990-е годы оставили после себя в России глубокое недоверие к реформаторам и бизнесменам, добившимся больших успехов. С учетом этого среди российской элиты существует молчаливый консенсус, согласно которому говорить о тех временах не нужно и даже опасно, поскольку с легкостью можно поставить под сомнение легитимность происходивших тогда процессов. В этом исследовании я не задаюсь целью изучить богатых в качестве экономических агентов и таким образом разоблачить их неправедный путь к богатству в тот переходный период. Меня интересовало другое, а именно: как эти люди реагируют на свое привилегированное положение и с помощью каких нарративов пытаются обосновать свой нынешний высокий статус. Читателя не должен удивлять тот факт, что, хотя приватизация активов лежала в основе становления этих людей как представителей определенного социального класса, в историях, которыми они делились со мной в ходе интервью, эта глава их жизни в той или иной мере ретушировалась, а порой ее обходили молчанием.

Те же, кто затрагивал тему приватизации, нарочито делали это так, чтобы отмежеваться от ее токсичного наследия. Петр Авен, перейдя на английский, заявил мне, что залоговые аукционы 1995 года были «абсолютно несправедливыми», а их последствия продолжают ощущаться и сегодня. «Пройдет много лет, прежде чем частная собственность в России будет считаться легитимной», — сказал он в 2017 году и добавил, что на данный момент 70 % населения страны негативно относятся к приватизации 1990-х годов. (По словам Авена, его собственный «Альфа-Банк», которым с 1994 года вплоть до марта 2022 года он управлял вместе с Михаилом Фридманом, не был допущен к участию в залоговых аукционах 1995 года — за что Авен потом был благодарен судьбе.)

Предпринимательский дух олигархов

Богатые русские любят подчеркивать динамичный характер своей предпринимательской деятельности. Но выходцы из 1990-х годов, чей путь в олигархию был проложен темными инсайдерскими сделками за закрытыми дверями, предпочитают акцентировать внимание на том, что их обогащение началось еще до приватизации. Действительно, многие из них занялись коммерцией еще студентами, задолго до распада Советского Союза. Христя Фриланд, однако, вписала их рассказы о рискованном предпринимательстве в более широкий контекст: по ее оценкам, стартовые социальные позиции многих будущих олигархов располагались довольно близко к рычагам власти, что позволяло пользоваться преимуществами перехода к рыночной экономике, но в то же время достаточно далеко от них, чтобы экспериментировать за рамками существующей советской системы.

Действительно, только инсайдеры могли в полной мере воспользоваться реформами Горбачева. Закон СССР «О государственном предприятии (объединении)» 1987 года предоставил предприятиям право самим определять объемы выпуска продукции в соответствии с потребительским спросом. Постановление Совета министров СССР, принятое в январе 1987 года и разрешившее деятельность совместных предприятий, впервые с 1920-х годов открыло страну для иностранных инвестиций и отменило монополию на внешнеторговые операции, ранее принадлежавшую Министерству внешней торговли[127]. Закон «О кооперации в СССР», принятый в мае 1988 года, разрешил некоторые формы мелкого частного предпринимательства в сфере услуг, торговли и производства потребительских товаров. В стране, как грибы, стали появляться частные рестораны, магазины, производственные фирмы. Многими из этих малых или крупных торговых и производственных фирм управляли комсомольцы — члены Коммунистического союза молодежи (молодежного крыла КПСС)[128].

Михаил Ходорковский на момент окончания в 1986 году Московского химико-технологического института имени Дмитрия Менделеева был заместителем секретаря институтского комитета ВЛКСМ. Это позволило ему учредить Центр научно-технического творчества молодежи (ЦНТТМ) и заняться финансово-кредитным бизнесом, опираясь на свои связи с высокопоставленными комсомольскими и партийными функционерами[129]. В 1988 году он основал банк «Менатеп» — опять же при поддержке высоких чиновников, которые использовали его банковскую структуру для кредитования предприятий посредством государственных денег[130]. Этот шаг стал возможным благодаря радикальным реформам 1987–1988 годов, разрешившим приватизацию государственных и создание новых коммерческих банков. Бывшие комсомольцы в «Менатепе» быстро обнаружили, насколько прибыльно заниматься финансовыми операциями, недоступными для государственных учреждений[131].

Михаил Ходорковский и Михаил Фридман, родившиеся соответственно в 1963 и 1964 годах, попадали в идеальную возрастную когорту: во-первых, они были слишком молоды, чтобы успеть подняться по бюрократической лестнице, и, следовательно, находились достаточно далеко от верхушки советской иерархии, чтобы позволить себе быть независимыми от нее[132]. Во-вторых, в отличие от старой чиновничьей гвардии, они не помнили середины 1960-х годов, когда за хрущевской оттепелью последовал резкий разворот; не обремененные горьким опытом, они не боялись, что подобное может повториться. Они смело использовали все возможности, которые перед ними открывались[133].

Еще одним фактором было еврейское происхождение. В позднесоветскую эпоху скрытый антисемитизм по-прежнему был широко распространен. Петр Авен, миллиардер, до марта 2022 года занимавший должность председателя совета директоров «Альфа-Банка» (крупнейшего в России коммерческого банка), вспоминал:

У евреев было мало перспектив. Выбор карьеры для них был ограничен. Они не могли поступить на дипломатическую службу или сделать карьеру в партийном аппарате; для них были закрыты некоторые научные дисциплины. Моему партнеру по бизнесу Михаилу Фридману не дали получить ученую степень.

Положение советских евреев было двусмысленным: по паспорту, в общественном восприятии и по социальному статусу они были евреями, но в культурном плане — абсолютно русскими. Еврейство в СССР считалось «негативной национальной идентичностью»[134]. Паспортное указание на то, что человек является «евреем», не только не гарантировало никаких прав, но, наоборот, ограничивало их. Иначе говоря, несмотря на ассимиляцию, которая была практически полной, дискриминация и антисемитизм, укоренившиеся среди советского населения и в государственных структурах, способствовали укреплению еврейской идентичности и сплоченности еврейских общин, а это в свою очередь лишь усиливало подозрительное отношение к ним. В Москве и Ленинграде, где традиционно жило (и живет по-прежнему) большое количество высокообразованных евреев, такие условия сформировали специфическую социальную среду еврейской интеллигенции.

Присущие еврейским кругам прочные связи и высокий уровень образования частично объясняют непропорционально большую долю успешных евреев в постсоветских бизнес-структурах[135]. Другое объяснение успешности — антисемитизм, с которым сталкивались многие амбициозные и энергичные молодые евреи в СССР. Они прекрасно понимали, что в советском строе у них мало шансов сделать блестящую карьеру и стать частью советского истеблишмента. Соответственно, в отличие от своих русских сверстников, они меньше рисковали, когда применяли свои силы в зарождающемся частном секторе[136].

Рассказывая о происхождении личного состояния, богатые русские любят культивировать образ миллиардеров, которые «сделали сами себя»: они настаивают на своих скромных корнях и на том, что добились финансового успеха исключительного своими силами, не используя культурные и социальные преимущества, доставшиеся от родителей, и не прибегая даже к дружеским связям, приобретенным в студенческие годы. Вместо этого они акцентируют внимание на тщательно подобранных эпизодах своих трудовых биографий. Например, Фридман (11-е место в топ-200 богатейших людей России — 2021, состояние — 15,5 млрд долларов), по его словам, начал заниматься бизнесом параллельно с учебой в институте, организовав схему перепродажи театральных билетов и кооператив по мытью окон, где работали его однокурсники[137]. Герман Хан, олигарх и партнер «Альфа-Групп» (его состояние на 2021 год составляло 10,1 млрд долларов), тоже начал свой путь к богатству в студенчестве, занимаясь продажей футболок и джинсов на московском рынке[138].

Более внимательный взгляд, однако, показывает, что их реальные истории успеха имеют мало общего с нарративом «Из грязи в князи». Родители Ходорковского были высокообразованными представителями советской интеллигенции. Отец Фридмана, инженер, был удостоен Государственной премии СССР за разработку систем контроля воздушного пространства в оборонных целях. Отец Хана был известным ученым в области металлургии. Благоприятные семейные обстоятельства и тесные родительские связи с элитой обеспечили им неоспоримое преимущество в условиях перехода к рыночной экономике.

Влияние родителей сказалось и на том, какое образование и какие вузы выбрали эти молодые люди. Обучение в престижных институтах в годы перестройки позволило им приобщиться к полезным социальным сетям[139]. Недаром среди богатых русских так много людей с хорошим образованием и учеными степенями. После окончания вузов многие успели поработать в научно-исследовательских институтах или военно-промышленном комплексе[140]. Они занялись уличной торговлей и другим мелким предпринимательством не потому, что у них не было другого способа заработать на жизнь, а потому, что в период перестройки и в начале 1990-х предпринимательство стало золотой жилой по сравнению с тем, чего они могли добиться в своих профессиях.

Высокообразованная элита

Всячески отрицая наличие стартовой форы, связанной с происхождением, многие из моих собеседников тем не менее признавали важную роль советского образования в успешном развитии их карьеры. Объясняя феномен российских нуворишей, бывший миллиардер Борис Минц говорил: «Никто из нас не получил никакого наследства». И, на мгновение задумавшись, добавил: «Кроме образования»[141]. Финансист и коллекционер произведений искусства Игорь Цуканов, хотя и не стал распространяться о начале своего предпринимательского пути, подчеркнул, что им всегда двигало интеллектуальное любопытство.

В 1984 году Цуканов окончил МГУ по специальности «математическая экономика» и получил место в престижном Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) Академии наук СССР. При Академии существовала столь разветвленная сеть различных институтов, центров, лабораторий и управленческих структур, что в ней с легкостью находили себе место даже альтернативные идеи и диссидентские голоса. Боссом Цуканова в ИМЭМО был Александр Яковлев, впоследствии ставший одним из основных идеологов перестройки и главным советником Горбачева. Отдел Цуканова специализировался на экономике США, занимаясь расчетом экономических моделей и обсуждая их с американскими экономистами. «Это было самое интересное время в моей жизни», — сказал мой собеседник.

Годы перестройки были невероятно захватывающими. Поначалу никто не понимал, куда все идет. Это было время, когда все менялось, и мы находились на переднем крае этих перемен. Я работал с Егором Гайдаром, Максимом Бойко и многими другими, кто вместе с Анатолием Чубайсом проводил приватизацию… Последующие годы тоже были интересными, но то время, без сомнений, было лучшим. Без особых усилий мы могли что-то изменить в жизни людей.

Несмотря на активное участие в разрушении советской системы, Цуканов сохранил большое уважение к качеству советского образования. Сам он учился в знаменитой московской математической школе № 57, куда принимали только одаренных детей, преимущественно из привилегированных семей советской интеллигенции. Цуканов перешел в эту школу в 15-летнем возрасте, когда понял, что его не устраивает уровень знаний в обычной школе. Высочайшие стандарты образования, принятые в этом учебном заведении, по его словам, оказали решающее влияние на его дальнейшую карьеру.

Елена Ярмак — одна из немногочисленных женщин в этом поколении ученых-ставших-бизнесменами. Кандидат математических наук, она работала в научно-исследовательском институте кибернетики, но в начале 1990-х годов резко сменила сферу деятельности. Ярмак стала модным дизайнером и быстро приобрела международное признание. Ее меховые изделия и ювелирные украшения использовали в таких известных голливудских фильмах и сериалах, как «Секс в большом городе» и «Дьявол носит Prada». В Нью-Йорке шоурум ее модного дома Helen Yarmak размещается на углу 5-й авеню и 57-й улицы, напротив Дома Louis Vuitton и по соседству с флагманским салоном Tiffany. «Раньше в этом здании находился Playboy. Это известное место в Нью-Йорке. Почему именно здесь? — спросила она, предвосхищая мой вопрос. — Честно говоря, не знаю. Как и все русские, мы действовали наобум».

Такая же гламурная на вид, как и ее клиенты, в эффектной одежде и с алой помадой на губах, Ярмак провела прямую — хотя, надо признать, довольно своеобразную — взаимосвязь между своим прошлым ученого-математика и успешной карьерой модного дизайнера:

Для меня было большим преимуществом, что я была математиком и ничего не смыслила в моде. Математика — это логика. Я решила, что мне нужно найти совершенно новую концепцию для моего дизайнерского стиля и для моего дома моды. Иногда гораздо лучше не иметь никакого опыта в том, что ты делаешь, потому что это дает тебе больше энергии, больше уверенности. Я просто не знала, что было невозможно делать то, что мы делали.

Ярмак сказала, что теперь мечтает заниматься только дизайном. В ходе интервью она всеми силами старалась подчеркнуть, что ее мало интересует бизнес как таковой и зарабатывание денег само по себе, поэтому она все больше перекладывает эти заботы на плечи других. Если бы это зависело от нее, она бы раздавала свои вещи людям бесплатно — что, по ее словам, иногда и делает, когда потенциальным клиентам не хватает средств, чтобы купить ее шубу.

Особый акцент Ярмак сделала на том, что она по-прежнему остается представительницей научной интеллигенции. Ее муж преподает в университете. Общение с ним и его коллегами — отдушина для нее, особенно когда ей нужно почерпнуть интеллектуальное вдохновение, сказала она. Ее дочь стала математиком, по сути, подхватив научную карьеру, от которой отказалась мать. Ярмак явно гордится тем, что дочь пошла по стопам отца и выбрала академическое поприще. «Моя дочь ни за что на свете не будет заниматься модой, — заявила она, эффектно затягиваясь тонкой сигаретой с длинным фильтром. — Она презирает модную индустрию. И не хочет тратить на нее ни секунды своей жизни».

О семье, где она выросла, Ярмак упомянула лишь вскользь, и, что удивительно, та принадлежала не к советской интеллигенции, а к номенклатуре, причем уходила корнями в привилегированный слой высших государственных чиновников поздней Российской империи. Ее прадед владел целым городским кварталом в Москве. Отец был чиновником, занимавшим высокие посты в советском министерстве. В СССР высокопоставленные номенклатурные работники и партийные функционеры, как известно, пользовались широким спектром привилегий, включая доступ к дефицитным товарам, комфортабельным квартирам и дачам в элитных районах.

Но на мои расспросы о влиятельном прадеде Ярмак отвечать отказалась. «Больше ничего я вам сказать не могу, — решительно отрезала она. — Это разрушит мою PR-стратегию». Мне осталось только гадать, вступает ли семейное прошлое в противоречие с ее имиджем селф-мейд-вумен или же попросту не согласуется с ее представлениями о настоящей интеллигенции. Тем не менее она сочла необходимым добавить короткое замечание о скромном образе жизни, который вела ее семья, и о «внутренней силе» отца: «Да, мои родители занимали высокие должности, особенно отец, но мы жили бедно. На своей работе отец мог бы брать огромные взятки, но никогда этого не делал. Он был невероятно сильной и кристально честной личностью».

Миллиардер — «такой же, как все»

Миллиардер Олег Тиньков (состояние в 4,7 млрд долларов на 2021 год) родился в 1967 году. Свой путь в бизнес он начал в студенчестве, торгуя буквально всем, что попадалось под руку, затем занялся производством пельменей и пивоварением. На момент нашего разговора он владел банком и велосипедной командой, участвующей в том числе в Тур де Франс. Сам Тиньков увлекается велоспортом и в свободное время любит ездить на велосипеде по альпийским шоссе. По его словам, заняться бизнесом его подтолкнуло либидо. Выступая перед аудиторией русскоязычных студентов в Университетском колледже Лондона в декабре 2014 года, он сказал, что хотел завоевать сердце нравившейся ему однокурсницы (которая впоследствии стала его женой), а для этого ему нужны были деньги.

Спортивного телосложения, с серебристо-седыми волосами и голубыми глазами, Тиньков — это российский ответ британскому предпринимателю-миллиардеру Ричарду Брэнсону (с которым он дружит и которого считает образцом для подражания). Несмотря на внешность кинозвезды, он старается создать себе имидж открытого и простого парня, для чего ведет занимательно откровенный блог, а в 2010 году опубликовал автобиографию с говорящим названием «Я такой как все»[142]. Наблюдая за его очаровательно косноязычной и простецкой, без малейшей претенциозности, манерой общения, в это легко поверить. Действительно, Тиньков — сын сибирского шахтера; происхождение из рабочей семьи делает его редким исключением среди российской элиты. Тиньков считает себя представителем небольшой группы из двадцати — тридцати «чистых» российских предпринимателей, которые разбогатели благодаря настоящей предприимчивости, а не номенклатурным связям.

Товарищ Тинькова Александр Светаков (состояние в 2021 году — 2 млрд долларов), на год его младше, начал предпринимательскую деятельность параллельно с ним в эпоху перестройки. Светаков родился в 1968 году в семье юриста и экономиста. После возвращения из армии он поступил в Московский институт электронного машиностроения на специальность «инженер-системотехник». Свои первые деньги он заработал, ввозя из Сингапура калькуляторы и другую электронную технику. Калькуляторы были настоящим «золотым дном»: в Азии их покупали дешевле 10 долларов за штуку, а в России перепродавали почти за 50[143]. В 1990 году Светаков создал компанию «Абсолют», а также одноименный банк для финансирования ее деятельности.

Офис банка располагался на первом этаже элитного дома на Ленинском проспекте, где жили родители Светакова. У дома был собственный двор, а его полукруглый фасад в стиле сталинского ампира выходил на площадь Гагарина. Раньше здесь жили сливки советской интеллигенции, а после распада СССР стали селиться представители московского бомонда, такие как директор «Первого канала» Константин Эрнст («Из окна своей комнаты я мог заглянуть в его квартиру», — рассказывал Светаков) и семья Андрея Макаревича, солиста популярной позднесоветской рок-группы «Машина времени». «Андрей и его братья по специальности архитекторы, — подчеркнул Светаков, подразумевая, что московское высшее общество было (и остается) довольно закрытой системой. — Они учились у моего дяди, который преподавал в Московском архитектурном институте».

Хотя в начале 1990-х годов Тиньков и Светаков уже прочно стояли на пути к обогащению, их взлет в список миллиардеров Forbes произошел после девальвации рубля в 1998 году. Благодаря очень осторожной финансовой стратегии Светакова его «Абсолют банк» смог пережить августовские потрясения 1998-го с меньшими потерями по сравнению с другими, после чего быстро оказался в числе ведущих банков. Светаков продал свой банк в 2007 году; в следующем году его состояние превысило 1 млрд долларов, а к 2017-му выросло до 3,3 млрд долларов[144].

Поскольку согласно неолиберальному нарративу успех, как правило, считается заслуженным, если достигнут благодаря предпринимательской инициативе и неизбежному риску, признание того, что своим богатством вы во многом обязаны привилегированному положению своей семьи и социальным связям, смазывает впечатление о вас как об успешном предпринимателе. Вот почему многие из моих респондентов так старались представить себя самыми обыкновенными, простыми людьми, которые поднялись из низов. Любопытно, но, казалось, они сами искренне верили в свое «низкое» происхождение, сознательно или неосознанно игнорируя стартовую фору.

Ранее занимавшийся телекоммуникациями предприниматель Юрий Припачкин, бывший офицер советской армии, с первых минут интервью подчеркнул, что он — выходец из рабочей среды. «Я простой человек. У нас рабоче-крестьянская семья. Не могу сказать, что мое воспитание было слишком строгим, — продолжил он. — На самом деле я воспитывался сам — во дворах военных городков, где мы жили». Родители научили его простым ценностям, «например, быть честными с людьми», включая женщин, потому что «женщины тоже люди», со смехом добавил он.

Но по ходу интервью Припачкин немного изменил лейтмотив. Он признал, что, хотя и не принадлежал к привилегированному слою советского общества, считать его «человеком из ниоткуда» все же нельзя: «Мой прадед был в Москве довольно известной личностью. До революции заседал в московской Думе и владел семнадцатью домами и еще рестораном на Курском вокзале». Но дед Припачкина стал жертвой сталинских чисток, и семье пришлось перебраться в Калинин, областной город почти в 200 километрах к северо-западу от Москвы (которому сейчас возвращено историческое название Тверь).

После войны родителям Припачкина пришлось очень непросто, но они сумели подняться по советской социальной лестнице. Сам Припачкин окончил радиоинженерный факультет престижного Московского авиационного института (МАИ) — кузницы молодой советской элиты. Он продолжил заниматься научной работой на одной из кафедр и в итоге получил степень кандидата технических наук. В 1985 году его призвали в офицерском звании в элитные ракетные войска. Но вскоре ухудшающееся на глазах экономическое положение страны вынудило Горбачева значительно урезать финансирование армии и оборонной промышленности. В 1989 году советские войска были выведены из Афганистана, и тогда же началось массовое сокращение Советской армии. «Я оказался на улице, хотя моя военная карьера складывалась совсем не плохо», — вспоминал Припачкин. Но его карьерный спад длился недолго. В 1992 году он вместе с друзьями занялся бизнесом по продаже компьютеров, а также принял участие в создании Московской товарной биржи. В том же году он основал собственную телекоммуникационную компанию и стал близким деловым партнером Виктора Вексельберга — олигарха, прославившегося тем, что в 2004 году он приобрел у семьи Форбс уникальную коллекцию из девяти императорских пасхальных яиц Фаберже.

Похожий нарратив присутствовал и в интервью с Андреем Коркуновым — плотно сбитым улыбчивым человеком с пухлыми щеками и прической «помпадур» под Элвиса Пресли. Он родился в 1962 году, пять лет прослужил в армии, затем пробовал себя в различных сферах предпринимательства, пока не занялся кондитерским бизнесом. В конце 1990-х он запустил собственную марку шоколадной продукции «A. Коркунов». (В 2021 году Коркунова признали банкротом.) В ходе интервью Коркунов обыгрывал образ простого парня, с мальчишеской непосредственностью признавая за собой недостаток знаний. «Что касается моего культурного образования, то моя жена пытается им заниматься. Сам удивляюсь, но кое-что остается у меня в голове. Когда я оказываюсь на людях, — со смехом продолжил он, — иногда я что-то вспоминаю, поэтому все думают, что я прекрасно разбираюсь в культуре. Но на самом деле все мои знания — это айсберг, у которого есть только верхушка».

Как и у Припачкина, родители Коркунова имели высшее образование и были довольно успешными людьми. Коркунов вырос в провинциальном городке Алексине в 175 километрах к югу от Москвы. Как и во многих небольших советских городах, вся социальная жизнь в Алексине вращалась вокруг двух крупных заводов. Отец Коркунова был заместителем директора одного из них. Перейдя на более серьезный тон, Коркунов объяснил мне, что заставляло его налегать на учебу в школе:

В маленьком городке директор и замдиректора завода были местной элитой, которая служила примером для всех остальных. Все знали нашу семью. Все учителя знали, чей я сын. Поэтому мне приходилось хорошо учиться, по-настоящему впахивать. Как сын заместителя директора, я не мог быть плохим учеником. Я должен был соответствовать статусу моих родителей. Да и сам я мечтал о таком же элитном статусе — и в школе, и потом, когда учился в институте.

И Коркунов, и Припачкин постепенно переместили фокус с образа простых парней на трудовую этику, привитую им родителями[145]. Оба изображали свое относительно привилегированное происхождение результатом правильного воспитания, которое заставляло их упорно трудиться и добиваться заслуженного успеха. Поскольку оба выросли в российской провинции, их истории выглядят особенно правдоподобно: основная советская элита действительно была сосредоточена в Москве и Ленинграде, и детям «со стороны» приходилось (и приходится в наши дни) прилагать гораздо больше усилий, чтобы поступить в престижные столичные вузы и преуспеть[146].

Взятые в целом, высшие слои советского общества довольно хорошо пережили крах советского строя в 1991 году и сопровождавшие его потрясения, особенно в сравнении с элитами других стран восточного блока[147]. Только пятая часть из тех, кто в 1993 году уверенно поднимался наверх, не занимала какого-то привилегированного положения пятью годами ранее[148]. Прежде чем разбогатеть, эти люди в подавляющем большинстве были частью нефинансовой советской элиты, пусть не первого, но второго или третьего ее эшелона. Их профессиональные или социальные позиции обеспечивали им доступ к инсайдерской информации, а также к коридорам власти и проведению операций в иностранной валюте. Как показывает статистика, львиную долю «победителей», сумевших воспользоваться постсоветскими экономическими трансформациями, составляли высокообразованные мужчины, в основном с техническим и экономическим образованием, некоторые — с учеными степенями. Другими словами, конец централизованной плановой экономики и рыночные реформы лишь придали дополнительный импульс карьере людей, которые и так находились на пути к успеху до краха старой системы[149].

Хотя нельзя отрицать, что в климате 1990-х годов такие качества, как напористость, хваткость и беспринципность (которые традиционно приписываются людям, разбогатевшим в те времена), несомненно, были востребованы, но гораздо более значимым фактором для подъема по социальной лестнице выступало относительно привилегированное социальное происхождение. В советском обществе не существовало «реального» (финансового) капитала, и поэтому символический и культурный капитал приобретал необычайную важность. Ранняя постсоветская элита по большей части состояла из представителей той же социальной группы, которая доминировала в Советском Союзе на протяжении многих десятилетий. Не в последнюю очередь благодаря хорошему образованию и социальным связям эти люди мгновенно сориентировались в новых правилах игры. Они трезво оценили, какие из уже имеющихся у них социальных активов, включая профессиональные знания и опыт, становятся бесполезными в новых условиях, а что, наоборот, приобретает актуальность, — и грамотно перенаправили свои ресурсы. Таким образом, как ни парадоксально, социальное неравенство, существовавшее в советскую эпоху, по мере экономических преобразований обострялось и порождало новые социально-экономические различия, усугубившие прежнее социокультурное расслоение[150].

Глава 2

Превращение в буржуа

Аркадий — один из долгожителей российского бизнеса. 1959 года рождения, он начал предпринимательскую деятельность в конце 1980-х и в настоящее время управляет крупной технологической холдинговой компанией. Этого серьезного и вдумчивого человека с густой бородой и в круглых очках, выходца из еврейской интеллигенции, вполне можно принять за академика. Он заботится о своем публичном имидже и прекрасно осознает, какая на Западе репутация у богатых русских. «Сначала мы пытались понять, что нам могут дать такие деньги, какие возможности открывают, — сказал он, намекая на свой прежний демонстративно роскошный образ жизни. — Но сейчас нас перестало это волновать. Мы начали жить по-другому. Стали думать по-другому». Во время интервью миллиардер был одет в рубашку и штаны цвета хаки, напоминавшие рабочую спецодежду. Я знала, что утром незадолго до нашей встречи он вернулся из охотничьей поездки, и подумала, что он просто не успел переодеться.

Через пару недель я встретилась с женой Аркадия в ее офисе. Лариса — изящная голубоглазая женщина с осанкой балерины и каштановыми волосами до плеч. Увидев ее в выцветшей, явно не новой розовой олимпийке, я заподозрила в этом сознательный умысел, поскольку прежде видела Ларису в совершенно другом спортивном образе — в элегантном костюме для верховой езды. Позже друг семьи подтвердил, что супруги всегда очень внимательно относятся к своей одежде, поэтому рабочая униформа Аркадия и поношенная олимпийка Ларисы вряд ли были случайным выбором. Скорее речь идет о тщательно продуманном и почти эпатажном новом стиле, призванном стать противоположностью гламурному шику.

Аркадий и Лариса — законодатели моды. Дача супружеской пары находится в новом загородном комплексе к северу от Москвы, который специально был спроектирован так, чтобы во всех отношениях отличаться от пресловутой Рублевки — московского пригорода, облюбованного российскими нуворишами, где за высокими заборами стоят их грандиозные вычурные дворцы (и где находится резиденция Путина). Загородный дом Аркадия и Ларисы построен из дерева в осовремененном традиционном стиле, напоминающем сегодняшнюю деревянную архитектуру Скандинавии и Швейцарии, но с гораздо большим размахом. Дома в дачном комплексе не огорожены высокими заборами, а прячутся в лесу, который обеспечивает уединенность и скрытость от посторонних глаз. Игровые поля местного гольф-клуба плавно переходят в территорию парусного клуба с десятками катеров, яхт, катамаранов и других плавсредств. «Во всей стране нет ничего подобного, — с гордостью говорил мне Аркадий. — Думаю, даже на Западе мало таких мест». Инженер-строитель по образованию, он отдает должное этому проекту застройки, в разработке которого принимали участие «самые известные» российские и зарубежные архитекторы. «На нас многие мечтают работать», — добавил он. Он объяснил, что пригласил меня сюда, чтобы показать, что его семья имеет мало общего с обычными русскими нуворишами, «лишенными всякого вкуса».

С крахом советского строя в 1991 году российские граждане вдруг оказались в совершенно новом, непривычном для них мире. Многие из их прежних представлений о статусе, профессионализме и респектабельности потеряли актуальность. У тех, кто стремительно разбогател в 1990-х годах, не было устоявшихся образцов для подражания: все, что они имели, — это деньги, подчас нажитые в той или иной мере нечестным путем. Во многих отношениях российские нувориши напоминали чикагское «праздное общество» 1890-х годов, описанное американским экономистом и социологом Торстейном Вебленом. Исследуя феномен так называемого праздного класса, Веблен пришел к выводу, что демонстративное выставление напоказ своего богатства было для этих людей способом заявить о своем только что приобретенном высоком социальном статусе[151]. Такое же демонстративное потребление отличало и богатых русских на протяжении всех 1990-х и в начале 2000-х. Многие жаждали зримых подтверждений своего богатства, выраженных в размере, количестве и дороговизне, которые были недоступны в советские времена[152].

Но в конце 2000-х годов начался отход от излишеств блеска и гламура. Эту тенденцию мы могли наблюдать в том числе на примере Ксении Собчак, дочери первого постсоветского мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, родившейся в 1981 году. Светская львица и телеведущая, она стала нарицательным персонажем в путинскую эпоху, российским аналогом Пэрис Хилтон (по слухам, российский президент является ее крестным отцом). Сексапильная блондинка, Собчак любила демонстрировать свое полуголое тело, была вовлечена во множество печально известных скандалов и славилась своими капризами, дерзкими заявлениями и экстравагантными выходками[153]. Но зимой 2011–2012 годов она стала одним из главных лиц оппозиционного движения и присоединилась к уличным протестам против фальсификации результатов парламентских выборов. Сменила она и предпочтения на личном фронте: в 2011–2012 годах Собчак встречалась с молодым политическим активистом Ильей Яшиным, 1983 года рождения, который резко контрастировал с ее прежними бойфрендами — пожилыми богатыми бизнесменами. В 2018 году она баллотировалась на пост президента страны, набрав 1,68 % голосов. Оставаясь медийной знаменитостью, теперь Собчак больше известна как журналистка и политическая деятельница, а не как королева гламура.

Аналогичную эволюцию мы видим и у Михаила Прохорова, в прошлом самого богатого человека России (в 2021 году — 11-е место в российском Forbes, состояние — 11,4 млрд долларов), владельца баскетбольного клуба Brooklyn Nets из NBA в 2009–2019 годах, воплощавшего стереотипный образ олигарха-плейбоя. Высокий красавец двухметрового роста, Прохоров родился в 1965 году в номенклатурной семье. В 2007 году его имя прогремело в скандальной истории: приехав с друзьями-бизнесменами на новогодние каникулы на французский горнолыжный курорт Куршевель, мекку для богатых русских, Прохоров привез с собой двадцать молодых девушек, причем эти красивые девушки предварительно прошли тщательный отбор[154]. Когда таможенники обнаружили в багаже его помощника подшивку с фотографиями двадцати молодых женщин (по слухам, наводку им дал один из деловых конкурентов Прохорова, желая нанести ущерб его репутации), французская полиция заподозрила, что женщин привезли для оказания сексуальных услуг. Прохоров был задержан, но никаких обвинений ему так и не предъявили (более того, позже французские власти принесли ему извинения)[155]. Я встретилась с личным помощником олигарха, который в ходе того инцидента также был арестован и провел несколько дней под стражей. Он уверял, что молодые женщины не были проститутками: «Это умные, образованные девушки, многие — студентки Санкт-Петербургского университета. Им просто предложили провести роскошные каникулы в Альпах, покататься на лыжах, и они согласились. Но им ничего не платили». Впрочем, дорогие подарки, разумеется, были. Например, помощник рассказал мне, что однажды убедил продавца мехового салона временно закрыть магазин для посетителей, чтобы девушки могли спокойно выбрать себе шубы.

Куршевельский скандал никак не навредил репутации Прохорова. Наоборот, действия французских властей вызвали в рядах российской элиты бурю негодования. Многие восприняли это почти как личное оскорбление и как атаку на свою страну, призвав бойкотировать Куршевель и французские горнолыжные курорты вообще. Несмотря на такую поддержку, Прохоров вскоре радикально изменил свой публичный имидж. Он запустил медиапроект «Сноб», с помощью которого завоевал сердца интеллектуалов из верхнего слоя среднего класса, и в 2012 году выдвинул свою кандидатуру на президентских выборах (набрал 7,98 % голосов). Созданию нового, более зрелого имиджа в немалой степени способствовала его старшая сестра Ирина Прохорова, основательница ведущего российского интеллектуального журнала «Новое литературное обозрение» и одноименного издательства. Эта красивая и харизматичная женщина (когда я пришла к ней в офис для интервью, она встретила меня без тени макияжа, но с идеальным маникюром) поддерживала предвыборную кампанию Михаила. Ирина является соучредительницей благотворительного фонда Михаила Прохорова, а также некоторое время в первой половине 2010-х руководила созданной им партией «Гражданская платформа». Несмотря на то что Михаилу Прохорову так и не удалось полностью избавиться от прежней репутации плейбоя, серьезные воззрения его сестры на современную Россию придают ему весомости как публичной персоне.

При всей спорности таких фигур, как Собчак и Прохоров, они показательно отражают переход российских буржуа от образа жизни светских тусовщиков к более основательным и сдержанным вкусам, ценностям и интересам, не связанным напрямую с деньгами. Сказанное касается и многих других богатых русских, которые теперь предпочитают имидж утонченных, высококультурных интеллектуалов с изысканными манерами и установками в духе так называемой новой скромности.

«Новая скромность» вовсе не означает более скромного образа жизни. Лариса, жена Аркадия, большая почитательница русской классики XIX века, рассматривает этот новый тренд как стремление к некой человеческой порядочности. Она подробно развивала эту идею, пока мы ехали через лес от их дома в местный ресторан-клуб, разместившийся в стильном деревянном здании на другом конце дачного комплекса: «Что такое скромность? Скромность может выражаться во многих вещах. Я не могу сказать, что живу аскетично». Своими холеными руками, которые, казалось, никогда не знали работы по дому, она уверенно держала руль черного Porsche 911. «На мой взгляд, скромность — это антоним бессердечности, а бессердечие — это худшее, что может быть в человеке».

Культурная всеядность

Тем, кто сегодня приезжает в Россию, по-прежнему бросается в глаза вездесущее демонстративное потребление. В конце концов, нувориши во всех культурах были известны своим стремлением выставлять напоказ новоприобретенное богатство, и в России они по-прежнему на виду. В 2000-х годах ряды нуворишей пополнились выходцами из богатых природными ресурсами российских регионов и бывших советских республик, которые разбогатели благодаря высоким ценам на нефть. Заметно и то, что показное потребление спустилось по социальной лестнице — в полном соответствии с теориями Торстейна Веблена и его современника, немецкого философа и социолога Георга Зиммеля, которые утверждали, что новые модные тренды, вводимые элитой, постепенно передаются на нижние ступени статусной иерархии[156]. Стремящиеся наверх группы российского среднего класса подхватили одержимость брендовой одеждой, дорогими автомобилями и гламурными развлечениями[157]. Из-за своей приметности эти группы по-прежнему находятся в центре общественного внимания и определяют популярные стереотипы.

Тем не менее одновременно наблюдается и противоположное стремление дистанцироваться от ассоциируемых с парвеню атрибутов. Оно может отражать как начавшийся процесс формирования утонченных вкусов, социального обособления, узаконенного самовосприятия и в конечном итоге — буржуазной идентичности, так и своеобразную озабоченность статусом. Таким образом, среди сегодняшних богатых русских можно встретить как тех, кто продолжает бахвалиться блеском новых денег в духе 1990-х, так и тех, кто, напротив, гипертрофирует свою новую сдержанную культурность. Сказанное особенно верно в отношении не очень уверенных в своем положении представителей новой буржуазии, озабоченных тем, чтобы не выглядеть неотесанными выскочками из низов, в то время как не сомневающиеся в своей принадлежности к высшему классу люди, как правило, спокойно относятся к своим прошлым эксцессам.

Среди статусных групп традиционно распространена мода на «шик бедности» — развлекательное и временное потребление товаров и услуг, которые традиционно ассоциируются с низкой обеспеченностью, а также участие в соответствующей досуговой активности[158]. Нефтяник Максим, юрист по образованию, родился в семье ученых: его отец был экономистом, мать — химиком. Этот пухлый, круглолицый молодой человек отвергает одни формы демонстрации богатства, но не скрывает своей склонности к другим. Он любит играть в казино, ходить в стриптиз-клубы и потакать своим экстравагантным гастрономическим вкусам.

Но в некоторых отношениях Максим открыто отвергает принятые в его среде нормы, демонстрируя почти вызывающее поведение. Во время ужина в дорогом ресторане этот отец двоих детей (старшему 13 лет) вытащил из бумажника проездной билет московского метрополитена. «Я могу тратить деньги на люксовые отели, но не чураюсь ездить на метро», — объяснил он. По словам Максима, он спускается в метро каждый день: «У меня даже есть месячный проездной. Вот, смотрите! Друзья всегда смеются надо мной из-за этого».

Максим с гордостью говорит, что иногда покупает вещи на дешевых уличных рынках, что также является своего рода инвертированным снобизмом:

Я могу позволить себе рубашки за тысячу долларов, но ношу рубашки за 100 рублей [на момент беседы — чуть больше полутора долларов], потому что для меня нет никакой разницы. Моя жена, конечно, придает одежде чуть больше значения, но тоже без фанатизма. Она любит удобную одежду. Просто удобная одежда — это обычно брендовая и дорогая. Недавно она долго искала себе очки. В конце концов купила Gucci, очень дорогие. Но она взяла их не потому, что они от Gucci, а потому что они действительно ей подошли. Если бы она увидела подходящие очки за 500 рублей, то купила бы их. Она может покупать детям шорты на рынке за 250 рублей или в бутике за 250 долларов… Вот эти джинсы, которые на мне, я, кажется, купил в секонд-хенде.

В России нет гарантии того, что люди, с которыми приходится сталкиваться Максиму, будут обладать достаточной искушенностью или, говоря словами Пьера Бурдьё, достаточным «символическим капиталом»[159], которые позволят им распознать — не говоря уже о том, чтобы оценить, — его «новую простоту». Бизнесмен знает об этом, поэтому часто сочетает «простую» одежду с тщательно подобранными аксессуарами и атрибутами роскоши, выступающими привычными маркерами статуса. Обычно в такой роли оказываются обувь, идеально ухоженные руки и часы[160], но Максим предпочитает часам супердорогой мобильный телефон с золотым корпусом. По его словам, это «единственная побрякушка», которой он дорожит. «Я не люблю дорогие часы, — сказал он. — Но иногда на встречах полезно показать людям телефон, который стоит дороже средней машины. Это помогает оппоненту понять, где его место». Преимущество использования телефона в качестве статусного маркера в том, что его можно либо демонстрировать, либо нет — в зависимости от необходимости.

Помимо поездок в метро и покупки одежды в секонд-хенде, Максим отправляет своих детей в пионерские лагеря (летние лагеря в советском стиле) и восхищается Сталиным. При этом он поддерживает некоторые либеральные и левые взгляды и открыто защищает права геев. Высокий социальный статус не исключает эклектичности вкусов и культурной «всеядности»[161]. Выборочная готовность Максима пользоваться метро или потреблять товары и услуги «для бедных» носит случайный характер, но она тем не менее отражает лежащее в основе такого поведения стремление к отстаиванию своего индивидуализма — пусть даже с некоторым элементом нарочитой «показухи»[162].

Зримые статусные маркеры: одежда и женщины-трофеи

Изменения в социальном статусе и вкусах нагляднее всего отражаются в одежде. Как писал Зиммель, мода — превосходное средство для выражения индивидуальности и одновременно групповой идентичности[163].

Россия не исключение: со времен Петра Великого мода для российской элиты была как важнейшим маркером групповой идентичности, так и способом заявить о своей индивидуальности. В XVIII веке бояре брили бороды и носили сшитую немецкими и венгерскими портными одежду, чтобы продемонстрировать не только свое высокое по сравнению с простым народом положение, но и приверженность миссии царя Петра по модернизации и европеизации России. В последующее столетие российская аристократия переняла культуру европейской элиты, но к середине XIX века наступило некоторое разочарование. Усталость от норм comme il faut отразил в своих сочинениях, в частности, Лев Толстой, а вслед за ним, возвращаясь к идеализируемой Жан-Жаком Руссо пасторальной простоте, аристократы начали одеваться в традиционные крестьянские рубахи. Такая мода на «примитивизм в одежде» была призвана прежде всего и главным образом заявить о мировоззренческой позиции. Она была уместной только для самых богатых аристократов[164].

Это элитарное направление в культуре и интеллектуальной жизни было названо славянофильством; оно развивалось параллельно с другим аристократическим течением, известным как западничество. Наиболее яркими представителями последнего были писатели Александр Герцен и Иван Тургенев, предпочитавшие французскую моду и французские нравы. Однако вкусы западников и славянофилов не были взаимоисключающими. Богатые славянофилы любили путешествовать по Западной Европе и наслаждаться всем «французским», тогда как западники могли в равной степени идеализировать русский народ и одеваться в народную одежду.

В XX веке главным историческим фактором, сформировавшим особый менталитет в отношении дресс-кода в советском обществе, был относительный дефицит товаров и услуг, включая одежду. Те, кто могли позволить себе хорошо одеваться, старались всегда и везде демонстрировать свое привилегированное положение. Приезжавшие в СССР иностранцы, которые в одних случаях одевались дорого и изысканно, а в других предпочитали непритязательный стиль, вызывали удивление и недоумение: советские люди не могли понять, почему те, кто может позволить себе хорошую одежду, снисходят до простых и даже дешевых вещей. С другой стороны, с точки зрения западного наблюдателя, русские люди были склонны одеваться слишком вычурно и статусно: чем выше было их положение, тем более дорогостоящей и элегантной оказывалась их одежда. В XXI веке ситуация кардинально изменилась. Сегодня зарубежных гостей в Москве легко узнать по «неуместному» внешнему виду, объяснял мне бармен в элитном ночном клубе. Например, русские никогда не придут в такое заведение в костюме — так делают только иностранцы, которые могут направиться сюда прямо с работы, не переодеваясь.

Еще в 2009 году российский историк моды Александр Васильев констатировал, что «гламур приказал долго жить»[165], уступив место новому тренду — так называемой «новой скромности, означающей, что мода становится интеллектуальной». Например, когда нынешние представители новой буржуазии надевают вещи в народном стиле, это является точно таким же публичным заявлением о своих взглядах, как было в XIX веке у славянофилов. Но правила «новой скромности» в моде сегодня гораздо сложнее: во-первых, они требуют избегать чрезмерной броскости (желательно даже, чтобы одежда была чуть менее нарядной, чем считается подходящим для данного повода); во-вторых, они требуют одеваться уместно — то есть соответственно каждому конкретному случаю, что предполагает частую смену одежды. Dressing down вовсе не означает сокращения трат на одежду или более расслабленного отношения к внешнему виду. Наоборот, он требует ежедневного принятия порой очень непростых эстетических решений, которые как нельзя лучше обнаруживают вкус человека и ошибки, которые могут нанести серьезный ущерб публичному имиджу[166].

Хотя сегодня dressing down иногда практикуется самыми преуспевающими женщинами и даже иконами стиля, это в основном мужское явление. Например, на полуофициальных мероприятиях типа частных приемов наряду с гостями в изысканных костюмах теперь нередко можно встретить мужчин, одетых в стиле casual, но при этом в сопровождении молодых женщин модельной внешности в дизайнерских платьях. Так, на вечеринке, предваряющей аукцион, организованный домом Sotheby’s в Барвихе, центральном поселке Рублевки, выбор одежды наглядно отражал статусную иерархию гостей. Небрежнее всего были одеты самые важные гости: состоятельные бизнесмены, известные коллекционеры, владельцы крупных издательств. Эти люди знали, что все присутствующие осведомлены об их высоком статусе. Таким образом, неформальный стиль в одежде был выбран намеренно и служил не только групповым маркером, но и маркером иерархии[167].

Dressing down — довольно распространенное явление в привилегированных кругах во многих культурах, и в первую очередь среди английских аристократов. Возьмите, например, торжественное открытие в мае 2013 года художественной выставки, которая была организована под патронажем самого принца Чарльза. Выставка проходила в великолепном загородном особняке, и жена хозяина вышла встречать вертолет с прибывшим принцем, по словам одного из гостей, в «пижамных штанах» и винтажном пиджаке. После этого бывшая модель, на 23 года моложе своего мужа-аристократа, присоединилась к компании своих столь же непритязательно одетых друзей. Их неформальные наряды контрастировали с внешним видом других гостей, которые, за исключением некоторых художников, оделись в соответствии со строгими правилами этикета.

Среди спонсоров выставки, выстроившихся в очередь, чтобы быть представленными августейшему патрону, присутствовал и Александр Лебедев, владелец газет The Independent и London Evening Standard. Бывший российский миллиардер был одет в элегантный, по фигуре, пиджак, жилет, узкий галстук, а также черные облегающие джинсы и белые баскетбольные кроссовки с высокой шнуровкой. Своим стилем casual он как бы транслировал двойное послание: верхняя часть его облика была вполне достойна королевской аудиенции, тогда как общий вид и манера держаться показывали, что это человек, который «сделал себя сам». Другими словами, Александр Лебедев скорее подражал стилю «Я-сам-себе-устанавливаю-правила» Билла Гейтса и Ричарда Брэнсона, нежели стилю «Я-выше-правил-дресс-кода», отличающему английских аристократов.

Лебедева сопровождала его жена Елена Перминова, модель, которая моложе мужа на 27 лет. Она тоже умеет одеваться в неформальном стиле и часто становится героиней модных новостей из-за появления на публике в смелых принтах, пижамах, тюрбанах и шарфах. Но на этот раз Перминова надела длинное, очень облегающее платье с глубоким декольте, которое подчеркивало ее стройную фигуру и женственность. Понятно, что и в случае принца Чарльза, и в случае Лебедева молодость и исключительная красота жен служили зримыми маркерами статуса их мужей. Но если неформальный стиль, выбранный супругой хозяина особняка, был призван показать, что она находится «дома», то стиль Перминовой оттенял и акцентировал «крутизну» российского бизнесмена.

Вообще говоря, в постсоветской России акцент на женской физической привлекательности и сексуальности не просто усилился, но был доведен до крайности. Тяжелая экономическая ситуация 1990-х годов привела к ценностному пересмотру личностных взаимоотношений и, как следствие, к превращению женского тела и женской сексуальности в товар[168]. Такая меркантилизация была беспрецедентной для российской истории[169]. Этому процессу способствовали и некоторые российские женщины, которые рассматривали отношения через призму «торговли» и пытались заключить «наиболее выгодную сделку», соглашаясь на брак или положение любовницы ради материальных и других выгод[170]. Один из моих респондентов, бизнесмен и политик Игнат, так прокомментировал эту форму «меркантильных отношений»: вместо того чтобы покупать очередной Mercedes, на который никто не обратит внимания, куда лучше завести потрясающе красивую жену или любовницу, одевать ее в самые дорогие и элегантные наряды haute couture и увешивать драгоценностями.

Впрочем, демонстрация статуса и богатства посредством ярких женщин-спутниц является самым устойчивым феноменом не только для нынешних времен, но и для всей человеческой истории, причем в любых обществах. В конце XIX века Торстейн Веблен, а затем и Вернер Зомбарт предположили, что первым явным атрибутом роскоши служили именно женщины. Если пользоваться терминологией Веблена, то молодые жены и любовницы — это «трофеи», предназначенные не только доставлять чувственные удовольствия, но и зримо демонстрировать успешность мужчины[171]. Владение телом молодой женщины повышает символический статус мужчины, снабжая его аурой мужественности[172].

Тем не менее сегодня такие характеристики женщин-спутниц, как телесная красота и показная «дороговизна», понемногу перестают быть маркерами высокого социального статуса в России. Бизнесмен Арсений утверждает, что женщины более низкого социального положения, независимо от их красоты, сейчас могут даже поставить под вопрос статус мужчины в обществе: «Здесь, в Москве, мода на то, чтобы жениться на моделях или даже просто выходить с ними в свет, почти исчезла. Теперь она переместилась в провинции и в более низкие социальные слои». По его словам, хотя женщина, разумеется, должна быть привлекательной, теперь она также обязана быть хорошо образованной, культурной и изысканной. Некоторые из респондентов говорили мне, что длительный и стабильный брак, особенно если он был заключен еще до приобретения богатства, сегодня все больше становится важным отличительным и весьма статусным маркером.

Средства передвижения

Французский социолог и компаративист Жан-Паскаль Дало, занимающийся изучением элит, напоминает, что частные самолеты, вертолеты и люксовые автомобили не только служат атрибутами статуса, но и призваны удовлетворять реально существующие потребности. Они обеспечивают своим владельцам безопасность, конфиденциальность, защиту от посторонних глаз и удобство в частых путешествиях (как, например, машины, снабженные мини-баром, спутниковым телефоном, тонированными или даже пуленепробиваемыми стеклами)[173].

Действительно, критерий практической полезности применим к большинству транспортных средств, за исключением, пожалуй, яхт. Яхты — это денежные черные дыры, содержание которых стоит не менее миллиона долларов в год[174]. С начала военной операции яхты к тому же стали антисимволом и своего рода предметом унижения: их арестовывают, сопровождая это громкими публикациями в прессе. Восемь лет назад, после введения санкций 2014 года, все было совсем иначе. Тогда те из олигархов, кто столкнулся с ограничениями на въезд в Европейский союз, извлекали существенную пользу из своих яхт: они могли просто плавать по Средиземному морю, останавливаться в портах милых прибрежных городков и сходить на землю. Пограничный контроль фактически не существовал — или скорее не осуществлялся, особенно в отношении краткосрочных визитов очевидно богатых людей[175]. Но у некоторых богатых русских яхты, наоборот, вызывали отторжение («Пока Абрамович коллекционирует яхты, я коллекционирую картины», — с гордостью сообщил мне один бизнесмен). Как бы то ни было, все владельцы яхт, на борту которых мне довелось побывать, собирались продать их, чтобы купить яхту побольше[176].

Непреходящая мода на яхты служит одним из примеров того, что даже продвинутые представители новой буржуазии демонстрируют определенную устойчивость во вкусах, сохраняющуюся на протяжении вот уже двух десятилетий. После распада Советского Союза, как только у людей появлялись лишние деньги, они отправлялись путешествовать за границу. Хотя в благополучные 2000-е и 2010-е годы зарубежные поездки потеряли свою волнующую новизну (в 2020-е, вполне возможно, ситуация изменится из-за ограничений, связанных с пандемией и военно-политической напряженностью), у многих все еще сохраняется типично советская привычка перечислять места, где они побывали, даже если список насчитывает уже десятки названий. Кроме того, многие из моих респондентов упорно продолжают придерживаться привычки путешествовать исключительно классом люкс, приобретенной в 1990-х годах. Если они выбирают не яхты, то это пятизвездочные отели, способные обеспечить такой же спокойный и привилегированный отдых; впрочем, со вздохом констатировал мой респондент Максим, в этих отелях ужасная скука. Некоторых одолело ощущение однообразия: им кажется, будто они все уже видели, поэтому они попросту перестали путешествовать. «Мне это не интересно, — сказал Давид Якобашвили. — Мне надоело открывать для себя что-то новое. Я больше не хочу. Я и так уже много увидел». Но у миллиардера все же есть страсть: «Когда у меня появляется время, я люблю гонять на мотоцикле».

Что касается роскошных автомобилей, традиционно остающихся самым значимым символом статуса[177], то они, помимо прочего, порой обладают и значительной эмоциональной ценностью. Вот что вспоминал о своем детстве в 1960-х годах «шоколадный король» Андрей Коркунов:

В те времена черная «Волга» была важнейшим показателем статуса. Она свидетельствовала о том, что ее владелец чего-то достиг в этой жизни. Вы должны были быть большим начальником или директором. Ребенком я мечтал стать директором и водить черную «Волгу». Я обожал запах этой машины. Отец часто брал меня с собой в командировки в Москву. Вставать приходилось рано. Потом мы ждали, когда же машина выедет из заводских ворот. Город еще спал, поэтому звук двигателя слышался задолго до того, как автомобиль появлялся. Затем мы выезжали на шоссе, и начинались все эти таинственные разговоры в уютной кабине. Все это вспоминается так ярко и свежо, как будто я снова становлюсь тем маленьким мальчиком. Теперь у меня много машин, но нет ни одной «Волги». К сожалению, детский восторг давно прошел. Все стало обыденным. Но именно такие чувства свойственны молодости — и они мотивируют человека, заставляя его добиваться успеха в жизни.

Теоретически «Волгу» мог купить любой советский гражданин, но, поскольку их выпускали в незначительных количествах, для подавляющего большинства населения собственная «Волга» была недостижимой мечтой. Высокопоставленные офицеры Комитета государственной безопасности (КГБ) и другие привилегированные члены общества ездили на черных «Волгах» с персональным водителем. В детские годы Коркунова существовал и еще более статусный автомобиль — «Чайка», который полагался только самым крупным государственным и партийным функционерам. Эти черные семиместные лимузины штучно производились на Горьковском автозаводе начиная с 1958 года и предназначались исключительно для государственной верхушки[178]. Таким образом, в СССР «Волга» и «Чайка» были самыми зримыми статусными маркерами, причем еще более желанными, чем их сегодняшние аналоги — Bentley, Lexus, Hummer, Range Rover, Toyota, Infiniti.

Молодой политик Николай понял все это довольно быстро. В качестве акта антиснобизма он некоторое время ездил на собственных «Жигулях» («Ладе»). Но это оказалось гораздо менее практично, чем пользоваться служебной машиной с водителем или даже ездить за рулем одной из более скоростных и комфортабельных машин, стоявших у него в гараже. Он не только не мог использовать проводимое в дороге время с пользой для дела, но и регулярно вынужден был тратить этот драгоценный ресурс на поиск парковочного места — поскольку все же стеснялся своей скромной машины и не решался оставлять ее на официальной парковке для депутатов Государственной думы. Первое время избиратели восхищались его выбором автомобиля, но этот восторг быстро прошел. Вскоре Николай отказался от этой причуды.

Автомобили, как ничто другое, зримо напоминают обществу о социальной иерархии — в отличие, скажем, от домов, которые спрятаны за высокими заборами или на огороженных территориях кондоминиумов. Эта автомобильная иерархия отчасти выровнялась с появлением дорожных пробок, проблема которых остро встала в Москве в середине 2000-х годов, когда устаревшая дорожная инфраструктура перестала справляться с резко возросшим количеством машин. Но иерархический порядок был быстро восстановлен, по крайней мере для высокопоставленных чиновников, которым предоставили привилегированное право проезда по свободным дорогам благодаря перекрытию улиц[179]. Элита рангом пониже использовала специальные номера, которые давали право ездить по выделенным полосам и превышать скорость, а также сирены и проблесковые маячки, позволявшие ехать по встречной[180].

Постоянное перекрытие улиц ради кортежей чиновников и злоупотребление поддельными спецсигналами превратились в столь серьезные проблемы, что в 2010 году люди из-за них вышли на улицы. Протестная кампания была направлена как против бескультурных парвеню с замашками нуворишей, так и против представителей устоявшейся элиты, которые продолжали безответственно пользоваться своими привилегиями. Эти протесты стали предвестником зарождения оппозиционных настроений в московской творческой интеллигенции и близких к ней кругах.

На фоне этих новых тенденций второе рождение пережил Московский метрополитен. Искусствовед и философ Борис Гройс назвал грандиозный проект Сталина с его прекрасными подземными станциями «утопией и адом». Среди тех, кто не может позволить себе других способов передвижения, он порой вызывает ненависть[181]. Но, как бы то ни было, московское метро — одна из самых блестяще спроектированных систем городского подземного транспорта в мире, пусть не всегда приятная в использовании, но зато самая быстрая, эффективная и доступная альтернатива стоянию в бесконечных московских пробках.

Как и следовало ожидать, большинству моих респондентов идея использовать метро казалась абсолютно абсурдной. Однажды мне пришлось добрые полчаса идти пешком по парку, расположенному над эстакадой Хай-Лайн на Манхэттене, чувствуя, как у меня отваливаются ноги. Я готовилась к встрече в офисе, и, хотя на мне были туфли на низком каблуке, они не предназначались для длительных прогулок. Но Виктор, мой собеседник, был непреклонен. Пятидесятилетний миллиардер сказал, что всегда совершает такой моцион, когда приезжает в Нью-Йорк навестить двоих детей, которые учатся в Колумбийском университете, поскольку это хороший способ избавиться от небольшого брюшка, появившегося у него в последнее время, несмотря на спортивное телосложение. Виктор явно наслаждался возможностью передвигаться без телохранителей; он сказал мне, что иногда даже осмеливается спускаться в местное метро. Но мой вопрос, любит ли он гулять пешком по Москве, вызвал у него ступор. «У меня есть водитель!» — ответил он со смесью удивления и возмущения. Воспользовавшись его расслабленным настроением, я продолжила задавать вопросы, поинтересовавшись, пользуется ли он московским метро. «Нет, метро — никогда! — резко ответил он. — Мои дети? Понятия не имею!»

Похожее отношение я обнаружила даже среди некоторых более молодых представителей элитарных кругов. Вот слова 23-летнего Николая, сына бизнесмена, основателя и владельца второй по величине российской компании в своей отрасли:

Когда я пошел в детский сад, у меня уже был свой водитель. Я ездил на метро только по субботам или воскресеньям, чтобы встретиться с друзьями, когда у водителя был выходной. Общественный транспорт — очень неприятное место, там толпы народа и эти очереди! Метро просто отвратительно.

Тем не менее, когда дорожные пробки сделали передвижение на автомобилях почти невозможным, некоторые изменили свое отношение к метро. Нефтяник Иван возрастом немного за шестьдесят, живущий в Сургуте, одной из нефтяных столиц России, сказал, что в Москве старается не ездить на машине:

В Сургуте я предпочитаю такси, в Москве — метро. Терпеть не могу московские пробки. Они кого хочешь сведут с ума… Знаю, что я — исключение. Больше никто из моих друзей не ездит на метро. Но мне нравится, что мой образ жизни отличается от общепринятого.

На самом деле Иван — не такое уж исключение из правил, как он считает. Инвестор Александр, авиационный инженер по образованию, которому также за шестьдесят, еще в поздних 2000-х говорил, что снова начал пользоваться метро после двадцатилетнего перерыва:

Я перестал ездить на метро в начале 1990-х. Но несколько лет назад, когда начались эти дикие пробки, я снова начал им пользоваться, когда мне нужно куда-то быстро добраться… Я не боюсь спускаться в метро. Мне даже там нравится. Все функционирует четко, и не так много народа… Там можно увидеть нормальных людей. Мне нравится смотреть на их лица.

Тут Александр на секунду задумался, после чего с грустью добавил: «Но насколько люди стали беднее!» «По сравнению с советскими временами?» — уточнила я. «Да, люди стали какими-то несчастными, — продолжил он. — И еще там грязно, очень грязно. Метро, которое я помню, было намного чище. Мое метро — это метро 1980-х. Тогда оно было лицом Москвы». В повседневных бежевых брюках, голубой рубашке и коричневом пиджаке в винтажном стиле Александр действительно мало чем отличался от обычных пассажиров метро. Но мне было интересно, как реагируют люди, когда он прибывает на встречу на общественном транспорте. Мой вопрос вызвал удивление. «Откуда им знать?» Александр сказал, что обычно отправляет своего водителя за несколько часов до назначенного времени, чтобы тот преодолел все пробки и подобрал его где-нибудь на подходе к пункту назначения.

В отличие от Александра, миллиардер Роман Авдеев (состояние — 1,8 млрд долларов в 2021 году) публично говорит о том, что пользуется общественным транспортом. Ездить на метро — это разумно, скромность тут ни при чем, поправил меня банкир во время нашего интервью. «В статусных символах как таковых нет ничего хорошего или плохого, но некоторые из них мешают мне, усложняют жизнь. Я хочу делать то, что нравится. Если мне проще поехать на метро, я поеду на метро». Он закончил комментарием, довольно неожиданным для страны, где по-прежнему превозносят достижения Сталина[182]: «А ведь эти подземные дворцы были построены в 1930-х годах, когда в стране шла коллективизация и люди умирали от голода».

Как и Александр и Роман, глава крупнейшей российской телекомпании «Первый канал» Константин Эрнст также пользуется метро. «Когда ты смотришь на людей в метро, можно очень рано ощутить происходящие изменения», — ответил Эрнст на мой вопрос, каким образом он отслеживает настроения рядовых россиян. Потом он засмеялся и добавил: «На днях я заметил, что на меня пристально смотрит пожилой мужчина. Я уже собирался выходить, когда тот подошел ко мне, похлопал по плечу и тихо сказал: „Жаль видеть вас здесь. Они вас уволили, да?“»

Интеллигенция как идеал для буржуазии

Стремление дистанцироваться от поколения бескультурных выскочек не может быть единственным объяснением той скорости, с которой в России произошел переход к менее показному потреблению. Еще одним важным фактором столь быстрой трансформации выступили культурные ресурсы, унаследованные новой буржуазией из советской эпохи. В то время как ее представители стараются преуменьшить значимость стартового преимущества, которое обеспечили им советские биографии на пути вверх в 1990-е годы, сегодня они считают уместным и даже необходимым ассоциировать себя с интеллигенцией в социальном отношении. Биографии почти всех моих респондентов подтверждают наличие привилегированного интеллектуального и социального капитала, унаследованного благодаря рождению в семьях советской интеллигенции.

Притязания моих респондентов на принадлежность к интеллигенции остаются одним из наиболее устойчивых нарративов российской культуры. В лекциях о русской интеллигенции философ Исайя Берлин ссылался на мемуары аристократа Павла Анненкова, который охарактеризовал российское общество 1830–1840-х годов как состоящее из двух отдельных групп: интеллигенции как немногочисленного меньшинства, обладающего определенными формальными знаниями, и масс, которые ими не располагали. В описанный Анненковым период (1838–1848) интеллигенция состояла в основном из представителей аристократии и по своей сплоченности напоминала средневековую гильдию[183].

По мере того как университетское образование становилось все доступнее, приток новых интеллектуалов из неаристократической среды — из купечества и особенно духовенства — в последующие десятилетия изменил состав этой группы. Многие представители нового поколения интеллигенции выступали за прогрессивные социальные преобразования. Меняющиеся общественные настроения привели к тому, что в феврале 1861 года в России было отменено крепостное право. В романе «Отцы и дети», вышедшем в 1862 году, Иван Тургенев — участник жарких дискуссий 1830–1840-х годов и близкий друг Анненкова — ярко описал борьбу за культурное доминирование, развернувшуюся между аристократической и недворянской интеллигенцией в 1860-х годах.

На рубеже веков состав и ценности русской интеллигенции менялись вслед за перипетиями российской истории. Ключевой раскол произошел после революции 1917 года, когда многие представители прогрессивного крыла интеллигенции поддержали большевистский переворот или вошли в беспартийную интеллектуальную элиту, которая начала формироваться в 1920-х годах, в то время как другие составили ядро антибольшевистского лагеря. Представители последней группы в основном бежали за границу; остальные трансформировались в советскую интеллигенцию — посредством профессиональной, академической или литературной деятельности, а также занимаемых управленческих должностей. Многие нашли работу в качестве «буржуазных спецов» (так называли разных специалистов, особенно инженеров и военных высшего ранга, получивших образование еще в Российской империи, которые согласились сотрудничать с советской властью), но такие люди находились под пристальным надзором. Некоторые из них вступили в коммунистическую партию. Но в конечном итоге сталинские чистки выкорчевали старые аристократические корни советской интеллигенции, хотя более систематической ликвидации подвергалось другое ее крыло — те, кто считал своим долгом просвещение простого народа и преданное служение ему. Им на смену пришла новая советская интеллектуальная элита, представлявшая в основном технические профессии.

Новая советская интеллигенция отказалась от привычной для русской социалистической традиции радикальной критики общественных порядков, гуманистического поиска истины, самоотверженного служения народу[184]. Тем не менее она продолжила производить устойчивый поток трендов, которые подчас резко контрастировали с официальной культурой и доминирующей политической атмосферой[185]. Как отметила американо-российская журналистка Маша Гессен, российским интеллигентам 1990-х годов была особенно присуща озабоченность статусом. Как и описанное Анненковым сообщество век назад, они стремились максимально дистанцироваться от простого народа[186].

С молодым банкиром Павлом, сыном миллиардера, я встретилась на благотворительном балу в Лондоне. Было видно, что в смокинге тот чувствует себя абсолютно комфортно, но откровенно скучает. Он рассказал мне, что родился в интеллигентной семье с еврейскими корнями. Оба его деда были учеными, поэтому он также считает себя представителем интеллигенции:

В России есть две основные социальные группы: интеллигенция и остальное население, составляющее большинство. Эти две группы никак между собой не связаны, разве что живут на одной территории. Большинство состоит из совершенно других русских людей. У меня нет с ними ничего общего.

Такое восприятие социальной структуры российского общества служит Павлу надежным ориентиром. Но ему трудно позиционировать себя в классовой структуре Соединенного Королевства, где такого понятия, как интеллигенция, не существует: «Я никогда не думал о том, к какому социальному классу в Великобритании принадлежу. Английское общество очень стратифицировано, но я вне всяких слоев. Я вообще не люблю классовое общество».

Взгляды Павла — продукт воспитания в постсоветский период, когда положение советской интеллигенции резко ухудшилось, а ее престиж упал. За короткое время в начале 1990-х годов между так называемыми новыми русскими и представителями интеллигенции, которые по-прежнему занимались наукой, писательством, музыкой и прочим творческим трудом, разверзлась пропасть. Обедневшая интеллигенция пыталась скрыть свою зависть, высмеивая нуворишей за недостаток культуры. Вот что заметил по поводу этой зависти литературовед Марк Липовецкий:

По сути, «новые русские» обладали всем тем, чего были лишены и о чем мечтали советские интеллигенты. У них были власть, деньги, свобода от моральных норм и социальных ограничений. В отличие от обнищавшей интеллигенции, «новые русские» представляли ту часть общества, которая в полной мере воспользовалась плодами перестройки, гласности, экономических реформ и политики открытости — то есть именно тех идеалов, которые лелеялись и культивировались интеллигенцией на протяжении десятилетий[187].

Вместо того чтобы связывать себя с захудалой постсоветской интеллигенцией, представители новой буржуазии предпочитают формировать свою идентичность, ассоциируясь с элитарным брендом ранней советской интеллигенции. Владимир, невысокий худощавый мужчина сорока с лишним лет, с круглым лицом и гривой темных волос, считает себя не только вне всяких слоев, но и «вне общества» в целом. Он ненавидит «простолюдинов», если не людей вообще, но делает исключение для российской интеллигенции. «Она почти исчезла, — вздохнул он, потягивая латте с соевым молоком в новомодном кафе, специализирующемся на органической цельной еде. — От того, что раньше называлось русской интеллигенцией, сейчас осталась лишь небольшая прослойка». Тем не менее если он и согласен отнести себя к какой-либо социальной группе, «то это те сто или двести настоящих интеллигентов, которые остались в России». Глядя поверх своих больших зеленых очков, он с высокомерной усмешкой добавил, что его семья была именно такой: интеллигенцией в чистом виде, «настоящей элитой, которая никогда не продаст свою душу и никогда не будет сотрудничать ни с одной властной структурой».

На мой вопрос, были ли его родители или другие близкие родственники диссидентами в советское время, Владимир твердо ответил «Разумеется, нет!», демонстрируя то же пренебрежительное отношение к диссидентству, с каким я часто сталкивалась среди выходцев из обеспеченной интеллигенции. «В моей семье очень сильная внутренняя культура», — объяснил он, словно это противоречило принципам диссидентской активности. Отец Владимира, двое дядей и трое младших братьев и сестер процветают в постсоветской России, успешно занимаются бизнесом и искусством, зарабатывая деньги на том и другом. Владимир — единственный, кто не связан с миром искусства. Несмотря на утверждения Владимира о непричастности его семьи к каким-либо властным структурам, его отец имел на удивление хорошие связи, которые позволили в 1990-х годах обеспечить сыну престижное место политического спичрайтера, что в то время определенно было не самой этичной сферой деятельности. Впоследствии Владимир создал успешную компанию, специализирующуюся на политическом лоббировании и PR-услугах.

Карина, жена состоятельного бизнесмена, живет в роскошном особняке в московском пригороде. Этот заросший живописными лесами район вдоль Рублевского шоссе вот уже несколько веков зарезервирован за российской элитой. Здесь находились дачи Владимира Ленина, Иосифа Сталина и всех последующих генеральных секретарей, а также советской культурной элиты — известных литераторов, композиторов и актеров. «В финансовом отношении мы принадлежим к высшему классу, — объяснила мне Карина. — Но мы, конечно же, происходим из интеллигенции, начиная с наших дедов». У Карины восхитительная оливковая кожа, черные шелковистые волосы и темные глаза, указывающие на ее среднеазиатские корни. 47-летняя мать троих детей, она проложила путь в московское высшее общество через брак. С будущим мужем, студентом-инженером, она познакомилась в Узбекистане: в советские времена существовала традиция в каникулы отправлять студентов на стройки по всему Советскому Союзу. В конце того лета он взял ее с собой в Москву, где они жили очень скромно, но вращались в кругах московской интеллигенции. Это были самые сливки советского общества — предмет мечтаний всех советских граждан.

Отзвуки этой культурной традиции дают знать о себе и сегодня: «Разумеется, в наш круг общения входят художники и писатели. Как же без этого!» Чтобы я не сочла ее мировоззрение слишком легкомысленным, Карина поспешила придать ему подобающей, на ее взгляд, весомости. «Мы также относимся к интеллигенции и в плане нашего отношения к жизни, наших моральных и духовных ценностей, таких как помощь людям, дружба, любовь, взаимопонимание, — продолжила она. — Самые важные ценности для нас — это, конечно же, честность, правила приличия, хорошие манеры, а также высокие этические и эстетические стандарты. Но без денег всего этого придерживаться очень сложно».

Многие из моих респондентов комбинировали интеллигентскую и буржуазную идентичности, чтобы подчеркнуть свой высокий культурный уровень, хотя во многих случаях их родители не достигли таких же интеллектуальных и карьерных высот, как семья Петра Авена. Его отец — профессор, занимавшийся в советское время автоматизированным управлением. Авен-младший также начал карьеру в науке, но переключился на государственное управление и банковский бизнес. Авен сам относит себя к интеллигенции, но отказывает в принадлежности к таковой большинству новой буржуазии. Возможно, он согласился бы сделать исключение для Ильи Сегаловича, одного из основателей «Яндекса» — четвертой по величине поисковой системы в мире, российского аналога Google.

Чтобы попросить этого IT-мультимиллионера об интервью, я отправила ему сообщение в фейсбуке[188]. Сегалович ответил мне уже на следующий день, написав, что воспитан в уважении к науке, поэтому даст мне интервью, если я пообещаю использовать его только в научных целях. Мы договорились встретиться в обычном кафе рядом со станцией метро. Войдя в зал, я не сразу его увидела: Сегалович сидел за крошечным столиком в самом углу. Скромная обстановка как нельзя лучше подходила для разговора, особенно когда Сегалович перечислял ценности, привитые ему родителями:

Своеобразное недоверие к деньгам, уважение к труду и честным достижениям, отрицание всего поверхностного, глубокое уважение к внутреннему миру человека. Мои родители всегда считали, что выставлять свои успехи напоказ банально и недостойно. Их главными ценностями было трудолюбие и честность.

Родители Сегаловича были геофизиками. «С 1960-х годов они работали на переднем крае науки, — рассказал он. — За одно из своих открытий отец получил государственную премию, а его имя было внесено в республиканскую энциклопедию».

Представая полной противоположностью коррумпированного, разбогатевшего нечестным путем выскочки с сомнительными моральными принципами, Сегалович был кумиром значительной части городской молодежи и творческой интеллигенции. Высокоинтеллектуальный и думающий человек, он не забывал заботиться о социально незащищенных членах общества. В 2011 году он занял 159-е место в российском списке Forbes. Его состояние оценивалось в 0,6 млрд долларов. В том же году он присоединился к антипутинским акциям протеста, но предпочитал находиться среди обычных людей, а не тусоваться с либеральными знаменитостями, выступающими со сцены или стоящими в первом ряду. В конце нашей встречи Сегалович дал мне номер телефона жены, чтобы я могла договориться об интервью и с ней.

Мы увиделись с Марией у них дома, в просторной светлой квартире в центре города, с высокими потолками, книжными полками вдоль стен, разношерстной мебелью и старой кофемашиной. Ее мать встретила меня у входной двери, которая, к моему удивлению, не была заперта, что довольно необычно, учитывая присущую богатым русским склонность превращать свои жилища в крепости. Маленькая дочка Марии, сидя на полу, играла с молодой женщиной (чуть позже я узнала, что девушка была сиротой и Сегаловичи взяли ее к себе няней). К сожалению, Мария вскоре осталась вдовой. Илья Сегалович умер от агрессивной формы рака в 2013 году, не дожив даже до пятидесяти лет.

Культурность

Понятие культурности дает нам ключ к пониманию многих тенденций в постсоветской России. Культурность — это социальный клей, скрепляющий вместе культурные ресурсы и материальные блага; кодекс поведения, определяющий цивилизованное потребление, вкусы и манеры. Ученые используют этот термин для описания ценностей и моделей, к которым должен стремиться любой советский человек[189].

Понятие культурности вошло в обиход в середине 1930-х годов, когда тысячи крестьян стекались в города из-за насильственной коллективизации. Для новой городской бедноты культурность означала соблюдение определенных норм личной гигиены, которые были жизненно необходимы в тесных и переполненных жилищах. Бывшие крестьяне учились быть чистыми и опрятными, чистить зубы, носить свежее нижнее белье и одеваться пусть в непритязательном советском стиле, но аккуратно и даже элегантно. Политика повышения культурности принесла свои плоды. Хотя города трещали по швам от перенаселения, молодое поколение тех лет было самым здоровым за всю историю России.

Параллельно Сталин прививал этим бывшим крестьянам и всему рабочему классу новые модели потребления, расширяя доступ к кинотеатрам, спортивным мероприятиям, а также к потребительским товарам, таким как духи и косметика для женщин, бритвенные станки для мужчин и производимое в Крыму советское шампанское для всех. Постепенно даже для этих групп культурность стала означать нечто большее, а именно соблюдение культурных норм, хорошие манеры и хотя бы минимальное знакомство с высоким искусством. К концу 1930-х годов даже для рядовых членов партии считалось неприемлемым незнание классиков русской литературы, подобных Александру Пушкину. Чем выше было положение человека в социальной иерархии, тем важнее было для него тратить время и силы на самообразование, культурные мероприятия, включая посещение театров и выставок, развитие относительно богатой и правильной речи, а также приобретение так называемой начитанности, что предполагало чтение советской фантастики, стихов, газет, произведений Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, а также классиков русской и зарубежной литературы[190].

Историк Катриона Келли пишет, что впечатляющая успешность идеологии культурности «отчасти была обусловлена тем фактом, что она представляла собой слияние двух систем ценностей, ранее считавшихся несовместимыми, — буржуазной и интеллигентской»[191]. Это позволяло людям, занимавшим верхние ступени по-новому устроенной социальной иерархии, наслаждаться скромным консервативным комфортом, совмещая его с элитарной культурностью[192]. Смешиваясь с новым советским бомондом, высокопоставленные члены партии формировали свою идентичность, считая себя если не интеллигентами, то, безусловно, культурными людьми[193].

После Второй мировой войны, в конце сталинской эпохи, административная элита была щедро вознаграждена за верность Сталину, в частности получив доступ к специальной торговой сети, где легально продавались импортные высококачественные потребительские товары. Однако те, кто стремился сохранить высокую культурность, воздерживались от чрезмерного потребительства. Согласно критериям культурности, слишком открытая демонстрация своего процветания считалась вульгарной. Таким образом, в конце 1940-х и начале 1950-х годов культурные люди умело маскировали очевидные маркеры статуса. Особое значение этому придавали дети первого поколения партийных лидеров, которые стали взрослыми в 1940-е годы. Многие из них хотели отмежеваться от грязного партийного прошлого своих родителей, от их борьбы за власть и привилегии. Вместо этого они стремились стать частью советской интеллигенции[194].

Отойдя от революционной идеологии, советская интеллигенция начала осваивать прежние ценности и былую утонченность дореволюционной российской аристократии. Можно провести определенные параллели между советской интеллигенцией 1930-х годов и российской интеллигенцией на этапе ее формирования в 1830–1840-е годы, о которых писал Анненков. Хотя об этом не говорилось открыто, никто не отрицал, что русская литературная традиция в то время развивалась преимущественно аристократами, такими как Пушкин и Толстой. Иначе говоря, продвигая русское литературное наследие, например к столетию со дня смерти Пушкина, которое широко отмечали в 1937 году, советский режим — после радикального отказа от дореволюционной культуры в 1920-х годах — возвращал легитимность аристократическому культурному достоянию.

В ходе интервью многие респонденты ностальгировали по культуре чтения и уважению к книге, которые бытовали во времена их молодости. Сидя в своем огромном доме с минималистским дизайном в Кенсингтоне в западной части Лондона, финансист и коллекционер произведений искусства Игорь Цуканов вспоминал, как были похожи большинство советских квартир и интерьеров: «Показать свой утонченный вкус с помощью мебели или картин было почти невозможно». Единственным, что позволяло образованным людям выразить свою индивидуальность, было количество и подбор книг на книжных полках. «У нас дома была большая библиотека, и я вырос на книгах. Это типичная советская история. У нас не имелось ничего, кроме образования и книг, — сказал Цуканов. И добавил с ностальгической ноткой: — Мы все много читали в детстве. Теперь все изменилось. Мне повезло».

Продолжая тему своей принадлежности к интеллигенции, Карина, уроженка Средней Азии, а ныне обитательница Рублевки, также рассказала о своих ранних годах: «И у меня, и у мужа было очень интересное детство. Чего мы тогда только не делали! У нас было столько разных увлечений!» Говоря это, Карина выбирала салат в ресторане «Маргарита», названном в честь героини знаменитого романа Михаила Булгакова (ресторан находится на углу у Патриарших прудов, где разворачивается начальная сцена этой книги). «И конечно, мы много читали, — со вздохом добавила Карина. — Сколько же мы читали! Сегодня этого так не хватает!»

«Разве это не смешно? — возразила старшая дочь Карины, которая ненадолго заскочила к нам в ресторан. — В 1990-е годы у вас абсолютно не было времени читать, потому что у вас были другие заботы, вы зарабатывали деньги, тратили их и все такое. А теперь вы громче всех жалуетесь, что ваши дети мало читают». Эта молодая, уверенная в себе женщина со скуластым лицом и волной темных шелковистых волос вскоре умчалась на встречу со своим парнем. «В чем-то она права, — признала Карина, глядя вслед дочери. — Но все-таки она преувеличивает. Мы всегда побуждали детей читать, даже когда у нас самих не было на это времени».

Евгений, бизнесмен и коллекционер произведений искусства, также намекал на свою культурную элитарность, приобретенную еще в юности. Мы встретились в московской арт-галерее «Гараж», которая тогда еще размещалась в знаменитом здании бывшего Бахметьевского автобусного гаража. Построенное в 1927 году, само здание было спроектировано архитектором-конструктивистом Константином Мельниковым, а его крыша — инженером и архитектором Владимиром Шуховым. Сегодня из-за своей геометрической формы в виде параллелограмма это место остается одним из самых примечательных памятников советского авангарда. Даша Жукова, третья жена Романа Абрамовича, превратила это пространство площадью 8500 квадратных метров в центр современного искусства. В тот вечер Жукова открывала выставку работ скульптора Энтони Гормли, очень популярного среди московской богемы.

59-летний Евгений был одет в оливково-зеленую рубашку, светлый галстук с алыми пятнами и темно-синий костюм из кордовой ткани. Я сделала комплимент его щегольскому наряду. Он объяснил, что одежду ему шьет его любимый французский портной, которого он посещает каждый раз, когда приезжает в Париж. Французская столица — один из тех городов, которые Евгений рассматривает как возможное место для своего будущего музея. Этот музей будет посвящен русской душе, хотя, по словам Евгения, он не уверен, существует ли эта душа сегодня. Но она определенно существовала в прошлом, в период расцвета советской интеллигенции с ее высокими культурными традициями:

Моя социализация проходила под влиянием эпохи 68-го. То есть это была литература, искусство, барды, Александр Галич. Это была весна, настоящая весна! Это были Beatles! Это был невероятно интересный период. Мне было 16–17 лет. Все это оказывало огромное влияние на меня, на то, как формировалась моя личность. Это был дух свободной культуры и свободной любви в философском смысле, но в то же время мы сознавали свое единство с народом.

Евгений говорил о политическом пробуждении и свободолюбивом духе тех лет в несколько ином ключе, чем остальные его ровесники, и я хотела расспросить об этом подробнее, но его отвлекли прибывающие художники и коллеги-коллекционеры. Он пообещал ответить на все мои вопросы в следующий раз.

Хотя следующее интервью так и не состоялось, Евгений дал мне достаточно много важной информации. Многие российские предприниматели, как и он, сегодня обратились к культуре и теперь тратят основную часть своего времени на художественные проекты — в полном соответствии с теорией Пьера Бурдьё, который утверждал, что фундаментальным преимуществом, которое обеспечивается принадлежностью к привилегированному классу, является освобождение от бремени экономической необходимости. Некоторые из этих предпринимателей даже стали пренебрегать своим участием в управлении бизнесом. Так, жена Евгения взяла руководство бизнесом на себя, чтобы муж мог почти полностью посвятить себя искусству. Вот как он это объясняет:

Я принадлежу к профессиональной интеллигенции. Бизнес для меня — это просто средство для достижения цели. Я хочу заниматься тем, что меня интересует, — глобальными культурными проектами. Я один из тех, кого называют ищущей интеллигенцией, кто ищет ответы на вечные, философские вопросы.

Евгений выражает настроения тех представителей буржуазии, которым больше не нужно заботиться о зарабатывании денег, поэтому они вольны заниматься тем, что им нравится, что выходит за рамки экономической активности. Эти люди, придающие большое значение своей близости к интеллигенции, в настоящее время формируют параметры доминирующего класса — социального класса, преобладающего не только в экономической и политической сфере, но также в культуре и обществе. Эта зарождающаяся новая российская элита во многих ключевых отношениях копирует дореволюционную российскую аристократию, а также, что не менее важно, легитимирует притязания на свою особость, ассоциируя себя с советской интеллигенцией, — хотя и подгоняет эту модель под свои специфические качества и наклонности.

Надменность как маркер превосходства

За очень короткое время российская элита изменила свои критерии того, чем должно определяться ее привилегированное положение. Путешествуя по миру, ее представители познакомились с совершенно новым набором символов, стилей и вкусов. Одну часть этих представлений они с удовольствием переняли, а другую часть изменили по своему усмотрению или отвергли вовсе. Например, когда речь заходит о некоторых аспектах социального взаимодействия, иностранные обыкновения решительно отбрасываются. В первую очередь это касается поведенческих норм, посредством которых демонстрируется власть или отношение к нижестоящим. Если представители американской или британской элиты, общаясь с теми, кто ниже их по статусу, обнаруживают смесь непринужденности, теплоты, открытости и дружелюбия, не забывая при этом искусно указывать нижестоящим в социальной иерархии их место, у богатых русских это происходит не так[195].

У российской элиты другой подход. Отражая пережитки царских и советских времен, социальные отношения в России по-прежнему пронизаны иерархичностью и патернализмом. Люди с удовольствием демонстрируют свое социальное превосходство и не считают нужным скрывать высокомерие и пренебрежение к нижестоящим. В книге «Распродажа века» Христя Фриланд пишет, что, имея дело с русскими мужчинами, она привыкла к многомесячным «ухаживаниям», когда ее «опекали, не воспринимали всерьез и пытались добиться расположения, обрушивая поток комплиментов с явным сексуальным подтекстом»[196].

Немногие из тех представителей российского высшего класса, с которыми я встречалась, старались создать в нашем общении непринужденную и комфортную атмосферу. Если интервью, на их взгляд, слишком затягивалось, они открыто намекали на это. Некоторые с самого начала были неразговорчивыми и со все большей неохотой отвечали на мои дальнейшие вопросы. Социологические исследования показывают, что феномен «неохотно отвечающих респондентов» наиболее часто встречается на верхних и нижних ступенях социально-экономической иерархии[197]. К такому приему обычно прибегают люди, занимающие невысокое положение, которые хотят показать свое нежелание разговаривать, но боятся отказаться открыто. Как ни странно, точно так же ведут себя и некоторые из тех, кто находится на вершине общества.

Самым простым способом уклониться от общения со мной был отказ от обсуждения деталей встречи. Даже если мне удавалось убедить человека дать интервью, договориться о точном времени было гораздо сложнее, и мало кто соглашался назначить его на дату ближе, чем через три дня. Надо мной постоянно довлел риск отмены уже запланированного интервью. Если точное время и место не были предварительно обговорены, некоторые из потенциальных респондентов переставали отвечать на мои звонки. Были и такие, кто просто не являлся на встречу. Иные же неоднократно подтверждали свою готовность дать интервью, но затем раз за разом откладывали встречу.

Иногда это превращалось в затяжную игру в кошки-мышки, как в случае с Максимом, владельцем золотого мобильного телефона. Этот молодой бизнесмен заставил меня бегать за ним больше года. Он соглашался на встречу, а потом не отвечал на мои звонки, лишая меня возможности договориться о месте и времени. Но я настойчиво продолжала попытки, поскольку он сам давал мне надежду. В конце концов через год мы договорились о дате, но, когда я позвонила, чтобы уточнить детали, он снова не отозвался. Через какое-то время он прислал мне сообщение с обещанием перезвонить через минуту, но не перезвонил. Наконец, примерно через двенадцать часов я получила новое сообщение, в котором Максим предложил мне приехать в ресторан при казино: «Возьмите себе что-нибудь вкусненькое и узнайте, есть ли у них улитки — я заказывал их на днях. И не стесняйтесь». В конечном счете интервью состоялось и продлилось три часа, сопровождаясь обильным количеством еды. Максим оказался добродушным, гостеприимным и простым в общении человеком, что почти заставило меня забыть про год игры в прятки, с помощью которой он демонстрировал свою власть.

Как правило, наиболее уверенными в своем превосходстве над другими и поглощенными собой людьми, не желавшими ограничивать свою эксцентричность, оказывались самые преуспевающие и влиятельные русские богачи. Ваня — высокий худощавый мужчина старше пятидесяти, но моложавого вида, с темными, слегка тронутыми сединой волосами и небольшим животиком, одетый в клетчатую рубашку, джинсы и дорогие очки в темной оправе, — был самым необщительным гостем на званом ужине на вилле где-то в сотне километров от Москвы. Пока все пили шампанское, он опрокидывал рюмку за рюмкой водки. Периодически он удостаивал вниманием окружающих, в том числе и меня. Первым делом спросил о моем возрасте. Я привыкла к комплиментам: люди часто говорили, что я выгляжу по крайней мере лет на пять моложе, чем на самом деле. Но Ваня удовлетворенно кивнул, заметив: «Да, примерно столько я бы тебе и дал». Затем он поинтересовался, замужем ли я. Я сказала, что нет, и на этом разговор иссяк.

После ужина хозяин виллы попросил Ваню подвезти меня до Москвы. Когда мы оказались в машине, Ваня спросил, кто я такая на самом деле. Я вкратце рассказала о себе и задала ему тот же вопрос. Он замялся, невнятно мыча и бормоча под нос, но в конце концов заявил, что он — «что-то вроде бизнесмена». Когда мы подъехали к воротам огороженного жилого комплекса, он вдруг попросил водителя не отдавать пропуск на въезд охраннику, а передать ему. Включив в салоне свет, он поднес пропуск под лампу так, чтобы я смогла прочитать напечатанное на нем имя. Мне стало смешно от столь витиеватого способа дать мне знать, кто он такой. Ваня оказался известным олигархом.

Во время нашей полуторачасовой поездки Ваня вел себя довольно странно. Мы разговаривали о футболе, его семье, русском менталитете и том, что ему не нравится в русских людях — он использовал слово «ненавижу», и я спросила у него почему. Его реакция на мой вопрос была неожиданной: он вдруг наклонился вперед и обхватил голову руками, будто почувствовал тошноту или головокружение. Я спросила, все ли в порядке, но он не ответил. Казалось, он уснул. Я забеспокоилась, не зная, что делать в такой ситуации. Поскольку за ужином гости обсуждали разные возрастные проблемы со здоровьем, в голову лезли плохие мысли: я испугалась, не случился ли у него сердечный приступ. Но внезапно Ваня вернулся к жизни и открыл окно, чтобы закурить. Что еще удивительнее, он ответил на мой вопрос (я сама уже про него забыла), что именно ему не нравится в русских и почему. Не знаю, чем была вызвана его выходка, — возможно, он действительно задремал после того количества водки, что выпил на вечеринке. Но его странное поведение возымело эффект: если поначалу я не ощущала между собой и Ваней никакой социальной дистанции и свободно задавала любые смелые вопросы, то теперь чувствовала себя обескураженной, особенно после того, как он повторил свой трюк с обхватыванием головы руками три раза. Посредством этого поведения он — сознательно или нет — подчеркнул неравенство между миллиардером и простым исследователем.

Леонид был более прямолинеен в своем снисходительно-покровительственном поведении по отношению ко мне. Этот пожилой бизнесмен 1940 года рождения, специализирующийся на тяжелой промышленности, полностью контролировал ситуацию с того момента, как я вошла в его кабинет с видом на Москву-реку и храм Христа Спасителя. Он ясно дал понять, что у него есть абсолютно конкретные ожидания относительно того, как будет проходить интервью, как долго оно будет длиться и о чем мы будем говорить. Тем не менее, хотя Леонид и предпочитал придерживаться собственной повестки, а не отвечать на мои вопросы, было видно, что он относится к делу серьезно и стремится дать мне всю информацию, которую считает важной. Он был заметно разочарован, узнав, что я не буду основывать свое эмпирическое исследование только на материале этого полуторачасового интервью.

В ходе нашей беседы Леонид время от времени делал попытки проверить мои знания. Это было в его характере: бывший ученый, ставший бизнесменом, он продолжал читать лекции в высших учебных заведениях — и теперь, оседлав любимого конька, излагал мне свои научные и философские взгляды. Хотя Леонид казался немного уставшим, он не сбавлял авторитарного тона, делая одно догматическое заявление за другим. «Теория Большого взрыва доказана. А из этого следует, что Бог есть, — заявил он, меряя шагами кабинет. И, глядя на меня сверху вниз, продолжил: — Теория Дарвина — абсолютная ерунда. Могу заверить вас в этом как профессор, опубликовавший более сотни научных работ».

Этот человек, взгляды которого, по всей видимости, никто никогда не решался оспаривать или критиковать, казался немного оторванным от мира и в какой-то мере неадекватным в своей самооценке. Леонид гордился многими вещами, которых ему удалось достичь в жизни, но особенно — своим писательским талантом. По его словам, литературное творчество ставит его в один ряд с таким величайшим русским мастером короткой прозы, как Антон Чехов. Правда, по его собственному признанию, пока он уступает великому писателю в продуктивности: Чехов написал более двухсот произведений, тогда как Леонид пока закончил только одно (он позаботился о том, чтобы я взяла экземпляр у секретаря). Впоследствии я встречалась с ним еще два раза; вторая встреча была организована специально для того, чтобы вручить мне диск с документальным фильмом с участием Леонида, который был показан на одном из западных телеканалов.

Некоторые респонденты, казалось, наоборот, были смущены необходимостью говорить о себе. Как-то в офисе известного модного дизайнера я познакомилась с журналисткой Полиной. Через несколько недель она позвонила мне и сказала, что договорилась для меня об интервью с бизнесменом-промышленником, бывшим офицером КГБ. Когда мы вошли в его кабинет, Федор — крупный широкоплечий мужчина с приплюснутым носом — чувствовал себя настолько неловко и напряженно, что у него дрожали руки. Впрочем, познакомившись со мной, он быстро успокоился, и интервью прошло прекрасно. Когда мы от него вышли, Полина сказала, что Федор очень разволновался, когда узнал, что у него хочет взять интервью западная журналистка (так она меня представила). Она объяснила, что такая неуверенность в себе иногда встречается среди представителей его поколения.

Хотя Федор был нетипичным примером, следует отметить, что многие из моих респондентов, казалось, не обладали базовыми навыками неформального общения. То, что люди других культур, особенно британцы и американцы, считают естественным, для русских часто бывает сложным и утомительным: высокий статус для них вовсе не предполагает наличия развитых навыков социального взаимодействия. На самом деле их статус может для них означать как раз обратное, освобождая от обязанности поддерживать разговор. Так, Аркадий считает, что достиг такого этапа в своей жизни, когда не он должен развлекать и заинтересовывать людей, а они его: «Когда я встречаюсь с новыми людьми, мне хочется, чтобы с ними было интересно… Я не хочу говорить сам, прилагать усилия. Я делал это двадцать лет».

Социальная обособленность входит в число атрибутов богатых людей наряду с почтенной семейной историей, заслуженной и основанной на личных достоинствах успешностью, эксклюзивностью в образе жизни и выборе имущественных благ, меценатством и заботой о менее удачливых членах общества. Социолог Пьер Бурдьё считал социальную обособленность естественным выражением общественной значимости. Хотя он приписывал это свойство устоявшейся и зрелой буржуазии (такой как французская), но, несмотря на существенные различия между Францией 1970-х годов и постсоветской Россией, понятия Бурдьё работают и в отношении российского общества.

На формирование современной российской буржуазии оказал влияние ХХ век, поэтому ей присущи внутренние противоречия и специфические особенности. Ее представители формируют свою идентичность, помимо прочего, дистанцируясь от других, особенно от групп, обладающих теми характеристиками, которые ранее демонстрировали они сами, но впоследствии начали отвергать. Многие из моих респондентов в той или иной форме начали преобразовывать свои изобильные экономические ресурсы в культурные и символические. Они научились не хвастаться деньгами, а вести себя более сдержанно и придерживаться более избирательных и утонченных вкусов. Демонстрация богатства приобрела более умеренный и индивидуальный характер. Однако в первую очередь меняются вкусы в отношении внешних атрибутов и предметов потребления, тогда как изменения в манерах, моделях поведения и самоощущении занимают гораздо больше времени.

Глава 3

Добиваясь легитимности и превосходства

В книге «Капитал в XXI веке» французский экономист Тома Пикетти подвергает уничтожающей критике идею «моральной иерархии богатства», согласно которой смекалка и усердный труд оправдывают большие состояния, в отличие от эксплуататорского извлечения прибыли и наследования. Пикетти вообще отвергает понятия «заслуженного» и «незаслуженного» богатства, утверждая, что такое разделение скрывает структурные факторы, которые увековечивают социальное неравенство[198].

Большинство сверхбогатых людей, когда говорят о своем богатстве, апеллируют к его меритократической основе (т. е. богатство в их понимании досталось им как самым достойным). Среди ключевых «достоинств» они обычно называют талант, интеллект, предпринимательские способности, силу воли и трудолюбие. Разграничение заслуженного и незаслуженного богатства практикуется во многих обществах[199]. И это несмотря на то, что в настоящее время во многих странах мира основным компонентом в определении социального класса стало унаследованное богатство[200]. Тем не менее, как показали недавние исследования, больше всего в меритократию как оправдание неравенства верят именно там, где неравенство продолжает расти[201]. В этом есть важный идеологический момент: массовая вера в то, что привилегии заслужены, помогает удерживать капитализм на плаву[202].

Меритократические убеждения опираются на веру в существование «хорошего» богатства. Понятие «хорошего» богатства относительно и строится на противопоставлении «плохому» богатству[203]. Американский социолог Рэйчел Шерман изучила вопрос о том, как идея моральной иерархии богатства воплощается на практике и как богатые люди на практике разрешают конфликт между наличием богатства и его заслуженностью. Опросив состоятельные нью-йоркские семьи, она обнаружила, что «хорошие» богачи используют набор стратегий, позволяющих им дистанцироваться от тех, кого они считают морально недостойными собственных богатств из-за таких качеств, как жадность, расточительность, лень и высокомерие. Они рассматривают себя как трудолюбивых и социально ответственных людей и поощряют своих детей вести себя так, будто они ничем не отличаются от обывателей. Дети ни в коем случае не должны требовать к себе особого отношения или показывать свое превосходство[204]. Это соответствует представлениям Макса Вебера, согласно которому обладатели власти и богатства всегда хотят верить, что их привилегии «заслуженны», поскольку их личностные качества совершеннее, чем у других людей[205]. Кроме того, они желают, чтобы в это верили и все остальные[206].

Чтобы надолго обеспечить себе безопасность, богатой элите нужно обзавестись моральным авторитетом. Но для этого люди должны уважать существующее общественное устройство. Чтобы общество смирилось с социальным неравенством и иерархией привилегий, значительная его часть должна верить в то, что это приемлемый и, возможно, даже справедливый порядок вещей. Как писал Бурдьё, подобные убеждения не артикулируются сознательно и открыто: они должны восприниматься как нечто само собой разумеющееся и естественное — то есть быть, если пользоваться его терминологией, неосознаваемыми ложными убеждениями (méconnaissance)[207].

Вне всякого сомнения, обретение легитимности остается для богатых русских серьезнейшей проблемой, особенно если учесть, что подавляющее большинство россиян считает процесс накопления богатства в 1990-е годы в высшей степени нелегитимным[208]. Но в текущих политических условиях эта проблема не влечет за собой острых угроз. Хотя в России проводятся парламентские и президентские выборы, вертикальная организация власти означает, что буржуазия, избегая контроля со стороны общества, опекается только Кремлем. Когда того требуют его интересы, Путин может использовать негативное отношение россиян к богатой элите в собственных целях, но в остальное время он укрепляет ее положение, употребляя свою власть для защиты ее притязаний на собственность. Следовательно, чтобы избежать печальной участи бывших олигархов, подобных Березовскому и Ходорковскому, богатым русским необходимо определить, какой именно набор качеств и какой нарратив (помимо их умения ловко переигрывать остальных) позволят им утвердить идею о заслуженности своего богатства в общественном сознании, оставаясь при этом на хорошем счету у Кремля.

Наследие 1990-х

Советская пропаганда утверждала, что при капитализме богатство небольшой горстки людей («акул капитализма») достигается исключительно за счет лишений большинства[209]. Суровая реальность 1990-х годов, в которой торжествовал принцип «Человек человеку волк», подтвердила правоту этой пропагандистской мантры. В отличие от Запада, где буржуазия с начала XIX века активно занималась развитием промышленности, в России капиталистическое накопление 1990-х сопровождалось снижением ВВП, сократившегося с 1990 по 1997 год в два раза. Становление российского капитализма было ознаменовано резким падением уровня жизни простых граждан и самым стремительным в человеческой истории формированием новой богатой элиты[210].

Бывшая журналистка Financial Times, а ныне канадский политик Христя Фриланд на протяжении того десятилетия непосредственно наблюдала, как первые олигархи накапливали свое богатство. По ее словам, «эти шестеро искренне верили в то, что победили в жестокой капиталистической конкуренции 1990-х годов благодаря тому, что они — самые могучие, умные и смелые мужчины не только во всей стране, но и, вероятно, во всем мире». Они считали своими сильными сторонами умение «чуять» открывающиеся возможности, упорство и решимость в достижении целей, а также готовность идти на риски[211]. Как с гордостью сказал Фриланд тогдашний олигарх Михаил Ходорковский: «Мы все рисковали, чтобы добиться того, чего мы добились. Просто не каждый способен так рисковать». В его следующем комментарии скрытая нота самолюбования звучала еще сильнее: «Если человек не олигарх, с ним что-то не так. У всех были одинаковые стартовые условия, каждый мог сделать то же самое, что и мы»[212].

В то время Ходорковский был уверен, что его успех оправдывает все, в том числе презрительное отношение к верховенству закона и простым россиянам. Но после десяти лет тюрьмы он публично признал, что несет значительную долю личной ответственности за сложившуюся в России политическую ситуацию, поскольку в 1990-е годы отдавал приоритет проведению экономических реформ за счет социального благополучия населения[213]. Мало кто из представителей элиты решился на столь резкую самокритику.

Петр Авен является ведущим апологетом либерализма среди российских олигархов. Он также долгое время оставался любимцем западных СМИ — из-за прекрасной коллекции картин и умения вращаться в западном высшем обществе. В беседе со мной он признал, что сам не может служить моральным авторитетом, потому что его имя слишком тесно связано с быстрым обогащением 1990-х[214]. Тем не менее, по его словам, он сохранил приверженность неолиберальным взглядам. В 2000 году он призывал Путина перейти к «рейганомике» под диктаторским контролем: к модели, которую использовал бывший чилийский диктатор Аугусто Пиночет, чтобы провести радикальные экономические реформы[215]. По словам Авена, это позволило бы Путину выполнить обещание снова сделать Россию великой[216]. Больше десяти лет спустя, в 2013 году, Авен по-прежнему открыто восхищался Пиночетом и его диктаторским неолиберализмом, хотя теперь он добавлял, что в России такой деятель появиться не может: «Для появления лидера, подобного Пиночету, в обществе должны сложиться определенные предпосылки. Во-первых, элита не должна быть коррумпированной. Во-вторых, дух законопослушности должен быть на очень высоком уровне»[217].

Авен — не единственный среди российских сторонников экономического либерализма, кто восхищается Пиночетом. Это неудивительно, поскольку Пиночет был антикоммунистом и неолибералом. На одном публичном мероприятии я спросила у бывшего вице-премьера Альфреда Коха, соратника Авена по рыночным реформам 1990-х годов, который курировал пресловутые залоговые аукционы 1995-го и вместе с Чубайсом проводил очередную приватизацию 1997-го, что он сделал бы иначе, если бы можно повторить 1990-е годы. Он долго молчал, но в конце концов ответил, что изменил бы одну вещь: выстроил бы программу приватизации на основе такой же пенсионной реформы, какая была проведена Пиночетом. (Фактически в Чили действует полностью частная пенсионная система, сегодня все чаще критикуемая за пренебрежение нуждами беднейших слоев населения[218].)

В 1990-е годы реформаторы-рыночники с их жаждой быстрых неолиберальных реформ и глубокой ненавистью к коммунизму, не сдерживаемые влиятельной, критически мыслящей и социально ориентированной интеллигенцией, обладали почти полной свободой для реализации неолиберальной повестки дня. Отсутствие активного гражданского общества означало, что в социуме не было никакой регулирующей силы, которая могла бы обуздать новую элиту как в отношении методов ведения бизнеса, так и в моральном плане[219]. Инициативы гражданского общества, зарождавшиеся в ходе перестройки и в первые годы преобразований, так и не охватили широкие слои населения. Отчасти это было связано с тем, что после семидесяти лет советского авторитаризма, включая сталинский тоталитаризм, у населения России отсутствовала устоявшаяся традиция гражданского участия, на которую можно было бы опереться[220].

Нехватка гражданского общества усугубляется широко распространенной безответственностью. Это чувствуется до сих пор, в том числе и среди молодых представителей бизнес-элиты, которые продолжают считать моральную нечистоплотность обычным делом. Молодой бизнесмен Артем, специализирующийся на нефти и финансах, признался мне, потягивая коктейль в баре отеля Claridge’s в лондонском районе Мейфэр: когда ему не удается добиться своего с помощью статуса или денег, он прибегает ко лжи. Ему приходится делать это довольно часто, по несколько раз в день — но «ради блага других», заверил он меня. Собеседник вел разговор с отсутствующим видом, время от времени поправляя манжеты на своем идеально сидящем темно-синем пиджаке. «Да, я умею лгать, хотя мне не очень нравится это делать, — продолжил он. — Нет, никакой вины я не чувствую». Он улыбнулся, продемонстрировав свои идеально белые зубы. С такой нервной работой, как у него, цель оправдывает средства: «А иначе ничего не добьешься. Чем враждебнее среда, тем больше приходится лгать». Ничто во внешности Артема не выдавало того, насколько безжалостным он может быть в деловых вопросах. Он раскрыл мне свой рецепт сохранения спокойствия: «Знаете, что самое главное нужно знать о нашей совести? То, что она довольно гибкая и мобильная. Вам нужно заключить с ней один глобальный контракт раз и навсегда, а не перезаключать его заново каждый раз».

Артема воспитывали на методах ведения бизнеса, которые были приняты в России в 1980-х и 1990-х годах, когда вознаграждались индивидуальная инициатива, агрессивность и жесткость. В те годы процветали хамелеоны, способные легко менять свои моральные правила. Впрочем, двуличие как стратегия выживания было широко распространено на протяжении всего советского периода. Люди клялись в верности коммунистической партии, но не верили в эти слова, о чем говорили только в окружении близких друзей и членов семьи. Такая автоматическая «смена лиц» и сочетание разных, зачастую противоположных ценностей стали чем-то нормальным — причем во времена СССР это не обязательно свидетельствовало о циничном оппортунизме и корыстном обмане[221].

«Больше всего меня беспокоит вопрос свободы», — заявил 24-летний Павел, банкир и сын очень состоятельного бизнесмена. У Павла четкие приоритеты. «Бедность и нищета» не фигурируют в его списке «десяти ключевых проблем России»: «На самом деле не стоит придавать бедности такого уж большого значения. Да, возможно, в России есть бедность, — продолжил он после краткой паузы, — но меня это не особенно волнует. Бедность — это скорее следствие других реальных проблем, таких как отсутствие свободы, изоляция, закрытость от мира. Вот они-то меня беспокоят». Павла раздражало, что большинство россиян не разделяет его приоритетов, и это он считал еще одной серьезной проблемой: «Здесь полная апатия».

Сорокалетний предприниматель Владимир, работающий в сфере PR, сочетает неолиберальные взгляды с индивидуальным авантюризмом. Он считает себя не столько бизнесменом, сколько представителем узкого круга настоящей московской интеллигенции. В какой-то момент интервью он упомянул, что в детстве мечтал быть похожим на Робина Гуда. «Вот как? — сказала я. — Значит, вы мечтали отбирать деньги у богатых и отдавать их бедным?» Владимир удивленно посмотрел на меня и громко рассмеялся: «Нет-нет, я хотел жить в лесу и стрелять из лука». Ему нравились атрибуты мужественности, присущие средневековому герою. Воспользовавшись моим замешательством, Владимир счел необходимым уточнить свои взгляды: «Тогда я не думал о бедных. Да и сейчас тоже не думаю». Он убежден, что бедные сами несут ответственность за свою судьбу: «Да, в России чудовищное социальное неравенство, но я не против этого. Я не социалист. На мой взгляд, каждый может зарабатывать деньги, если он не болен и не инвалид. Не вижу причин помогать этим людям». Его взгляд стал жестким. «Пусть помогают себе сами. Если они не ленивы и не идиоты, что-нибудь да придумают, — продолжил он и добавил вызывающим тоном: — Это относится и к женщинам тоже!»

Все дело в генах?

Жена миллиардера Екатерина пришла в раздражение от моего вопроса о том, что именно из переданного ей родителями помогло ей добиться успеха: «Послушайте, я получила от своих родителей гены. Понятно, что именно эти гены и позволили мне стать той, кем я стала, развить в себе все те качества, которые сделали меня успешной». Она отвернулась, чтобы подозвать официанта, который в тот летний понедельник на крыше отеля The Standard в Нью-Йорке не спешил реагировать на энергичные призывы русской посетительницы. Одетая в белый брючный костюм, Екатерина в свои почти шестьдесят выглядела сногсшибательно, хотя и несколько пугающе. Наконец-то ей удалось дозваться официанта и заказать три мохито: почти без сахара для нее и два обычных для меня и ее мужа Геннадия, который курил у стеклянного ограждения с видом на реку Гудзон. Немного смягчившись, она объяснила поподробнее:

У меня нет благородных корней. Мои родители — простые люди. Они тоже достигли всего своими силами, благодаря своим способностям. Несмотря на то что у них в жизни было мало возможностей, они получили университетское образование. Мой отец родился в деревне — в семье было десять детей. Он стал профессором и выдающимся ученым в своей области. Моя мама родом с Украины. Сразу после войны она сама поступила в Московский университет. Всю свою жизнь она посвятила науке. Получила докторскую степень и работала старшим научным сотрудником, причем довольно успешно.

Екатерина убеждена, что именно гены, наделившие ее родителей столь сильными и волевыми характерами, стали главным фактором, который способствовал их впечатляющему подъему по карьерной и социальной лестнице. Она рассматривает социальный подъем своих родителей как их личную заслугу — как результат работы их «генов», а не как следствие массовой социальной мобильности послевоенных лет, которой в значительной степени способствовала советская система образования, ориентированная на широкие слои населения.

Как видите, никто не помогал им прокладывать путь. Они были наделены природными и биологическими ресурсами, которые сумели использовать в полной мере, несмотря на все трудности того времени. Им обоим было присуще стремление к образованию и культуре, определенному образу жизни. И я унаследовала все это. Вот что действительно замечательно.

Особенно показательно, что нарратив Екатерины вращается вокруг ее жажды знаний и трудовой этики, которые она якобы унаследовала от матери и отца. Ее супруг, к тому времени присоединившийся к нам за столиком, подтвердил ее слова. Геннадий рассказал об одном из их сыновей, чрезвычайно одаренном молодом человеке, который в свои 15 лет уже получил предложение учиться в университете Лиги плюща. «Я бы не сказал, что он гений, но он очень способный. Как и Екатерина. Ты сообщила Элизабет, что окончила очень престижный университет с красным дипломом? — спросил он у жены и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Физический факультет, где на сотню мужчин обычно приходится не больше двух женщин». Крутя в руках пачку сигарет, он добавил чуть извиняющимся тоном: «Думаю, у меня тоже есть кое-какие способности».

Геннадий был одет в бежевые льняные брюки, голубую рубашку и панаму, которая заставила меня подумать, что под ней он скрывает свою лысину. Миллиардер был несколько неуклюж в плане общения; в его манере держаться осталось что-то советское. Он не выпячивал свое эго и говорил о себе скромно («Наш сын намного меня превзошел»), хотя чувствовалось, что он гордится своей ролью в успехе сына.

Неудивительно, что Геннадий предпочел не упоминать других факторов, которые помогли их сыну развить свои таланты, — в частности, то, что мальчик вырос в очень привилегированных условиях: в чрезвычайно богатой семье, происходящей из социально привилегированной советской интеллигенции, с семейной культурой, где ценились честолюбие и целеустремленность. Вместо этого Геннадий — хотя он и назвал себя атеистом, воспитанным в кругу, где все, включая родителей, бабушек и дедушек, были членами коммунистической партии, — объяснил необычайную одаренность членов своей семьи двумя причинами, обе из которых находятся за пределами рационального мышления и критики: «Это все благодаря Богу и благодаря генам».

Из всех возможных причин успеха гены и Бог назывались чаще всего, и многие мои респонденты тем или иным образом намекали на свою «избранность». Следует отметить, что подобные убеждения напрямую перекликаются с постулатами протестантизма. Кальвинистская этика гласит, что каждый человек имеет собственное предназначение, определяемое божественной волей, которое он обязан реализовать. Новые русские буржуа говорили мне о врожденном призвании к предпринимательству и о заслуженности своего успеха именно в таком ключе. Задатки к тому, чтобы стать успешными капиталистами, были заложены в их ДНК, а это означает, что такова была Божья воля.

Нефтяник Иван из Сургута за обедом в московском ресторане размышлял о связи между личными заслугами, генами и Божьей волей: «Не понимаю людей, которые говорят: „Я горжусь, что я русский“ или хвастаются 45-м размером ноги. В конце концов, это все дается свыше, от Бога». Этот физически внушительный человек с мощным, под стать, баритоном сказал, что его жизненный девиз — «Гордись только тем, что сделал сам». Он применял этот принцип и к своей семейной истории: «Мои предки происходили из польской шляхты [дворянского сословия]. Наша фамилия впервые упоминается в 1280 году. В нашей семье благородство передается с генами. Но… — тут Иван на секунду остановился и наполнил наши рюмки водкой, — я абсолютно этим не горжусь!»

Тем не менее Иван относится к генам очень серьезно и даже объясняет ими свои политические взгляды. Он рассказывал во время нашей беседы, что считает себя в некотором роде оппозиционером, придерживающимся чуть более либеральных воззрений, чем кремлевский клан, и никоим образом не одним из тех, кого власть может легко подчинить своей воле: «Мое политическое сознание на 98 % имеет генетическое происхождение. Оно досталось мне от матери». Он рассказал мне историю, которая произошла с его матерью в 1943 году:

После оккупации Украины маму угнали на работу в Германию. Тогда ей было восемнадцать. Она работала на фабрике в Мангейме. В 1943 году она сумела вернуться домой, и один сотрудник НКВД начал ее домогаться. Она пошла в отдел по делам женщин, чтобы посоветоваться, что делать. А потом взяла бланк и написала заявление на имя начальника НКВД, в котором заявила, что она девственница и этот сотрудник оскорбляет ее своим поведением.

Иван восхищался матерью: «Только представьте: 21-летняя девушка пишет жалобу самому начальнику НКВД на его коллегу! Тот заставил своего подчиненного перед ней извиниться». «Она была очень красивой», — задумчиво произнес он, погруженный в воспоминания. И наконец, выпрямившись на стуле, подвел итог этой истории: «Понятно, что все это я получил через гены, эту готовность бороться».

Скорее всего, Иван хорошо понимает, что не столько гены, сколько данное матерью воспитание и ее роль как образца для подражания оказали ключевое влияние на формирование его мировоззрения и личности. Он может даже согласиться с тем, что этические решения, которые и делают нас людьми, никоим образом не предопределены генетически. Тем не менее, когда я спросила его о факторах успеха, ему в голову в первую очередь пришли гены.

Хотя в большинстве случаев объяснение собственной успешности ссылками на генетику придумывалось респондентами экспромтом, на ходу, оно не было абсолютно случайным. Такого рода биологическая аргументация распространена в России вовсе не потому, что все безоглядно верят в роль генов, но из-за того, что генетика предлагает удобное оправдание неравенства. Трудно оспаривать то, что якобы предопределено самой природой. Кроме того, светские способы «натуралистического» объяснения социального и исторического имеют в России сильную традицию. И это несмотря на утверждение Карла Маркса о том, что бытие определяет сознание.

Советская традиционалистская идеология утверждала, что все в обществе должно соответствовать установкам «природы»; это касалось, например, традиционной семьи и гендерных ролей с упором на материнство для женщин. Глубокое укоренение этих идей среди интеллигенции отчасти было связано с тем, что в СССР приоритет отдавался естественным, а не социальным наукам. Способствовал этому и консервативный характер советского инакомыслия[222].

Следовательно, в то время как на Западе критическая мысль, особенно феминистская, доказывала, что навязанные обществу репрессивные иерархии являются чисто человеческим конструктом, не имеющим никакого отношения ни к природе, ни к биологии, советская интеллигенция продолжала тяготеть к политически консервативным взглядам, которые сочетала с биологическими интерпретациями общественной истории и человеческого поведения. Американский историк науки Лорен Грэхэм в начале 1980-х годов писал по поводу СССР следующее: «Точка зрения, подчеркивающая значение „природных“ факторов, пользовалась хотя и не всеобщей, но на удивление широкой поддержкой среди не только генетиков, но и целого спектра, казалось бы, несовместимых друг с другом групп, включая представителей литературного авангарда, диссидентов, антимарксистов, специалистов-этнографов, консервативно настроенных националистов и представителей милицейского руководства»[223]. Многие из моих респондентов — сознательно или нет — переняли это биологически мотивируемое мировосприятие. Оно пережило советский период и процветает сегодня. Путинский консерватизм и растущее влияние Русской православной церкви не укрепили, но и не ослабили подобный биологизм[224].

Впрочем, склонность придавать особое значение генам отличает не только российскую, но и североамериканскую элиту. Согласно нескольким исследованиям, проведенным социальным психологом Майклом Краусом, представители высшего класса США склонны придерживаться эссенциалистских воззрений, включая убеждение в том, что их успешность обусловлена врожденными талантами[225]. Однако в большинстве своем они достаточно осмотрительны, чтобы не позволять себе, по крайней мере публично, декларировать такие взгляды — особенно на фоне усугубления социального неравенства. В этом и состоит принципиальное различие между российскими и западными элитами: последние используют более деликатный публичный нарратив, который легче «переваривает» широкая общественность, в отличие от неприкрашенного русского стиля.

Нарратив богатых русских, проводящих много времени на Западе, меньше сфокусирован на генах как таковых, но тоже содержит натуралистические элементы — например, предпринимательству приписывается некая биологическая подоплека. «Предпринимательство — это талант. Оно требует определенного набора качеств: быстроты мышления, смелости, силы воли и многого другого», — объяснял мне мультимиллиардер Петр Авен. Сам он этими качествами не обладает (по его словам, по складу характера он больше ученый), но зато сумел успешно применить в бизнесе свои академические навыки. «В каждом обществе есть определенный процент прирожденных предпринимателей, — считает Авен, хотя таким факторам, как воспитание и окружение, он также отводит определенную роль: — Конечно, смогут ли люди реализовать подобные задатки, во многом зависит от среды, в которой они растут и живут».

Некоторые респонденты также подчеркивали роль удачи. «Разумеется, гены многое решают в жизни, они определяют личность, — рассуждал миллиардер Роман Авдеев. — Но у меня не было особых талантов. Мне просто сильно в жизни везло». Вернувшись в 1988 году с военной службы, он продолжил учебу в Московском энергетическом институте и параллельно занялся продажей декодеров для телевизоров. На сегодня ему принадлежит Московский кредитный банк, один из крупнейших частных банков в России по размеру активов, а личное состояние самого Авдеева в 2021 году оценивалось в 1,8 долларов. Экономист Роберт Фрэнк считает, что в обществе, где победитель получает все, удача действительно является ключевым фактором, который определяет, кто именно из массы талантливых, способных, образованных людей достигнет вершины[226].

Выводы Фриланд, непосредственно наблюдавшей за восхождением олигархов в 1990-е годы, совпадают с заключением Фрэнка: их успех, по ее мнению, в значительной мере был обусловлен удачей. Речь идет не только о том, чтобы оказаться в нужном месте в нужное время: «Вы могли где-то что-то прочитать или у вас могла состояться какая-то беседа, и эта отложившаяся в голове информация позволила вам увидеть зарождающуюся возможность в стремительно меняющемся мире»[227]. Социальный предприниматель Вероника Зонабенд признает, что ей и ее мужу повезло «жить в нужном месте в нужное время»: «Мы смогли очень быстро адаптироваться — в этом было наше главное преимущество». Причем Зонабенд считает способность к быстрой адаптации не индивидуальной чертой их характеров, но следствием счастливого совпадения их возраста и запроса эпохи: «Нам повезло: в тот момент, когда менялись системы и открывались новые возможности, мы находились как раз в том возрасте, когда человек наиболее гибок, чтобы всем этим воспользоваться».

Несмотря на всю логичность такой точки зрения, среди моих респондентов она была скорее исключением, чем правилом. Удача редко фигурирует в их нарративах, и несложно догадаться почему. Признание роли везения как ключевого фактора на пути к богатству существенно подрывает их версию личного успеха, который они объясняют собственными достижениями и заслугами. Это особенно верно в тех случаях, когда богатство слишком явно связано с нелегитимным источником, будь то преступная деятельность, коррупция или непотизм. Опять же, богатые русские не одиноки в своем стремлении игнорировать везение как важнейшую составляющую их успеха. Фрэнк утверждает, что подавляющее большинство успешных людей по всему миру склонны отвергать удачу, объясняя свои достижения талантами, интеллектом и трудолюбием[228].

Религиозность

Частые упоминания Бога наряду со ссылками на гены отражают специфическое отношение к религии в постсоветской России. Советское воспитание было в основном атеистическим. Хотя в некоторых семьях религиозные традиции берегли на протяжении всего советского периода, советская элита — члены коммунистической партии, офицеры, прокуроры, сотрудники КГБ и другие — придерживалась атеистических взглядов. Но в условиях постсоветского ценностного вакуума и путинского консерватизма многие представители элиты, несмотря на атеистическое советское воспитание, начали открывать для себя религиозную веру.

Этот процесс непрост. Бывший миллиардер Борис Минц признался мне, что не может поверить в Бога, потому что вера либо впитывается с молоком матери, либо приходит в результате некоего откровения. С тех пор как ему исполнилось пятьдесят, он считает себя агностиком, а не атеистом; религия вошла в его жизнь через благотворительную деятельность, связанную с иудаизмом. Минц входит в президиум Российского еврейского конгресса и активно участвует в его деятельности. «Я читал всё: Ветхий Завет, Тору, Коран. Но религия [иудаизм] всегда больше интересовала меня с теологической, философской точки зрения». Минц обосновывает такие отношения с религией потребностью в интеллектуальном и духовном росте: «Я достиг некой зрелости и тесно общался с раввинами, которые многому меня научили». Несколько раз на Пасху он ездил вместе с группой других российских миллиардеров еврейского происхождения в Израиль, где они путешествовали по пустыне и изучали иудаизм.

Но такого рода возрождение религиозности все-таки не очень распространено среди российской элиты, в особенности если говорить о молодом поколении. В 1990-е годы отец Ильи стремительно разбогател на нефтяном бизнесе и вошел в число пятисот самых богатых людей мира. Позже вместе с женой он переехал в Израиль. Илья и его сестра учились в Соединенных Штатах, после чего Илья работал банкиром, журналистом, актером, технологическим предпринимателем и инвестором-ангелом, скупавшим технологические стартапы в Израиле и США. Их семья всегда была атеистической: «Я не религиозный человек. У нас в семье таких нет. На самом деле я абсолютно антирелигиозен. Я не просто равнодушен к религии, но активно настроен против нее».

С русским православием дела обстоят не менее сложно. Согласно послевоенному британскому историку Эрику Хобсбауму, христианство в Восточной Европе во многих отношениях неразрывно связано с национализмом и может быть охарактеризовано скорее как оплот национальной идентичности, чем как конфессия[229]. Именно это и примиряет первое поколение российской элиты, воспитанное в духе советского атеизма, с постсоветским консерватизмом, который в значительной мере опирается на обновленное русское православие.

Я встретилась с Дмитрием Киселёвым, «главным пропагандистом России», как окрестил его журнал The Economist[230], в его кабинете в офисе Всероссийской государственной телерадиокомпании (ВГТРК), где до 1956 года располагалось одно из управлений ГУЛАГа Министерства внутренних дел. Журналист признался, что не принял никакой веры: «Сам я не религиозен, но, разумеется, не отношу себя ни к мусульманам, ни к буддистам. Я поддерживаю Русскую православную церковь, потому что такова наша традиция». И пояснил, словно извиняясь: «Я получил атеистическое воспитание. Отец не был верующим. После массовых репрессий начала 1920-х годов мои бабушка и дедушка не хотели воспитывать своих детей в вере, потому что это было слишком рискованно».

Тем не менее Киселёв поддерживает в своей семье религиозность и культивирует связи с элитой, выстраиваемые через церковь. Кажется, он с искренним благоговением относится к патриарху Кириллу, главе Русской православной церкви, и восхищается его образом жизни: «Кирилл — поистине выдающийся человек, настоящая личность. Представляете, он ездит на мотоцикле и катается на лыжах. И еще он один из величайших философов нашего времени». Киселёв гордится близким знакомством с ним: «Он крестил моего младшего сына. Он сам предложил. Мне нравятся люди такого масштаба, — продолжил он. — Те, кто увлечен своим делом, кто служит примером для своих детей». Комментарии Киселёва по поводу религии носили ярко выраженный гендерный характер. Он считает патриарха образцом для подражания, который подходит мужчинам, но женщинам отводит другую религиозную идентичность, больше сфокусированную на их бытовых обязанностях: «Разумеется, моя жена верующая».

Киселёв был женат много раз — в 22 года он вступил уже в третий брак. Такое поведение не одобрялось коммунистической партией: в нем видели проявление низкой морали и отсутствия дисциплины. В результате многочисленные браки преградили ему путь к карьерному росту, а также стали препятствием для вступления в КПСС и выезда за границу, из-за чего Киселёв затаил обиду на советскую власть в последние годы ее существования.

Сегодня Киселёв публично выражает свои ультраконсервативные взгляды, в том числе в отношении гомосексуальности[231]. Он расхваливает ранний советский период — несмотря на тогдашний агрессивный атеизм и тот факт, что оба его деда стали жертвами сталинских чисток. Он сказал мне, что считает сталинскую эпоху самым значимым периодом в российской истории: «Проблем тогда было куда меньше, чем сейчас. Не было всех этих наркоманов, гомосексуальных браков и прочего. Православие с самого начала выступало против подобных вещей. Лично я вижу в них протестантско-лютеранскую порчу». Проведя параллели между консервативными православными ценностями и сталинизмом, Киселёв продемонстрировал всю глубину своей консервативной идеологии.

Такое превознесение Сталина созвучно с нынешним укреплением путинской власти и подъемом патриотизма. В общенациональном опросе, проведенном «Левада-центром»[232] в 2021 году, 56 % респондентов согласились с утверждением, что Сталин был великим вождем[233]. В ходе схожего опроса, но с несколько другими формулировками, проведенного в 2016 году, 54 % опрошенных выразили согласие с постулатом, что он сыграл положительную роль в истории страны, — в 2006 году таких было лишь 42 %. В 2016 году 57 % согласились с характеристикой Сталина как мудрого правителя, который превратил Советский Союз в могущественную и процветающую державу, — это на 10 % больше, чем в октябре 2012 года[234]. Хотя Киселёв не претендует на то, чтобы навязывать модель православного вероисповедания всему обществу, его комментарии о сталинской эпохе, пропущенные через призму современного православия и транслируемые на всю страну, оказывают немаловажное влияние на формирование мировоззрения российских телезрителей.

Социальное неравенство и ностальгия по советским временам

Христя Фриланд вспоминает, что примерно до середины 2010-х годов на глобальных форумах и конференциях, проводимых различными международными институтами, можно было свободно говорить о бедности, но при этом на тему социального неравенства накладывалось табу. Бедность было принято рассматривать как явление, совершенно обособленное от неравенства: в ней не видели проблему, тесно связанную с неравномерным распределением ресурсов. Разговоры о социальном неравенстве, что вполне очевидно, могут привести к весьма тревожным последствиям для состоятельных элит, поставив под сомнение их легитимность. Однако на фоне продолжающегося роста неравенства в последние годы это стало горячей темой, по крайней мере среди наиболее просвещенных и дальновидных представителей международного бизнеса и политического истеблишмента[235]. В России же такого дискурса нет — несмотря на то что за всю человеческую историю ни в одну другую эпоху и ни в одном другом обществе социальное неравенство не росло так быстро, как в России после краха советского строя.

Бизнесмен грузинского происхождения и коллекционер произведений искусства Давид Якобашвили, в настоящее время специализирующийся на топливно-энергетическом секторе, больше известен как основатель крупнейшей компании по производству молочных продуктов и напитков «Вимм-Билль-Данн». В 2021 году Forbes оценил его состояние в 700 млн долларов. Мой вопрос, обеспокоен ли он социальными угрозами, сопровождающими расширяющуюся пропасть между богатыми и бедными, вывел его из равновесия. «Нищета в России — вот что меня беспокоит. Но уж точно не социальное неравенство! Все эти разговоры о социальном неравенстве только ведут к революции, а это никому не нужно! Нет, нет и нет!» — выпалил он. И уже чуть менее эмоционально добавил, что хочет видеть «сильное государство, которое способно помочь своим гражданам жить в человеческих условиях»: «Я просто хочу, чтобы люди жили хорошо».

По всей видимости, подобная реакция Якобашвили на мой вопрос была вызвана тем, что он видит прямую взаимосвязь между неравенством и революцией, а точнее, российской историей социальных потрясений. Другие респонденты, однако, полагали, что эта связь преувеличена. Мультимиллиардер Петр Авен, глава «Альфа-Групп», не усматривает в социальных протестах в России сколько-нибудь серьезного риска, потому что «за последние двадцать — тридцать лет население стало намного богаче». Касаясь изоляции богатых россиян, он проницательно заметил, что «проблема социального неравенства существует, но очень богатых людей мало и они живут отдельно от всех остальных». По его убеждению, несмотря на «огромное социальное неравенство, никаких социальных протестов по этой причине не будет». Тем не менее Авен во время нашей встречи нашел тревожным тот факт, что по глубине социального разрыва Россия сравнялась с Соединенными Штатами. Впрочем, он считает, что обязанность разрешить эту проблему лежит не на нем, а на государстве: «Это вопрос социальной политики. Социальная мобильность должна работать. Не должно быть никакого кумовства».

Живущий в Лондоне коллекционер и бывший финансист Игорь Цуканов также убежден, что не следует переоценивать значение неравенства: «Большинство людей попали в список Forbes благодаря своим личным заслугам, а не потому, что унаследовали свои состояния. Эти богатые родились бедными. Как говорится, уже родились те бедняки, которые однажды станут богачами»[236]. В отличие от Пикетти, Цуканов считает, что институт наследования играет все меньшую роль в накоплении богатства. Что касается общества в целом, то, по его словам, существование сверхбогатых приносит пользу и обездоленным группам: «Посмотрите на то, как люди из списка Forbes начинают раздавать свои деньги. В Соединенных Штатах реализуются колоссальные благотворительные проекты, куда богатые подчас отдают половину своих состояний». Цуканов настаивает на том, что ключом к успеху является образование, которое, по его мнению, доступно для всех: «Если у вас нет денег, получите стипендию, ведь в университете никого не волнует, богаты вы или нет».

Вероника Зонабенд, выпускница престижного Московского авиационного института и бывший инженер в НИИ авиационного оборудования, также убеждена, что среди успешных людей немало выходцев из низших слоев. С помощью благотворительных проектов в сфере образования она старается предоставить равные возможности талантливым детям, независимо от их социально-экономического положения:

Нам нужно не социальное равенство, а равные возможности для всех. Люди рождаются с разными интеллектуальными способностями и разными социальными возможностями. Наша задача — создать разнообразную среду, в которой все смогут учиться друг у друга.

Как бы богатые русские ни были убеждены в том, что привилегированным положением они обязаны исключительно собственным талантам и что нынешнее российское общество открыто для социальной мобильности, это не снимает проблему растущей бедности, которая вызывает серьезное беспокойство у некоторых из них. Александр Светаков, в 2021 году занимавший 71-е место в списке самых богатых россиян, во время нашего интервью в 2015 году сказал, что за чертой бедности живут 22 млн человек (по официальной статистике Росстата за январь — сентябрь 2015 года, бедных в России было 20,3 млн человек[237]). По словам миллиардера, он рад тому, что сегодня все больше богатых готовы помогать бедным, но это не панацея: «Число тех, кто нуждается в помощи, растет в три раза быстрее. Ситуация выглядит довольно мрачно».

Чтобы заработать себе достаточный авторитет и тем самым обеспечить устойчивость своего социального положения, богатым русским следует начать продвигать новый имидж, изображая себя социально ответственными членами общества, и подкреплять слова делами. Борис Минц признает, что мало кто «говорит об этом [о социальной ответственности], особенно в России». Он считает, что люди, обладающие политической властью, «не имеют никакого права принимать решения, ведущие к ухудшению условий жизни простых людей, которые избрали их на эти посты». По его словам, бизнесмены также несут ответственность перед людьми. Их обязанность проста и понятна — создавать возможности для того, чтобы другие могли работать: «Наша главная задача — создавать рабочие места!»

Если Минц выражает сожаление по поводу отсутствия социальной ответственности среди российских бизнесменов, то Ирина Седых, жена владельца металлургической империи Анатолия Седых (состояние в 2021 году — 1,3 млрд долларов), не скрывает облегчения от того, что даже падение рубля после 2014 года не вызвало какой-либо серьезной социальной напряженности в городах, где находятся предприятия ее мужа, хотя безработица с тех пор значительно выросла. Седых и ее пиарщик вспоминали, как до последнего пытались спасти инициированные ими бизнес-проекты, независимо от того, были они прибыльными или нет. «Но потом, когда кризис ударил сильнее, дела стали совсем плохи», — посетовал молодой PR-менеджер.

Фонд Седых старается смягчить последствия увольнений, подчеркнула Ирина, заверив меня, что «государство тоже оказывает помощь». Ссылаясь на славянофильский дискурс социальной гармонии, распространенный в XIX веке, она объяснила, что «исторически в России мы всегда стремились найти баланс между коммерцией, производством, экономикой и обществом». Чтобы претворить свое сострадательное видение в конкретные дела, она реализует благотворительные проекты в городах, где расположены предприятия мужа. Эта деятельность улучшает имидж его бизнес-империи, а также придает уважения самой Ирине в ее кругу.

В поисках возможных решений некоторые респонденты оглядывались на советское прошлое. Модный дизайнер и бывший математик Елена Ярмак намекала на коллективное чувство долга, взращенное в Советском Союзе: «Социальная ответственность очень важна. Мы уроженцы СССР, и нас воспитывали так, чтобы мы заботились о других людях». Знаменитый «шоколадный король» Андрей Коркунов, рассуждая о социальной ответственности, говорил примерно то же самое: «Такое отношение исходит из нашего советского прошлого. Это у нас в крови. Это наш долг, и я несу этот крест».

С инвестором Станиславом я встретилась в его кабинете — просторном и мрачном, заполненном пугающе массивной мебелью из темного дерева и чучелами животных. Станислав — один из тех респондентов, у кого на стене висит совместная фотография с Путиным. Тут же разместились награды, полученные его компанией от принадлежащего ему же журнала, вперемежку с фотографиями его семейства дома и за границей. Несмотря на антикоммунистические взгляды, пожилой финансист твердо убежден, что «коммунисты должны иметь право на существование, потому что они служат противовесом капиталистам и фашистам. Если нет социалистов, нет и социальных программ. Они должны существовать как партия. Почему я так считаю? — спросил он, словно прочитав мои мысли, и тут же ответил: — Как человек, выросший в социалистическом обществе, я мыслю социальными категориями».

Частые упоминания советской морали в нарративах богатых русских отражают их беспокойство тем, как развивается российское общество. Остерегаясь хвалить советское прошлое, Юрий Припачкин тем не менее ясно дал понять, что сожалеет о моральном упадке в постсоветской России: «Да, мы узнали, что в Советском Союзе были двойные моральные стандарты. Но сегодня наши моральные нормы стали не просто двойными, а тройными». Технологический предприниматель и деловой партнер олигарха Виктора Вексельберга, Припачкин считает, что постсоветский капитализм носит деструктивный характер. «Понимаете, капиталистическая система разрушила существовавшую систему ценностей, — рассуждал он. — Социалистическая, коммунистическая система требовала, чтобы трудящиеся жили достойно, чтобы развивались наука, медицина, культура». По мнению Припачкина, крах социализма привел к «краху мировоззренческой системы как таковой», потому что, объяснил он, «мир не может существовать без конкуренции между капиталистическим и социалистическим мировоззрением». Он сетовал на то, что результатом этой потери «мировоззренческого противостояния» стала и утрата необходимости что-либо развивать. «И в этом смысле мы полностью уничтожили все те завоевания, которые были достигнуты социалистическим обществом», — заключил мой собеседник.

Учитывая то, к какому поколению принадлежат Припачкин, Ярмак и финансист Станислав, а также имея в виду их профессиональный опыт, их ностальгию по советской эпохе вполне можно понять. Но у других, например у миллиардеров Романа Авдеева или Зиявудина Магомедова, кажется, нет очевидных причин, которые могли бы объяснить тоску по некоторым элементам советского прошлого. Авдеев родился в 1967 году, Магомедов — в 1968-м; первый заработал состояние в банковской сфере, второй — в таких секторах, как банковское дело, нефтегазовая отрасль, портовая логистика, машиностроение, строительство и телекоммуникации. Оба кажутся классическими примерами современных предпринимателей, чувствующих себя в капиталистическом мире как рыба в воде.

Я приехала в московский офис семьи Магомедовых уже затемно. На входе меня проверили двое охранников устрашающего вида, попросив оставить мобильный телефон и компьютер. Их присутствие явно нарушало изысканный безмятежный антураж элитного здания. В отличие от них, Магомедов — высокий, спортивного телосложения, элегантно одетый мужчина — находился в своей стихии среди прекрасной антикварной мебели и кожаных переплетов дорогих изданий, выстроившихся на книжных полках.

Магомедов вырос в Махачкале, столице советской республики Дагестан, на берегу Каспийского моря. Хотя Махачкала не была одним из центров советской интеллектуальной жизни (которая сосредотачивалась в Москве и Ленинграде), Магомедов гордится своим интеллигентским происхождением. Его родители принадлежали к верхушке дагестанской интеллектуальной элиты: отец был известным хирургом, мать — учительницей русской литературы и истории. Будучи аварцами (этот коренной народ является одной из преобладающих этнических групп в регионе между Черным и Каспийским морями), они воспитывали Зиявудина в двуязычии, подчеркивая важность аварского языка и культуры в своей семье. Его тетя была замужем за Расулом Гамзатовым (1923–2003) — самым известным поэтом, писавшим на аварском языке.

В соответствии с лучшими традициями советской интеллигенции родители Магомедова были убежденными атеистами, поэтому в детстве он сталкивался с суннитской мусульманской культурой только у бабушки и дедушки в горном ауле, куда его отправляли на летние каникулы. После окончания «лучшей школы на Северном Кавказе» он поступил на экономический факультет МГУ, где и начал свой путь к богатству (которое к 2014 году достигло 1,4 млрд долларов). Моя ремарка о том, что в нем чувствуется выходец из «классической семьи советских интеллигентов», вызвала у него радостную улыбку, мгновенно смягчившую суровый вид, который его лицу придавала стрижка морского пехотинца.

В нашей беседе не было ничего необычного, пока Магомедов не принялся излагать свои взгляды на социальную политику. Поскольку охранники забрали у меня диктофон, впоследствии мне пришлось восстанавливать интервью по памяти. К счастью, некоторые моменты прочно отпечатались у меня в голове — в частности, слова Магомедова о том, что, по его мнению, при советском строе у людей было все, кроме частной собственности: мир и дружба между народами, отличное советское образование для всех, стратегическое планирование и глубоко укоренившийся дух коллективизма, основанный на поддержке тех, кто нуждается в помощи. Лично он, по его словам, стремится воспитывать своих детей в согласии с этими ценностями.

С такой же теплотой отзывался о советских ценностях и Роман Авдеев. Он сказал, что хотел бы привить их своим детям:

На одном из партсъездов Хрущев сказал, что мы создали новую общность людей, которая называется советским народом. Этому понятию трудно дать точное определение. Но я могу сказать, что разделяю ценности моих родителей и дедов. В них есть то, что нас объединяет. …Гуманистические ценности были очень важны для советского общества.

С присущей ему стремительной манерой общения Авдеев был явно раздосадован моей медлительностью, когда я пыталась подобрать правильные слова, чтобы сформулировать свои вопросы. В нетерпении он ерзал на месте, поправлял пиджак и в конце концов начинал отвечать на мои вопросы раньше, чем я успевала их закончить. Но когда я спросила, может ли он назвать какого-нибудь филантропа из России или любой другой страны, ныне живущего или жившего в прошлом, которым он особенно восхищается и которого считает примером для подражания, миллиардер надолго замолк. «Кого я могу считать примером для подражания?» — переспросил он с некоторым колебанием в голосе. Я с облегчением кивнула, но последовала еще одна долгая пауза. «Карл Маркс, — наконец сказал он. — Конечно, у Маркса много утопии, но утопические идеи — это не так уж и плохо, если на то пошло».

Продолжив уже с прежней скоростью, Авдеев объяснил мне, что Маркс сформулировал ряд требований к капиталистическому обществу, например право на восьмичасовой рабочий день, право на оплачиваемый отпуск, право на организацию профсоюзов и право рабочих на участие в управлении предприятиями: «Все эти требования в капиталистическом обществе уже давно реализованы». Он положительно оценил последствия такого реформирования, однако сказал, что есть еще одно ключевое условие, которое до сих пор не претворено в жизнь:

Отмена наследства! Это тесно связано с филантропией, и я много думал об этом. Сейчас они вводят высокий налог на наследство, что я считаю абсолютно правильным. Каждый должен добиваться всего своими силами[238].

МНОГИЕ БОГАТЫЕ РУССКИЕ предпочитают объяснять свое привилегированное положение ссылками на гены и Бога, сознательно или неосознанно игнорируя роль тех серьезных преимуществ, которые они получили от своих родителей или же приобрели незаконным путем. Используя типичный неолиберальный нарратив, они стараются доказать заслуженность своего богатства, подчеркивая веру в доступную для всех социальную мобильность: ведь если каждый имеет возможность стать богатым, то те, кто действительно таковым стал, обладают полным правом гордиться своей победой в честной конкурентной борьбе, тогда как неудача других объясняется только лишь тем, что они плохо старались. Богатые русские негласно, но настойчиво продвигают идею о выживании наиболее приспособленных, подгоняя биологические и религиозные интерпретации под свои неолиберальные взгляды. В России все это работает вовсе не потому, что все здесь убеждены в естественном праве богатых людей на такое привилегированное положение: просто коллективная выработка альтернативных концепций и объяснений пока запаздывает[239].

Впрочем, описанный гегемонистский проект отнюдь нельзя назвать абсолютно успешным. Хотя богатые русские являются законодателями мод и идей, они до сих пор не могут (ни напрямую, ни косвенно) транслировать обществу более универсальную идеологию, которая способствовала бы укреплению их авторитета. Отчасти это связано с тем, что беспощадный и нелегитимный характер накопления богатства в постсоветский период исключает возможность формирования общей этики, которая могла бы объединить все российское общество. Вакуум до некоторой степени заполняется переработанными советскими шаблонами, главным образом классическими ценностями российской интеллигенции, профильтрованными через советский опыт. Мои респонденты вряд ли стали бы апеллировать к советскому наследию в 1990-е годы, когда установка «Выживает наиболее приспособленный» доминировала в самой грубой и неприглядной форме. Но они обращаются к нему сегодня, поскольку осознали необходимость предложить более приемлемую этическую систему и создать более удобоваримый, хотя и местами противоречивый нарратив своего успеха.

Стороннему наблюдателю вполне разумным показалось бы предположение, что богатые русские — теоретически — могли бы перепоручить работу по легитимации своего привилегированного положения мыслителям из числа интеллигенции, дружбой с которыми они так гордятся. Если на то пошло, именно так и поступили богатые элиты на Западе. В викторианской и эдвардианской Британии такие выдающиеся мыслители, как Чарльз Диккенс, Джон Голсуорси, Эдвард Морган Форстер, в своих сочинениях не только подвергали жесткой и язвительной критике существующие элиты, включая аристократическую, коммерческую и колониальную, но и пытались примирить преимущества капиталистического накопления с более гармоничным и этичным видением будущего своей страны. Российская интеллигенция не делает ничего подобного, по крайней мере так же искусно и убедительно, чтобы поддержать идею о превосходстве буржуазии.

Еще одно серьезное препятствие для легитимации обусловлено стремлением замалчивать темное и неоднозначное прошлое страны. Это касается не только советского периода, но и 1990-х годов. Глава «Первого канала» Константин Эрнст, как никто другой, понимает всю специфику трансляции буржуазных ценностей широким слоям населения. Он не только не стал показывать на своем канале спродюсированный им фильм «Чужая», посвященный неспокойному десятилетию (о чем я писала в главе 1), но и умышленно опустил этот период на церемонии открытия Зимней олимпиады 2014 года в Сочи, где в театрализованной форме представлялся обзор советской и российской истории. Он сделал это, хорошо понимая: то время все еще остается слишком близким и болезненным, чтобы напоминать о нем по центральному телевидению[240].

Впрочем, эта российская проблема не уникальна. Сегодня в Австрии мало кто слышал о фильме «Звуки музыки» — и это весьма показательный факт, если мы говорим об отношении австрийской нации к собственной истории XX века. В 1960-х годах, когда эта картина вышла на экраны, австрийцы либо игнорировали свое недавнее прошлое, либо цеплялись за память о том, что Австрия стала первой жертвой нацистской Германии (часть австрийской элиты до сих пор дорожит этим воспоминанием). Аналогичным образом нынешняя российская элита не стремится выставлять напоказ свою отнюдь не славную роль в относительно недавней истории. Этому желанию замолчать 1990-е способствует и тот факт, что многие простые россияне также не хотят вспоминать об этом травматическом периоде своей жизни.

Подводя итог вышесказанному, можно сделать вывод, что ключ к легитимности российской буржуазии кроется не в гармоничных нарративах постсоветской истории, а в утверждении ее права на собственность в силу происхождения. В этой главе мы рассмотрели важную роль нарратива о генах в объяснении индивидуального успеха. В следующей главе мы расширим фокус и посмотрим, как представители российской элиты используют для обоснования своего классового статуса нарратив прошлого своих семей — несмотря на то что глубокие социальные потрясения, пережитые Россией в XX столетии, делают связь между семейной историей и классовой идентичностью сложной и неоднозначной.

Глава 4

История семьи

Новая российская буржуазия все больше осознает необходимость легитимировать свое социальное положение посредством конструирования особого семейного прошлого. Многие стараются восстановить историю своей семьи, особенно те ее элементы, которые находились под запретом в советское время или касаются репрессированных родственников. Следует отметить, что этот новый поиск представляет собой не только и не столько попытку исправить искажения истории — скорее это способ сотворить желаемое настоящее, о чем не устают твердить ученые, изучающие историческую память. По словам историка Катрионы Келли, наши воспоминания зависят от двух факторов: от того, что в данный момент считается модным, и от того, через какую призму нам предлагают на это смотреть[241]. В начале 1990-х годов среди новой постсоветской элиты было модным искать в своей родословной привилегированные корни, желательно голубую кровь. Сегодня фокус переместился на советскую интеллигенцию. В этой главе мы проанализируем, как представители российского высшего класса рассматривают личную семейную историю с современной постсоветской точки зрения.

Воскрешение дореволюционной семьи

Родившийся в 1941 году Валерий Бабкин, химический промышленник и коллекционер произведений искусства, воспитывался одной матерью — его отец, военный летчик, погиб в бою. Бабкин сделал успешную карьеру задолго до краха советского строя, став генеральным директором крупного производственного объединения «Аммофос». После приватизации он сумел превратить все тридцать находившихся под его контролем заводов из отсталых и убыточных в процветающие предприятия[242]. (Позже этот гигантский производитель фосфорных удобрений был приобретен миллиардером Андреем Гурьевым, владельцем имения Witanhurst в лондонском районе Хайгейт, второй по величине частной резиденции в Лондоне после Букингемского дворца.)

Бабкин рассказывал, что в детстве мать ничего не говорила ему о семейном прошлом, опасаясь, что мальчик может сболтнуть лишнего «не тем» людям. Но по мере того как Бабкин становился публичной фигурой, незнание истории семьи время от времени ставило его в неловкое положение. При Горбачеве он был избран народным депутатом, при Ельцине — депутатом Государственной думы, где стал одним из организаторов фракции промышленников, которая активно поддерживала политику молодых реформаторов Егора Гайдара и Анатолия Чубайса. «Меня слушала вся страна, и я нес правду каждому», — похвастался он.

После краха советского строя, когда интерес к собственной родословной перестал быть опасным, предприимчивые историки, едва сводившие концы с концами на нищенской зарплате университетских преподавателей, организовали агентства, предлагавшие состоятельным клиентам услуги по составлению генеалогического древа и исследованию семейных корней. Бабкин обратился в одно из таких агентств и выяснил, что его предки принадлежали к старинному русскому дворянскому роду, хотя со временем и обнищавшему.

Мой предок служил в Измайловском полку при императрице Елизавете [правившей с 1741 по 1762 год]. В знак благодарности за верную службу она пожаловала всему полку дворянство. Мы тогда получили собственный герб. Но он был дворянином еще до этого. Со стороны бабушки также были благородные корни. Моя прабабка была замужем за дворянином.

В жизни Бабкина как инженера-химика гуманитарные науки занимали второстепенное место, о чем он как любитель искусства теперь сожалеет. Он считает это своим упущением, поскольку многие члены его семьи прославились на том или ином гуманитарном поприще:

В нашей семье были учителя, ученые, художники… Среди наших предков есть некий генерал Колабин, который основал первое русское поселение в Америке. Он был известным мореплавателем и ученым.

Бабкин явно гордится тем, что в их семейном клане столько «достойных людей». «Без сомнения, они передали мне определенный генетический код, — убежденно говорит он. И после небольшой паузы добавляет: — Да, чуть не забыл о самом важном: драматург Виктор Розов — тоже наш родственник».

Виктор Розов родился незадолго до революции 1917 года. В 1930 году его не приняли в московский институт, и он пошел работать. Но во время Второй мировой войны, когда возникла острая потребность в писателях-пропагандистах, он получил возможность поставить свой литературный талант на службу государству. После войны его пьесы стали хитами в московских театрах. По некоторым были сняты культовые фильмы, самый известный из них — «Летят журавли» (1957).

Упоминание имени Розова распространяет на Бабкина тень искомой им славы. В свободное время бизнесмен занимается искусством и гуманитарным образованием в попытке наверстать упущенное. Он собирает коллекцию работ голландских художников, а также владеет арт-галереей в Москве и фондом изобразительного искусства в швейцарском Монтрё. Что касается его интереса к семейной истории, то это увлечение полностью укладывается в русло постсоветских трендов, когда сначала было модным украшать свою родословную голубой кровью, а с 2000-х годов дополнять — если не заменять — аристократических предков предками из числа советских интеллигентов.

Впрочем, многие представители российской элиты до сих пор предпочитают подчеркивать свою аристократическую генеалогию. Я встретилась с Татьяной, женой состоятельного бизнесмена, субботним вечером поздней весной. Она несколько раз отменяла интервью, пока в конце концов не предложила встретиться где-нибудь рядом с ее домом. Ее водитель забрал меня у станции метро «Парк Победы» и довольно быстро, по свободному от машин шоссе, проходящему через живописные леса, доставил на Рублевку. Конечным пунктом назначения оказался элитный ресторан, оформленный в «дачном» стиле.

Татьяна уже ждала меня за столиком в углу. В первый раз мы встретились с ней на вечеринке, где она была в шикарном наряде. Но сейчас 38-летняя брюнетка, которая не преминула подчеркнуть, что в ее круг общения входят все сливки московского общества, была одета в мешковатые джинсы и выцветшую полосатую рубашку. Мы коротко поговорили о бизнесе ее мужа, о бутике, который она открыла на его деньги, и о материнстве (которое она поначалу любила, но потом быстро к нему охладела). Но когда я спросила о семье мужа, то поняла, что затронула ее любимую тему.

Как выразилась Татьяна, у ее мужа «хорошая порода». Он может похвастаться самым благородным происхождением: одна линия его семьи восходит к XIV–XV векам, другая — к польскому дворянству XVIII века. «Их видно за километр по изысканному умению держаться, — с гордостью сказала она. — Его бабушка всегда прекрасно одевалась. Видели бы вы ее руки, прическу, посадку головы! Она словно сошла с портрета. Какие у нее были манеры и все остальное! И она была очень приятной собеседницей». По мнению Татьяны, такая утонченность поведения и внешнего облика является результатом аристократической родословной и (биологического) наследования: «Это чувствуется во всем: в том, как прекрасно он [муж] владеет речью, в его интеллекте, широте знаний и интересов, аристократической внешности. Он очень высокий. Его дед был польским евреем».

История ее собственной семьи увлекает Татьяну гораздо меньше — мне пришлось чуть ли не вытягивать из нее информацию. Это довольно странно, потому что ее семья, по всей видимости, принадлежала к более высокому слою российского общества XIX века. Прабабка Татьяны, родившаяся в 1850-х годах, была армянской княжной. Учась в университете, она вступила в радикальную революционную организацию «Народная воля» (впоследствии печально прославившуюся убийством царя Александра II) и в результате вышла замуж за революционера «из простых». «В то время это было модно», — добавила Татьяна, словно извиняясь за выбор своей прабабки.

Действительно, мода на браки с активистами-радикалами из низов была культурно значимой тенденцией. После отмены крепостного права в 1861 году землевладельческая аристократия обанкротилась как в финансовом, так и в интеллектуальном отношении и вместе с потерей доминирующего положения в обществе лишилась возможности поддерживать чистоту своей крови. Это также привело к радикализации значительной части аристократической молодежи, недовольной самодержавным строем. Некоторые присоединились к «Народной воле», которая привлекала активистов из разных социальных групп.

Несмотря на определенный романтический флер, Татьяна не считает семейную легенду о своей прабабке достойной того, чтобы ею гордиться. Тем не менее тот факт, что после моих настойчивых расспросов она все-таки ею поделилась, свидетельствует о том, что легенда эта является частью устоявшегося канона нарративов, который хранится в глубине ее памяти. Это вполне объяснимо, поскольку революционный идеализм прабабки и ее связь с движением «Народная воля» соответствовали советской идеологии и таким образом оправдывали сохранение и передачу памяти о семейных аристократических корнях на протяжении всего советского периода. Однако в постсоветской России социальный аспект этой истории перевернулся с ног на голову: иметь прадеда-революционера перестало быть сколько-нибудь престижным, тогда как прабабку-княжну — наоборот. То, что Татьяна, судя по всему, не знает, как относиться к этой семейной истории, свидетельствует о том, что сегодня нарративы все еще находятся в стадии формирования и фундаментальные ориентиры, определяющие, какой должна быть «идеальная» семейная история, еще не устоялись[243].

Воскрешение советской семьи

В советское время Альберт был физиком-ядерщиком. В 1990-е годы он занялся коммерцией, затем недвижимостью. Мы встретились с ним за поздним завтраком в одном из непомерно дорогих ресторанов в деловом комплексе в центре Москвы. Альберт был одет в повседневные коричневые брюки, зеленую водолазку и куртку из потертой джинсы. Его старомодные очки в массивной оправе выглядели в духе «Сделано в СССР». В свой черный чай с лимоном он положил пять ложек сахара. Его дед по отцовской линии происходил из очень бедной семьи. Они были «рабами на фабрике», сказал Альберт, имея в виду, что бывшие крепостные крестьяне после 1861 года были обречены на такой же кабальный труд, как и раньше[244]. «Революция сделала моего деда человеком и убежденным большевиком, причем до конца жизни». Он прошел путь от подневольного рабочего до директора Института красной профессуры, где готовили партийные кадры.

В то время как дед Альберта был классическим примером тех, кто извлек выгоду из запущенной Сталиным в 1930-е годы модернизационной программы по рекрутированию новой советской интеллигенции из низших слоев общества, членам семей других моих респондентов повезло гораздо меньше. После революции 1917 года политика властей была направлена на то, чтобы подорвать влияние ранее привилегированных групп, таких как аристократия, богатое купечество, промышленники, чиновничество и духовенство. Аристократы были лишены имений и титулов, купцы — активов, а после 1922 года духовенство лишилось церквей. Отныне при оформлении на работу, зачислении в высшие учебные заведения или вступлении в партию все кандидаты обязаны были писать «автобиографию»[245]. Те, чье происхождение было «неподходящим», старались утаить компрометирующие факты семейной истории и представить себя образцовыми выходцами из «простого народа». В ответ государство предпринимало усилия по разоблачению авторов фальшивых автобиографий — в годы коллективизации мишенью подобных разоблачительных кампаний становились так называемые кулаки (зажиточные крестьяне), а позже, во время сталинских чисток, — и другие, более обширные группы населения. В результате советские граждане быстро овладели новой стратегией выживания, научившись надежно скрывать «неприемлемые» факты семейной истории или биографии[246].

Татьяна едва притронулась к жареной рыбе, когда заметила в зале друзей и пошла с ними поздороваться. За столик она вернулась вместе с 49-летней Светланой, своей соседкой. Поскольку та была одета в спортивный костюм, я наивно предположила, что после ресторана она собирается пойти в спортзал. Но, как выяснилось, утром она завтракала с дочерью и оделась так, чтобы соответствовать ее «хипстерскому» виду. Усевшись на место Татьяны и узнав, кто я такая, Светлана принялась рассказывать историю своей семьи. Она также притязала на благородную кровь, доставшуюся ей от прабабки-аристократки, которая, впрочем, тоже вышла замуж за большевика. Но, в отличие от прабабки Татьяны, родственница Светланы сделала это уже после революции 1917 года, и ее избранником был представитель новой советской элиты.

Светлана объяснила поступок своей прабабки прагматическими мотивами: «У нее было два сына от первого мужа, генерала, имени которого сейчас никто не помнит». В 1920 году, когда большевики начали громить Белую армию и стало очевидно, что они победят в Гражданской войне, прабабка Светланы поняла, что для нее дело может закончиться плохо.

Поэтому, чтобы спасти семью, она вышла замуж за коменданта Кремля, который принял двоих ее детей как родных. Потом у них родился еще один сын, и люди считали, что все трое детей — их общие. Так они всем говорили. Только позже выяснилось, что он [ее муж] усыновил их и дал им свою фамилию.

Благодаря этому браку прабабка Светланы смогла беспрепятственно интегрироваться в советское общество и избежать репрессий из-за своего аристократического происхождения и предыдущего брака с белогвардейским генералом. Таким образом, это замужество фактически подняло ее по социальной лестнице в новом обществе. «Как видите, она выбрала непростого человека», — с гордостью сказала Светлана. Действительно, высокий социальный статус кремлевского коменданта положительно отразился на последующих поколениях семьи. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что члены семейства похоронены на Новодевичьем кладбище — в самом престижном некрополе Москвы, где погребены такие знаменитые люди, как писатели Антон Чехов, Николай Гоголь и Михаил Булгаков, режиссер Сергей Эйзенштейн, композиторы Сергей Прокофьев и Дмитрий Шостакович, генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев. «Там похоронен и Ельцин. Там лежат все наши родственники», — сказала Светлана.

Я слышала от своих респондентов много похожих историй о том, как их высокородные родственницы завоевывали своей красотой сердца высокопоставленных представителей новой советской власти и выходили за них замуж, чтобы «развестись» со своим прошлым. Политик Дмитрий рассказал о своей бабке-аристократке, которая вышла замуж за офицера-чекиста, чтобы избежать репрессий со стороны той самой тайной полиции, где он работал. У бизнесмена Арсения похожая семейная история: «Бабушка уверяла меня, что любила деда по-настоящему. Он был офицером НКВД, поэтому смог ее спасти».

На примере семьи Светланы наглядно видно, насколько важны были те долгоиграющие ресурсы, которыми обладали дореволюционные привилегированные слои. Хотя после революции 1917 года их семьи лишились своих прежних социальных и экономических активов, культурный капитал им удалось сохранить. Именно концентрация культуры, которая до 1917 года взращивалась в среде аристократии, интеллигенции, купечества и духовенства, превратилась потом в их главную силу. Старшие члены семьи передавали свои знания и культуру следующему поколению, которое пользовалось неизмеримым преимуществом благодаря воспитанию в домашней атмосфере, где поощрялись широкая эрудиция, знание искусств, владение иностранными языками, развитие талантов, правильной речи и хороших манер. Эти унаследованные ими культурные ресурсы, надлежащим образом адаптированные к советскому строю и требованиям советского рынка труда, позволяли выходцам из таких семей делать впечатляющую профессиональную или управленческую карьеру. Зачастую культурный капитал жены обеспечивал высокий уровень развития детей, тогда как высокое положение мужа открывало для них карьерные возможности[247].

С 1928 по 1931 год Сталин провел масштабную кампанию чисток против старой интеллигенции, ослабив ее настолько, что та полностью подчинилась советскому режиму. К середине 1930-х годов взаимная враждебность между старой дореволюционной интеллигенцией и коммунистической партией угасла, и эти две группы фактически слились в одну. Многие представители интеллигенции «советизировались» и вступили в партию[248]. Мир партии и мир культуры смешались между собой, сформировав новый советский бомонд, куда отныне входили высокопоставленные партийные деятели, сотрудники тайной полиции, писатели, журналисты, артисты, театральные режиссеры и прочие[249].

В 1930-е годы, продолжая гонения на так называемую реакционную аристократию, Сталин одновременно начал возрождать дореволюционную культуру, продвигая среди широких слоев населения утонченное наследие дворянства и других привилегированных групп. Центральным элементом этого возрождения стал Пушкин, превращенный в культовую фигуру российской литературы. Новая советская элита во многом взяла на себя ту же роль покровителя русской литературы и культуры, какую в XIX веке играла российская аристократия, что позволило ей укрепить собственную легитимность. Дореволюционные социальные ресурсы послужили формированию идентичности новой советской элиты. Эта политика помогла превратить многих выходцев из ранее привилегированных групп в послушных советских интеллектуалов. (Например, бабка-аристократка политика Дмитрия позже стала университетским преподавателем, а одна из ее дочерей — красным директором, то есть руководителем предприятия.) Интеллектуалы из привилегированных семей сыграли важную роль в реализации советской образовательной политики, призванной обеспечить социальную мобильность для детей рабочих и крестьян. Дед Альберта, родившийся в бедной крестьянской семье, стал одним из тех, кто сумел воспользоваться открывшимся доступом к образованию и подняться по социальной лестнице в советском обществе.

Парадокс чисток и расцвет советского «хорошего общества»

Чистки 1937–1938 годов были направлены против обширных групп советской элиты: против «старых большевиков», которые непосредственно участвовали в революции и Гражданской войне; против обычных людей, переживших эти события; и против тех, кто так или иначе преуспел при новом режиме. Миллионы советских граждан были признаны «врагами народа» и репрессированы, зачастую вместе с семьями. Эти чистки затронули как старую царскую, так и новую большевистскую интеллигенцию. Обвинения в контрреволюционном «буржуазном саботаже» выдвигались даже против самых давних и преданных членов партии.

Судя по тому, что рассказали мне респонденты, сталинские репрессии стали самым серьезным катаклизмом для многих советских семей в XX веке, не сравнимым даже с революцией 1917 года. От них пострадали и те семьи, которые, несмотря на свое аристократическое или иное «неподходящее» происхождение, сумели относительно невредимыми пережить революцию и последующие два десятилетия советской власти. У части респондентов деды были отправлены в лагеря или казнены.

Шагая по парку Хай-Лайн на Манхэттене, миллиардер Виктор рассказывал мне о своем деде по отцовской линии. Он был так взволнован, что замедлял шаг и даже дважды останавливался. До 1937 года жизнь его деда складывалась весьма успешно:

К тридцати годам он преуспел в советской системе. Он работал в промышленности, причем не чиновником, а топ-менеджером — был директором завода. Но потом его посадили на 18 лет. Сказали, что он британский шпион — в то время это было типичное обвинение. Но и в тюрьме он продолжал настаивать на своей невиновности. Они не смогли его сломать, ни в каком смысле. Он был очень сильным человеком. Это позволило ему выжить.

О семье матери Виктор отзывается более критично. Другой его дед происходил из малообразованной семьи и зарабатывал на жизнь игрой на скрипке. Потеряв слух на Гражданской войне, он работал в министерстве образования, а с 1930-х годов — в НКВД, предшественнике КГБ. После войны он стал начальником районного отделения милиции в Саратове, городе на Волге. Виктор не сохранил о нем теплых воспоминаний. «Я помню, что дед все время ходил в свое отделение играть в карты», — сказал он пренебрежительным тоном. Отношения между семьями, одна из которых стала жертвой сталинского террора, а другая была непосредственно к нему причастна, по понятным причинам не сложились: «Мои родители познакомились в Перми, куда моего деда отправили после освобождения из лагеря. А мама жила там, потому что дед работал в местном НКВД. Нет, их семьи так и не подружились».

Когда дед вернулся из лагеря, Виктор, будучи ребенком, проводил с ним много времени. Тот был для него примером для подражания. Тем не менее, несмотря на такую близость, Виктор (как и многие другие респонденты, о чем я писала в главе 3) считает, что черты характера деда передались ему генетически, а не благодаря их тесному общению. «Думаю, это перешло ко мне с генами — эти конкретные особенности характера моего деда, его внутренние качества. Люди говорят, что я очень на него похож».

Рассказывая о семейном прошлом, мои респонденты не акцентировали внимание на той чудовищной несправедливости, которую пришлось пережить их родственникам. Гораздо важнее для них было то, что их прадеды и деды занимали в советской системе достаточно высокое и значимое положение, чтобы быть репрессированными.

Один из руководителей российского телевидения, 60-летний Дмитрий Киселёв, начал рассказ о трагической истории своей семьи с того, что подчеркнул ее высокий дореволюционный статус:

Отец моей матери был выдающимся военным инженером. Во время Первой мировой войны он служил у генерала Брусилова. В ходе знаменитого Брусиловского прорыва, когда они наступали в Польше, мой дед строил деревянные мосты для всей армии. Он был настоящим героем.

Без всякой паузы Киселёв перешел к рассказу о дальнейшей печальной судьбе деда: «Его репрессировали при Сталине и расстреляли в 37-м. Мы даже не знаем, где его могила. Его приговорили к „десяти годам без права переписки“ [эвфемизм смертного приговора]». Другой дед Киселёва был репрессирован в ходе кампании 1937–1938 годов, потому что занимался коммерцией.

К 1950-м годам, когда в хрущевскую оттепель началась реабилитация репрессированных, через систему ГУЛАГа прошли около 25 миллионов советских граждан, а с учетом сопутствующей стигматизации их семей число пострадавших от сталинских репрессий было еще больше. Тем не менее трагическая судьба не оказала заметного влияния на дальнейшую жизнь многих из этих людей, на их отношение к государству и даже на их восприятие советского строя. «Я бы не сказал, что моя бабушка, несмотря на все страдания, которые ей пришлось перенести, ненавидела Советский Союз», — делился со мной IT-предприниматель Илья Сегалович. Его дед происходил из семьи священника из Нижнего Новгорода, города с населением 1,3 миллиона человек в 400 километрах к востоку от Москвы. В 1920-х годах он стал убежденным большевиком и делал хорошую карьеру в новой системе, пока его не репрессировали[250]: «Как и многие другие, кто занимал столь же значимые посты, он стал жертвой первого нижегородского процесса в 1938 году. Его арестовали, но не расстреляли. Он пробыл в лагере до 1956 года»[251]. Несмотря на это, отец Сегаловича преуспел: он стал ученым-геофизиком и лауреатом Государственной премии СССР за открытие крупнейших в стране месторождений хромитов.

В семье Александра Светакова, как и в семье Сегаловича, были священники, а также купцы и крестьяне. Дед миллиардера был заместителем министра и занимался строительством морских портов — строительное образование он получил в Англии в 1920-х годах. В ходе сталинских чисток он был отправлен в ГУЛАГ, откуда так и не вернулся: «За ним пришли в 1938 году. Его обвинили в шпионаже в пользу англичан и японцев. Он умер в лагере в 1953-м — в том же году, что и Сталин». Тем не менее после войны семья жила хорошо. Его дети окончили высшие учебные заведения и сделали карьеры на академическом поприще и в машиностроительной отрасли.

Отсутствие горечи по поводу несправедливости отчасти может быть связано с тем, что многие потомки жертв репрессий впоследствии добились жизненного успеха, вернув себе в послевоенном советском обществе высокий статус. Высшие слои советской интеллигенции наслаждались такими привилегиями, которые не имели аналогов в западном мире, включая доступ к элитному жилью, лучшим курортам, высококачественному медицинскому обслуживанию и специальным ресторанам[252]. Интеллектуальная деятельность, если человек соблюдал установленные правила игры, обеспечивала не только материальные выгоды, но и значительный престиж. Особенно это касалось советской науки и вооруженных сил — они были важными столпами патриотической гордости, и многие рассматривали работу в этих сферах как служение своей стране, а не советским властям.

Начавшийся после Второй мировой войны период относительной стабильности позволил привилегированным семьям обеспечить устойчивую передачу накопленного культурного капитала от поколения к поколению. Довоенная советская элита и другие привилегированные группы, смешиваясь между собой, обеспечили базу для формирования того, что немецко-британский социолог Норберт Элиас обозначил немецким термином Gute Gesellschaft — «хорошее общество». Под ним понимается «особый тип социальной формации» — это система центрированных кругов, состоящих из групп, которые занимают привилегированное положение в обществе по меньшей мере на протяжении двух поколений. Элиас считал, что большинство диктаторских государств слишком молоды и нестабильны, чтобы в них могла утвердиться подобная структура, — за исключением позднего Советского Союза, где он зафиксировал формирование базового «хорошего общества», состоявшего из номенклатурной элиты и интеллигенции[253].

Расцвет советского «хорошего общества» начался после Второй мировой войны. Синтез различных элитных групп с их мощными культурными ресурсами приносил свои плоды. Во многих отношениях это создало идеальные условия для продвижения в советском обществе потомков тех, кто принадлежал к дореволюционным привилегированным сословиям, — многие из них стали директорами предприятий, высокопоставленными государственными чиновниками, учеными и другими видными представителями советской интеллигенции. В передаче привилегий от одного поколения к другому особенно преуспевали представители высшей номенклатуры. Они заботились о том, чтобы их дети учились в лучших школах, занимали самые престижные должности и вступали в брак с представителями исключительно «своего круга»[254].

Семья Дмитрия Киселёва — несмотря на то что при Сталине оба его деда были репрессированы, а их родные получили клеймо «врагов народа», — также сумела интегрироваться в советское «хорошее общество». Отец Киселёва был девятым выжившим ребенком в крестьянской семье, которая жила в окрестностях сибирского Тобольска. Но одна из его сестер поднялась по социальной лестнице благодаря браку:

Сестра моего отца была замужем за очень известным человеком, знаменитым советским композитором Юрием Шапориным. Шапорин возглавлял Союз композиторов СССР. Его оперу «Декабрист» ставили в Большом театре. Он не был членом партии. Он был дворянином, до революции окончил Санкт-Петербургскую консерваторию. А после революции женился на сестре моего отца.

Юрий Шапорин был трижды удостоен Сталинской премии, в том числе за патриотическое произведение, написанное в начале войны, в 1941 году, и за упомянутую оперу «Декабрист», завершенную после войны.

История о том, как отец Киселёва «вошел в мир поэтов и композиторов, очень интеллигентных людей», стала семейной легендой:

Они приняли его очень благожелательно, и он быстро впитал их манеры и все остальное. Он был очень умным, сообразительным и смелым человеком. Приехав в первый раз в гости к сестре, которая уже была замужем за Шапориным, он привез с собой половину лошади. «Не мог же я прийти с пустыми руками», — говорил он. В то время в стране почти не было еды. Поэтому он притащил с передовой половину лошадиной туши [Дмитрий смеется]. Да, решительности и храбрости ему было не занимать. Все потом рассказывали, как он вошел в музыкальную семью благодаря конине.

Присоединившись к кругу Шапорина, отец Киселёва быстро избавился от крестьянских замашек и перенял культуру советского бомонда, что лишь добавило ему обаяния. Благодаря этому он сумел обратить на себя внимание своей будущей жены, уроженки бывшей дворянской семьи. Они познакомились в 1943 году в театре, когда отец Киселёва вернулся с фронта, и вскоре поженились, несмотря на очень разное социальное происхождение. Сегодня это позволяет Дмитрию Киселёву, выросшему в таком микрокосме советской культурности, комбинировать две идентичности — представителя простого народа и выходца из рафинированной аристократической среды советского «хорошего общества».

Благодаря весомому культурному капиталу потомки дореволюционной аристократии процветали в советском «хорошем обществе», формируя высшие слои советской интеллигенции. Арсений прекрасно это осознает и гордится, считая, что ему «невероятно повезло иметь в родословной две такие мощные линии — из интеллигенции и из аристократии». Отец Арсения — сын баронессы, которая вышла замуж за сотрудника НКВД, — стал известным ученым-ракетчиком, одним из главных конструкторов советского многоразового космического корабля «Буран». Для его сына этот факт по сей день остается предметом огромной гордости — и горечи:

Его конструкция «Бурана» в то время была лучшей в мире. «Челленджер» сконструирован бездарно — это факт. Это никудышная штуковина как тогда, так и сейчас. Когда «Буран» сразу после чрезвычайно успешного запуска и космического полета отправили на свалку, у отца, который сконструировал и построил эту удивительную машину, случился первый инсульт.

Сидя в своем просторном кабинете с картинами современных художников на стенах и скульптурами по углам, Арсений вспоминал похороны отца: «Его ученики в своих прощальных речах называли его по-разному в зависимости от того, где и при каких обстоятельствах имели с ним дело: одни упоминали его аристократическую фамилию и титул, другие — советский псевдоним, под которым он работал как засекреченный ученый». Две идентичности, доставшиеся Арсению от дедов — представителя царской аристократии и советского интеллигента, — имеют общее ядро: несмотря на разницу эпох, обе они были сформированы, когда готовность посвятить жизнь служению родине была частью общего этоса[255].

Отсутствие буржуазной семейной традиции не было проблемой в 1990-е годы, когда так называемые новые русские с одержимостью включались в погоню за богатством и властью. В ранний постсоветский период эти главы из советской семейной летописи были отодвинуты на задний план. Если не брать в расчет моду на поиск аристократических корней в начале 1990-х годов, в тот период эти люди не ощущали нужды размышлять о семейных историях как составной части своей новой буржуазной идентичности. Теперь же, когда их интересы эволюционировали из простого зарабатывания денег в более утонченные сферы, поиск новых ценностей — в данном случае благородной семейной истории — стал приобретать актуальность. Отныне происхождение из советской интеллигенции обеспечивает новых буржуа идеальной родословной и общепризнанным культурным капиталом.

Если раньше, в советские времена, они были интеллектуалами, учеными и государственными функционерами (тайно восхищавшимися капиталистическими моделями устройства общества), то сейчас превратились в членов буржуазного класса, который заинтересован в восстановлении буржуазности, основанной на своем специфическом образе. Их буржуазность требует от них переосмысления своей семейной истории и установления преемственности с советскими традициями и ценностями. При этом, хотя советская интеллигенция выступает в качестве ориентира и заменителя отсутствующего буржуазного предшественника, новая российская буржуазия не ставит под сомнение свою капиталистическую природу.

Глава 5

Богатые русские и филантропия

С древнегреческого филантропия переводится как «человеколюбие». Но даже древние филантропы не занимались благотворительностью из чистой любви к людям: филантропия стала частью системы общественных и религиозных ценностей только лишь потому, что элита считала ее выгодным делом[256]. Сказанное остается верным и сегодня: филантропия как ничто другое улучшает имидж благотворителя и подчеркивает его высокий статус. Утверждение же высокого статуса требует определенной толики самоограничения и признания личной ответственности: как говорится, положение обязывает (философ Георг Зиммель описал этот феномен в своем анализе того, как происходит формирование социальных норм)[257].

В отличие от уплаты налогов, филантропия предоставляет благотворителям свободу выбора. Она дает богатым возможность проявить индивидуализм, оказать влияние на политическую и социальную жизнь и реализовать собственные представления о гражданском участии. Многие критики указывают, что филантропия пагубно влияет на демократию, поскольку филантропы не избираются демократическим путем и, следовательно, не подотчетны никому, кроме самих себя[258]. Крупные доноры руководствуются собственными соображениями, решая, кому жертвовать. Они не могут предвидеть последствия своего выбора, хотя их решения потенциально затрагивают миллионы людей. Более того, филантропическая деятельность богатых в целом мало отвечает приоритетам общества и интересам тех, кто нуждается в социальной помощи[259]. Зато выгода для самих филантропов весьма существенна, в чем российские богачи давно убедились на собственном опыте[260].

Благотворительность — также способ искупить свои грехи. Она снимает с состоятельных людей чувство вины, возникающее порой из-за осознания того, что их успех достигнут за счет других, а также зачастую помогает минимизировать опасность того, что законность их богатства (особенно если оно было накоплено совсем недавно) будет подвергнута сомнению и оспорена. В XIX веке французский антрополог Марсель Мосс разработал теорию экономики дарения, согласно которой получатели подарков чувствуют себя в долгу перед дарителями. Сегодня верно в некотором роде обратное: богатые стремятся купить лояльность как властей, так и простых людей, поскольку своим богатством обязаны и тем, и другим[261].

В начале 2000-х годов Россия увидела необычайный всплеск благотворительной активности, который отчасти объяснялся огромными прибылями из-за высоких цен на нефть. После мирового финансового кризиса 2008 года расходы богатых русских на благотворительность существенно не уменьшились, а в 2010-х годах даже выросли[262]. Согласно исследованию агентства Coutts «Миллион на благо» (Coutts Million Dollar Donors Report 2014), в 2013 году в России совершили 126 благотворительных пожертвований в размере миллиона долларов и выше на общую сумму более одного миллиарда долларов. Это значительный рост по сравнению с 2012 годом, когда было зафиксировано всего 35 таких пожертвований на совокупную сумму менее четверти миллиарда долларов. При этом более половины из них сделали частные лица.

Такой рост благотворительности обусловлен не только избытком денег, но и растущим стремлением богатых русских улучшить свой имидж и адаптироваться к общепринятым мировым буржуазным нормам. Финансовое дарение как проявление заботы и сострадания к менее удачливым согражданам позволяет им хотя бы в какой-то мере избавиться от неприглядной репутации, заработанной в 1990-х годах.

Игроками национального уровня занимается сам Кремль, следя за тем, чтобы те вносили адекватный вклад в филантропическую активность. В свою очередь региональными игроками занимаются губернаторы, а игроками еще мельче — мэры и местные власти. Причем активный подход к этому делу дает богатым русским очевидное преимущество: тем, кто не придумал свои благотворительные проекты, власти могут навязать другие, даже если будущим меценатам они и нравятся.

Еще одна причина подобного расцвета благотворительности состоит в том, что у богатых русских фактически нет выбора. С первых дней президентства Путин ясно дал понять, что ожидает от тех, кто сильно разбогател, помощи в заполнении вакуума, который образовался в результате ухода государства из ряда социальных сфер. Уже в 2006 году почти 90 % пожертвований в России направлялись государственным учреждениям, испытывавшим острый дефицит бюджетного финансирования, таким как больницы и клиники, детские дома, дома престарелых, учреждения культуры[263]. В 2010-е годы Кремль еще больше закрепил за олигархами эту негласную обязанность, учитывая, что многие из них в периоды кризисов были вынуждены прибегнуть к его помощи, а новички заработали большие деньги почти исключительно благодаря госконтрактам[264]. Другими словами, в современной российской благотворительности присутствует элемент принуждения.

Возрождение филантропической традиции российской аристократии

Ирина Прохорова, управляющая фондом своего брата Михаила Прохорова, прокомментировала зарождение постсоветской филантропии в 1990-х годах следующим образом: «Люди быстро подхватили все то, что существовало до советских времен». Этот процесс возрождения дореволюционных культурных традиций отсылал к именам таких известных российских меценатов, коллекционеров, импресарио, как Павел Третьяков, Сергей Щукин, Савва Морозов или Сергей Дягилев. Несмотря на то что в советскую эпоху их филантропическую деятельность обходили молчанием, их имена упоминались в советских учебниках. Родители и учителя с ранних лет водили детей в Эрмитаж и Третьяковскую галерею. Таким образом, по словам Прохоровой, «люди знали об этих дореволюционных филантропах, о том, что они сделали. В 1990-е годы историческая память о них возродилась».

В царской России благотворительность первоначально была уделом только аристократии — любые филантропические начинания должны были санкционироваться самим царем. Благотворительность была основной общественной деятельностью для дам высшего света, которые создавали различные филантропические общества. Контролируя эту сферу, императорская семья сама активно участвовала в благотворительности, подавая пример придворным и чиновникам[265].

В 1860-х годах радикально настроенные интеллектуалы, зачастую выходцы из среды духовенства, начали создавать так называемые кооперативы. Многие из этих людей находились под влиянием романа Николая Чернышевского «Что делать?», изданного в 1863 году. В нем Чернышевский опирался на три источника: во-первых, на французский утопический социализм с его идеей коллективного труда ради помощи бедным; во-вторых, на кооперативное движение самопомощи в викторианской Англии, зачинателем которого был Роберт Оуэн; в-третьих, на американскую практику добровольных объединений как учебной платформы демократического самоуправления[266]. Однако в царской России к любым общественным и неправительственным организациям власти относились с большим подозрением — не в последнюю очередь потому, что те питали оппозиционное движение народничества.

Власти поддерживали расширение филантропии со стороны промышленников, финансистов и купечества, которые накопили достаточно богатства, чтобы часть направить на благотворительные нужды. Многие дореволюционные филантропы были движимы религиозными мотивами или принадлежали к религиозным меньшинствам — таким как евреи или старообрядцы, — которые играли важную роль в промышленном развитии России. Их благотворительная деятельность охватывала широкий спектр областей — от культуры и искусства до социального попечительства и помощи малоимущим. Филантропия была каналом для восходящей социальной мобильности и обязательным условием для получения дворянского титула[267].

В современной России дореволюционным меценатам вернули былую славу. Вероника Зонабенд, предприниматель и жена предпринимателя, считает, что новая российская буржуазия должна брать пример с предшественников, «которые понимали, что их долг — заботиться о судьбе своей страны»[268]. Ирина Седых, супруга металлургического магната, считает, что стремление помогать ближним, а не закрывать глаза на их страдания, у русских в крови: «Это наша историческая, культурная и генетическая черта». Она гордится российской филантропической традицией: «В царской России благотворители обеспечивали 80 % социального сектора». И сожалеет, что «советская власть положила всему этому конец».

После 1917 года филантропия была официально запрещена, поскольку советская идеология считала ее унизительной капиталистической практикой. Тем не менее благотворительность в СССР все же существовала, хотя и под другим именем. Илья Сегалович, один из создателей «Яндекса», объяснил мне, что в советскую эпоху профсоюзы, комсомол и другие коммунистические организации имели отделы, которые занимались «именно тем, что сегодня называется филантропией». Его первая жена отвечала за шефскую работу в комитете комсомола на факультете, где учился Сегалович. Их институт взял шефство над детским домом под Москвой. «Мы были шокированы состоянием этого учреждения, царившей там атмосферой, — вспоминал Сегалович. — Оно напоминало тюрьму, там было жутко и страшно. Причем это было отнюдь не после войны; в то время общество жило достаточно хорошо… В основном там содержались дети алкоголиков. Это было очень мрачное место».

В ранний постсоветский период новые богатые русские использовали благотворительность как форму рекламы и способ улучшить свой негативный имидж: спонсировали громкие проекты и премии в области литературы и искусства, выделяли деньги на реставрацию церквей, — и это обеспечивало им упоминание в СМИ и позволяло заручиться поддержкой важных людей. В основном это были разовые проекты, которые в большинстве никак не помогали филантропам улучшить личную репутацию. Опросы неизменно показывали, что широкая общественность ассоциировала благотворительные фонды и организации с отмыванием грязных денег[269].

Такое негативное восприятие постепенно уходит в прошлое, хотя и не потому, что российская филантропия стала более этичной по своей природе. Сегодня многие государственные компании, число которых увеличилось после экономического кризиса 2008 года, используют финансирование социальных проектов как способ продемонстрировать корпоративную социальную ответственность и улучшить имидж в глазах общественности — точно так же, как это делалось в 1990-х годах. Член правления «Альфа-Банка» Олег Сысуев резко критиковал такой подход:

Возьмите «Российские железные дороги», «Роснефть» или «Сбербанк», которые называют это филантропией. Власти говорят им: «Профинансируйте российскую олимпийскую сборную». Они выделяют якобы корпоративные деньги, называют это социальной ответственностью и включают в свой социальный отчет. Но ведь по факту они тратят деньги налогоплательщиков. Много денег! Когда «РЖД» спонсируют футбольный клуб «Локомотив», эти средства тоже берутся из государственного кармана, то есть из собранных налогов.

Сысуев считает, что деньги налогоплательщиков должны распределяться в соответствии с демократическими механизмами, а не по прихоти руководителей госкомпаний или бюрократов. «Если вы хотите называть это филантропией, это должны быть ваши собственные деньги», — говорит он. Сысуев подозревает, что некоторые акционеры «Альфа-Банка» могут выделять деньги на благотворительность под давлением со стороны Кремля: «Но как бы то ни было, это их личные деньги, а не деньги налогоплательщиков».

Неформальные сети

Во многих западных странах, особенно в Соединенных Штатах, благотворительность элит институционализирована и тесно связана с уважаемыми и престижными филантропическими организациями. Такие неправительственные организации (НПО) на Западе действуют как своеобразные социальные катализаторы. Именно они определяют, кого можно считать «достойным» богачом, а кого нет, и таким образом контролируют классовые границы. Многие влиятельные организации-реципиенты чрезвычайно разборчивы в том, с какими представителями элит они хотели бы ассоциироваться в качестве ключевых доноров. Чтобы стать таким донором, человек должен оказывать организации долгосрочную финансовую и иную поддержку — но подобные усилия, как правило, того стоят. Членство в попечительском совете или правлении престижной НПО позволяет создать обширную сеть полезных контактов и значительно повысить общественный статус[270].

В отличие от американской практики, в России каналами для реализации благотворительных начинаний чаще выступают государственные органы, а не НПО. Это происходит отчасти из-за доминирующей роли государства, отчасти потому, что богатые русские предпочитают сами контролировать весь процесс, а отчасти из-за негативной репутации НПО, сложившейся в прошлом по причине высокой коррумпированности и склонности к мошенничеству некоторых из них[271]. Подобная репутация также способствовала тому, что после «оранжевой революции» 2004 года в Украине Путин обвинил иностранные НПО, действующие в стране, в том, что те являются инструментами внешнего влияния, направленного на подрыв суверенитета России. В результате деятельность многих подобных структур была тем или иным образом ограничена или вовсе прекращена. Им на смену пришли новые, лояльные Кремлю корпоративные филантропические фонды и организации. Соответственно, ранее существовавшие структуры, избежавшие гонений, укрепили свои позиции[272].

Помимо близости к государству, постсоветской филантропии присущи еще две характерные черты, а именно: доминирование нескольких очень крупных фондов, созданных наиболее могущественными олигархами, и повышенная степень конфиденциальности. Последняя особенность частично связана с отношением к благотворительности в русском православии, которое требует, чтобы пожертвования не делались публично. Христианство в целом продвигает мысль о том, что благотворительность должна быть частным делом. В Евангелии от Матфея говорится: «Когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3). НПО на Западе не следуют этому библейскому наставлению и, как правило, открыто публикуют списки своих доноров, видя в этом полезную пропаганду добрых дел и положительный пример для других. Но в России негласное правило тайны пожертвований до сих пор в силе.

Такая специфика филантропической культуры объясняет, почему мои вопросы о благотворительности вызывали у некоторых респондентов негативную или даже защитную реакцию. Это была единственная тема, которую бизнесмен и политик Сергей категорически отказался обсуждать. Мы беседовали в фойе московской гостиницы «Националь», и, когда зашла речь о благотворительности, Сергей наклонился вперед и понизил голос, словно боясь быть услышанным кем-то из посторонних: «Это деликатная тема. Я не хочу об этом говорить». Увидев мой озадаченный взгляд, он, должно быть, почувствовал себя неловко и пробормотал: «Понимаете, это очень личное. Я делаю это для души, а не для саморекламы». Он убежден, что благотворительность хороша и этична только в том случае, когда вокруг нее не поднимают шума, а сам благотворитель смиренно пребывает в тени, — но не когда ее используют в PR-целях[273].

Столкнувшись с такой реакцией Сергея, я с опаской задавала вопросы о благотворительной деятельности другим респондентам. Большинство из них согласились поговорить об этом, но сперва каждый счел необходимым предупредить меня, что предлагаемая тема очень личная. «Мы ни с кем не обсуждаем свои благотворительные проекты. Никогда!» — сказал миллиардер Давид Якобашвили. Миллиардер Аркадий согласился с ним: «Мы ни с кем не говорим об этом, даже с друзьями». Жена Аркадия, Лариса, казалось, вообще была поражена моим вопросом: «Знаете, вы первая, кто спрашивает об этом. Честно говоря, никто никогда меня об этом не спрашивал. У нас как-то не принято об этом говорить». Некоторые респонденты занимали одновременно и атакующую, и оборонительную позицию. «Я не собираюсь кричать о своей благотворительности на всех углах, — нахмурился бизнесмен Вадим Мошкович. — Я не прошу денег. Я делаю все сам». Затем он, казалось, немного смягчился: «Что мне скрывать? Я же не торгую наркотиками, в конце концов?» Но в итоге закрыл тему, заключив вызывающим тоном: «Я не считаю, что обязан служить примером для других».

Я была сбита с толку таким отношением, пока не поняла, что императив личной скромности складывается в противовес подходу, в рамках которого различные звезды и знаменитости громко рекламируют свое участие в благотворительной деятельности. Филантропические организации стремятся использовать известных людей, чтобы привлечь внимание к своей работе и тем самым увеличить поток пожертвований. Валентина, дочь высокопоставленного государственного чиновника, сама занимается благотворительностью. Сидя за столиком в кафе рядом с Третьяковской галереей, она разъяснила мне «разделение труда» между разными группами элит: «Рекламировать свою благотворительную помощь считается неэтичным. Об этом лучше вообще не говорить». Но знаменитостям разрешено это делать: «Они, наоборот, должны публично поддерживать благотворительные акции». Другими словами, традиция скромности и стремления держаться в тени соседствует с профессиональной PR-машиной, которая поддерживается славой знаменитостей, а также PR-усилиями некоторых крупных фондов, созданных известными олигархами.

Из моих респондентов только 60-летний нефтяной бизнесмен Иван бросил вызов культурному императиву, требующему демонстрировать скромность. Мы сидели в среднеазиатском ресторане в одной из кабинок, визуально и акустически изолированных от остального зала массивными панелями из темного дерева, и официанты без устали приносили нам всё новые блюда. Иван живет в Сургуте и не входит в тесный круг московской элиты. Возможно, поэтому он не придерживается принятого в столице негласного правила конфиденциальности. Без всякого стеснения он похвастался передо мной своими благотворительными проектами в родном городе, где, по его словам, он «известная личность». В Иване все было большим и могучим, включая густой бас. «Я принял присягу самого древнего религиозного ордена в мире, ордена Святого Константина, великого основателя православия», — сообщил он. И добавил со смехом, от которого затрясся его большой живот: «Нет, я не скромный человек. Есть вещи, о которых я рассказываю всем с большим удовольствием. Я люблю говорить об этом».

Несмотря на неофициальное правило не хвастаться о благотворительной деятельности, вовлеченность в нее способствует укреплению легитимности состоятельных филантропов, даже если те не нарушают табу на ее рекламирование. Ключевую роль в этом играют неформальные сети, которые в России отличаются особой плотностью и мощными информационными каналами. Участие в них друзей из числа знаменитостей гарантирует, что о вашей филантропической активности в итоге узнают все, а благодаря вашей скромности уважения будет еще больше. Подтверждая запретный характер темы («Об этом никто сильно не распространяется, такое не принято»), миллиардер Виктор объяснил мне, как просто работает эта система: каждый спонсорский проект опирается на связи и обсуждения между «важными» людьми, и благодаря этим связям и разговорам информация распространяется внутри соответствующих кругов сама собой.

Таким образом, филантропия помогает богатым русским создавать неформальные сети, а игра по правилам способствует налаживанию отношений между буржуазией и властью. Андрей Коркунов намекнул мне на преимущества участия в добрых делах: «Как и в Советском Союзе, сегодня в России социальная и общественная работа необходимы для создания определенных административных сетей и ресурсов. Не могу представить себя безо всех этих социальных обременений». В России именно неформальные сети, основанные на личных доверительных отношениях, определяют, кто кому помогает и кому разрешено давать, а кому — получать. Такие неформальные сети во многом играют ту же роль, что и институционализированные сети на Западе, фиксируя, кто к каким элитным кругам принадлежит. Это вполне согласуется с теорией Марселя Мосса, которая утверждает, что дарение и обмен вкладами между донорами создают особую атмосферу взаимозависимости[274].

Параллельно с этим появились и формально структурированные организации. В 1999 году Владимир Потанин основал первый частный фонд, названный его именем. С тех пор количество таких частных фондов неуклонно росло. По состоянию на 2013 год в России их насчитывалось около 70, многие из которых существовали на пожертвования своих учредителей (Coutts 2014). Эти частные организации были созданы параллельно с корпоративными, и некоторые филантропы занимаются личной благотворительностью через собственный бизнес. Большинство из них хотят иметь полный контроль над своей филантропической деятельностью, и это одна из причин, по которой многие фонды реализуют проекты напрямую, а не выделяют гранты организациям-посредникам, таким как НПО.

Развитие гражданского общества

Александр Светаков, основатель и председатель совета директоров «Группы компаний „Абсолют“», по его словам, жертвовал на благотворительность «с самого начала», как только у него появились деньги, но делал это хаотично и бессистемно, не заботясь о том, чтобы привлекать к этому других. «Сейчас я думаю, что это был ошибочный подход. Теперь я пытаюсь изменить отношение людей, завоевать их поддержку. Речь идет не о деньгах, а о времени и энергии». Как и многие другие, Светаков считает необходимым развивать в стране гражданское общество: «Это должно начинаться с детского сада. Очень сложно изменить людей, если не говорить об этом с раннего детства. В Америке и Великобритании детей с малых лет привлекают к участию в благотворительности».

Ирина Седых работает в этом направлении уже несколько лет: «Мы хотим помочь людям объединиться, побудить их принимать участие в жизни других людей. Это путь к развитию гражданского общества»[275]. Созданный ее мужем благотворительный фонд «ОМК-Участие» работает на основе открытого «добровольного участия» в оказании помощи детям с ограниченными возможностями. «Количество волонтеров — важный показатель успеха… С каждым годом у нас становится все больше волонтеров, и теперь их так много, что мы даже не в состоянии задействовать всех», — с гордой улыбкой сказала Седых.

Учредители благотворительной организации «Линия жизни» придерживаются другого подхода, укрепляя гражданское общество по-своему. В отличие от Седых и Светакова, которые стремятся вовлечь людей в волонтерство, они стараются приучить людей делать пожертвования — в данном случае идущие на оплату хирургических операций и другого дорогостоящего лечения для тяжелобольных детей. Будучи очень богатыми людьми, основатели фонда предпочитают тем не менее не оплачивать операции из своих карманов, а организовывать сбор средств «всем миром», видя свою главную цель в том, чтобы со временем сформировать в России «социальный институт благотворительности». По их словам, занятия благотворительностью должны стать потребностью и «повседневным делом» для всех россиян. Как бы высокопарно ни звучали подобные заявления, проект оказался успешным. Первые три года основные пожертвования делали акционеры «Альфа-Банка», но теперь они оплачивают только административные расходы: вся помощь тяжелобольным детям покрывается за счет собранных средств. Олег Сысуев, один из основателей фонда, доволен тем, как развивается его деятельность: «У нас много партнеров из числа состоятельных людей. Но, что самое замечательное, растет число и мелких доноров. Нам просто доверяют — и отправляют деньги».

Фонд «Линия жизни» позиционирует себя как инициативу, «спонсируемую людьми». Это означает, что, помимо обучения рядовых граждан тому, как стать активистами гражданского общества, у него есть еще одна, совершенно другая цель — способствовать «реабилитации частной собственности в России». «В нашей стране сложное отношение к богатым людям, — объяснил мне Олег Сысуев. — Все еще широко распространено мнение, что большие деньги — всегда ворованные». Именно поэтому «Альфа-Банк» много лет держал в тайне свою причастность к этой благотворительной организации. «Как мы считали, если станет известно, что „Линия жизни“ связана с „Альфой“, гораздо меньше людей захотят сделать пожертвования», — сказал Сысуев.

Петр Авен считает, что помимо двух вышеуказанных целей у филантропии есть еще одна: «Там, где развивается капитализм, всегда будет развиваться и частная филантропия». Со временем частные деньги превратятся в главный двигатель научных исследований и новаторских разработок, вытеснив государственные вложения. Авен вторит филантропам-капиталистам наподобие Билла Гейтса, которые подходят к своей благотворительной деятельности как к бизнесу[276]: «Медицина, культура — все это в конечном итоге будет финансироваться за счет частных средств».

Эти цели — развитие гражданского общества и реабилитация частной собственности — являются специфическими для России, как и характер российской филантропии, которая почти всецело, от крупных филантропов и благотворительных инициатив до мелких доноров и волонтерской деятельности, ориентирована на внутренние российские проблемы. Авторы отчета «Миллион на благо» за 2014 год, подготовленного агентством Coutts, с удивлением отметили, что в 2013 году лишь девять российских пожертвований на сумму свыше миллиона долларов были переданы организациям, работающим за пределами России[277]. Во многом это касается и благотворительности в области искусства. Несмотря на весь свой космополитизм, российские меценаты руководствуются патриотическим долгом. Арт-дилер Анатолий объяснил мне, что сегодняшнюю сферу коллекционирования произведений искусства в России можно уподобить таковой в США конца XIX века, когда американские коллекционеры стремились своими приобретениями стимулировать патриотический дух.

Религиозная благотворительность

Русское православное христианство зародилось в Византии, которая в свое время переняла у древних Афин традицию благотворительности как этически значимой обязанности состоятельных людей. В византийском обществе нищих и убогих считали божьими посланниками, невиновными в своих лишениях и страданиях. Бедность рассматривалась как неизбежный элемент мироустройства, а пожертвования — как способ, позволяющий богатым очистить от грехов свою душу и достичь спасения. Эта традиция обычно противопоставляется холодной практичности, рациональности и утилитаризму, которые приписывают западному сознанию и особенно протестантской модели, согласно которой богатые должны систематически поддерживать бедных, чтобы те в конце концов начали обеспечивать себя сами и перестали нуждаться в благотворительной помощи[278].

Еще в конце 1990-х годов Наталья Динелло пришла к выводу, что русские выбрали филантропию патерналистского типа, которой якобы присуще больше доброты и истинного смирения, чем утилитарным западным моделям. Эту же точку зрения в той или иной форме выражали многие мои респонденты. «Как только благотворительность приобретает рациональный характер, она перестает быть благотворительностью», — настаивал политик и бизнесмен Сергей.

Некоторые богатые русские рассматривают благотворительность как способ искупить грехи и «войти в рай». Бизнесмен-нефтяник Иван из Сургута не стеснялся это признавать: «Когда творишь добрые дела, расплачиваешься с самим Богом. Ты платишь Богу по счетам, потому что понимаешь, что живешь не так, как должно, и это тебя мучает. Я этого не отрицаю». Он нашел простое решение: «Поэтому я плачу́». Церковь извлекает из таких мук совести большую выгоду. «В 1990-е годы многие бизнесмены и чиновники использовали не совсем христианские методы, чтобы разбогатеть. Теперь многие хотят смыть свои прегрешения, помогая церкви, — сказал Олег Сысуев. — Я знаю, сколько грязных денег тогда было пожертвовано, особенно на строительство церквей». Так поступают не только христиане. Среди финансовых доноров Русской православной церкви немало атеистов, есть даже евреи и мусульмане. «Просто люди настолько примитивно представляют свой религиозный долг», — подытожил Сысуев с некоторым презрением к согражданам.

Некоторые из евреев-филантропов, с которыми я общалась, утверждали, что религия имеет для них либо второстепенное, либо вообще ничтожное значение. Несмотря на то что еврейство составляет важную часть его идентичности, мультимиллиардер Петр Авен подчеркнул, что «совсем не религиозен, ни в малейшей степени, совершенно никак». Ирине Прохоровой не понравилось высказанное мной мнение о влиянии религии на сегодняшнюю филантропию: «У Макса Вебера слишком узкий взгляд». Ее отец был русским из Осетии, мать — еврейкой из Беларуси, но она считает своих родителей негласными протестантами, поскольку присущие им ценности, трудовая этика и дисциплина — типичные для советской интеллигенции в целом, — очень походили на протестантские.

Независимо от того, в каких отношениях с религией находится Прохорова, ее структурированный и продуманный взгляд на благотворительность кардинально отличается от спорадического милосердия, характерного для Русской православной церкви. Мое исследование показало, что еврейским бизнесменам свойственна более глубокая приверженность благотворительности и более упорядоченный подход к ней, чем их православным коллегам. В иудаизме помощь бедным рассматривается как акт справедливости и праведности, а не просто как великодушие и щедрость, распространяемые на пассивных получателей. Еврейская благотворительность традиционно основана на осознании того, что мир несовершенен и полон проблем, а обязанность каждого человека — стремиться это исправить. Другими словами, филантропия — долг, а не то, чем можно заниматься по желанию. Именно такое чувство долга звучало в словах Ильи Сегаловича: «Я убежден, что, если у вас есть возможность изменить к лучшему или хотя бы поддержать в нормальном состоянии что-то вокруг себя, вы должны это сделать». Те же мотивы слышны и в словах миллиардера Аркадия, также еврея по происхождению: «Вы должны поддерживать тех, кто нуждается в поддержке. Это аксиома. Если вы можете, вы должны помогать. Так устроен мир». Эти заявления показывают глубокую разницу между представлениями о благотворительности среди опрошенных мною евреев и среди русских, считающих, что благотворительность должна идти от сердца, а не от ума.

Русский банкир Олег Сысуев (назвавший себя нерелигиозным человеком) согласился с моим мнением о том, что еврейская благотворительность более организованна и структурированна. «Линия жизни», которую он поддерживает, изначально была детищем еврейского олигарха Михаила Фридмана: «Миша взял принципы успешного бизнеса и применил их к благотворительности: бизнес-технологии, эффективное управление, четкость задач, аудит и контроль». Но Сысуев признал, что у такого подхода есть слабая сторона: «Нам не хватает эмоциональной мотивации, которая исходит из души. Хотя, возможно, это и хорошо. Мы не даем денег, если не можем их контролировать от начала и до конца». Что касается еврейского аспекта в подходе Фридмана и «Линии жизни» в целом, то Сысуев сказал, что здесь «более важен деловой опыт, а не еврейство». И добавил после небольшой паузы: «Опять же, крупный бизнес в России — это в основном евреи».

Несмотря на заявления о своей нерелигиозности, многие еврейские бизнесмены, с которыми я говорила, регулярно жертвуют деньги синагогам. Объяснение предлагается двоякое: во-первых, это помогает им укрепить свою этническую и культурную идентичность; во-вторых, еврейские организации вызывают у них больше доверия. Пожертвования еврейским институтам вписывают их в традицию взаимной поддержки, существующую внутри этой социально-этнической группы. Миллиардер Виктор, управляющий собственным фондом, является донором одной из ведущих еврейских организаций в России («Я не религиозен, но считаю, что они делают правильные вещи»). Аркадий обеспечивает синагогу своим оборудованием («Я скорее неверующий, чем верующий человек. Во-первых, иудаизм — очень специфическая религия. Во-вторых, мое воспитание было абсолютно нерелигиозным, атеистическим»). Давид Якобашвили тоже поддерживает одну из крупнейших в стране еврейских организаций («Нет, у меня нет никаких религиозных мотивов, хотя я придерживаюсь определенной веры. Разумеется, в той мере, в которой я способен ее понять»).

Богатые русские придают мало значения религиозной исключительности. Вадим Мошкович (состояние на 2021 год — 2,4 млрд долларов), глава агропромышленного холдинга «Русагро», крупного производителя сахара и свинины, поддерживает Еврейский центр толерантности («Я сторонник толерантности вообще, а не только еврейской»). В нашей беседе Мошкович настойчиво старался заверить меня в своей нерелигиозности: «Я советский человек. Продукт советской эпохи. В моем воспитании не было места религии». Помимо поддержки упомянутой еврейской организации он жертвует деньги на реконструкцию шести церквей в Белгороде, где находятся его агропредприятия. Миллиардер Зиявудин Магомедов также несколько раз подчеркнул, что был воспитан в атеистическом духе. Несмотря на это, он построил в своей родной Махачкале мечеть, а также жертвовал средства на восстановление Морского Никольского собора в Кронштадте.

Некоторые филантропы рассматривают религиозное образование как рычаг реформирования российского общества. Бывший финансист Игорь Цуканов ежегодно спонсирует обучение пяти-шести российских студентов в парижском филиале Православной духовной академии и в Сорбонне. «Осваивая эту программу, молодые люди становятся европейцами по менталитету и приобретают знания, которые можно получить только в европейском университете», — сказал Цуканов, по-видимому, рассматривая свой стипендиальный проект как просветительскую миссию. В целом он критически относится к нынешней церкви, но надеется на перемены: «Русскую православную церковь сегодня возглавляют очень странные люди, не имеющие никакого отношения к вере. Но молодежь — совсем другое дело. Пирамида стоит на действительно хороших людях, которые однажды проложат себе путь наверх».

Поддержка детей

В российском обществе, в значительной мере построенном на недоверии, дети составляют исключение — большинство считает их заслуживающими доверия и, следовательно, поддержки[279]. «Мы не верим в честность взрослых людей, — сказал бизнесмен Геннадий, — поэтому помогаем детям». Таким образом, в России благотворительность преимущественно направлена на тех, кто оказался в трудном положении не по своей вине, — среди них дети-сироты, тяжелобольные и неизлечимо больные дети[280].

Еще меньше десяти лет назад почти все благотворительные пожертвования, которые делали россияне, были направлены на поддержку детей (90 %)[281]. К концу 2010-х годов благотворительность стала более диверсифицированной, из-за чего увеличилась доля помощи другим категориям населения. Тем не менее в 2017–2019 годах, по данным благотворительного фонда «КАФ», пожертвования в пользу детей по-прежнему составляли более половины от общего объема помощи (57–59 %), со снижением до 52 % лишь в 2020 году. В любом случае, помощь детям до сих пор наиболее популярна у россиян[282].

Отвечая на мой вопрос, готов ли он помогать менее популярным группам, таким как мигранты, бездомные, наркозависимые, бывшие заключенные или хронически безработные, сургутский бизнесмен Иван поначалу великодушно заявил: «Я никогда не говорю „нет“, когда люди просят меня о помощи». Но затем, вдумавшись в мой вопрос, резко изменил позицию: «Вы имеете в виду, готов ли я помогать наркоманам? Нет, нет и нет! Ни за что! Я бы никогда не дал ни копейки — ни им, ни медицинским учреждениям, которые ими занимаются!» — протрубил он. И, немного успокоившись, добавил: «Бывшим заключенным я бы, возможно, помог, но не через организацию. Скорее всего, я бы попросил прислать мне список и сказал: „Этому да, а этому нет“».

Категоричный отказ Ивана помогать наркозависимым отражает распространенное убеждение, согласно которому люди, предположительно являющиеся виновниками своего бедственного положения, не заслуживают сострадания. Эта социал-дарвинистская логика (смотрите главу 3) в какой-то степени объясняет и отсутствие у части элиты интереса к поддержке тех, кто по той или иной причине лишен жизненных перспектив. В отличие от этого поддержка детей рассматривается как инвестиция в будущее страны, особенно эффективная, если содействовать лучшим из лучших. 65-летний арт-дилер Анатолий не скрывает своей позиции: «Необходимо помогать здоровым и нормальным детям. У меня сугубо биологический взгляд: надо продвигать самых лучших». Согласно логике Анатолия и ему подобных, заботиться о будущем страны значит поддерживать здоровых и способных детей, пусть даже за счет меньшего внимания к другим нуждающимся группам, например детям с ограниченными возможностями.

У филантропа Вадима Мошковича есть образовательный проект, целью которого является воспитание российских высокообразованных молодых кадров. Его школа, предназначенная для самых одаренных детей, тщательно отбирает своих учеников. Школьный кампус, где живут ученики и учителя, представляет собой мини-городок на обширной территории почти в сотню гектаров с рекой и лесом. Миллиардер (с состоянием в 2,3 млрд долларов в 2016 году) вложил в подготовку этого проекта 50 млн долларов и пять лет жизни. Он путешествовал по миру, изучая лучшие школы в Европе, Америке и Азии. В конце концов он решил взять за основу англосаксонскую школьную систему. «Через пять лет наша школа будет считаться одной из лучших в стране», — уверенно заявил он. Для ее финансирования создан специальный благотворительный фонд с активами в 150 млн долларов.

Мошкович хочет поддерживать лучших из лучших. Но его взгляд на соотношение природы и воспитания довольно необычен. Он считает, что все дети талантливы, но заметно отличаются по уровню мотивации, а на внутреннюю мотивацию повлиять очень сложно: «Она зависит от сочетания воспитания и врожденных качеств». Своим образовательным проектом Мошкович также хочет вернуть долг родине: он родился в 1967 году в семье врача и инженера, учился в одной из лучших школ СССР — московской математической школе № 57, после чего окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики. «Хорошее образование мне очень помогло в жизни», — сказал он. Он придает огромную ценность знаниям: «Я хочу, чтобы Россия становилась все более умной страной».

Помимо элитной школы Мошкович финансирует множество местных школ («лучших в своем регионе») в Тамбове, Белгороде и на Дальнем Востоке — в районах, где расположены его агропредприятия. Он создал в своей компании специальную внутреннюю структуру, которая занимается этой деятельностью, и сам в нее вовлечен. Он посвящает много времени тому, чтобы вникать в детали работы школ, а встречи по стратегическому планированию спонсорской деятельности компании занимают немалую часть его рабочей недели. Мошкович также поддерживает два вуза: Высшую школу экономики в Москве («яркий пример успешного вуза с профессиональной структурой управления») и Белгородский государственный национальный исследовательский университет («Теперь, когда мы сами начали заниматься генетикой и селекцией, мы создали там центр»), — чтобы обеспечить стратегическое развитие своего сельскохозяйственного бизнеса.

Александр Светаков считает, что нужно не только поддерживать лучших из лучших, но и заботиться о слабых и больных: «Наше общество любит сильных и здоровых. И не любит тех, кто к ним не относится. Поэтому никто не хочет помогать детям-инвалидам». Миллиардер владеет несколькими сотнями тысяч квадратных метров недвижимости и 20 000 гектаров земли. Несколько лет назад он построил школу для детей с ограниченными возможностями. В его школе учатся разные дети, как инвалиды от рождения, так и из семей с алкозависимыми родителями. «Знаете, большинство людей не любят думать о таких детях», — пожал плечами Светаков. Когда я спросила, стал ли он примером для других, он грустно рассмеялся: «Нет, никто мной не восхищается — ни в моем кругу, ни за его пределами». Миллиардер-девелопер рассказал мне историю, которая наглядно иллюстрирует отношение к детям с особыми потребностями в России:

Два года назад, незадолго до открытия школы, ко мне подошел известный политик и сказал: «Зачем тебе это? Давай сделаем школу для одаренных детей. Выделим пятипроцентную квоту для инвалидов, если тебе нужен PR. Но зачем отдавать им целую школу?»

Светаков, вероятно, нашел бы общий язык с художницей Марией Елисеевой, основательницей благотворительной организации «Дети Марии», которая помогает детям с легкими формами умственной отсталости. «Самое главное — не делать все за них, не класть им еду в рот, а помогать им развиваться, пока они маленькие», — сказала она. Ее ныне покойный муж, соучредитель «Яндекса» Илья Сегалович, был впечатлен результатами. Он рассказал мне, что перед одной из поездок в Италию дети выучили итальянский язык и отрепетировали пьесу, которую затем показывали итальянским детям в больницах. «Это было невероятно, — сказал он. — Никто не верил, что они способны научиться нормально говорить по-русски, не говоря уже об иностранном языке».

Филантропия в сфере искусства

Меценатство представляет собой самый прямой способ преобразования финансовых ресурсов в культурные ценности, который дает филантропам шанс на жизнь после смерти.

Если же рассуждать более приземленно, то покровительство искусству и коллекционирование произведений искусства предлагают идеальный путь для создания неформальных связей в высшем обществе[283]. В России патрону творческих людей или собирателю артефактов относительно легко войти в элитарный круг меценатов или коллекционеров, где к нему будут относиться не только как к «толстому кошельку», но и как к уважаемому человеку. Российский мир искусства относительно молод, а рынок его произведений нов, что делает их доступными для посторонних и новичков. «В Европе все статично. Там, интересуясь искусством, вы окажетесь лишь одним из многотысячной толпы, — объяснял мне в 2009 году сорокалетний банкир Кирилл, коллекционер современного искусства. — А здесь вы входите в узкий круг избранных». Кирилл ставит перед собой амбициозную цель: он хочет оказывать влияние на общество и его художественные вкусы. И, по его мнению, ему это удается. «Современное искусство сегодня в моде. Люди изменили свои представления о нем. В этом есть и моя заслуга», — с гордостью сказал он, сидя прохладным летним днем за столиком в кафе на крыше московского отеля «Хаятт».

Частные коллекционеры в России сегодня активно осваивают область, которая традиционно была уделом государственных музеев, кураторов, критиков и историков[284]. Они создают частные музеи и фонды поддержки искусства, выставляют собственные коллекции в принадлежащих им галереях или просто выступают как посредники. Людмила Лисина, жена стального магната Владимира Лисина (состояние в 2021 году — 26,2 млрд долларов), руководит небольшой галереей, где выставляются забытые работы XX века из частных собраний. Многие владельцы трепетно относятся к предметам из своих коллекций и не соглашаются доверить их никому, кроме Лисиной[285], которая благодаря своей безупречной репутации знакомит широкую публику с неизвестными произведениями.

Игорь Цуканов твердо заявил, что делать искусство доступным для людей — долг каждого коллекционера. Многие с ним согласны. Коллекционер и владелец галереи Александр Шадрин подтвердил, что произведения искусства не должны храниться в коробках: «Вы обязаны их показывать, это не ваша личная собственность». «Я согласна с Цукановым, коллекционеры должны выставлять свои собрания», — сказала мне меценат и коллекционер Стелла Кесаева, жена владельца крупнейшего в России дистрибьютора табачных изделий Игоря Кесаева (с активами в 4 млрд долларов в 2021 году).

В середине 2000-х годов она планировала создать музей в здании автобусного гаража на Новорязанской улице, спроектированном архитекторами-конструктивистами Константином Мельниковым и Владимиром Шуховым в 1926 году в форме серпа и молота. Но власти Москвы не согласились перенести гараж в другое место. К тому же земля под зданием оказалась на полтора десятка метров вглубь пропитана горючим и требовала очистки. «Это было нереалистично, — признала Кесаева. — Но я упорно продолжала вынашивать свой план, пока у нас не было ни одного приличного музея современного искусства». Однако позже она отказалась от этой затеи, потому что «сегодня все открывают подобные музеи».

Кесаева была права. Третья жена олигарха Романа Абрамовича, Даша Жукова, к тому моменту вот уже несколько лет управляла своим проектом — Музеем современного искусства «Гараж». Самый богатый человек России в 2016–2017 годах Леонид Михельсон (с активами в 18,4 млрд долларов) потратил 150 млн долларов на создание нового арт-пространства «ГЭС-2» в центре Москвы, открывшегося в декабре 2021 года[286], а Борис Минц вложил в реновацию старого складского здания 16,5 млн долларов и разместил здесь основную часть своей коллекции картин. Давид Якобашвили также построил собственный музей за 50 млн долларов, где выставил свою коллекцию самоиграющих музыкальных инструментов и механических редкостей. В 2013 году Виктор Вексельберг открыл частный Музей Фаберже в Санкт-Петербурге. Петр Авен, владеющей коллекцией авангардного искусства, приобрел в центре Риги здание, где, как сообщал в марте 2021 года, собирался открыть собственный музей русского и латышского искусства. Там он планировал экспонировать живопись, фарфор, керамику и майолику Врубеля. Было в планах Авена создание и музея в Москве с аналогичной концепцией[287]. А бизнесмен Евгений вынашивал планы по созданию «музея русской души».

Я встретилась с Кесаевой в ее фонде в центре Москвы. В жизни она оказалась такой же элегантной, как на фотографиях в интернете: высокая, с роскошной волной вьющихся шелковистых волос. В тот день на ней было эффектное темно-зеленое платье. Кесаева родилась в 1965 году в семье геолога и инженера. Она заинтересовалась искусством, когда вместе с мужем начала путешествовать по миру. «Пока он был на деловых встречах, я ходила по музеям, — сказала она, подчеркивая свой уровень культурности: — Не по магазинам, а по музеям!» Возвращаясь из Нью-Йорка в Москву, она испытывала шок от того, в каком неразвитом состоянии находится современное искусство в России, и поэтому начала организовывать первые частные выставки — Уорхола, Вессельмана и Баския. «Были еще и фантастические российские художники, но все они прятались по подвалам, — вспоминает она. — В 1980-х годах существовало целое движение московского концептуализма, но это был андеграунд, и в те времена к современному искусству вообще не относились всерьез». Но затем ситуация начала стремительно меняться. «В России современное искусство развивается огромными шагами. Сейчас оно на пике популярности. А меценаты играют роль горючего в продвигающей его машине».

Мне повезло застать Кесаеву в Москве, где она проводила всего пару дней в месяц. За день до нашей встречи она получила награду газеты The Art Newspaper. Ее дочь училась в школе в Англии, поэтому Кесаева переехала туда, чтобы быть рядом с ней. Оставшееся время она делила между Испанией, Мальдивами и Германией. Тем не менее она любит свою родину и стремится сделать современных российских художников «такими же знаменитыми, как Малевич. Чтобы художники стали известными, в них нужно вкладывать деньги. Нужно показывать их миру, чтобы люди узнавали о них и начинали покупать их работы». Заслуги Кесаевой получили официальное признание. Она трижды назначалась комиссаром павильона России на Венецианской биеннале, в последний раз — в 2015 году. Как писал Зиммель в начале ХХ века, аристократы знали, что вместе с положением приходят и обязанности. Кесаева высказывала похожую идею: ее высокий статус сопряжен с «большой ответственностью». «Весь мир смотрит на тебя. Это огромное бремя», — сказала она, добавляя, что занятие искусством может быть очень непростым делом, которое требует колоссального труда и душевных усилий.

Подобное понимание своей ответственности созвучно с традициями советской интеллигенции, с которой стремятся ассоциировать себя многие мои респонденты, и контрастирует с утилитарным подходом к искусству, который приписывают менее образованным представителям высшего класса, еще не превратившимся в респектабельных буржуа. Кесаева рассказала, как однажды одна приятельница привела к ней группу богатых молодых женщин и попросила провести для них базовый курс-ликбез по коллекционированию — как открыть собственную галерею и вообще как «реализовать себя в искусстве». Кесаева отказалась. «Я не могла их этому научить, потому что у меня это идет изнутри, из души», — сказала она, намекая на свои утонченные эстетические вкусы. Для подлинного мецената и коллекционера, по словам Кесаевой, решающее значение имеют внутренняя мотивация и страсть: «Вы должны по-настоящему хотеть этого — определять, искать, познавать себя».

Большинство коллекционеров утверждают, что преследуют более возвышенные цели, нежели зарабатывание денег. Некоторым из них не занимать самоуверенности. По словам Александра Шадрина, всю историю Дали можно разделить на две части: до и после реализованного им меценатского проекта. «Мы нашли такое количество архивных материалов, что историю творчества Дали пришлось переписать заново, — гордо заявил он. — А если бы я не профинансировал этот проект, они [музей Дали в Испании] никогда бы не обнаружили эти материалы». Словно извиняясь за то, что своим вмешательством доставил работникам музея столько хлопот, он добавил с легкой усмешкой: «Они были вынуждены всё переделать». Помимо Дали, Шадрин также коллекционирует Пикассо. «Дали [у которого была русская жена] и Пикассо очень важны для России, — сказал он. — У Дали было множество комплексов и страхов. Он был слегка шизофреником, сумасшедшим. Здесь, в России, мы окружены почти таким же сюрреализмом, который он изображал на своих картинах».

За желанием Евгения открыть «музей русской души» стоят как духовное устремление, так и ностальгический порыв. Отдавая себе отчет в том, что «русская душа» вполне может быть мифом, придуманным Достоевским и Толстым, он тем не менее придает ей большое значение и сожалеет, что сегодня она приходит в упадок: «Мы привыкли гордиться этим мифом, но теперь, с приходом рыночной экономики, даже такие глубинные мифы начинают исчезать. Они отходят на задний план, и мы о них забываем. Мы перестали гордиться нашей чувствительной национальной душой».

Евгений всячески старается подчеркнуть, что цель его филантропической деятельности в сфере искусства — вовсе не погоня за славой, хотя и признаёт, что занимается «значимым делом»: «Нет, я не стремлюсь к тому, чтобы прославиться или войти в историю. Меня это не привлекает. Для меня гораздо важнее что-то создать — например, такое место, где люди смогут расти, совершенствовать свой эмоциональный мир, становиться лучше». Он утверждает, что его мотивация носит чисто альтруистический характер: «Я хочу сделать что-то для других в духовном, гуманистическом смысле. Вот что для меня важно. Деньги, тщеславие, амбиции — все это не для меня».

Как подчеркивал Бурдьё, ментальное освобождение от экономической необходимости является ключевой привилегией, которую обеспечивает принадлежность к высшему классу. Культурность советского типа предписывала интеллигенции отстраненное отношение к деньгам. Отречение от финансовых мотивов должно было привести к внутренней свободе и духовной независимости. Распространятся ли такие ментальные установки среди нынешней российской буржуазии — во многом зависит от того, будет ли этот отличительный признак советской интеллигенции возрожден в кругах нынешней буржуазной элиты. Из того, что мы наблюдаем сегодня, можно сделать следующий вывод: идентичность постсоветской элиты, несмотря на некоторое сходство с более ранними практиками культурности, тем не менее отличается от них в ряде ключевых аспектов. Это показывают особенности современной конкуренции среди представителей буржуазии: чтобы успешно конкурировать, требуется проявлять индивидуализм и своенравие, интеллектуальность и креативность, но при этом убедительно делать вид, что вас не интересует признание ваших личных заслуг (несмотря на все вложенные деньги, время и силы).

Поиск смысла жизни

В то время как в 1990-е годы хороший заработок и деловой успех были главной заботой богатых русских, в новом тысячелетии люди привыкли к возможностям, которые можно купить за деньги. Многие ощутили потребность найти что-то еще — нечто, придающее их жизни более глубокий смысл. Сегодня финансовое благополучие все чаще рассматривается богатыми людьми не как цель, а как средство, позволяющее заниматься тем, что они считают по-настоящему важным.

Мое исследование показало, что многих коллекционеров и меценатов объединяет усталость от того, чем они занимались годами, и желание найти нечто, делающее жизнь более интересной, многогранной и осмысленной. Для Игоря Цуканова решение заняться коллекционированием произведений искусства ознаменовало начало нового жизненного этапа: «В своей жизни я много работал. На мой взгляд, когда вам исполняется пятьдесят, вы встаете перед выбором: либо продолжать делать то, что раньше, либо приступить к чему-то новому. Как будто у вас начинается еще одна жизнь». Действительно, занятие искусством не имеет возрастных пределов. Вот что сказал мне арт-дилер Анатолий, давно перешагнувший пенсионный возраст:

Я люблю держать в руках шедевры. Люблю ощущать их запах, люблю их разглядывать. Это особая профессия. Здесь нет временны́х или возрастных ограничений. Вам может быть сто лет — но с годами в этом деле вы становитесь только лучше. Я не собираюсь уходить на пенсию. Зачем?

Банкир Кирилл, с которым я беседовала на крыше московского отеля «Хаятт», словно забыл о сдержанности, когда принялся рассказывать мне о своих достижениях в сфере искусства. Он вручил мне шесть разных визиток: тогда он не только собирал коллекцию современного искусства, но и занимался проведением художественных фестивалей (и даже основал первый международный фестиваль в интересующей его области), издавал книги, читал лекции по искусству в художественном училище и создал клуб молодых коллекционеров, приглашавший в Москву международных кураторов. По его словам, он был очарован динамизмом, отличающим мир современного искусства в России: «Художники здесь не боятся экспериментировать — все постоянно меняется, находится в движении. Они поднимают темы, которые вы переживаете прямо сейчас. Вот почему это так увлекательно».

Кирилл пришел в мир искусства случайно. «У меня не было конкретной цели, мне просто было интересно», — сказал он. После этого искусство заняло в его жизни важное место и послужило своего рода противовесом профессиональной деятельности. «У меня нет абсолютно никакого образования в этой сфере, никакой подготовки. Я всегда занимался финансами. Все началось с того, что я ходил по разным местам и смотрел. Потом что-то купил и так постепенно втянулся с головой», — продолжал Кирилл с нарастающим воодушевлением.

Это увлечение открыло Кириллу двери в молодое и бурлящее арт-сообщество: «В бизнесе привыкаешь иметь дело с определенным типом людей. А когда начинаешь заниматься искусством, сталкиваешься с совсем другими людьми, из совершенно другого сообщества. Ты становишься частью этого сообщества. Это поглощает, захватывает, становится частью существования». Вскоре Кирилл оказался в самом эпицентре бизнеса-культуры-политики, где люди ведут похожий образ жизни и имеют схожие вкусы. Москва предлагает для этого идеальные условия: город сильно централизован как с точки зрения социальной иерархии, так и в плане географии эксклюзивных мест, которые сосредоточены в центре. Помимо прочего, именно на таких арт-мероприятиях зачастую смешиваются разные группы элит.

Поскольку филантропия — идеальное средство, чтобы осваивать престижный и культурный статус, мужчины первыми взялись за это дело. До сих пор, как правило, они создают самые крупные филантропические проекты в России и формально управляют ими. Если жены и участвуют в инициативах мужей, то обычно занимаются организационными вопросами[288]. Отчасти это связано с тем, что благотворительность — новое явление в российской элитарной культуре. В воспитании нынешних российских буржуа благотворительность не была обязательной женской задачей в семейном укладе разделения труда. «Это не было частью моей культуры. Лично я не участвую в благотворительности, хотя и могла бы, — призналась мне одна жена миллиардера. — Дело не в дефиците времени. Время я могла бы найти. Просто я не чувствую внутреннего желания этим заниматься»[289].

Некоторые мужчины, чувствующие потребность найти новый смысл в жизни, даже отошли от предпринимательских дел, чтобы посвятить все свое время искусству. Порой это имеет любопытные последствия. Некоторые из этих мужчин оставили женам управление бизнесом или по крайней мере включили их в этот процесс. К примеру, глубокая увлеченность банкира Кирилла искусством привела к тому, что его жена взяла на себя ведение бизнеса: «Сейчас мы запускаем несколько новых бизнес-проектов. Моя жена была домохозяйкой, занималась воспитанием детей. Но теперь она возглавит эти инициативы». Когда предприниматель Евгений устал от бизнеса, его жена также взяла руководство деловыми задачами на себя. В результате женщины получили чуть больше возможностей реализовать себя в мире, где до сих пор явно доминируют мужчины.

Филантропия в искусстве как путь к бессмертию

«Мысль о том, что ты однажды можешь бесследно исчезнуть, пугает. Поэтому это очень сильный мотив», — сказал галерист и куратор Марат Гельман, бывший советник Путина, когда я впервые встретилась с ним в 2008 году. Он объяснил мне эмоциональную сторону дела:

Обессмертить себя — одна из главных целей коллекционера. Возможность сохранить память о себе стоит дороже, чем все золото мира. Пока что это единственный способ продлить собственную жизнь. Люди начинают задумываться об этом, когда достигают определенного уровня богатства и благосостояния. В России это пока не очень распространено, потому что никто из олигархов еще не умер. Они еще не поняли, что не могут унести деньги с собой в могилу.

На тот момент Гельман ставил перед собой амбициозную цель — «создать наследие и наследство нашего времени».

Банкир Кирилл признал, что хотел бы открыть миру новых гениальных художников. Покровительство, оказываемое молодым и неизвестным художникам, — отчасти рискованное дело, поскольку подвергает тестированию ваши вкусы и суждения. Его результаты станут известны только в отдаленном будущем, возможно, даже после смерти. Таким образом, посмертные соображения и мечта о посмертной славе также играют роль в мотивации Кирилла:

Покупая работы десяти современных художников, я знаю, что каждый из них когда-то может стать знаменитым. Но самое важное — в том, что они отражают нашу эпоху. Если через пятьдесят лет люди спросят, каким художники видели начало XXI века, моя коллекция поможет ответить на этот вопрос.

Тем не менее денежный аспект остается важным показателем успеха. «Разумеется, каждый мечтает, чтобы его коллекция стоила миллионы, — признал Кирилл. — Это престижно, потому что означает, что в свое время ты открыл что-то действительно стоящее».

Рассуждая о судьбе своего собрания после смерти, Кирилл заговорил о наследниках. Он не может предсказать, каким путем в жизни пойдут его сыновья, от которых зависит будущее коллекции, и это не может его не беспокоить:

Вкладывая в это столько сил на протяжении многих лет, вы начинаете думать, что делаете это для своих детей, для своих потомков. Но что, если им это не будет интересно? Вот почему я стараюсь не думать о будущем и ничего не планировать заранее. Если мои дети заинтересуются, они будут дорожить этим и рассказывать об этом моим внукам. Это было бы замечательно. Но может получиться и так, что они начнут сдавать одну работу за другой в аукционный дом, распродавая мою коллекцию.

Банкир утешает себя мыслью о самопожертвовании: «Что ж, если им придется это делать, чтобы выручить средства на жизнь, я не буду их осуждать».

Александр Шадрин не согласен на такой сценарий: «Я сказал своим детям, чтобы они ни в коем случае не продавали мою коллекцию и не делили ее. Для меня она как третий ребенок. Это мое наследие, и они обязаны его сохранить». На момент нашей встречи его дети уже активно участвовали в проектах отца: сын, юрист по профессии, помогал с организацией выставок; дочь планировала вернуться к работе в его фонде сразу после выхода из декретного отпуска. Тем не менее Шадрин принял меры предосторожности: «Если они не смогут сохранить коллекцию, пусть передадут ее государству. Она вышла за рамки того, чтобы быть предметом моего личного удовольствия. Речь идет об обогащении цивилизации, мировой цивилизации». Шадрин склоняется к тому, что его коллекция должна находиться под государственным контролем, потому что «большие коллекции должны принадлежать народу, управляться государством и быть доступными для людей». Это не означает, что он думает исключительно о России. Еще одно возможное место размещения его коллекции — Китай.

Игорь Цуканов также планирует однажды передать свое собрание живописи какой-нибудь институции («Почему я должен отдавать его детям?»). Он приводит в пример сестер Кларибель и Этту Кон из Балтимора, которые подарили свою знаменитую коллекцию работ Матисса и Пикассо Балтиморскому музею искусств. «Русские будут делать то же самое, — сказал Цуканов. — У них есть всего два варианта: хранить коллекцию где-нибудь в России, что очень рискованно, или частично выставить на Западе». Цуканов рассказывал о планах собрать еще две коллекции, а затем создать в Лондоне арт-центр. «Это будет не музей. Музеи — что-то более академическое. И не русский центр, сейчас такие центры никому не нужны. Это будет своего рода тематический центр, в котором предполагается ощутимый русский вклад».

В некотором смысле вышеописанная группа филантропов составляет «аристократию» в рядах новой российской буржуазии — аристократию в том (метафорическом) смысле, что, добившись высокого уровня финансового благополучия, они выходят за рамки экономической деятельности и направляют свои ресурсы на то, чтобы создать и оставить после себя долговременное наследие для будущих поколений. Особенно это касается коллекционеров произведений искусства и меценатов. Страстная мечта Евгения возродить феномен русской души через искусство, вера Кесаевой в гениальность российских художников, вклад Цуканова в продвижение русской культуры, а также желание банкира Кирилла сохранить современное искусство для будущих поколений — это в некотором роде попытка увековечить свое «я» в прошлом и в будущем.

Эти люди могут оказывать значимое влияние на легитимацию буржуазной культуры в российском обществе, где подобная деятельность все больше воспринимается как свидетельство морального и духовного превосходства. В долгосрочной перспективе такие люди способны сыграть гораздо более важную роль в этом процессе, чем один-два магната, чье влияние может оказаться эфемерным. Побочным эффектом является то, что некоторые мужчины, с головой погружаясь в искусство, чтобы избежать скуки и надоевшей рутины, передают собственные деловые функции женам. Таким образом, происходит необычная закулисная феминизация бизнеса, которая неизбежно повлечет за собой последствия для буржуазных гендерных отношений.

Филантропия как легитимация богатых русских в качестве респектабельных буржуа хорошо работает и на Западе. Некоторые объясняли отсутствие Владимира Потанина в западных санкционных списках спустя три месяца после начала военной операции не только значением его империи для мирового рынка никеля, но и его стратегической вовлеченностью в благотворительную деятельность на Западе[290]. В 2002 году он был принят в члены попечительского совета нью-йоркского Музея Гуггенхайма (из которого вышел 2 марта 2022 года), а также за многие годы пожертвовал миллионы долларов Центру Кеннеди. Потанин был первым россиянином, подписавшим в 2013 году «Клятву дарения» в рамках кампании, запущенной Биллом Гейтсом и Уорреном Баффетом, которая призывает сверхбогатых людей пожертвовать бо́льшую часть своего состояния на благотворительность хотя бы после смерти. После передачи произведений искусства в дар Центру Помпиду в Париже он был награжден французским орденом Почетного легиона. Его благотворительный фонд, зарегистрированный в Англии в 2006 году, в 2019-м потратил на филантропию 42 млн фунтов стерлингов. Бо́льшая часть его благотворительной деятельности направлена на популяризацию русского искусства и культуры по всему миру и внутри своей страны. При этом Потанин продолжает жить в России и надежно удерживать в руках свой бизнес.

В случае с Потаниным его филантропическая активность и взаимодействие с западными учреждениями культуры и искусства, очевидно, сделали свое дело только в сочетании с влиянием его никелевой империи. Благотворительность в искусстве сама по себе не помогла Петру Авену, хотя тот в течение многих лет, как мало кто еще, пользовался уважением в творческих кругах на Западе; им восхищались как великим коллекционером и знатоком искусства. На протяжении почти двух десятилетий он был любимцем западных СМИ. Авена снимали в одном документальном фильме за другим, где он, помимо демонстрации своей огромной коллекции произведений искусства, старался представить себя высокообразованным, искушенным и утонченным светским космополитом — потомком русской интеллигенции и носителем ее культурного наследия. Но, попав под западные санкции, Авен в одночасье превратился из востребованного филантропа, мецената и попечителя престижных художественных учреждений в персону нон грата.

Глава 6

Мужской мир

Хотя сегодня положение женщин во многих частях мира заметно улучшилось, современные богачи, по утверждению бывшей журналистки Financial Times Христи Фриланд, продолжают жить в эпоху сериала «Безумцы», действие которого разворачивается в 1960-е годы. Иначе говоря, чем богаче вы становитесь, тем патриархальнее делается уклад вашей семейной жизни[291].

Роль, которую женщины играют в создании социального и культурного контекста жизни высшего класса, не ускользнула от внимания социологов, особенно в Соединенных Штатах. Чарльз Райт Миллс и Эдвард Дигби Балтцелл в 1950-х годах и Джордж Уильям Домхофф позже изучили неформальные ритуалы, исполняемые во взаимоотношениях полов[292]. В 1980-х годах социолог Сьюзен Острандер опубликовала эмпирическое исследование женщин американского высшего класса, в котором описала их роль как хранительниц социальной жизни своих семей[293]. Она обнаружила, что такие женщины главным образом были озабочены образованием и воспитанием детей, в том числе «правильным» выбором их друзей и будущих брачных партнеров. Они брали на себя ответственность за исполнение представительских функций, необходимых для поддержания имиджа семьи, будь то прием гостей, занятия благотворительностью или меценатство. Женщины, опрошенные Острандер в 1970-х годах, с готовностью смирялись с необходимостью угождать и подчиняться своим мужьям ради сохранения семейного благополучия[294].

Социолог Томке Бёниш подтверждает, что буржуазным женщинам выгодно придерживаться традиционных гендерных норм и не раскачивать лодку. Социальный статус буржуазных женщин напрямую зависит от их семейного положения, утверждает она. В своем исследовании она обнаружила, что жены руководителей высшего звена в Германии пользовались всеми привилегиями, сопутствующими этому исключительному статусу, но после развода теряли положение в обществе вкупе с доступом к привилегиям[295]. В высших слоях многих социумов по-прежнему сохраняется негативное отношение к разводу, что защищает женщин от слишком легкого расторжения брака. Ответственность за воспитание детей и домашнее хозяйство наделяет их четко обозначенной ролью в семье, тогда как их неформальный труд способствует поддержанию символической власти и привилегированности их класса.

Гендерные отношения в России

Гендерные отношения в России невероятно сложны. Отчасти это объясняется той непростой эволюцией, которую идея гендерного равенства претерпела в российском обществе. Вскоре после революции 1917 года советские женщины получили широкие права, надолго опередив в указанном отношении женщин Запада, особенно в плане абортов и разводов. Во время и после Второй мировой войны в СССР появилась целая плеяда женщин-героинь — от военных летчиц и снайперов до первых женщин-космонавтов. Присутствие женщин на советском рынке труда и созданная государством инфраструктура для воспитания детей были беспрецедентными по своим масштабам. Многие западные феминистки, в частности Анджела Дэвис, находились под большим впечатлением от количества женщин-инженеров и женщин-врачей в Советском Союзе и завидовали гендерному равенству, которым, как считалось, пользовались советские женщины.

Но эти феминистки мало что знали о подлинных реалиях женской доли в СССР. С началом сталинской эпохи представление о том, что равенство предполагает стирание гендерных различий, было объявлено «примитивным»[296]. С 1936 года и на протяжении почти двух десятилетий аборты были официально запрещены и уголовно наказуемы. В 1960-е годы, когда страна столкнулась с необходимостью поднять рождаемость, разворачивались мощные пропагандистские кампании, призванные убедить женщин в том, что материнство является абсолютным приоритетом в их жизни.

После краха в 1991 году советского строя в России по-прежнему насаждались старые или даже более жесткие представления о гендерных нормах. Мощная система социальной поддержки, которая позволяла советским женщинам с детьми продолжать работать, была разрушена. Российские женщины быстро с этим смирились[297]. «Феминизм — это неправильно, — заявляет одна из героинь книги Питера Померанцева «Ничто не правда и все возможно». — Почему женщина должна гробить себя на работе? Это мужская роль. Наша роль — совершенствовать себя как женщин»[298]. Одна из моих респонденток, Людмила, 32-летняя жена владельца частной авиакомпании, так прокомментировала эти слова героини Померанцева: «Но некоторые мужчины бросают своих жен. И что тогда делать этим женщинам?» Поэтому она считает, что и женщины должны работать.

И все же в гендерных отношениях российского общества происходят сдвиги. В рамках сложившегося патриархального уклада женщинам удается достичь доминирования в некоторых сферах частной и профессиональной жизни. Этот парадокс драматично изображен Андреем Звягинцевым в его номинированном на «Оскар» фильме «Левиафан» (2014), где показано, что все институты, от семьи до суда, возглавляются мужчинами, но по факту управляются женщинами. Женщины в фильме наделены не только типичными женскими качествами, такими как надежность и ответственность, но и более сильными и решительными характерами, тогда как российские мужчины показаны инфантильными, если не слабыми.

Такое отображение российской действительности имеет под собой определенные основания. Вера, управляющая девелоперской фирмой в центре Москвы, сравнила себя с братом: «Я люблю свою работу, а он любит жизнь. Ему 40 лет. Он живет по принципу „Здесь и сейчас“». Она откровенно призналась, что хотела бы выйти замуж и создать семью. Она уже испытывает некоторое беспокойство по этому поводу: ей 30 лет, и время уходит. «Женщины думают о завтрашнем дне, о своих родителях, о будущей семье. Мужчины — нет», — вздохнула она.

Это мнение разделяют многие. 47-летняя Карина с Рублевки считает, что девочки легче приспосабливаются к жизни, чем мальчики: «Мальчикам требуется дополнительная помощь, чтобы развить способности и раскрыть потенциал». Такая установка предопределила, какое образование она выбрала для сына и двух дочерей: мальчик учится в частной школе в Англии, после чего продолжит учебу в одном из университетов Западного побережья США, тогда как для дочерей возможность получения зарубежного образования никогда не рассматривалась. Одна из них окончила Высшую школу экономики, другая — Московский государственный университет. Как объяснила мне Карина, гораздо важнее, чтобы у девочек сложилась семейная жизнь, а не успешная карьера.

Патриархальные гендерные нормы пронизывают российское общество сверху донизу[299]. С момента прихода Путина к власти в рамках кампании по повышению рождаемости активно идет пропаганда радостей материнства[300], которая принесла свои результаты: на протяжении десяти лет население России росло[301]. Все мои респонденты подтвердили, что считают материнство необходимым для каждой женщины. Наиболее радикальное мнение высказал пожилой бизнесмен Леонид: «Родить детей — самое важное, что должна сделать женщина в своей жизни». Женщину нельзя считать «полноценной», продолжил он, если к тридцати годам она не сумела создать семью.

Видите ли, в семье должно быть абсолютно ясно, кто первый, а кто второй, кто глава, а кто помощник. Не может быть двух глав семьи. Поэтому, когда речь заходит о том, чтобы предоставить девочкам те же права, что и мальчикам, в первую очередь возникает вопрос: а зачем девочкам вообще нужны эти права? Обязанность женщины — заботиться о семье.

Такой менталитет основан на логике весьма традиционного гендерного воспитания: девочек надо ориентировать на дом и семью; они должны воспитываться в строгих рамках и не нуждаются в дополнительной образовательной поддержке, потому что им легче приспособиться к жизни и потому что их основная обязанность состоит в материнстве. Леонид продолжал свой монолог: «Когда семейная жизнь налажена, женщина может подумать и о себе, но сначала она должна пожертвовать собой ради семьи», — заявил он.

Девочек нужно намеренно держать в рамках и сдерживать их развитие; им нужно коротко подрезать крылья, чтобы у них не было возможности своевольничать. Если девочка получает такое же воспитание, как и мальчик, то есть если она превращается в настоящую личность, то у нее неминуемо возникают проблемы в семейной жизни.

Леонид признал, что некоторые женщины добиваются больших успехов, «но у этих женщин нет полноценной семьи», настаивал он. Он решил привести мне пример. «Я знаю одну женщину, имя ее называть не буду, — сказал он. — Это очень молодая женщина, возможно номер один в стране, очень талантливая, входит в окружение президента. Но у нее нет семьи!» Леонид подчеркнул каждый слог: «Это неправильно!»

Через неделю после этого интервью я встретилась с писателем и бизнесменом Львом, которому нет еще и сорока, то есть он вдвое моложе Леонида. Несмотря на свою молодость, он сказал мне, что материнство важно для женщин по прагматическим причинам: «Для женщины вполне нормально заниматься бизнесом или политикой, но сначала ей нужно почувствовать себя матерью». Лев объяснил почему:

Если она не реализовала себя как мать, но при этом полностью посвящает себя работе, политике или чему-то еще, то она лишена той внутренней энергетики, того уровня самореализации, который можно увидеть у женщин, уже преуспевших в качестве матерей. Вот почему фундаментально важно реализовать себя в этой роли. Чем раньше это происходит в жизни женщины, тем увереннее она себя чувствует.

По мнению Льва, мальчики гораздо сложнее: они более независимые и импульсивные. Чтобы обуздать их природу и раскрыть их потенциал, требуется гораздо больше усилий. Как объяснил мне владелец образовательного агентства, занимающегося устройством российских детей в британские школы и университеты, мальчики нуждаются в лучшем образовании, поскольку они — будущие кормильцы семьи. Для них выбирают наиболее прибыльные профессии в таких областях, как бизнес, экономика и право. Напротив, многие родители считают, продолжил он, что девушки в студенческом возрасте требуют особого присмотра, и поэтому настаивают на том, чтобы их дочери поступали в российские вузы и жили дома (как в случае с Кариной). Моему собеседнику нередко попадаются и такие отцы и матери, которые хотят пристроить своих дочерей в престижные вузы с единственной целью — чтобы они нашли там хорошего мужа; в советские времена университеты и институты действительно были одним из лучших брачных рынков. (Другие родители, впрочем, отвергают эту идею как устаревшую и считают, что их дочери не обязаны выходить замуж так рано, как было принято раньше.) В любом случае разные ожидания в отношении мальчиков и девочек, как это ни парадоксально, дают девочкам гораздо большую свободу в выборе образования. В итоге многие из них выбирают образование в сфере культуры и искусства.

Буржуазная маскулинность

В политической элите современной России мужчины по-прежнему доминируют гораздо заметнее, чем во многих западных странах. Сложившееся в России восприятие гендерных ролей и отношений преграждает женщинам путь и на вершину делового мира. С начала 1990-х годов бизнес в России считался чисто мужской епархией, где доминировали бывшие партийные функционеры и дельцы черного рынка. Такое восприятие во многом сохраняется и по сей день. Семейные истории успеха почти всегда связаны с мужчинами, тогда как жены и матери обычно играют вспомогательные роли[302]. Большая часть бизнеса делается в неформальной обстановке, доступ к которой женщинам закрыт, поскольку дружеские связи принято завязывать в ходе пьянок, поездок на охоту в отдаленные районы Сибири или посещений сауны.

Гедонистический образ жизни новой российской элиты породил целую армию молодых женщин — охотниц за деньгами. Журналист Питер Померанцев в своей книге рассказал об одной из них — 22-летней уроженке шахтерского городка на Донбассе, ныне обитательнице мрачного мира московских ночных клубов премиум-класса, где сотни «тёлок», как их называют, сражаются за внимание горстки богатых мужчин. Мужчины сидят в затемненных VIP-ложах, в то время как девушки танцуют внизу на танцполе, заигрывая с тенями в надежде, что их пригласят наверх. В свои 22 года героиня Померанцева уже немного стара для успешной карьеры любовницы настоящего олигарха[303]. По ее словам, она согласна на провинциального миллионера «из глуши» или даже на «одного из этих тупых экспатов». В рассказе Померанцева героине в конце концов улыбается удача, отчасти благодаря ее хитрости. Ее приглашают в VIP-ложу, где девушки всю ночь занимаются оральным сексом в надежде зацепить богача. Она отказывается, считая, что это позволит ей выделиться на фоне остальных. Уловка срабатывает — и вскоре после этого героиню приглашают в путешествие на частном самолете[304].

Мужественность является одним из главных качеств иконы истинной маскулинности в России. Долгое время — по меньшей мере до середины 2010-х — имиджу Путина присуща была идеальная по российским меркам комбинация патриотического мачизма, обаяния и трезвости ума[305]. В России традиционно обожают мужчин, которые сочетают в себе легкую наглость с непреодолимым очарованием. Примерами такой любви могут быть поэт Владимир Маяковский в первые десятилетия XX века или автор-исполнитель песен Владимир Высоцкий полвека спустя. Оба были любителями и любимцами женщин, а также обладали глубокими хриплыми голосами, которыми декламировали свои стихи или пели песни о любви.

Маскулинность бытует не как изолированное понятие, но как противопоставление женственности[306]. 42-летний бывший офицер, а ныне бизнесмен Василий — широкоплечий мужчина с гладко выбритой крупной головой и мощной шеей — заявил, что западная система образования находится под слишком сильным влиянием феминизма. Поэтому он отправляет сына в военную академию в Санкт-Петербурге. «Сегодня это лучшая модель образования для мальчиков, — сказал он. — Там их учат быть настоящими мужчинами, а не какому-нибудь бухучету. Там формируется мужская часть элиты. Дети там всегда заняты, и им прививают правильную систему ценностей».

Публично многие представители элиты повторяют слова Василия, но едва ли кто-то из них готов последовать его примеру и отправить своих сыновей в армию. В отличие от Великобритании, у российской элиты больше нет традиции военной службы, как это было в царские времена. Гораздо чаще даже родители из среднего класса откупают своих сыновей от службы в армии или же стараются продлить их учебу до 27 лет, когда заканчивается призывной возраст. Это парадоксально, учитывая столь интенсивно насаждаемую Кремлем патриотическую риторику. В то же время подобное нежелание претворять патриотические речи в жизнь присуще не только российской элите: возьмите многочисленные примеры американских политиков, которые одобряли войны во Вьетнаме и Ираке, но делали все, чтобы не участвовать в них самим, а также уберечь от этого своих сыновей.

В России считается, что хорошие отцы должны не только обеспечивать детей материально, но и заботиться о поддержании с ними теплых и душевных отношений. Телеведущий Дмитрий Киселёв, отец пятерых детей, женатый в шестой раз, не преминул это подчеркнуть. По его словам, в отличие от советских времен, сегодня в России не считается предосудительным разводиться и вступать в повторный брак, «но бросать своих детей абсолютно неприемлемо». Западные наблюдатели часто удивляются тому, насколько близкие отношения связывают русских мужчин с их детьми. Американская жена управляющего люксовым отелем в Москве, вошедшая в московское высшее общество, призналась мне, что многие богатые русские мужчины вызывают у нее неприязнь, если не отвращение: «Это ужасные, грубые мужланы». Но одно их качество вызывает у нее уважение: «Почти все они просто потрясающе общаются со своими детьми».

Хотя 28-летний Филипп считает своего отца примером для подражания, он не может простить его за то, что ему пришлось расти только с матерью. «Конечно, я получил психологическую травму», — пожаловался он. Его отец оставил семью, когда Филипп пошел в школу: «Это произошло именно в те критические школьные годы, когда особенно нужно, чтобы рядом был отец. Он помогал нам только финансами».

Некоторые отцы признают, что в 1990-е годы уделяли мало внимания своим детям. Бизнесмен Роман не участвовал в воспитании детей, родившихся у него в первом браке. Он объясняет это тем, что в те годы был молодым и глупым, к тому же бизнес отнимал у него время и силы: «Все будто прошло мимо меня». Теперь у Романа есть дети от второго брака, которым он старается посвящать как можно больше времени: «С этими детьми все совершенно иначе. Я отношусь к ним не так, как к старшим. Испытываю другие эмоции».

Роман считает, что он такой не один: «Люди становятся более опытными, зрелыми и терпеливыми». Он никогда не думал о том, чтобы оставить свой бизнес и уехать за границу с целью дать детям западное образование, как это сделали некоторые его друзья и знакомые. «Для мужчин это ненормально, — сказал он. — Они не работают, утром отводят ребенка в школу, вечером встречают его из школы. В таком молодом возрасте, в пятьдесят лет, мужчине слишком рано уходить на пенсию».

Некоторые респонденты-мужчины затронули неожиданную для меня тему — скуку. Как ни странно, достижение успеха иногда может порождать чувство неудовлетворенности жизнью. Бизнесмен Геннадий из списка Forbes, которому нет еще и пятидесяти, признался мне, куря седьмую сигарету, что хочет отойти от дел. «Я сыт по горло, слишком долго всем этим занимался, — сказал он, глядя на реку Гудзон с крыши нью-йоркского отеля The Standard. — Вы знаете, что я был одним из первых бизнесменов в России или даже в Советском Союзе, когда тот еще существовал? Я уже перепробовал все. Получил все награды, которые только можно получить. Обо мне уже написали все, кто только может написать. Я перестал получать от этого удовольствие уже давно». Геннадий сказал, что хотел бы заняться в жизни чем-то совершенно другим, более захватывающим. Но пока он на перепутье, не зная, к чему обратиться: «Есть много людей, которые любят ставить галочки в своем списке. Я давно потерял такое желание. Мне неинтересно ставить галочки. Меня интересует что-то другое, но пока сложно сказать, что именно».

Геннадий — не единственный богатый русский, кому наскучило заниматься бизнесом. Похоже, среди представителей российского высшего класса погоня за деньгами как таковая постепенно теряет привлекательность и люди стараются найти нечто, заново наполняющее их жизнь смыслом. 55-летний Вячеслав, успешный предприниматель, признался, что скучает по своей прежней дипломатической службе: «Каждый раз, когда я слышу, как известные люди говорят, что для них работа — это хобби и они ее любят, я спрашиваю себя: как им, черт возьми, это удалось?» В его голосе проскользнула грусть. Смутившись, я перевела взгляд на фотографию на его столе, на которой бизнесмен в камуфляжной куртке и с калашниковым в руках с торжествующей улыбкой позировал над тушей убитого лося.

Поймав мой взгляд, Вячеслав объяснил: «Это в последний раз, когда я ездил на охоту на Чукотку. Это потрясающий уголок мира. С нетронутой природой. Во многие места там можно попасть только на вертолете. Да, я люблю охоту, — продолжил он с загоревшимися глазами. — Это у меня в крови. Мои предки в XV веке были охотниками». Вячеслав резко помрачнел, из-за чего сразу стал выглядеть лет на десять старше: «Я знаю, что могу позволить себе такое дорогостоящее хобби только благодаря своему бизнесу, но не готов сказать, что мне нравится быть бизнесменом».

Вячеслава легко представить на дипломатической службе. Он разговаривает, как дипломат: прежде чем ответить на вопрос, делает небольшую паузу; говорит медленно и четко; дает вдумчивые и взвешенные ответы. Он сказал, что сожалеет о своем отказе от дипломатической карьеры ради семьи. Но, когда я на него немного надавила, признал, что его личные амбиции также сыграли в этом свою роль: «Я поставил перед собой цель войти в 1 % лучших топ-менеджеров страны, поэтому у меня не было иного выбора, кроме как уволиться из Министерства иностранных дел и заняться бизнесом». Зарплата дипломата была слишком мала для его семьи. Теперь, по словам Вячеслава, он хочет, чтобы его дети воплотили его несбывшиеся мечты и выбрали в жизни ту стезю, которую хотят сами, — скорее всего, вне бизнеса.

После того как эффективные управленческие структуры созданы и отлажены, многие компании могут достаточно хорошо функционировать и без участия своих основателей. Это и радует, и тревожит подобных бизнесменов, поскольку зачастую влечет осознание того, что они перестали быть незаменимыми. «Я боюсь, что сделаюсь ненужным, — сказал Ефим, заработавший к приближающимся пятидесяти годам более миллиарда долларов. — Я боюсь этого больше всего на свете». Мы встретились в его квартире в фешенебельном районе Найтсбридж в Лондоне; Ефим суетливо заваривал чай и говорил многословно, почти бессвязно. Он отошел от повседневного управления своей компанией пару лет назад по собственному желанию. По его словам, он остается «почетной персоной», «корпоративной душой» и «лицом фирмы», хотя и без «какой-либо реальной ответственности». Хотя он сам выбрал такой путь, это его порой угнетает и он жаждет чего-то более основательного. Самый страшный сценарий для него — однажды проснуться и обнаружить, что никто больше на него не рассчитывает. «Это ужасная перспектива».

Разумеется, среди моих респондентов были и такие, кто по-настоящему увлечен своей работой. Один из них — Константин Эрнст, чья деятельность на посту руководителя «Первого канала» дает ему возможность заниматься творчеством, потакать своей страсти к кино, а также осуществлять уникальные проекты, подобные церемонии открытия зимних Олимпийских игр в Сочи. Так было не всегда. Он рассказывал, что в молодости мечтал стать актером, но вместо этого пошел по стопам отца, известного ученого-генетика, и стал биологом. Он занимался исследованиями в области экстракорпорального оплодотворения. «Мне было ужасно скучно, — со вздохом сказал он. — Я знал наперед, как пройдет вся моя жизнь. Сначала я стану профессором, потом директором какого-нибудь научно-исследовательского института». Но Эрнст хотел оставить след в истории иным образом. «За последние двадцать пять лет я лично принимал участие во всех важных событиях, которые происходили в стране, — сказал он. — История подобна литературе. Те, кто пишет ее по-настоящему красиво, оставляют долговечное наследие для будущих поколений».

Эрнст представляет собой образец маскулинности более интеллигентного типа. Его бьющая ключом жизненная энергия сродни энтузиазму меценатов и коллекционеров, которые увлеченно запускают новые проекты, открывают музеи и собирают коллекции, не допуская и мысли о том, что однажды искусство может им надоесть. Я не увидела у этих мужчин той скуки, разочарования и неудовлетворенности, которые отличали некоторых других респондентов. Страсть к искусству, по всей видимости, позволяет буржуазным мужчинам оставаться счастливыми и сохранять вкус к жизни.

Гомосексуальная буржуазная маскулинность

Честно говоря, отправляясь на интервью с владельцем крупнейшего рекламного агентства Глебом в мае 2008 года, я не успела подготовиться. Но если бы я забила в его имя в Google, результаты поиска весьма недвусмысленно подсказали бы мне, что этот мужчина спортивного телосложения со слегка взъерошенными светлыми волосами — не только классический образец бизнесмена в темном костюме, изображенный на сайте его агентства, но и один из наиболее ярких членов эксцентричного московского гей-сообщества, увлекающегося искусством. В то утро, предполагая, что я знаю, кто он такой, Глеб откинулся на спинку стула и принялся непринужденно рассуждать о гомосексуальности в России. По его словам, сегодня в российском высшем классе формируется культура «новой толерантности»:

Россия никогда не будет политкорректной страной. Но молодое поколение, особенно те, кто учился на Западе или жил там несколько лет, воспринимает этот гомосексуализм [sic!] как часть нового мира. А тем, кто по уровню доходов и активов принадлежит к классу люкс, вообще все равно, в кого вы верите, какой вы сексуальной ориентации, какого вы пола и сколько вам лет.

Несмотря на распространенную в России гомофобию, по словам Глеба, никого в крупном бизнесе не волнует, что он гей. На самом деле, настаивал он, в Москве даже в какой-то мере стало модно быть геем, потому что это бросает вызов глубоко укоренившимся среди россиян (и в скором времени пережившим новый всплеск) гомофобным взглядам: «Связь с московским гей-сообществом — своего рода лакмусовая бумажка, которая показывает, что это действительно модное место». Это касается и тех мест, где часто бывают либералы, оппозиционеры и им сочувствующие, а также люди, лояльные Кремлю, добавил он.

Московский бомонд традиционно отличается духом свободы. Там исторически сложилось, что знаменитые деятели искусства и культуры были в значительной степени избавлены от всеобщей гомофобии — взять, например, композитора Петра Чайковского, основателя русского балета Сергея Дягилева или великого режиссера Сергея Эйзенштейна. Сегодня такое отношение распространяется на сферу шоу-бизнеса, где в свободное время вращается Глеб. Тем, кто находится внутри, легко забыть, что это анклав, а не «реальный» мир. Факт остается фактом: в России геи могут чувствовать себя свободно и комфортно, существуя в специфических элитных кругах. За их пределами гомосексуальность остается табу, а гомофобия, как правило, носит общераспространенный и довольно агрессивный характер.

Хотя Глеб отдает должное западной гей-культуре, он отвергает принятые на Западе методы борьбы за права геев. Его каминг-аут привлек к себе широкое внимание, но, по словам Глеба, он сделал это вовсе не с целью послужить примером для других. «Это последнее, чего я хотел», — сказал он.

Иногда, чтобы продемонстрировать свою поддержку, люди делают глупые вещи. Однажды мои деловые партнеры разместили среди стоящих на столе флажков разных стран радужный флаг. Я попросил немедленно его убрать. Извините, но это абсолютная глупость. Мой секретарь болеет за «Зенит». И что же, поставим на стол флаг этой команды? Иногда защита прав геев доходит до абсурда.

В мае 2014 года Европейский союз включил Дмитрия Киселёва в санкционный список из-за неоднозначного освещения им в телеэфире крушения самолета Malaysia Airlines на востоке Украины, приведшего к гибели 298 человек. Годом ранее Путин назначил этого энергичного медиаменеджера руководителем крупнейшего российского международного информационного агентства «Россия сегодня», созданного на основе новостной службы «РИА Новости» и международной радиостанции «Голос России». В настоящее время «Россия сегодня» является важнейшим рупором Кремля. Киселёв известен своим резким и желчным журналистским стилем, в котором ведет по воскресеньям еженедельную аналитическую программу, а также своей агрессивной антизападной и гомофобной риторикой. В частности, он в эфире требовал запретить геям сдавать сперму и кровь, а их сердца предложил зарывать в землю или сжигать как непригодные для донорства[307].

В начале нашего первого интервью Киселёв предупредил меня, что у него есть всего полчаса. После трех часов разговора и двух чашек черного чая я все еще сидела на старом диване в его кабинете, оформленном в советском стиле. Мы посмотрели фотографии его дома в Крыму и обсудили множество самых разнообразных тем; все шло хорошо, пока я не спросила, почему он так ненавидит гомосексуалов. От его благодушия мгновенно не осталось и следа. «Англичане, — раздраженно начал он, вероятно, считая меня англичанкой, — гордятся своим уважением к частной жизни и говорят, что приватность важнее всего остального, но при этом проводят гей-парады».

Где тут уважение к частной жизни? Занимайтесь этим частным образом у себя дома или в ночном клубе, но не нужно навязывать это мне. Давайте проводить парады сексуального большинства. Почему это делают только меньшинства? Это недемократично — навязывать свою волю всем нам, к тому же так шумно и агрессивно. Они указывают мне, как я должен вести себя с ними, как должен к ним относиться. Это ненормально! Это противоречит нашим культурным традициям. Они не должны вмешиваться в то, как я воспитываю своих детей. По моему мнению, гомосексуализм — это против природы. Что бы они ни говорили, они не рожают детей.

Как это ни удивительно, но в плане неприятия гей-парадов гомосексуал Глеб полностью согласен с гомофобом Киселёвым. Нежелание Глеба отождествлять себя с чем-то вроде коллективной гей-культуры проистекает из глубоко укорененного негативного отношения к ней в российском менталитете и российской истории, причем не только среди гомофобов, но и среди самих гомосексуалов[308]. И Глеб, и Киселёв рассматривают ЛГБТ-движение как чуждый импорт с Запада.

В каком-то плане, возможно, такое совпадение взглядов не так уж удивительно. Как и Киселёв, Глеб глубоко патриотичен, относит себя к русской православной вере и, что важнее всего, принадлежит к высшему классу. Последний фактор в данном случае играет более значимую роль, чем сексуальная идентичность. Аналогично тому, как терпимость элиты к гомосексуальным мужчинам из своей среды определяется их классовым статусом, а не сексуальной ориентацией, так и гомосексуальные мужчины из высшего класса предпочитают идентифицировать себя с элитой, а не с гей-сообществом. Таким образом между женщинами и геями из элитарной среды существует одно интересное сходство: вместо того чтобы использовать свое привилегированное положение для борьбы с дискриминацией, те и другие противопоставляют себя как индивидуумы соответствующим неэлитарным социальным группам — обычным российским женщинам и гей-сообществу соответственно.

В России принято считать, что маленьким детям обязательно нужна мать, поскольку только она с ее материнским инстинктом — которому нельзя научить — может обеспечить ребенку полноценное развитие[309]. Отцы не способны заменить матерей, но женщины-няни могут. Гомосексуал Глеб рассказывал мне, что, когда у него появятся дети, он планирует нанять няню, причем на раннем этапе развития ребенка няня должна принадлежать к соответствующей этнической группе. «Только славянская женщина может дать малышу ту нежность, в которой он нуждается, — сказал он. — Когда ребенок подрастет, можно подумать о няне-иностранке. Эта традиция существовала еще в Российской империи. Возможно, это будет немка, француженка или англичанка, пока не знаю». Прагматические соображения были для Глеба не менее важны, чем имперская традиция. Он так подвел итог своим размышлениям о будущих детях: «Мы посмотрим, что на тот момент будет актуально с точки зрения экономики и политики, и решим, из какой страны нанять няню и какие языки будут учить мои дети».

В то время как опрошенные мною гомосексуальные мужчины располагают уверенностью, возможностями и свободой, чтобы организовать свою жизнь так, как хотят (включая отцовство), это не относится к гомосексуальным женщинам. Лесбиянки в российском обществе традиционно меньше страдают от гомофобии — по крайней мере, до тех пор, пока не начинают открыто демонстрировать свою сексуальность за рамками того, что может считаться близкой женской дружбой. Скрывать свои отношения — испытанный способ выживания для лесбиянок в России[310]. Двадцатилетние Дарья и Александра — лесбиянки, и обе на момент наших интервью имели партнерш. При этом они старались не афишировать свою сексуальную ориентацию: мать Дарьи придерживалась либеральных взглядов и принимала ее выбор, тогда как мать Александры категорически отвергала лесбиянство дочери, объясняя его тем, что ей пока просто не встретился действительно способный любовник-мужчина. (Друзья матери разделяли это мнение и регулярно пытались познакомить Александру с красивыми молодыми мужчинами в надежде на то, что те ее соблазнят и откроют ей прелести гетеросексуальной любви. Но их усилия ни к чему не привели.)

Буржуазные женщины

Россия мало отличается от других стран в плане представительства женщин на верхних ступенях социальной лестницы. Среди двухсот богатейших бизнесменов российского списка Forbes 200 в 2021 году фигурировали всего шесть женщин. В правительстве во главе с премьер-министром Михаилом Мишустиным в 2021 году на 29 мужчин приходились всего три женщины. После парламентских выборов в сентябре того же года доля женщин в Государственной думе немногим превысила 16 %[311]. Рост доли женщин на высших должностях официальных учреждений, как правило, указывает, что эти учреждения теряют политический вес. Причем в большинстве своем российские женщины-политики придерживаются крайне консервативных взглядов.

Конечно, женщинам требуется самореализация, говорил мне 31-летний Григорий, сын олигарха, сам будущий отец: «Они должны чувствовать себя полноправными членами общества». По его мнению, «женщины должны быть независимыми, по крайней мере на каком-то этапе своей жизни. В российском высшем классе мало кто из женщин сидит дома. Они работают, занимаются своим делом, нанимают сотрудников, ведут какую-то другую деятельность». Григорий заверил меня, что его мать, переводчица с французского языка по образованию, «нашла занятие по душе». Она увлекается исполнением классической музыки и выступает на концертах. В отличие от мамы, тетя занимается бизнесом, курируя семейные бизнес-проекты: «Она из тех женщин, кто сделал серьезную карьеру».

Елена, Анастасия и Наталья — деловые женщины в возрасте от 50 до 65 лет — управляют собственными успешными компаниями. Елена объяснила мне, что значит «двойная нагрузка»: «Когда мужчина приходит домой с работы уставшим, жена приносит ему тапочки, кормит ужином и всякое такое. Когда женщина приходит уставшей домой после долгого рабочего дня, ей все равно приходится заботиться о семье».

В Елене все гламурно: ее травянисто-зеленая блузка, кроваво-красная помада, длинные ресницы и изящный серебряный мундштук. Она — свой человек среди сливок московского бомонда, в отличие от своего мужа, ученого, который некомфортно чувствует себя на таких тусовках. По ее словам, мужу нравится, что она проявляет к нему глубокое уважение, особенно к его интеллекту. «Хотя женщинам вообще-то в жизни приходится намного проще, чем мужчинам», — добавила она. Заметив, что я озадачена ее логикой, она затушила в пепельнице сигарету, поправила блузку и объяснила: «Во-первых, женщины мыслят, как домохозяйки, подсчитывая расходы и доходы и соображая, как прокормить семью завтра. Во-вторых, в ситуациях, когда мужчинам приходится много пить, женщинам достаточно просто улыбаться. Все это помогает им идти по жизни».

Некоторые влиятельные женщины, с которыми я общалась, частично поменялись традиционными гендерными ролями с мужьями. Анастасия всегда работала в таких сферах бизнеса, где доминировали мужчины, и всегда была главным кормильцем в семье. Мужья приходили и уходили. Сейчас ей за пятьдесят, она замужем за Мишей, своим бывшим тренером по фитнесу, который на 14 лет младше нее. Они познакомились, когда Мише было двадцать три, а Анастасии тридцать семь. Стройная брюнетка с короткой стрижкой, она призналась, что у нее были опасения насчет этих отношений, учитывая разницу в их социальном статусе. Тем не менее она решила вступить в брак, поскольку в ее жизни, проходящей между офисом и элитным пригородом с высокими заборами, было мало шансов встретить новых мужчин. Вскоре Анастасия родила дочь, которой сейчас восемь лет. Воспитанием дочери занимается Миша.

Они счастливо прожили десять лет; Анастасия работала, Миша занимался домашними делами, командуя небольшой армией прислуги. Но потом Миша, которому на тот момент исполнилось 37 лет, завел роман с 25-летней женщиной. По словам Анастасии, он впечатлил девушку своими часами Rolex и автомобилем Lexus, купленными на деньги супруги. Анастасия в гневе выгнала мужа из дома — правда, не на улицу, а сняв ему квартиру в центре Москвы. Помимо арендной платы она также выплачивала ему месячное содержание в размере 3000 долларов. Но, пожив так какое-то время, Миша приполз к Анастасии мириться. После четырнадцати лет неограниченной роскоши прожить на 3000 долларов в месяц ему было сложно.

Елена и Анастасия женственны и очаровательны, в чем, впрочем, нет ничего необычного. Деловые женщины в России часто обладают почти девичьей внешностью и манерой поведения, совмещая это с максимально жестким стилем ведения бизнеса[312]. Западные наблюдатели неизменно поражаются, когда видят, как влиятельные россиянки используют свою физическую привлекательность на рабочем месте, флиртуют и хихикают, как девочки-подростки, наслаждаются мужским вниманием и, кажется, совсем не стремятся к тому, чтобы к ним относились как к равным. Таких женщин часто недооценивают — и они умело этим пользуются в своих интересах. «Конечно же, я знаю, как применить свою внешность, — сказала Анастасия. — В бизнесе это всегда помогает».

Мы встретились с 38-летней Натальей за обедом в ресторане рядом с ее офисом. Она пришла в облегающем черном брючном костюме и свободной блузке розового цвета. Как и многие российские женщины, первым делом она осмотрела меня с ног до головы, что заставило меня смущенно поправить юбку. Заказав салат и минеральную воду с газом, она рассказала о себе. Она сочетает в себе женское очарование с непреклонной мужской твердостью; недаром СМИ называют ее элегантной, но опасной бизнесвумен. Наталья нанимает преимущественно женщин-сотрудниц, и в руководство ее компании входят только женщины, потому что «у женщин гораздо выше чувство ответственности». За это ее критикуют. Ей не раз говорили, что она «подбирает персонал таким образом, чтобы мужчины не могли выжить». Наталья создает впечатление мягкой и хрупкой женщины, из-за чего ее деловые таланты часто недооценивают. Не все в кругу Натальи признают, что успешное руководство компанией — ее заслуга. Некоторые считают ее типичной женой-протеже, чей бизнес финансирует богатый муж.

Такое отношение является результатом распространенного стереотипа, сложившегося еще в 1990-е годы, когда многие богатые мужья финансировали бизнес своих жен — как правило, это были салоны красоты, фитнес-студии и ювелирные бутики, — чтобы им было чем заняться[313]. Некоторые из моих респондентов-мужчин с нескрываемым пренебрежением отзывались о деятельности своих жен, не считая это чем-то серьезным. «Моя жена не работает, — сказал миллиардер Виктор. — И никогда не работала. Сейчас она занимается строительством каких-то квартир или чем-то в этом роде. Я подозреваю, что время от времени она просто страдает от того, что не делает в жизни ничего полезного». 24-летний Андрей, сын бизнесмена, отозвался о жене отца в таком же пренебрежительном тоне: «Работает ли она? Ну, можно так сказать. Сколько она зарабатывает? Нисколько. Это просто для того, чтобы ей было чем заняться. Отец открыл для нее косметическую компанию, — продолжил он. — Она ею управляет, но того, что зарабатывается, хватает только на аренду». Андрей не верит, что у новой жены отца есть стремление или способности, чтобы преуспеть в бизнесе: «Но какое это имеет значение? Она все равно получает от отца достаточно денег».

Шестидесятилетний сургутский бизнесмен Иван, в отличие от других, гордится деятельностью своей жены. Он купил ей отель, «чтобы ей не было скучно», с лукавой улыбкой сообщил он. Наше пиршество длилось уже три часа, и я давно потеряла счет тому, сколько стопок водки он в себя опрокинул (мне он великодушно разрешил пить вино). «Я думал так: пусть она занимается этим отелем, пусть будет там боссом, а меня оставит в покое. А сейчас вышло так, что она работает больше меня». Он раскатисто рассмеялся. «Она у меня сильная и ответственная, в городе ее очень уважают. Она отлично справляется, так что все счастливы».

Другие мужья были менее великодушны. С 48-летним Борисом мы встретились в кафе «Академия» в Камергерском переулке, в двух шагах от Государственной думы. Грузноватый, но очень энергичный бизнесмен был одет в стильный темно-синий костюм. Его дневное расписание плотно забито лоббистскими встречами: сразу после нашего интервью у него был запланирован ужин с важным политиком, которого он надеялся убедить поддержать интересы своего бизнеса. Жена Бориса — психолог; она с головой поглощена своей работой, часто ездит на зарубежные конференции и работает допоздна, то есть фактически ведет такой же образ жизни, как и Борис. Однако он этим недоволен: по его мнению, такая увлеченность работой заставляет ее пренебрегать семьей. Это показалось мне странным, поскольку Борис вырос в советской семье, где не было традиционного разделения труда: его отец был инженером, мать — врачом; и он подчеркнул, что всегда уважал их трудовую этику. Более того, их детям исполнилось уже 14 и 20 лет, поэтому они вряд ли нуждались в том, чтобы мать все время находилась рядом.

Немного озадаченная, я спросила, считает ли он, что женщины вообще не должны делать профессиональную карьеру. «Я сексист», — ответил он. Я была поражена: какой смысл он вкладывает в это слово? Заметив мой недоумевающий взгляд, Борис пояснил: «Сексист — не тот, кто любит секс». И так же серьезно продолжил:

Если бы Бог хотел, чтобы мужчины и женщины были одинаковыми, он бы создал их одинаковыми. Но, поскольку он этого не сделал, очевидно, что у него был другой замысел. Поэтому у нас разные права и обязанности, нравится нам это или нет. Я должен обеспечивать семью, зарабатывать деньги, защищать их и все такое. У женщин другие обязанности, и зарабатывание денег не входит в их число.

Я автоматически продолжала кивать, чтобы поддержать разговор. Мне было любопытно посмотреть на человека, который с гордостью называет себя «сексистом» именно в том негативном смысле, который вкладывает в этот термин феминистская критика, — то есть открыто утверждая, что мужчины могут и должны добиваться успеха за пределами дома, тогда как женщины должны быть прикованы к кухонной плите. Мне также показалось странным, что он ссылался на Бога, хотя всего пять минут назад заявил, что далек от религии. Вероятно, здесь была замешана та же логика, с помощью которой самопровозглашенные атеисты из числа богатых русских легитимируют свой успех, объясняя его Богом и генами (смотрите главу 4). Бог оказался удобным аргументом и в дискуссиях по гендерным вопросам.

Бизнес и политика в России остаются почти исключительно мужским миром. Но тут не все так просто, как может показаться на первый взгляд. Российские женщины часто считаются более ответственными и сильными, чем мужчины, однако и сами они, и общество в целом продолжают придерживаться устойчивых патриархальных норм с присущими им устаревшими гендерными представлениями. Женщины высшего класса в какой-то мере даже способствуют укреплению таких представлений, вместо того чтобы бороться с ними, поскольку сохранение гендерных стереотипов в контексте патриархального общества в некоторых отношениях играет им на руку. Ситуация с представителями элитного гомосексуального меньшинства столь же противоречива: так, Глеб не видит проблем в своей гомосексуальности, несмотря на повсеместную гомофобию. Отсюда следует, что его буржуазная идентичность намного сильнее его сексуальной идентичности, так что первая затмевает собой вторую. Тем не менее сегодня природа гендера в элитной среде претерпевает определенные изменения. В частности, подъем филантропии открыл для представителей элиты альтернативный образ жизни. Сегодня мужчины все чаще занимаются меценатством и коллекционируют произведения искусства, чтобы избежать скуки и рутины, тогда как буржуазные жены переходят от содержания салонов красоты к руководству благотворительными проектами, включая покровительство искусству, а также постепенно вступают в сферу бизнеса.

Глава 7

Воспитание наследников

Постсоветская буржуазия отличается резкой дифференциацией поколений: старшее поколение — стяжатели богатств, младшее поколение — наследники богатств. Другими словами, если старшее поколение заработало имущество, как они считают, «своими силами», не имея преимущества в виде наследства, то молодое поколение приобретает его сугубо благодаря удачному рождению. Таким образом, наследники сталкиваются со специфическим вызовом: им предстоит найти новые формы легитимации своего права быть богатыми.

Дети богатых русских — не единственные, кто сталкивается с подобной ситуацией. Как подчеркивает социолог Майк Сэвидж, наследование накопленного богатства в настоящее время выступает значимым фактором в определении социального класса[314]. Социолог Рэйчел Шерман обнаружила, что богатые родители в Нью-Йорке придают большое значение тому, чтобы воспитать своих детей «хорошими людьми». Под этим понятием подразумевается, что дети должны быть умеренны в потреблении и желаниях, уважать труд и уметь трудиться, а также осознавать те преимущества, которые обеспечивает их социальное положение. Короче говоря, цель состоит в том, чтобы научить детей вести себя сообразно высокому статусу, не компрометируя его легитимность и сохраняя моральное право на привилегии[315].

Денис и золотая молодежь

В 1990-е годы проблема наследования в России не была актуальной. В то время богатых русских больше заботило, как защитить активы от конкурентов. В начале 2000-х начался расцвет гламурной культуры, а новые буржуа принялись выставлять напоказ свое богатство. Состоятельные родители той поры передали свой менталитет и образ жизни потомству, что привело к появлению феномена золотой молодежи — так называют избалованных молодых людей, ищущих в жизни только развлечений и испорченных ощущением вседозволенности.

Мы сидели с Денисом — молодым человеком под тридцать лет, немного нескладным и неловким в плане общения, — в кофейне Prêt à Manger в двух кварталах от Уолл-стрит. На встречу он пришел в обычных джинсах и толстовке. Денис был ребенком, когда его отец вошел в мировой список Forbes. Но, по его словам, эти быстрые деньги вкупе со стремительным подъемом по социальной лестнице никак не отразились на образе жизни его семьи и на его воспитании. «Мой отец очень быстро добился большого успеха, поэтому ему никогда не приходилось никому ничего доказывать», — объяснил он. Когда я спросила, где они жили в Москве, тот смущенно ответил, что у них есть дом на Рублевке. «Для моей семьи жить на Рублевке было вопросом не престижа, а безопасности, — словно оправдываясь, сказал он. — У нас просто не было выбора. Когда я был маленьким, в России было очень неблагополучно».

Денис решительно отвергает любые формы показной демонстрации богатства («Я предпочитаю придерживаться антисимволов»). Особенно он озабочен тем, чтобы не походить на представителей золотой молодежи. «Они совершенно тупые, особенно если выросли в России, — с раздражением говорил он. — Их волнуют только машины и шмотки, которыми я вообще не интересуюсь». Выпускник Йеля и Гарварда, раньше Денис работал банкиром на Уолл-стрит, а теперь занимается инвестированием в IT-стартапы. Его раздражают невежество, снобизм и равнодушие ко всему и вся за пределами элитного мирка: «Всё, что они знают в Нью-Йорке, — это самые дорогие рестораны и ночные клубы на Манхэттене. Их вообще не интересует, что происходит вокруг».

Столь резкая антипатия Дениса к золотой молодежи небезосновательна — он хорошо с ней знаком: «В Москве мне приходилось сталкиваться с этим миром, и я очень рад, что оставил его в прошлом». Он всячески старался подчеркнуть, что его собственное детство проходило не только в среде нуворишей. Родители, выходцы из советской интеллигенции, не стали отправлять Дениса в частную школу: «Я ходил в обычную государственную школу в центре Москвы. Это довольно известная школа, но там учились разные дети, не только дети богатых. У нас в школе не было принято хвастаться деньгами, это не одобрялось».

Дети могут высокомерно выпендриваться богатством своих родителей, не осознавая этого, — просто потому, что считают его нормой. Шерман обнаружила, что многие состоятельные нью-йоркские родители пытаются избежать именно этого. Ограничивая потребление материальных благ и регулируя образ жизни детей, такие родители надеются также умерить их чувство превосходства, предотвратить появление ощущения, будто они обладают непререкаемым правом на богатство. Еще одна составляющая этой стратегии, выявленная Шерман, состоит в том, что богатые родители дают детям возможность общаться с детьми из других социальных слоев. Поступая так, родители стараются показать, как выглядит «нормальная» жизнь, чтобы дети научились ценить свои привилегии, а также развили в себе ответственность перед обществом и в частности перед людьми, имеющими гораздо меньше[316].

Отец Дениса использовал похожую родительскую стратегию. Он с раннего возраста отправлял сына в летние лагеря, где отдыхали дети из сибирских нефтяных городков. Но его воспитательные намерения отличались от целей богатых нью-йоркских родителей, опрошенных Шерман. Дениса учили быть лидером. «В лагерях мы в основном занимались тем, что моделировали государство со своей экономикой, президентом, парламентом, компаниями, заводами и всем прочим, — вспоминал Денис. — Одним летом я был бизнесменом, другим летом — парламентарием и много кем еще». Другими словами, отец хотел научить Дениса утверждать себя среди сверстников из разных социальных слоев.

Несмотря на целенаправленное развитие лидерских качеств в детстве, присущее Денису чувство превосходства проистекает из других источников. Он испытывает это чувство по отношению не только к низшим классам (к тем, с кем ему доводилось сталкиваться в летних лагерях), но и к своим сверстникам из числа золотой молодежи. «Мне повезло в том, — произнес он с некоторой нервозностью, в который раз отбрасывая с лица длинные, до плеч, волосы, — что мне никогда не приходилось никому ничего доказывать или что-то демонстрировать, потому что всем и так было ясно, кто я такой».

Денис был прав. Конечно, все знали, что его отец входит в число самых богатых людей мира. Однако сын обосновывает превосходство не богатством отца и не тем, что тот сумел разбогатеть в мгновение ока, а элитарностью своей семьи, принадлежащей к московской интеллигенции и имеющей в своих рядах известных ученых. Эта семья практикует скромность и другие ценности, предписываемые советским представлением о культурности: «В нашем семейном кругу всегда считалось, что мы не должны следовать за массовыми модами. У нас никогда не потакали всем этим вещам [чрезмерному потреблению]. Наверное, это в нашем характере или семейной культуре».

В этом самообмане есть элемент правды. Богатая семейная история, воздвигнутая на интеллигентском наследии советской поры, служит надежным ориентиром. Руководствуясь этосом новой скромности, родители Дениса успешно привили сыну интеллигентскую идентичность, ориентированную на интеллектуальную независимость. Большие деньги здесь воспринимаются как базовое условие, которое позволяет поддерживать присущую интеллигенции свободу.

К концу нашего разговора Денис выразил мысль, которую я слышала и от других детей богатых русских. К моему удивлению, в их историях крайне редко звучали рассказы о подростковых бунтах. Денис подтвердил мое наблюдение: «В России подобное распространено гораздо меньше, чем на Западе, где с этим просто беда». Не без гордости он сообщил мне, что не бунтовал ни в подростковом, ни в более позднем возрасте, и подчеркнул, что его младшая сестра тоже не проходила через такое. «Хотя постойте, — сказал он после небольшой паузы, — кое-что было». Он признался, что в юности ударился в консюмеризм: «Когда мне было пятнадцать, я придавал большое значение моде». Но родители не слишком возражали против этой страсти, добавил он. «А потом был период, когда я по-настоящему увлекся сноубордом. Но и здесь родители поддержали меня».

Из слов Дениса мне стало ясно, насколько далеки мы друг от друга в нашем понимании подросткового бунта, который для меня предполагает ту или иную степень отрицания взглядов и образа жизни родителей и неизбежную политизацию. Как объяснил Денис, у него и его сестры не было причин бунтовать, потому что их детские годы были «просто идеальными». Он хочет, чтобы и у его детей было такое же идеальное детство.

Образование

Среди богатых русских принято отправлять детей учиться в западные школы и университеты. Если в 1990-е годы это не в последнюю очередь мотивировалось заботой о физической безопасности, то с 2000-х стало вопросом моды и личных предпочтений. Согласно исследованию, проведенному Школой управления Сколково в первой половине 2010-х, 60 % детей из российского высшего класса полностью или частично получают высшее образование за рубежом[317].

24-летний Андрей начал учиться в московской государственной школе, а в 12 лет родители перевели его в частную школу в Швейцарии. На тот момент его отец занимался созданием компании, крупнейшей в своей отрасли и второй по объему производства в России. «Почему отец отправил меня в Швейцарию? Так было модно… тогда все так делали», — ответил мой собеседник, намекая, что его родители приняли это решение без особых размышлений.

Медиаменеджер Дмитрий Киселёв отправил старшего сына в школу Блокхэм в Оксфордшире, чтобы тот закончил там два старших класса, но вскоре пожалел о своем решении. Школа была маленькой, но недешевой — Киселёв счел необходимым подчеркнуть, что в то время это была вторая или третья по дороговизне школа Англии. Его сыну там не понравилось, он страдал из-за строгой школьной дисциплины. «Это было как в армии. Он был рад, когда все закончилось», — вспоминал Киселёв. «Наконец-то я вернулся в свободную страну!» — сказал юноша, приехав домой.

Киселёв не захотел давать сыну высшее образование в Великобритании по двум причинам. Во-первых, он считает, что учебные программы в британских университетах избыточно специализированны. По его мнению, они ориентированы только на профессиональную подготовку и не предоставляют знаний широкого профиля.

Моя бывшая жена окончила Кембридж и не знала, кто начал Вторую мировую войну. Они не изучали историю, у них слишком рано началась специализация. В результате такие люди не понимают, как устроен мир.

Во-вторых, Киселёв не хотел, чтобы его сыну привили другую систему ценностей. «Я не хочу потерять сына. Не хочу, чтобы у него изменился менталитет», — сказал он. Например, Киселёв категорически не приемлет западного отношения к гомосексуальности, о котором не преминул эмоционально высказаться в ходе нашего интервью (смотрите главу 6).

Киселёв не единственный, кто не считает западное образование лучшим. Телекоммуникационный магнат Юрий Припачкин, отец троих детей, сожалеет о том, что отправил старшую дочь учиться в Швейцарию и Испанию: «Кроме знания языков это ничего не дает, потому что западная система образования воспитывает цинизм. Да, детей учат манерам, но в их головах полная неразбериха». Когда его дочь перешла в восьмой класс, он вернул ее в Россию, «чтобы она смогла воспользоваться преимуществами старой [советской] системы образования».

Младших сыновей Припачкин отправил в российскую военную школу. Бывший офицер считает, что сделал лучший выбор, хотя и сетует, что сегодня мало чего осталось от прежней системы образования, а его дети «лишены того воспитания, которое получили мы» в Советском Союзе: «В школе им больше не прививают тех ценностей и принципов, к которым мы привыкли… Вместо этого сегодня учат тому, что называют конкурентоспособностью. Это большая ошибка. Формируется поколение, у которого вообще нет ценностей».

Решение бизнесмена Андрея Коркунова, владельца знаменитого шоколадного бренда, отдать своих детей в московскую школу вызвало непонимание со стороны его друзей и знакомых: «Как они пытались меня переубедить! Расписывали мне огромные преимущества западного образования. Но у любой медали есть две стороны». Он не хотел отчуждать детей от семьи «просто ради лучшего образования. Ребенок с совершенно другим образованием, чем у вас, которому привили другие взгляды и другую культуру, в конечном итоге превращается в чужака».

Разочарование в западном школьном образовании поднимает вопрос о том, являются ли российские школы приемлемой альтернативой, и если да, то куда отправлять детей — в элитные частные или же в государственные школы. Коркунов выбрал для своих детей государственную школу, специализирующуюся на изучении иностранных языков, отдав ей предпочтение перед теми новомодными частными заведениями, которые в 1990-х и начале 2000-х годов росли в Москве как грибы после дождя. Многие богатые родители довольно быстро поняли, что для их детей гораздо полезнее социализироваться в окружении сверстников из интеллигентных семей, чем в изолированной среде себе подобных.

Если родителей не устраивает, какие культурные ресурсы предлагают их чадам имеющиеся школы, то они берут дело в свои руки, самостоятельно помогая своим детям приобрести необходимые, на их взгляд, знания, умения и навыки. Шестидесятилетний Виталий, состоятельный инвестор, заработавший капитал на природных ресурсах, фактически создал школу для одного ученика — своего младшего сына Марка. Он подсчитал, сколько человек работает на девятилетнего ребенка: «Всего двадцать, целая школа. Учителя, педагоги, тренеры, гувернантки и прочие».

Цель этой маленькой армии — максимально развить таланты мальчика, особенно в спорте. Виталий не скрывал своего состязательного духа: «Марк прекрасно играет в теннис и гольф, отлично плавает. В каком возрасте вы впервые встали на лыжи? — спросил он с самодовольной улыбкой. — Тоже в три года? Окей, хорошо, — казалось, он был разочарован, узнав, что его сын не уникален. — Марк тоже научился кататься на лыжах в этом возрасте». Сын очень развит интеллектуально, похвастался Виталий: «Он много читает. Ему нравится Жюль Верн». Скоро Марк поедет учиться в школу в Швейцарии.

Несмотря на все похвалы российским школам и воспитанию, дети миллиардеров все-таки чаще получают образование за рубежом. Например, дети Зиявудина Магомедова учились в престижной британской школе Хэрроу (среди выпускников которой — Уинстон Черчилль и Джавахарлал Неру) и подготовительной школе Лудгроув (которую посещали принцы Уильям и Гарри). По словам Магомедова, они должны были продолжить учебу где-нибудь на Восточном побережье США, где, по мнению миллиардера, наиболее динамичная образовательная среда. Старший сын Вероники Зонабенд и Рубена Варданяна окончил Вестминстерскую школу в Лондоне, старшая дочь — Колледж объединенного мира имени Роберта Боша в Германии. Старший сын Вадима Мошковича учился в Стэнфорде, старшую дочь он отправил в школу-пансион в Англии. Как и многие богатые русские, Мошкович считает американское высшее образование лучшим. По его словам, его сын чувствовал себя в Стэнфорде «как в раю». «Он живет на 500 долларов в месяц», — с явной гордостью добавил он. Тем не менее, как и многие другие, Мошкович хотел, чтобы его дети вернулись в Россию: «Я буду счастлив, если все мои дети приедут обратно. Россия — их дом. Дом — это место, куда хочется вернуться, место, которое любишь».

Родительское воспитание и наследие советской интеллигенции

Воспитание в детях новой скромности особенно актуально для родителей, которые критически относятся к золотой молодежи с присущими ей эксцессами гедонизма и консюмеризма. Наталья, жена миллиардера и бизнесвумен, рассказала мне, какой сложной задачей для них с мужем было правильно воспитать своих детей — дочь и двух сыновей: Мы постоянно видели вокруг эту золотую молодежь, которая с детства развращена деньгами и привилегиями». Наталья боялась, что привилегированное положение с малых лет может нравственно испортить их детей: «Я старалась ограничить влияние богатства на наших детей. Нам приходилось все время думать об этом и очень строго контролировать процесс воспитания»[318].

Слушая Наталью, можно было подумать, что богатые родители находятся в менее выгодном положении, чем родители из среднего класса, поскольку их привилегированная среда создает множество дополнительных сложностей. Она считает, что обязанность матери — не баловать детей, а предлагать им «здоровый вызов». И привела простой пример: ее дети были уверены, что родители всегда их поддержат и обеспечат деньгами, «но они также знали, что ни в коем случае нельзя бросить университет или допустить исключение оттуда. Это был бы конец, и это высечено в камне». Дети Натальи преуспевают в жизни. Она уверена, что их успех зиждется на трудолюбии: «Мой старший сын не так талантлив, как его младший брат или их сестра. Он прекрасно понимал, что его будущее зависит от упорной работы, и только от нее. Это сыграло большую роль в его взрослении».

Богатые родители прибегают к самым разным способам, чтобы воспитать своих детей «нормальными» людьми. Приближающийся к пятидесятилетию банкир и коллекционер Кирилл, выходец из простой семьи, был обеспокоен тем, что деньги могут испортить его дочерей. «Наши дети ездят на метро. Мы специально приучаем их к этому. Они должны знать, что существует и другая жизнь», — говорил он мне. Такие семейные экскурсии в мир простых смертных предназначены не только для того, чтобы подготовить детей банкира к жизни, но и чтобы способствовать их личностному становлению: «Мы хотим, чтобы они поняли: мода — не самое важное в жизни, нужно развивать и другие интересы, вкусы и ценности».

Критикуя примитивный, сфокусированный на деньгах менталитет и образ жизни, некоторые буржуазные родители обращаются к ценностям советской эпохи. Миллиардер Роман Авдеев удивил меня стремлением возродить советскую мораль. По его словам, он хочет привить своим 23 детям (девятнадцать из них — приемные) три главные вещи: во-первых, чувство коллективизма; во-вторых, определенную русскость; в-третьих, те ценности, которые «разделяют все люди на постсоветском пространстве». Восхваляя нравственные нормы своих родителей и дедов (смотрите главу 3), он говорил, что хочет воспитать своих детей в таком же, лишенном элитарности духе. Ценностная основа, на его взгляд, довольно проста: «Представление о том, что успех тесно связан с деньгами, утвердившееся в нашей стране в последние десятилетия, в корне неверно. Успех — это когда человек реализует себя».

Миллиардер Александр Мамут (состояние в 2021 году — 2,3 млрд долларов), в 2011–2018 году владевший основной долей в британской книготорговой сети Waterstones, вероятно, согласился бы с Авдеевым. В колонке для Forbes Мамут писал, что видит свою задачу как отца в том, чтобы помочь детям найти собственный путь и добиться успеха самостоятельно. Причем их успех не обязательно должен быть связан с бизнесом и деньгами: они могут написать отличный роман, изобрести что-нибудь полезное или снять фильм, рассуждал он, осознанно или бессознательно устанавливая для них довольно высокую планку[319].

Продвигая свой имидж выходца из семьи советской интеллигенции, Мамут подчеркнул, что хочет, чтобы его дети воспитывались на тех же ценностях, на которых вырос он сам. Его статья в Forbes местами читается как отрывок из советского учебника. В детстве он вставал в восемь утра и видел, что его отец, ученый-юрист, уже работает за письменным столом. По воскресеньям родители шли в музей или консерваторию. По вечерам к ним в гости приходили друзья; они пели песни, играли на пианино. Это были простые, но фундаментальные установки: жить с одной женщиной; много работать; отдыхать, просвещая себя; иметь дома хорошую библиотеку с отдельной полкой для поэзии (у отца Мамута была огромная библиотека).

Культурные ценности советской эпохи не включали стремления к материальному благосостоянию. Напротив, советская интеллигенция гордилась своей независимостью от материальных побуждений. Сегодня такая ментальность переживает частичное возрождение. Самым простым ее выражением выступает акцент на интеллектуальных успехах детей. 38-летняя Марина, жена состоятельного бизнесмена, похвасталась передо мной способностями своей падчерицы, дочери мужа от первого брака. Та заканчивает первый курс механико-математического факультета МГУ и получает государственную стипендию: «Для меня это просто невероятно. Она такая талантливая и старательная! Она поступила в университет своими силами!» Марина считает, что у ее падчерицы большие перспективы, возможно, на научном поприще.

Взросление наследников

Российские олигархи контролируют значительную часть национальной экономики, чей общий объем оценивается в 1,7 трлн долларов. Большой процент российского списка Forbes 200 находится в возрастном диапазоне от 50 до 70 лет — это моложе, чем в среднем по миру, но уже недалеко от порога старости. Эти люди будут главными действующими лицами в том, что, вероятно, станет самой крупной передачей богатства в мировой истории. Что делает российский случай уникальным, так это то, что речь идет о крупнейшей внутрисемейной передаче богатства, когда-либо происходившей в мире, учитывая, во-первых, небольшое количество участвующих в процессе людей, и во-вторых, временные рамки, в течение которых, вероятно, произойдет этот процесс.

Нигде больше в мире рыночная экономика не была под запретом так долго, как в Советском Союзе. Даже новым богатым китайцам есть у кого позаимствовать традиции преемственности — в соседнем Гонконге и на Тайване, а также у огромной китайской диаспоры, существующей во многих странах Юго-Восточной Азии.

В отличие от Китая, где переход к либерализации рынка происходил постепенно с конца 1970-х годов, капиталистические реформы в России в начале 1990-х годов были осуществлены резко и стремительно. Таким образом почти все российские миллиардеры и мультимиллионеры первого поколения столкнутся с проблемой передачи наследства одновременно. Масштабы этого проекта кажутся пугающими даже для его непосредственных участников.

Отсутствие семейной истории — одна из причин, по которой дети не спешат продолжать бизнес отцов. Другая причина — сомнительное происхождение богатства в мутные 1990-е годы. Тем, кто хочет основать династию, приходится учитывать риски, связанные с неустойчивым верховенством закона, уязвимой экономикой и необходимостью знакомить своих наследников с внутренними кругами и, возможно, теневыми деловыми практиками. В результате для многих богатых русских будет достаточно обеспечить своим потомкам комфортную роскошную жизнь, даже если это, скорее всего, лишит их надежды на то, чтобы основать династию.

По этим причинам всего треть респондентов в исследовании, проведенном Школой управления Сколково, рассматривала возможность передачи своего бизнеса кому-то из детей, а 55 % сомневались, что их нынешний бизнес заложит основу для семейной династии[320].

Российские СМИ любят писать об отсутствии предпринимательского духа у детей российских богачей. Они утверждают, что те слишком избалованы и самоуспокоены, что они предпочитают идти по пути наименьшего сопротивления, в частности полагаясь на кумовство, поэтому работают преимущественно либо в компаниях своих родителей, либо в компаниях их друзей[321]. Но мои интервью с молодыми респондентами показали, что это не всегда так. 24-летний Андрей, хотя и сделал оговорку, что, возможно, является исключением, сообщил мне, что испытывает затруднения с обоснованием своего привилегированного положения:

Я всегда чувствовал себя некомфортно. В конце концов, я ведь живу на чужие деньги. С одной стороны, можно сказать себе, что ты сын своего отца, поэтому имеешь право на всю эту роскошь. Но я-то понимаю, что эти деньги заработал не я, и единственная причина, почему я заслуживаю этих денег, — это то, что у меня такой отец… На самом деле это абсолютно неприемлемо.

Вряд ли кто-то еще подвержен таким глубоким сомнениям, как Андрей, но многие придерживаются того убеждения, что должны упорно работать, чтобы быть достойными детьми богатых родителей. Юлия, например, прекрасно это понимая, постаралась подчеркнуть свой серьезный деловой настрой. Со своими длинными волнистыми каштановыми волосами, высокими скулами и стройной фигурой, которую подчеркивали невероятные каблуки, моя собеседница выглядела так, будто только что сошла с подиума. Я была очень рада, когда мы с Юлией наконец-то уселись за столиком на верхней террасе Музея американского искусства Уитни (у меня заболела шея от необходимости все время смотреть снизу вверх). Не меньше я обрадовалась, когда она наконец-то перешла от разговоров об искусстве (ей нравится современное искусство, хотя она и не одержима им) к разговору о своей жизни.

Для молодой женщины немногим за двадцать ее резюме впечатляет. На ее счету целый ряд проектов во многих областях: технологии, финансы, государственный сектор, СМИ, мода и искусство. За несколько дней до нашей встречи она получила диплом об окончании магистратуры одного из университетов на Восточном побережье. Теперь она собирается вернуться в Москву, чтобы занять место в руководстве крупной государственной компании. Отец Юлии — миллиардер с отличными связями в Кремле, что очень полезно, учитывая его разнообразный инвестиционный портфель. Хотя управленческая должность, которую она собирается занять, — большой шаг в карьере для ее возраста, Юлия хочет пойти по стопам отца и начать собственный бизнес. Ее самооценка построена на том, что она должна достичь всего своими силами, а не благодаря привилегированному положению:

Дух моей семьи, а также мои личные взгляды всегда заставляли меня что-то делать самой. Это важно, потому что чем больше ответственности ты на себя берешь, тем быстрее развиваешься. Важно покидать свою зону комфорта и ускорять собственное развитие.

И все же благодаря семье Юлии никогда не приходилось работать в сфере финансов, аналитиком или консультантом, как многим ее товарищам по университету. Она очень рада, что избежала этого, поскольку это только отняло бы у нее время. Кроме того, Юлия извлекла огромную пользу из социальных связей отца. Она признает это, вспоминая, сколько интересных разговоров ей доводилось слышать, когда родители приглашали в дом гостей. Но, когда речь заходит о ее успехах, эти аспекты жизни странным образом исчезают из ее поля зрения, и она оказывается искренне убеждена, что добилась всего исключительно благодаря внутренней силе, дисциплине и целеустремленности[322].

Другая респондентка, Ольга, рыжеволосая девушка в сандалиях, изумрудных брюках и винно-красной тунике, не так амбициозна: «Я обожаю свою маму. Хочу стать такой же, как она, в смысле внутреннего стержня. Хочу быть столь же свободной и независимой. И хочу сделать успешную карьеру». Она выдержала небольшую паузу. «Но я понимаю, что никогда не достигну такого же успеха, как она. В этом мне с ней не сравниться». Денис сказал почти то же самое. Для него очень важно стать успешным: «Самое главное — добиться чего-то самому». Но он трезво оценивает свои шансы: «Я знаю, что никогда не достигну уровня своего отца. Сегодня это невозможно. Но все же хочется чего-то добиться самостоятельно, не только в плане карьеры и денег, но и в смысле независимости».

Действительно, 1990-е годы с их беспрецедентными возможностями быстрого накопления богатства вряд ли когда-нибудь повторятся. Более того, буржуазные родители сами устали зарабатывать деньги и теперь пытаются наполнить жизнь новыми смыслами. Они не только обращаются к филантропии, но и поощряют своих детей выбирать профессии, связанные с миром культуры и искусства или с интеллектуальной деятельностью, а не бизнесом. Однако совместить две задачи — передать детям материальные блага и привить им желательный культурный капитал — по-прежнему сложно.

Отказ в наследстве

Основатель «Альфа-Банка» Михаил Фридман публично заявил, что завещает свое состояние благотворительным фондам: «Худшее, что я могу сделать для своих детей, — это оставить им огромные деньги». Он хочет, чтобы они добились успеха самостоятельно. Согласно данным Forbes за 2022 год, в ином случае его четверо детей получили бы по 2,6 млрд долларов каждый[323]. Александр Мамут писал в своей колонке для Forbes, что его дети получат достаточно денег, чтобы им хватало на жизнь, но недостаточно для того, чтобы им навредить. По его словам, лучшая инвестиция — вкладывать деньги в российские фонды и трасты, которые занимаются просветительской, гуманистической деятельностью[324].

Похожие взгляды на наследство высказали в беседах со мной многие респонденты. Миллиардер Александр Светаков планирует отдать значительную часть своего состояния на благотворительность: «Я составил соответствующие документы. Там все написано. Мои дети кое-что унаследуют, но далеко не всё». Вадим Мошкович вообще не планирует оставлять своим детям какие-либо деньги: «Я предупредил детей, что они ничего не получат, но пока они не поняли, что это значит». Зонабенд и Варданян приняли такое же решение: «Они [наши дети] знают, что не получат наследства. Они получат образование и жилье. Все остальное зависит от них самих». Я спросил Веронику, как они на это отреагировали. «Им ничего не остается, кроме как смириться, — со смехом ответила она. — Они понимают правила игры». Она объяснила причины такого решения супругов:

Мы не должны возлагать на них непосильное бремя ответственности. Например, если они захотят продолжить заниматься нашим фондом, это должен быть всецело их собственный выбор плюс у них должны быть необходимые навыки для этого. Мы знаем множество примеров того, когда дети унаследовали бизнес и не знали, что с ним делать. В этом была проблема монархии. Мы не хотим этого повторять.

Миллиардер Роман Авдеев, считающий идеи Карла Маркса образцом филантропии (смотрите главу 3), подчеркнул необходимость высокого налога на наследство. В полном соответствии со своими марксистскими симпатиями и неприятием идеи наследования Авдеев тоже собирается отдать свое состояние на благотворительность:

Моя обязанность — научить своих детей, что хорошо, а что плохо. Они получают превосходное образование, учатся говорить как минимум на двух языках. Я хочу, чтобы мои дети свободно говорили по-английски, поэтому у нас дома много англоговорящего персонала. Каждый ребенок получит квартиру и машину. В остальном у них должна быть возможность самим сформировать свою личность и найти собственный жизненный путь.

Такой альтруизм — далеко не массовое явление. Согласно исследованию Сколково, 48 % богатых русских собираются завещать детям все свои активы, еще 36 % — их основную часть. Только 13 % заявили, что планируют отдать значительную часть своего состояния на благотворительность, а не детям[325]. Тем не менее голоса именно этой категории родителей-богачей слышны громче других.

Планы пожертвовать значительную часть своих активов на благотворительность идут рука об руку с вовлечением в подобные проекты детей. Так, дети Мошковича знают все о его филантропической деятельности и стоящих за ней ценностях: «Им приходится слушать; у них нет выбора. Жена поддерживает меня во всем, и мы обсуждаем все эти вещи. Наши ценности совпадают». Ирина Седых, жена миллиардера и филантроп, активно вовлекает сыновей-подростков в свою деятельность и в восторге от результатов. Они сами вызвались помогать в качестве волонтеров в детской онкологической больнице, а недавно один из них пожертвовал на благотворительность все заработанные за лето деньги, с гордостью рассказала она.

Светаков часто берет с собой детей на различные благотворительные мероприятия. Он хочет увлечь их этой деятельностью, чтобы «они не оставались равнодушными к судьбе других». За этим стремлением кроется не только альтруизм, но и в некотором роде инстинкт самосохранения: «В нашей стране никто не застрахован от тюрьмы. Сегодня ты можешь быть молодым, здоровым и богатым, а завтра — старым, больным и бедным». (Его жена тоже занимается своим благотворительным проектом, но в совершенно другой области. Она содержит приют для собак. «Собаки заботят ее гораздо больше, чем моя школа», — со смехом говорит он, по-видимому, смирившись с этим.)

Неудивительно, что интерес к благотворительности стал активно прививаться молодому поколению именно в последние годы, когда старшее поколение начало стареть и беспокоиться по поводу приближающейся передачи своего состояния в наследство. Богатые родители рассматривают участие своих детей в деятельности созданных ими благотворительных фондов как способ продолжить свою жизнь после физической кончины. В перспективе долгосрочного воспроизводства социального класса подобное воспитание не просто подкрепляет меритократический нарратив, утверждающий, что преуспеть может любой при наличии должных талантов, — оно делает куда больше.

По мере того как первое поколение богатых русских становится старше, оно все острее осознает свою конечность. Это заставляет задумываться о предстоящей задаче наследования и его легитимности. Как написал в Forbes миллиардер Александр Мамут: «В России нет ни одного человека, родители которого могли бы дать пример, как распорядиться наследством. Наше поколение первое. И на нас лежит особая ответственность»[326].

Возможно, приучение к филантропии станет такой же неотъемлемой составляющей правильного воспитания детей в глазах российской буржуазии, как обеспечение хорошего образования и определенного культурно-нравственного багажа[327]. Как писал Макс Вебер, если состояние не заработано, то оно должно быть по крайней мере заслуженным или скорее восприниматься как заслуженное. Филантропия дает возможность потомкам богатых русских, особенно дочерям, профессионально включаться в деятельность, которая сопряжена с небольшим риском, но при этом обеспечивает высокий социальный статус.

В целом богатые русские сейчас сталкиваются с насущной проблемой: как найти убедительный нарратив, который докажет, что их дети — легитимные наследники их богатств? Чтобы эта идея закрепилась в российском обществе, пораженном огромным социальным неравенством, дети богатых должны быть способны артикулировать и выражать свою привилегированность способами, которые будут сигнализировать об их фундаментальных достоинствах и добродетелях. Молодое поколение богатых русских вполне может развить соответствующий габитус — совокупность образа жизни, ценностей, интересов и навыков — благодаря тому, что никогда не было особенно озабочено зарабатыванием денег. В конце концов, деньги у них всегда были.

Им может сыграть на руку и их относительная незаметность в современном российском обществе, где, в отличие от родителей, они не находятся под пристальным вниманием. Это обстоятельство вкупе с их уверенностью, превосходным образованием и значительными финансовыми ресурсами (несмотря на все родительские заверения, что их лишат наследства, чтобы стимулировать стремиться к успеху) обеспечивает им очень комфортное существование и свободу выбора, позволяющую заниматься интересными и инновационными проектами. Все это в совокупности может позволить первому поколению богатых наследников действовать по-новому, создавать новые нарративы и представления, которые благоприятно отразятся на общественном восприятии их класса в целом.

Глава 8

Богатые русские и Ззапад

В 1957 году Исайя Берлин заметил, что «никогда еще ни одно культурное сообщество не было столь всецело поглощено самим собой, мыслями о собственной природе и своем особом предназначении», как российское: «Все без исключения… неустанно бились над вопросами „Что значит быть русским?“, „Каково предназначение русского человека и русского общества?“, „В чем заключаются русские добродетели и пороки?“. Но больше всего их волновала историческая миссия России, ее роль в мировой истории»[328].

Со времен подъема национализма в XIX веке взгляд России на себя был неразрывно связан с ее отношением к Западу. Интерес к Западу и стремление ему подражать сочетались с подозрениями, неприятием и чувством превосходства, что нашло особенно яркое выражение в славянофильстве XIX века. Такая напряженность исторически играла чрезвычайно важную роль в дискурсе российской элиты, который вращался вокруг фундаментального вопроса: насколько Россия уникальна?[329]

Важное место в этом дискурсе занимал нарратив о России как о евразийской цивилизации[330]. В 1921 году лингвист Николай Трубецкой и экономический географ Петр Савицкий, эмигрировавшие на Запад, вместе с другими русскими изгнанниками начали продвигать идею о том, что Россия является движущей силой континента Евразия — цивилизации, существенно отличающейся от Европы. Идентифицируя Россию как азиатскую страну и противопоставляя ее Западной Европе, они не только воспроизводили более ранние славянофильские построения, но и шли дальше, рассматривая в качестве культурной предшественницы Евразии не Киевскую Русь, а Монгольскую империю. В более поздний советский период самым известным сторонником и теоретиком евразийства стал Лев Гумилёв (сын русской поэтессы-модернистки Анны Ахматовой). Согласно теории Гумилёва, разработанной им в 1960–1970-х годах, русская цивилизация не только уникальна, но духовно и интеллектуально превосходит западную.

В постсоветский период националисты, включая таких интеллектуалов, как Александр Дугин, продолжили обновлять и развивать ультраконсервативные националистические теории, которые в последнее время все более утверждаются в политическом и интеллектуальном мейнстриме. Сегодня либеральный неозападнический взгляд, рассматривающий Россию как часть западного мира, становится все менее популярным, тогда как противоположное неославянофильское представление о России как об уникальной евразийской цивилизации фактически не подвергается сомнению. В этой атмосфере консерватизм Русской православной церкви успешно укрепляет свои позиции.

Такие разные глобальные образы

Инвестор Альберт с гордостью назвал Россию «центром консервативного мира», поскольку в ней сочетаются православие и ислам, а консервативные ценности отстаиваются с тем же рвением, с каким их защищает римский понтифик. «Мы решительно против ЛГБТ», — объяснил он мне, откидываясь на спинку стула. Альберт не из тех, чей взгляд сосредоточен только на России; как раз наоборот, он долгие годы активно сотрудничал с западноевропейскими странами, выставляя там свою коллекцию современного искусства. Тем не менее его вывод категоричен: «Нам не нужен западный мир в его современном виде. Мы хотим сохранить нашу цивилизацию такой, какой она была всегда».

В 2022 году мысли молодого банкира Никиты, высказанные в начале 2010-х, кажутся произнесенными в совершенно другой эпохе. Тогда он был озабочен стереотипами в отношении России. Этот человек, выросший и получивший образование в международной среде — школа в Германии, частная школа в Швейцарии, школа-пансион в Великобритании и, наконец, Лондонская школа экономики, — остро осознавал едва завуалированное чувство британского культурного превосходства над Россией: «В Англии Россию ассоциируют с олигархами, нефтью, большими деньгами и водкой. В Германии — с водкой, матрешками, мафией, преступностью и проститутками. Во Франции — с большими деньгами, шампанским, мафией и водкой». Хотя Никита никогда не жил в России, он очень тесно отождествлял себя со страной своих родителей и своим стремлением продвигать российскую культуру напомнил мне Игоря Цуканова: «Мне бы хотелось, чтобы люди представляли себе Россию как страну науки, культуры, великой литературы и истории, а не как страну медведей и водки. И вообще, если на то пошло, — добавил Никита, — богатые русские пьют не водку, а виски и коньяк».

Сидя в своем просторном современном доме из дерева и металла в Кенсингтоне, недалеко от российского посольства, меценат и коллекционер Игорь Цуканов уже в середине 2000-х, когда такое было совсем не в моде, прямо заявил, что у него «нет ничего общего со всеми этими людьми, которые сегодня переезжают сюда из России». Большинство богатых русских с активами от нескольких сотен миллионов долларов обосновались в Лондоне еще в 1990-х и начале 2000-х годов. В середине 2010-х сюда начали перебираться и менее состоятельные россияне с капиталами «всего-навсего» в десятки миллионов долларов. Цуканов был одним из немногих респондентов, кто критически относился к патриотическим настроениям («Когда речь заходит о патриотизме, люди начинают говорить странные вещи»), отделяя их от великой русской культуры.

Бывший финансист, чья коллекция послевоенного советского искусства является одной из крупнейших в мире, он уже давно тесно связан с лондонским миром искусства. Его старший сын окончил юридический факультет Калифорнийского университета в Беркли и потом остался со своей семьей в Пало-Альто. Второй сын окончил Йельский университет и на момент нашего интервью с Цукановым работал в сфере инвестиционного банкинга в Лондоне. Только его жена сохранила офис консалтинговой фирмы в Москве. Но уже тогда все больше ее клиентов перебирались из России в Лондон, и ее бизнес следовал за ними.

Цуканов, заработавший свое состояние в финансовой сфере, глубоко отождествляет себя с русским языком, литературой, музыкой и искусством. «У нас много писателей, которые являются частью мировой литературы и культуры. Вклад России в музыку сопоставим со вкладом Германии: ни одна другая страна не дала миру столько гениальных музыкантов», — сказал он, подчеркнув, что музыкальная традиция, сложившаяся в XIX веке, сохранялась на протяжении всей советской эпохи. Хотя сегодня, по мнению Цуканова, уровень музыкального образования в России снизился, прежние высокие стандарты поддерживаются российскими педагогами, которые переехали в Вену, Лондон, Париж и Нью-Йорк. То же самое относится к литературе: «Возьмите Бродского, жившего в Америке, Тургенева, жившего во Франции… Неважно, где они жили». Что касается изобразительного искусства, то оно «не такого высокого качества, как музыка, но и у нас есть фигуры мирового масштаба, подобные Кандинскому и Малевичу».

Межличностная напряженность между Востоком и Западом

Предприниматель и филантроп Давид Якобашвили, по национальности грузин, родившийся в 1957 году, известен как дружелюбный и обаятельный человек. Я могу подтвердить это, вспоминая нашу вторую встречу на Петербургском экономическом форуме в 2015 году и телефонный разговор 2017 года, когда мы согласовывали текст интервью. Беседа была задушевной, мы много смеялись. В тексте, отправленном Якобашвили, я описала его как грузина с мексиканскими усами. Он не мог понять, почему я назвала его усы мексиканскими. Почему не грузинскими, со смехом спросил он.

Но в первую нашу встречу в 2009 году все было иначе. Стоял очень жаркий и душный летний день. Якобашвили был явно не в настроении. На мой вопрос, что он думает о западной элите, он ответил, что испытал по ее поводу много разочарований, особенно имея дело с западными банкирами. «Конечно, среди западных банкиров встречаются достойные люди», — признал он. На самом деле у него есть несколько очень хороших друзей-банкиров из Европы и США. У одного из них, из Швеции, банкира, была коллекция музыкальных автоматов, которую Якобашвили у него купил, — теперь она служит основой экспозиции его собственного музея[331]. Но у него имеется и горький опыт взаимодействия с некоторыми представителями банковского бизнеса Запада, по его словам, «бандитами и жуликами»: «Они улыбаются тебе, будто лучшие друзья, а потом тебя же и обманывают». Он немного просветлел лицом, когда мы заговорили об искусстве и, в частности, о том, как некоторые произведения отражают дух межличностного взаимодействия между Востоком и Западом. Якобашвили показал мне бронзовую статуэтку, украшающую его рабочий стол: «Смотрите, это австрийская работа. Когда-то она стояла в кабинете у Ленина. Ленин получил ее в подарок от [американского нефтяника Арманда] Хаммера».

Некоторые из моих респондентов отзывались о Западе очень эмоционально. Отчасти это может быть связано с тем комплексом неполноценности, который многие из них испытывали в прошлом. Бизнесмен и инвестор Александр, которому сейчас за шестьдесят, говорил об этом особенно пылко и убежденно. В первое постсоветское десятилетие он ощущал огромную разницу между собой и западными людьми, с которыми ему приходилось иметь дело; чувствовал, насколько ограниченны его знания по сравнению с ними: «У меня было чувство неполноценности, можно даже сказать комплекс».

Это было массовое явление. Мы ощущали нехватку знаний, недостаток опыта, которые нелегко было восполнить или хотя бы скрыть. От этого комплекса страдали все, кто имел дело с западными людьми, особенно с экспертами.

Александр добавил уже более уверенным тоном: «Теперь это прошло. Теперь общаться с западными людьми стало намного проще и приятнее». Он сказал, что, оглядываясь сегодня назад, пришел к выводу, что этот комплекс неполноценности по отношению к Западу был вызван не столько фактическим недостатком знаний у него самого или его соотечественников, сколько претенциозностью тех западных людей, с кем приходилось иметь дело. Он подозревает, что некоторые из них просто вели свою игру и делали вид, что у них гораздо больше знаний и навыков, чем на самом деле, в то время как ему приходилось учиться всему с нуля. «Для меня это было огромной проблемой», — сказал он.

Теперь былой комплекс неполноценности сменился у него, как и у других богатых русских, высшей степенью самоуверенности. Александр считает, что новое поколение богатых россиян сравнялось с западными элитами или даже превосходит их. «Живут ли они в России или на Западе — это чисто вопрос их выбора и предпочтений. Это уже не зависит от того, что они знают и чего не знают», — заключил он.

Другими словами, дело не только в новых знаниях, приобретенных российскими буржуа. Они еще и научились играть по-западному — и по-своему демонстрировать свое превосходство. Такое отношение нередко содержит в себе элементы вызова. Многие русские сформировали пренебрежительное отношение к провозглашаемым на Западе ценностям и нормам в таких областях, как демократия, права человека и верховенство закона. Они расценивают их как пустые и лицемерные.

Подозрительность к Западу

Биография медиаменеджера Дмитрия Киселёва во многом отражает постсоветскую политическую историю. В 1990-е годы тогдашний выпускник отделения скандинавской филологии с деликатной, мягкой манерой общения был образцовым европейцем как в своей журналистике, так и во вкусах вообще. Он не только воспринимал все западное как свое, но и продвигал его по стране через программу «Окно в Европу» на ОРТ, в то время главном российском телеканале. Он даже женился на англичанке — «женщине из Кембриджа». Их брак продлился шесть лет. Но с тех пор многое изменилось:

Конечно, у меня есть иностранные друзья, но я специально не стремлюсь заводить друзей среди иностранцев. Мои самые близкие друзья — русские. Иностранцы совершенно другие. Дружба может пониматься по-разному. Когда я говорю «друг», я имею в виду одно, а вы можете иметь в виду совершенно другое. Скажем, произнося фразу «это красное», моя бывшая жена-англичанка и я сам имели в виду абсолютно разные вещи. Для нее «быстро» означало одну скорость, для меня — совершенно другую.

Негативное восприятие Запада, сложившееся у Киселёва в 2000-е, пришлось весьма кстати, когда Кремлю в следующем десятилетии понадобился человек для агрессивного продвижения имиджа российской власти. Киселёв отлично справился с поставленной задачей. В марте 2014 года, в день референдума по Крыму, он напомнил в телеэфире, что Россия — единственная страна в мире, способная превратить США в радиоактивный пепел[332]. После февраля 2022 года его риторика перешла на новый уровень агрессивности: 1 мая, комментируя риторику Бориса Джонсона во время кризиса, вызванного боевыми действиями в Украине, он повторил свою угрозу, в этот раз указав строго на Великобританию[333]. «Это всего лишь один пуск, Борис. А Англии нет. Раз и навсегда. Зачем заигрываться?» — заявил Киселёв в еженедельной новостной программе «Вести недели».

У Киселёва множество единомышленников среди коллег и конкурентов по медиабизнесу. Арам Габрелянов, этнический армянин, выросший в Дагестане, создал крупнейшую в России таблоидную империю (которую позже вынужден был продавать Юрию Ковальчуку и Геннадию Тимченко, двум ближайшим приятелям Путина, уже много лет включенным в санкционный список США). Габрелянов всегда мечтал стать российским Рупертом Мёрдоком. Его журналисты никогда не высказывались о Путине, «отце нации», в негативном ключе.

Габрелянов при нашей встрече был убежден, что Запад стремится уничтожить Россию и расчленить ее как минимум на двадцать частей, чтобы контролировать и эксплуатировать ее богатые природные ресурсы. «Если бы не Путин, Россия перестала бы уже существовать как государство», — сказал он, сидя за столом в своем кабинете со стеклянными стенами, из которого открывался вид на огромную новостную редакцию с сотнями журналистов. «Они же разделили Югославию на десяток государств? Зачем? А Ирак, Ливия, другие страны? Они хотят, чтобы мы в России возненавидели друг друга, и тогда они смогут заключать выгодные сделки с каждым из этих двадцати или больше новых и слабых государств», — продолжил он. Медиамагнат отмахнулся от аргумента, согласно которому дестабилизация России невыгодна Западу: «Если бы у России не было ядерного оружия и сильной армии, созданной Путиным с нуля, они [американцы] давно бы пришли и уничтожили нас».

Игорь Морозов — человек твердых убеждений. Заработав деньги в банковской сфере в 1990-е годы, позже он занялся политикой. Бывший спортсмен, он получил две ученые степени — кандидата юридических и экономических наук, специализируясь в области международных отношений. Эти знания пригодились ему и на прежнем посту депутата Государственной думы, и в нынешнем качестве члена Совета Федерации. Морозов и его жена — космополиты с прекрасным образованием и высоким уровнем культуры. Она свободно говорит по-английски; он владеет английским, немецким и персидским языками. Ничто в их скромном внешнем виде и манере поведения не выдает того факта, что пара довольно богата (в частности, им принадлежат 3000 гектаров сельскохозяйственных угодий).

На одном ужине я сидела рядом с Морозовым. Я рассказала ему про Киселёва и Габрелянова и то, что меня шокировали их взгляды, которые, по моему мнению, являются не более чем параноидальным паникерством. Учитывая то, что эти двое через свои медиаканалы имеют непосредственный доступ к миллионам россиян[334], было очевидно, что это может оказывать заметное влияние на формирование общественного мнения.

Выслушав меня, Морозов — автор массивной монографии под названием «Геоэкономические реалии и безопасность» и кавалер медали «За возвращение Крыма» — спокойно ответил на мою озабоченность, заявив, что я рассуждаю очень по-европейски. К примеру, как он объяснил, нестабильность в Украине беспокоит меня потому, что это может иметь негативные последствия для европейских стран с точки зрения миграции, экономики и безопасности. В отличие от европейцев, американцы физически находятся так далеко, что их не тревожат подобные соображения. На самом деле американцам выгодно дестабилизировать Европу, сказал он, поскольку это облегчило бы им распространение своей власти и контроля над всем континентом.

Превосходство России над Западом

Многие мои респонденты придерживаются романтизированных мифов по поводу российской элиты — не только ее коллективных качеств, обеспечивающих ей превосходство над западной, но и ее отношений с массами.

Рассказывая мне о том, что ее филантропическая деятельность включает и оказание помощи людям, уволенным с предприятий мужа (смотрите главу 5), Ирина Седых подчеркивала, что в других странах положение намного хуже: «Насколько я знаю, американские компании гораздо циничнее в этом плане». Седых не склонна к антиамериканским настроениям; наоборот, она открыта миру и заинтересована в культурном обмене, особенно в сфере благотворительности. Тем не менее она искренне верит, что простые американцы никак не защищены в случае потери работы: «Там никого не волнует, что будет с сотрудниками и их семьями. А ведь когда вы увольняете сотрудника, нельзя забывать о том, что от него финансово зависят как минимум еще два человека».

Такое представление Седых о чувстве ответственности российских работодателей восходит к русской литературе XIX века. Славянофилы считали, что, в отличие от капиталистического Запада, которому потребовалось создание специальных институтов, регулировавших бы патронаж элит в отношении бедных, в России такая социальная забота развивалась сама по себе, как органически присущая российскому обществу.

Григорий, 31-летний сын олигарха, придерживается похожих взглядов. Мы встретились с ним на берегу Москвы-реки в одном из кафе комплекса «Красный Октябрь», расположенного на территории бывшей шоколадной фабрики. Как и Седых, Григорий убежден, что российская элита «ближе к обычным людям и больше заботится о них», чем западные элиты. Он заверил меня, что знает, о чем говорит, потому что рос на Западе — сначала во Франции, затем в США. Он считает, что в России богачи «не возводят высокие стены, чтобы отгородиться от народа, и относятся к простым людям очень открыто». Однако образ жизни, которого придерживается семья Григория, мало чем отличается от образа жизни критикуемой им западной элиты. Их роскошные дома в Подмосковье надежно спрятаны за высокими заборами, а последним членом семьи, имевшим отношение к простому народу, был дед Григория, который родился в провинциальной крестьянской семье и прошел путь до чиновника Министерства внешней торговли СССР в 1950-х годах.

Что же касается коллективных черт российской элиты, то, если верить популярному мифу, российские бизнесмены более динамичны, энергичны и открыты новому, чем их западные коллеги. Многие рассматривают успешный переход России к капитализму всего за два десятилетия — а не за двести лет, как было на Западе, — в качестве еще одного доказательства российского превосходства. Юрий Припачкин, родившийся в 1960 году, считает молодость российских предпринимателей одним из источников их жизненной силы. В среднем они на поколение моложе своих западных коллег. Эта группа, пояснил он, состоит из «людей, которые добились всего сами», поэтому они более предприимчивы и цепки. Ссылаясь на государственные меры по спасению банков в Великобритании в 2008 году, Припачкин опроверг западный тезис о том, что менталитет российских бизнесменов несет на себе отпечаток советского прошлого: «Напротив, по-социалистически мыслят многие западные предприниматели. Они считают, что в трудных ситуациях государство должно приходить к ним на помощь и выручать их». По его мнению, молодое и инновационно мыслящее поколение российского бизнеса лучше подготовлено к тому, чтобы успешно выдержать нынешние экономические штормы.

Бизнесмен Арсений вторил словам Припачкина о динамичности российских предпринимателей, а также называл черты, которые он считает специфически русскими: открытость и абсолютную щедрость, как эмоциональную, так и финансовую; страстную тягу к знаниям; способность к спонтанности и импровизации; умение наслаждаться скоростью и даже неопределенностью; смелость, граничащую с дерзостью; склонность к расточительству. По словам Арсения, он не смог бы жить на Западе: «Мне было бы там ужасно скучно». Будучи более или менее открытым геем в гомофобном российском обществе, он тем не менее считает западную политкорректность отталкивающей. По его мнению, она подавляет интеллект, самобытность и индивидуальность человека, тогда как Россия со всеми своими «потрясающе необыкновенными особенностями» обеспечивает достаточный простор для развития.

Я почти полтора часа просидела за столиком у окна в «Кафе Пушкинъ», ресторане с китчевым интерьером в стиле XIX века на одной из центральных московских улиц, в ожидании Виктории, дочери богатого бизнесмена. Официант смотрел на меня с подозрением, потому что за все это время я заказала только чашку чая. Но как только в зал вошла Виктория вместе со своей матерью Аллой и приветствовала меня, официант расплылся в улыбке и превратился в воплощенную любезность.

Виктория и Алла выглядели как героини телешоу о гламурной Москве: обе пепельные блондинки, шикарные и очень худые. Аллу, которая в свои пятьдесят с чем-то выглядит на тридцать, легко принять за сестру ее дочери. Впрочем, у них разная манера общения и, судя по всему, им нравится играть в дочки-матери. Обе пили зеленый чай и едва притронулись к своим салатам. Алла закурила, и дочь упрекнула ее за это: мать обещала бросить курить к тому времени, как дочь получит диплом Колледжа искусства и дизайна в Челси, но не выполнила обещания. Хотя Виктория окончила колледж всего полгода назад, они с подругой уже запустили собственную модную марку. По ее словам, она счастлива, что вернулась из Лондона в Россию: здесь она процветает. Больше всего этой энергичной молодой женщине нравится в Москве та свобода, которой она здесь наслаждается: перспектива начать бизнес в молодом возрасте вместо того, чтобы медленно подниматься по иерархической лестнице, и возможность нарушать правила, которые могут ограничивать личные амбиции. «Свобода, да, я думаю, у нас намного больше свободы, — подчеркнула она, и ее мать кивнула в знак согласия. — И здесь все происходит намного быстрее… Никогда не знаешь, что будет завтра. На Западе мне было бы скучно. Первое время в Лондоне мне нравилось, но потом и там стало скучно».

Осознавая провокационность своего вопроса, я поинтересовалась, зависит ли эта свобода от взяток. «Я никогда не даю взяток», — мило улыбнувшись, ответила Виктория. Когда я копнула глубже, выяснилось, что улаживанием всех формальностей, связанных с ее новой компанией, занимаются опытные юристы. Я спросила, как обстоят дела со свободой у тех, у кого нет денег на оплату юристов. «Я могу говорить только за себя», — ответила она в той же своей очаровательной манере. В конце концов, она не виновата в том, что ее отец так успешен, сказала Виктория. Самое меньшее, что она может сделать, — это извлечь максимум из своего положения благодаря усердной работе.

Виктории помогала мать, которая взяла на себя руководство вспомогательным персоналом, чтобы дочь смогла полностью сосредоточиться на творческой работе. Кроме того, Виктория сумела воспользоваться благоприятной тенденцией на рынке. Российские ответные санкции в 2014 году не коснулись импорта одежды. Модели Виктории ненамного дешевле западных, поскольку она использовала дорогие импортные ткани. Тем не менее ее бизнес процветал благодаря тому, что потребители теперь предпочитают товары российского производства. Кроме того, пребывание в Москве помогало ей идти в ногу с капризными вкусами московской элиты. Благодаря поддержке своих друзей-знаменитостей, которые появлялись в ее одежде на публике и расхваливали ее модели в глянцевых журналах, она могла задавать модные тренды для своих подруг и их матерей.

На резком контрасте с энтузиазмом Виктории по поводу преимуществ России прозвучали слова миллиардера Валерия, убежденного либерала, разочарованного тем, что он не может планировать свое будущее: «Да, конечно, мы привыкли быстро приспосабливаться к новым ситуациям. У нас был путч в 1991 году, потом еще один в 1993-м, затем нам пришлось пережить все виды кризисов, и мы справились». Его жизнь тесно связана с Россией, но в случае необходимости он готов покинуть страну в любой момент. В 2015 году он дал современной России далеко не лестную оценку:

В 1990-е годы в России был сумасшедший дом, в котором мы жили. Сегодня здесь по-прежнему сумасшедший дом. Мы не смотрим дальше, чем на день вперед, поэтому наша экономика не развивается. Здесь невозможно строить какие-либо планы, поэтому в России никто не инвестирует.

Но для богатых существуют и другие причины оставаться в России, связанные не столько с превосходством страны, сколько с тем, что они на Западе не чувствуют себя «дома». Банкир и коллекционер Кирилл говорил, что проводит основную часть времени в Москве, хотя его семья уже давно переехала в Германию. «В Москве перед людьми с предпринимательским духом открываются большие возможности, — объяснил он. — Такого вы не найдете нигде в Европе. Здесь вы можете что-то делать и создавать даже в трудные для экономики времена». Мне было сложно представить, чтобы человек вроде Кирилла мог наслаждаться бурлящей, гедонистической и временами довольно стрессовой московской атмосферой. Аккуратный, лощеный и очень серьезный Кирилл, убежденный трезвенник, потягивал травяной чай, пока я куталась в несколько пледов, принесенных официантом, чтобы защититься от холодного ветра на крыше отеля «Хаятт».

По словам Кирилла, в Германии он страдал от того, что никто не осознавал высокого статуса, которым он пользуется в московском арт-сообществе. В Германии он так и не сумел разрушить культурные барьеры и интегрироваться в местный социум, даже несмотря на прекрасное владение языком. Он объяснил: «Понимаете, мне никогда не добиться такого же положения в немецком обществе, как здесь. И никогда не войти в такие же узкие круги, к которым я принадлежу здесь». Одна из причин в том, что Германия разделена на маленькие и целостные сегменты: Берлин, Гамбург, Мюнхен. Семья Кирилла живет в Гамбурге, где, по его словам, элитарный снобизм особенно силен. Если вы не принадлежите к одной из конкретных семей, «у вас нет шансов. У вас должны быть какие-то исторические корни», — вздохнул он. Чтобы не затосковать, ему нужно чувствовать свою значимость — и именно это дает ему московское общество. Поэтому он переложил амбиции по социальной интеграции в другие культуры на своих детей и внуков, которые, как он надеется, однажды войдут в эти элитарные круги и добьются того высокого статуса, которого не сумел достичь он. Он хочет, чтобы они «чувствовали себя как дома в любой точке планеты».

Лондон — рай для богачей

Пожалуй, самой привлекательной страной для богатых русских, как и для богачей из других уголков мира, стала Великобритания — по целому ряду причин. Вот три примера.

Во-первых, в этом государстве законодательство очень мягко относится к тем, кто приносит стране деньги, особенно большие, пусть и не всегда абсолютно чистые. Исторически государственное регулирование Великобритании всегда избегало излишнего бюрократизма и сохранило эту традицию до сегодняшнего дня[335]. К примеру, на открытие бизнеса в Соединенном Королевстве требуется всего один день, в отличие от Франции или Германии, где подобный процесс может затянуться на недели, если не на месяцы, в том числе из-за тщательных и детальных проверок. Кроме того, британцы знамениты уважением к неприкосновенности частной жизни и приватности в целом: эти понятия всегда считались и до сих пор считаются священными. А главное, местному фискальному режиму присущ ряд элементов, характерных для «налоговых гаваней»: у сверхбогатых есть много способов избежать уплаты налогов. Такое положение дел превращает Соединенное Королевство в рай для олигархов — как местных, так и приезжих.

Во-вторых, исполнительная власть в Великобритании не менее благосклонна к обладателям больших денег, чем законодательная. Даже там, где на бумаге существуют базовые правила, например в преддверии листинга компаний на фондовой бирже[336], часто нет инструментов или ресурсов для их применения. Как следствие, правоохранительные органы, проверяя источники капитала и добросовестность их владельцев, действуют крайне неэффективно и мягко, если действуют вообще (что особо наглядно при сравнении с США). Мало кто тщательно проверяет даже биографические данные потенциальных контрагентов с точки зрения происхождения их капитала, а на некомфортные аспекты часто закрывают глаза[337]. На первый взгляд, за такие низкие требования к дью дилидженс ответственны прежде всего сменявшие друг друга британские правительства последних десятилетий, очевидно, видевшие плюсы для экономики страны в создании такого «налогового рая» для богачей. Но на самом деле проблема лежит глубже: подобные практики правоприменения смогли так быстро укрепиться только из-за воздействия других факторов, таких как инертность государственных органов, некоторая некомпетентность и слабые традиции принуждения к выполнению закона.

Примером здесь может служить история так называемых «золотых виз». С конца 2000-х годов въезд в Великобританию для богачей был упрощен благодаря введению схемы выдачи виз Соединенного Королевства для инвесторов первого уровня (Tier 1). Чтобы обзавестись британской инвестиционной визой, заявитель должен был инвестировать 2,5 млн долларов в государственные облигации или в одну из утвержденных правительством отраслей. По истечении пяти лет обладатели визы могли подать заявление на постоянный вид на жительство. Те, кто инвестировал более 12 млн долларов, могли получить постоянный вид на жительство всего через два года. С начала XXI века в рядах получателей этой категории виз преобладали русские и китайцы[338]. Но в процессе выдачи таких виз был важный нюанс — период «слепой веры». Как правило, визы выдавались еще до того, как заявители открывали банковский счет в Великобритании. А именно банки отвечали за то, чтобы провести проверку, что представляют из себя эти будущие инвесторы и откуда у них появились средства. В результате «золотые визы» стали широко используемым инструментом для отмывания денег.

Если бы не неправительственная международная организация по борьбе с коррупцией Transparency International, которая активно выражала обеспокоенность ситуацией с «золотыми визами», может, никто в британской политике и не сделал бы ничего для того, чтобы изменить ситуацию. Под давлением Transparency International британское правительство изменило правила выдачи виз Tier 1. Сейчас заявители должны сначала открыть банковский счет в Великобритании и только после этого могут подать заявление на получение визы. Однако и здесь есть крайне примечательный момент: можно было ожидать, что государство введет новые правила сразу, но на самом деле произошло по-другому. О том, что новые меры вступят в силу, публично объявили за полгода до их введения в начале 2015 года. Как итог, за вторую половину 2014 года, пока еще действовал «льготный» период, количество заявителей резко выросло[339]. (Великобритания окончательно отказалась от схемы «золотых виз» в феврале 2022 года, всего за несколько дней до начала боевых действий в Украине.)

В-третьих — этот пункт несколько менее масштабный, чем первые два, но все же потенциально значимый, — закон о клевете в Великобритании, в отличие от США, однозначно защищает интересы людей с большими деньгами, а не сторонников свободы слова[340]. За последние годы в стране не раз проходили судебные процессы, инициаторами которых выступали недовольные той или иной публикацией богачи: они тащили журналистов или писателей в лондонские суды, зная, что закон, скорее всего, будет на их стороне, а также что для любых публицистов судебные издержки будут неподъемными. Причем британское законодательство печально известно тем, что в случае с делами о клевете суды рассматривают даже иски, где ни истцы, ни ответчики не имеют никакого отношения к Соединенному Королевству, — развилась целая «туристическая индустрия» по судам о клевете для сверхбогатых. Лондонские юридические фирмы не только охотно зарабатывают на таких разбирательствах, но и не брезгуют любыми мерами, вплоть до запугивания журналистов, даже если сами прекрасно знают, что для этого нет никаких легальных оснований[341].

Благодаря мягкому подходу законодательной и исполнительной властей к обращению с олигархами, а также сомнительным юридическим практикам в Соединенном Королевстве сформировалась развитая и процветающая индустрия обслуживания богачей, достигшая огромных масштабов, и не последнюю роль в этом сыграли русские деньги[342]. В распоряжении сверхбогатых всегда есть юристы, управляющие активами, агенты по недвижимости, пиар-менеджеры. Все они прекрасно понимают, как пользоваться многочисленными лазейками в британском законодательстве, чтобы предлагать клиентам все необходимые услуги: пройти все проверки, отмыть не совсем чистые счета и придать подпорченным биографиям пристойный вид, при этом оставаясь в легальном поле[343]. К тому же эти профессионалы своего дела мало кому отказывают в помощи, включая, если говорить о россиянах, самых близких друзей Путина. Среди таких был, к примеру, Аркадий Ротенберг, бывший партнер российского президента по дзюдо. Несмотря на то что он находился под санкциями США и ЕС с 2014 года, банк Barclays охотно продолжил вести с ним дела[344].

Мощные лоббистские структуры, стоящие у истоков индустрии обслуживания богатых, сделали и будут делать все возможное, чтобы в отношениях Лондона и русских олигархов всё как можно скорее вернулось на круги своя. Шансы на это есть, чему может способствовать традиционно тесное переплетение политических и бизнес-элит в британском истеблишменте. Один из примеров, связанных с русскими деньгами: в 2018 году, после отравления Скрипалей, тогдашний премьер-министр Тереза Мэй твердо заявила, что в Великобритании нет места преступникам и коррумпированным элитам[345]. Впоследствии Роману Абрамовичу, который мог похвастаться более тесными связями с британскими элитами, чем едва ли не любой другой российский олигарх, было отказано в продлении визы. Но этим громко анонсированные меры и ограничились. А новые инструменты, созданные для борьбы с коррупционными деньгами после отравления Скрипалей, оказались совершенно беззубыми. Среди них был закон об ордерах на арест имущества неустановленного происхождения. Антикоррупционные эксперты приветствовали его принятие, однако правительство не выделило ответственным органам необходимых ресурсов, чтобы те на основании этого закона могли начать реальные расследования[346]. В результате этот инструмент применялся в лучшем случае лишь несколько раз.

К тому же богачи из любой страны, которые решают обосноваться в Великобритании, быстро понимают, что британская политическая элита в некоторых аспектах коррумпирована[347]. Яркий пример: немало членов палаты лордов с удовольствием заседали в советах директоров российских компаний вплоть до 2022 года[348]. Позитивное отношение к русским деньгам затрагивает всю элиту, включая даже членов королевской семьи, как минимум второго ряда. В 2021 году в документальной программе «Разоблачения» (Dispatches) на канале Channel 4 было подробно рассказано, как в 2013 году принц Майкл Кентский постарался заманить на прием, устроенный им в саду Букингемского дворца, ведущих бизнес-игроков, обещав в разосланных приглашениях, что у них будет возможность встретиться с десятью богатейшими русскими бизнесменами[349]. Глядя на столь широкую паутину связей, неудивительно, что британские законодатели лишь в 2020-м приняли закон, аналогичный закону Магнитского, который их американские коллеги в США приняли еще в 2012-м. Остается наблюдать, разрушит ли эти тесные взаимосвязи британских элит и российского капитала текущий конфликт в Украине. Как упоминалось выше, в Соединенном Королевстве хватает влиятельных игроков, выступающих за возвращение к статус-кво.

Россия притягивает и отталкивает

Благодаря лондонскому гостеприимству для любых денег город стал очень популярен среди богачей всего мира, в том числе русских. В Великобританию хлынул поток незадекларированных российских денег — по некоторым оценкам, в середине 2010-х годов он превышал 1 млрд долларов в месяц[350].

Для тех, кто покидал Россию по политическим мотивам, Лондон становился популярным местом бегства из-за того, что Соединенное Королевство неохотно соглашается экстрадировать российских граждан. Первая волна таких эмигрантов была связана с делом ЮКОСа и арестом его владельца Михаила Ходорковского в 2003 году. Вторая последовала за отставкой многолетнего мэра Москвы Юрия Лужкова в 2010 году.

Однако подавляющее большинство сверхбогатых перебирались в Лондон или создали здесь вторые дома по причинам, не связанным с политикой. Их привлекало то, что в Лондоне легко найти свое место в обществе, если у тебя есть большие деньги, в отличие от более требовательных городов, таких как Париж или Берлин. К примеру, в Великобритании существует огромная сеть частных школ, куда легко устроить ребенка при наличии денег, а в Германии такая система мало развита. При этом Лондон — географически европейский город, что дает необходимую близость — всего в трех с половиной часах полета от Москвы.

В лихие 1990-е такая близость позволяла русским олигархам оставлять свои семьи в безопасности под охраной британского правопорядка, пока сами они летали в Москву по работе. При этом как тогда, так и в более тихие времена 2000-х и 2010-х ключевую роль для них играли именно российские дела: на Западе можно было держать семьи и отдыхать, наслаждаясь местным комфортом, но большие деньги русские традиционно делали именно на родине. Несмотря на то что многие из моих респондентов убеждены, что своим успехом они обязаны превосходным генам, почти ни у кого такое «биологическое превосходство» не работает за пределами России. Источники их гигантских доходов до сих пор находятся исключительно в этой стране.

А где Россия, там и российская власть: по местным правилам игры удерживать и наращивать миллиардные состояния можно только с одобрения Кремля[351]. Поэтому, где бы ни жили богачи, им необходимо проявлять уступчивость и регулярно общаться лично с представителями власти и поддерживать гармоничные отношения с президентской администрацией[352].

Хотя российский случай экстремальный (далеко не во всех государствах власть настолько жестко контролирует бизнес), схожие динамики и потребности носят скорее универсальный характер. Чтобы поддерживать бизнес на плаву, особенно в периоды экономических кризисов, важно регулярно взаимодействовать с властями в своей стране, утверждает немецкий исследователь элит Михаэль Хартманн[353]. Проанализировав данные, касающиеся тысячи богатейших людей мира из списка Forbes за 2015 год, он пришел к выводу, что транснациональная бездомная элита — по большому счету миф. Так или иначе, олигархи из любой страны остаются тесно связаны с тем государством, где делают деньги.

В последнее десятилетие Путин со своей стороны сделал все возможное, чтобы богатые русские не слишком отдалялись от родины. Начал он с богатых чиновников: принятый в 2013 году закон запретил государственным служащим, их супругам и детям в возрасте до 18 лет владеть иностранными активами, а также иметь иностранные банковские счета и ценные бумаги. Закон 2015 года, обязавший российских граждан, не желающих декларировать счета и имущество за рубежом, жить за пределами страны более 183 дней в году, закрепил эффект предыдущего закона[354]. Олигархи в основном приняли новые правила игры: в 2015 году в российский список Forbes вошло всего семнадцать человек, не являющихся резидентами России[355].

При этом, как бы ни старались российские олигархи оставаться у Путина на хорошем счету, полностью его режиму они никогда не доверяли — особенно те, кто добился успеха еще в 1990-е. Вторые-третьи дома за рубежом служили путями отхода на случай, если в России вдруг возникнут проблемы и придется покинуть страну. Что касается тех богачей, кто накопил свои капиталы уже при Путине, многие из них тоже предпочитали иметь дом в Лондоне — хотя бы чтобы обеспечить комфорт себе и своей семье.

Именно в Лондоне представители любого поколения российских олигархов долгие годы предпочитали решать свои судебные дела: столица Великобритании считается одним из ключевых мировых центров по судебному разрешению международных споров[356]. Администрация президента не возражала против такого использования Лондона. Таким образом, западные органы судебной власти невольно стали элементом политической экономики России, регулируя взаимоотношения между разными доминирующими группами и обеспечивая стабильность внутри российской элиты[357].

Отдавая свои судебные тяжбы на своего рода аутсорс на Запад, богатые русские не слишком интересовались проблемами российской судебной системы, такими как ее коррумпированность и зависимость от исполнительной власти. Они не задумывались, что в результате такого неформального договора с Кремлем все козыри оказываются на руках у последнего. Как объясняет эксперт по олигархам Джеффри Уинтерс, сохранение системы, где верховенство права фактически не обеспечивается, — один из залогов успеха для многих режимов с мощной олигархией. Суды в России, как правило, принимают сторону государства, и это эффективный инструмент для приручения олигархов. При этом такой расклад сил вовсе не означает, что власть выступает против интересов олигархов в целом. Скорее она задает правила игры и дисциплинирует богачей: тех, кто попробует выйти из-под контроля, поставят на место. Путин начал действовать по этой логике еще в 2000 году, когда только пришел к власти. Уже за время своего первого срока он показательно наказал непослушных олигархов, чтобы приучить всех остальных играть по правилам.

В 2022 году Путин вновь продемонстрировал олигархам свое превосходство. Сейчас, когда некоторые из них попали под санкции Запада и стали там персонами нон-грата, они как никогда сильно зависят от российской власти и выстроенной внутри страны правовой системы. В этой ситуации они могут пожалеть о том, что никогда особо не беспокоились о соблюдении верховенства права в России. В новых условиях им придется еще аккуратнее, чем раньше, подстраиваться под все капризы Кремля.

Сталин в Челси

Во время поездки в Нью-Йорк меня пригласили на PR-мероприятие люксового антикварного бутика на Манхэттене, принадлежащего русскому владельцу по имени Вадим. Это было настоящее празднество шика и стиля. Хозяин магазина — молодой человек с фигурой, доведенной до совершенства в тренажерном зале, с легким налетом загара и идеальным маникюром — приветствовал гостей. Элегантные дамы, балансируя на тончайших каблуках, потягивали шампанское и беседовали с непринужденно стильными мужчинами, претендующими на тонкий эстетический вкус.

Мне удалось поговорить с Машей, женой владельца магазина, очень миловидной женщиной немного за тридцать. Хотя над ней явно поработали хорошие стоматологи и профессиональные стилисты, Маша одарена естественной красотой и стройной фигурой. Она родилась в семье инженера из Новосибирска, которая переехала в Испанию в начале 1990-х годов. Окончив международную школу и получив диплом экономиста в британской школе бизнеса, Маша несколько лет проработала в компании отца, пока не встретилась со своим будущим мужем Вадимом, сыном состоятельного бизнесмена из нефтегазового сектора (в 2011 году тот вошел в список Forbes с активами примерно 2 млрд долларов).

Поскольку бизнес Вадима сосредоточен в Латинской Америке и Канаде, молодая пара обосновалась в Нью-Йорке. Вадим питает давнюю страсть к антиквариату и за год до этого решил наконец-то воплотить в жизнь мечту — открыть небольшой антикварный бутик. Маша была в восторге от этого проекта. Ей нравилось вращаться в кругах пронырливых международных торговцев антиквариатом, богатых космополиток с изысканными вкусами — их главных покупательниц, и состоятельных соседей по району, которые время от времени заскакивают в магазин.

Мы с Машей поговорили о московском метро и сошлись на том, что нью-йоркская подземка не идет с ним ни в какое сравнение. Мы также согласились, что строительство этих подземных дворцов в 1930-е годы, потребовавшее колоссальных ресурсов и работы лучших инженеров того времени, значительно повысило популярность Сталина. Хотя у Сталина получалось не все, добавила Маша. Я было кивнула в знак согласия, но уже по следующей фразе поняла, что у нас с моей собеседницей совершенно разные взгляды на эту историческую фигуру. Сталин не пошел так далеко, как следовало бы, сказала она с выверенной профессиональной улыбкой, вероятно натренированной в годы обучения в международной школе. Было очень важно устранить всех этих троцкистов и ленинцев, которые саботировали скачок Советского Союза в индустриальное будущее, пояснила она. Сталин никогда не был ленинцем. Перед Первой мировой войной Ленин мирился с молодым Сталиным, потому что тот успешно грабил банки и пополнял партийную кассу, необходимую для подпольной борьбы. Но в последующие годы Ленин и его жена Надежда Крупская очень настороженно относились к Сталину, а незадолго до смерти Ленина в начале 1924 года его подозрения стали еще сильнее. Очевидно, Сталину не оставалось ничего другого, кроме как свести счеты с Лениным и его наследием, рассуждала Маша.

Далее Маша объяснила, почему Сталину необходимо было уничтожить и других известных революционеров вместе с их сторонниками — например таких, как старый большевик и соратник Ленина Николай Бухарин. Харизматичный Бухарин был очень популярен в партии и в народе, но он поддерживал зажиточное крестьянство. А стране было невозможно продвигать интенсивную индустриализацию, пока крестьяне цеплялись за старые способы сельхозпроизводства, поэтому Сталину пришлось избавиться от Бухарина, сказала она. Маша была убеждена, что в 1937 году Сталину также следовало ликвидировать всю верхушку Красной армии.

К этому моменту нашего разговора моя собеседница уже заметно оживилась. Неважно, что маршал Тухачевский и другие высшие военачальники считали себя большевиками, — у них все равно оставался менталитет царской России, заявила она. Во время Второй мировой войны они стали бы огромной проблемой и препятствовали использованию более смелых военных стратегий. По ее мнению, Сталин в этот период должен был быть еще жестче. Он совершил серьезную ошибку, оставив в живых других нелояльных советской власти высокопоставленных чинов, таких как генерал Красной армии Андрей Власов, который после пленения в 1942 году перешел на сторону нацистов.

В этот момент Машу позвал муж, чтобы представить ее новому клиенту, заинтересовавшемуся парой изысканных лакированных кресел. Персонал магазина начал собирать пустые фужеры и бутылки из-под шампанского Ruinart. На двух предметах мебели, которые понравились мне больше всего, — комоде 1940-х годов за 35 тысяч долларов и кофейном столике в стиле ар-нуво за 40 тысяч долларов — уже висели красные этикетки с пометкой «Продано». Я вышла на улицу в ранние сумерки сентябрьского Нью-Йорка и задумалась о только что состоявшемся разговоре.

Несмотря на присущий Маше космополитизм и во многих отношениях высокий уровень культуры, ни дорогостоящее школьное и университетское образование, полученное в Европе, ни образ жизни не смогли привить этой молодой состоятельной женщине гуманистические взгляды. Она продолжает придерживаться патриотической догматики, считая Сталина великим модернизатором, который превратил Советский Союз в мировую державу. Как и в случае телеведущего Дмитрия Киселёва (см. главу 4), тот факт, что члены их семей стали жертвами сталинских репрессий, часто не мешает россиянам превозносить Сталина и ассоциировать его со славной победой СССР во Второй мировой войне и с экономическим развитием страны, а не с террором в отношении собственного народа.

МНОГИЕ БОГАТЫЕ РУССКИЕ критически относятся к морально обанкротившемуся, как они утверждают, Западу и настаивают на том, что Россия — совершенно другая, поддерживая идею о российской исключительности. Их логика основана на том, что Россия совершеннее Запада, поскольку ее элита лучше. Этот нарратив подразумевает, что русские богачи заботливее относятся к обычным людям, а также более конкурентоспособны и предприимчивы, чем западные элиты. Тем не менее, несмотря на колоссальное богатство и впечатляющий жизненный взлет, некоторые богатые русские по-прежнему испытывают озабоченность статусом и страдают синдромом «социальных альпинистов».

Это беспокойство о своем положении в обществе можно также отметить в том, кого они нанимают, предпочитая таких же «социальных скалолазов». Это касается консультантов, юристов, управляющих имуществом и учителей для детей. Все четверо британских мужчин, сопровождавших меня на регате Хенли, упомянутой в предисловии, работают или раньше работали на богатых русских. При этом Дейв, Мэтт и Гарри совершили значительный подъем по социальной лестнице, в первую очередь благодаря полученному ими элитному образованию. Люди, совершившие социальное восхождение, особенно в Великобритании, как правило, очень озабочены своим социальным статусом. В этом плане западный персонал в чем-то похож на своих русских боссов.

Заключение

Хотя новая российская буржуазия — очень молодой класс, который возник только в новом тысячелетии, вся его история коренится в XX веке. В начале 1990-х годов в России не было капиталистического класса, который мог бы послужить для зарождающейся элиты примером того, что означает и чего требует высокое положение в обществе. Впрочем, на тот момент это мало заботило новых буржуа, поскольку на первом месте стояло накопление личного богатства любой ценой и как можно быстрее. Эти ранние постсоветские годы запечатлелись у них в памяти как чрезвычайно динамичные, а также полные безграничных предпринимательских возможностей. Действительно, новоявленные русские богачи впервые получили возможность экспериментировать, открывать новые миры, приобретать влияние в обществе и просто хорошо зарабатывать. Но нувориши уже тогда знали, что этот безумный период не будет вечен. Они понимали, что в долгосрочной перспективе социальный класс не воспроизводится подобным образом. Что-то должно было измениться.

Когда новый денежный класс окреп, обстоятельства начали меняться. На протяжении 2000-х годов, сопровождавшихся экономическим бумом, богатый класс рос в размерах, а структура его усложнялась. Начавшись в 1990-е с горстки влиятельных мужчин, сегодня российская буржуазия охватывает как минимум два поколения и включает детей и жен. Жены стали играть гораздо более значимую роль в воспроизводстве высокого социального класса, чем в 1990-е годы, к примеру, через занятие благотворительностью, тем самым повышая свой статус в обществе. Дети тоже постепенно отошли от прежнего имиджа избалованной и гедонистической золотой молодежи. В целом, социальная жизнь вышла за рамки базовых связей, которые были необходимы для выживания в беспощадной реальности 1990-х.

Как показывает мое исследование, когда богатые русские говорят о себе, они предпочитают делать акцент не на деньгах: в своих историях они уделяют гораздо больше внимания более высоким материям, таким как искусство, благотворительность, историческое наследие и размышления о духовном. В то же время это не значит, что они полностью забыли о выгоде: разумеется, во главе угла для них по-прежнему стоят собственные материальные интересы, и для многих олигархов по-прежнему жизненно важно приумножать богатство. Поэтому они стремятся всеми силами защитить свои российские активы и обеспечить их безопасность. Однако говорить об этом открыто не принято.

Переменам способствовал и тот факт, что крупные состояния уже были сколочены и вплоть до начала текущего кризиса казалось, что ничто не может поколебать их благополучие. Благодаря этому представителям денежного класса больше не требовалось конкурировать друг с другом так же жестко, как в 1990-х годах. Постепенно сформировались буржуазные нормы. Начался переход к менее показным и более утонченным способам демонстрации своего богатства; одновременно в среде богатых русских появились некие духовные потребности, они стали стремиться к высокому уровню культуры. Возник спрос на семейные истории, устанавливающие связи с прошлым. Те представители нового класса, кто изначально имел репутацию баронов-разбойников, впервые превратились в добропорядочных буржуа.

Превращение в буржуа

Мое исследование несет значительный отпечаток размышлений Пьера Бурдьё о буржуазии Франции 1970–1980-х годов. Ее комплексные механизмы социального воспроизводства во многих аспектах можно наблюдать и в новой российской буржуазии, которая в течение всего постсоветского периода приобретала похожие черты — в какой-то мере.

Многие мои респонденты придают огромное символическое значение своим социальным корням. Сегодня в российском высшем классе считается хорошим тоном знать свою семейную историю и иметь семейный архив. Если в первые постсоветские годы в моде был поиск аристократических корней, то сегодня более респектабельным выглядит происхождение из советской интеллигенции. Последнее гораздо ближе к правде. Историки и социологи утверждают, что подавляющее большинство представителей новой элиты, складывавшейся с начала 1990-х годов, родились в привилегированных или высокообразованных советских семьях, прежде всего советской интеллигенции. Именно к ней новоявленная российская буржуазия стала обращаться как к модели для подражания.

Таким образом, интеллигенция словно заменила отсутствовавший в прошлом класс капиталистов и предоставила новым богачам как модель для формирования собственной элитарной идентичности, так и фундаментальный набор ценностей и убеждений, которые сами они артикулировать не смогли бы. Благодаря тому что в этот процесс облагораживания включались и нематериальные элементы, богатство и культура слились между собой. Следовательно, современная российская буржуазия во всё большей степени переплетается с постсоветской интеллигенцией; в то же время благодаря экономическим ресурсам буржуазия подстраивает интеллигенцию под собственные запросы и вкусы.

Процесс становления настоящей буржуазии отнюдь не прямолинеен. Сегодня в богатых слоях параллельно сосуществует несколько социальных иерархий и феноменов. Почти все из 80 опрошенных мною респондентов родились в советское время. Многие из них достигли совершеннолетия в период, когда советская плановая экономика приближалась к своему краху. Некоторые из них разбогатели в бурные 1990-е, другие — в золотую эру нефтяного бума 2000-х. Их нарративы далеко не однородны. Мы также видим, что мои респонденты независимо друг от друга развили несколько разных, часто противоречащих друг другу идей относительно того, что значит быть богатым. Позиция, которую занимает каждый из них, во многом зависит от того, как они были социализированы, в каком слое советского общества; когда и как встали на путь обогащения; каким бизнесом занимаются; а также в какой мере сталкиваются с глобальным капитализмом или интегрированы в него.

Многие парвеню по-прежнему выражают себя через показное потребление и нарочитую демонстрацию богатства. Из-за своей заметности именно такие группы остаются в центре широкого общественного внимания, укрепляя популярные стереотипы об очень богатых русских. Однако как исследовательница, проведшая многие годы, изучая эту группу российского общества, я должна заметить, что для нас, социологов, специализирующихся на элитах, приверженцы показного потребления не представляют большого интереса. Напротив, мы наблюдаем за теми, кто определяет дух времени и стоит в авангарде социальных перемен.

Именно самые богатые, развив трезвое отношение к собственному богатству, активно внедряют продвинутые модели жизни и поведения в социуме. Новая «культурность» — явление, унаследованное из СССР и связанное со вкусами, привычками и поведением интеллигентного советского человека, — предписывает нынешней элите сдержанность и самоограничение. Такая динамика на самом деле не нова для России. Она хорошо описана в русской литературной классике, например у Толстого. Также не в новинку и отсутствие устоявшихся правил социального принятия, и озабоченность статусом. Оба феномена сильнее всего проявляются в периоды краха экономических, социальных и моральных устоев, когда прежние структуры контроля и сдерживания исчезают, а новые еще не до конца сформировались. Тот факт, что в нарративах многих моих респондентов явно присутствует повышенная озабоченность статусом, говорит, что буржуазность пока лишь вызревает. Это неудивительно, особенно если учесть, что кардинальные изменения в нравах и вкусах произошли в течение лишь одного поколения.

Легитимация привилегий и преимуществ

В XXI веке российская буржуазия ощутила необходимость дистанцироваться от дикого первоначального накопления капитала 1990-х годов. Но одновременно с этим ей приходилось решать не менее насущную задачу: обосновывать собственную легитимность, происходящую из тех же самых «лихих девяностых». Российские буржуа могли бы утверждать свое привилегированное положение более активно, ведя диалог с российским населением. К примеру, они бы могли поддержать идею о перераспределении собственности или компенсации за итоги приватизации. Это позволило бы им выглядеть более достойными своего привилегированного положения в глазах широких слоев населения. Однако они этого не делают. Они стремятся легитимировать себя прежде всего в глазах себе подобных и президентской администрации, оставляя долгосрочную задачу по обретению более широкой легитимности уже следующему поколению.

Богатые русские перестраивают свои претензии на легитимность статуса в соответствии с меняющимися потребностями. Современная Россия примечательна тем, что состоятельным людям приходится принимать и сочетать новые и зачастую противоречивые идеи, проистекающие из разных эпох и источников. Например, «дикий капитализм» соседствует с сильным государством, атеизм — с религиозностью, социал-дарвинизм 1990-х годов — с патернализмом путинской эпохи, восхищение диктатурой в стиле Пиночета — с миссией по продвижению демократии, космополитичный образ жизни — с патриотизмом в духе военного времени, модернизм — с традиционализмом.

Для того чтобы капиталистические отношения в обществе сохранялись, необходимо, чтобы и элиты, и обычные граждане воспринимали структуру социальной иерархии как нечто естественное, чтобы в обществе существовал консенсус по поводу того, в чьих руках власть и насколько существующее неравенство приемлемо. Мои респонденты, когда речь заходила об этих вопросах, чаще всего говорили о природе и биологии. Многие из них верят, что их статус — прямое следствие превосходных генов, унаследованных ими от родителей и более далеких предков. Были и такие, кто считал источником своей уникальности божью волю. Сочетание эксклюзивной родословной и духовной утонченности позволяет богатым воспринимать себя избранными. Такие утверждения помогают скрыть, что свои блага они получили во многом из-за социального происхождения, привилегированного воспитания и образования, пола и местоположения, социальных связей, редких возможностей, открывшихся в эти годы, а также специфических подходов к бизнесу.

Идеология благих дел

Во время нефтяного бума 2000-х годов богатая российская элита еще могла отложить вопрос о том, как обосновать заслуженность своих колоссальных финансовых ресурсов. Экономические кризисы 2008 и 2014 годов усилили давление на буржуазию и сделали ее социальную легитимацию неотложной задачей. Как следствие, многие обратились к участию в общественной сфере, демонстрируя свою приверженность принципу «Положение обязывает» (Noblesse oblige) — понимая, что богатство и привилегии идут рука об руку с социальной ответственностью.

Благотворительность стала особенно важным инструментом для формирования респектабельности и условием для приобщения к социальной жизни буржуазии. Наиболее ярким олицетворением этой новой буржуазии являются состоятельные бизнесмены, посвящающие время меценатству и коллекционированию произведений искусства. Многие из них выработали относительно продвинутые представления о собственной жизни и идентичности, а их тяга к искусству вдохновляется не материальными, а духовными стимулами.

Подобные сдвиги обусловлены двумя ключевыми мотивациями. Во-первых, филантропия связывает благотворителей и меценатов через сети взаимных обязательств, а также с помощью признания тех обязанностей, которые налагает на них привилегированное положение. Как следствие, растет сплоченность между различными группами элит. Во-вторых, представители первого постсоветского поколения богачей, будучи еще относительно молодыми, тем не менее осознают, что стареют, — и это заставляет их задумываться о том, какое наследие они оставят после себя. Схожий с религиозным успокоением душевный комфорт, обеспечиваемый их благими деяниями, тоже сулит своеобразную жизнь после смерти, легитимируя личность и по ту сторону могилы.

Благотворительная деятельность богатых русских отражает их противоречивые идеологические представления о жизни. Традиция русского православия, требующая поддерживать убогих и сирых, сосуществует с установкой «выживает сильнейший». В одаренных детях видят будущее страны, поэтому им помогают гораздо охотнее, чем, например, пожилым людям, которые больше не приносят пользу, или неудачникам типа наркоманов, которые не вписываются в социал-дарвинистскую парадигму, близкую многим россиянам. Особое значение имеет патриотизм как вечная ценность в постоянно меняющемся мире. Патриотические чувства, впрочем, не касаются образования детей, денежных активов на зарубежных счетах и «второго дома» далеко от границ России.

Молодое поколение

В 1990-е годы дети по большому счету отсутствовали в жизни многих из опрошенных мною мужчин: они были в то время слишком поглощены накоплением капиталов. Однако сегодня новое поколение российской элиты имеет потенциал закрепить социальное отличие богатейших россиян и дать своим отцам возможность достичь пусть и своеобразного, но бессмертия: они останутся жить в памяти и делах своих детей.

Значимость молодого поколения не ограничивается удовлетворением потребностей их родителей: оно важно для социального класса в целом. Тем, что делают дети сегодня, предопределяется будущее. Дискуссии вокруг детей и их воспитания помогают генерировать нормы и, как следствие, способствуют установлению идентичности элит и формированию классового сознания.

Дети первого поколения российских богачей не пережили того социального коллапса, через который прошло поколение их родителей. Они уже родились в достатке, поэтому зарабатывание денег никогда не было для них насущной заботой. Стабильность их привилегий позволила им направить свою энергию на развитие новых интересов, выходящих за рамки бизнеса, и помогла обзавестись целостной буржуазной идентичностью.

В то же время представители молодого поколения российского высшего класса трезво осознают, что не смогут повторить успехи своих родителей в бизнесе, учитывая уникальность обстоятельств постсоветского периода 1990-х годов и нефтяного бума 2000-х. Такая объективность в оценке собственных возможностей в сочетании с большим наследством может быть еще одной их сильной стороной, особенно сейчас, в переломный момент, когда они оказываются перед серьезным вызовом. Меньше думая о деньгах, эта молодежь смогла усвоить новые ценности и установки; в результате многие из них реализуют себя в сферах, не связанных с бизнесом. Укрепившаяся социальная эксклюзивность, обусловленная сегрегацией в проживании и образовании, сделала их социальный круг в некоторых отношениях более закрытым и менее склонным к предприимчивости, чем у их родителей. Часто они выбирают довольно консервативные, конформистские и лишенные эксцентричности жизненные пути. Такая жизненная стратегия выглядит вполне разумной в контексте нынешнего кризиса.

Российский доминирующий класс

Основным методом исследования, использованным мной в сборе данных для этой книги, была серия качественных (биографических и нарративных) интервью с представителями российского высшего класса. Анализ собранного материала проводился с учетом наблюдений за участниками, публикаций СМИ и экспертных интервью. Общий вывод, сделанный на основе полученного массива — его составили восемьдесят индивидуальных интервью, более ста экспертных интервью и результаты наблюдений, — заключается в том, что новый российский высший класс находится в процессе выработки устойчивых черт, которые Бурдьё приписывал «доминирующему классу» (la classe dominante) — то есть социальному классу, который наряду с экономической властью обладает культурной и социальной гегемонией и способностью формировать господствующие идеи для всего общества.

Социологические концепции, примененные для исследования элит и социальных классов — кроме Пьера Бурдьё, прежде всего Максом Вебером и Чарльзом Райтом Миллсом, — предоставили научную основу для моей работы. Но в отличие от многих других исследований в этой области, особенно выполненных в рамках подхода Бурдьё, мой анализ не предполагал оценки фактически фиксируемых компонентов жизненного стиля, проявляющихся в материальной культуре, образовании, карьере, потреблении или досуге. Вместо этого фокус был сделан на представлениях, взглядах и жизненных концепциях, выражаемых моими респондентами в своих нарративах. Первоначально я не планировала уделять этому приоритетное внимание, предполагая сосредоточиться на эмпирических данных, касающихся образа жизни и вкусов. Однако скоро выяснилось, что рассуждения респондентов о своей жизни и российском обществе преобладали в интервью над описаниями привычек и предпочтений, связанных с потреблением.

Анализ социальной среды показывает, что российская буржуазия уже выросла до определенного уровня классового сознания — или, если пользоваться терминологией Вебера, чувства общей принадлежности (Zusammengehörigkeitsgefühl). Их общие социальные круги, места проживания, элитарная культурная деятельность и обязательства в благотворительных проектах способствуют формированию класса, к которому все они в той или иной степени себя относят, несмотря на свой индивидуализм и устойчивое недоверие друг к другу. Представители новой буржуазии разработали пусть спорные, но тем не менее вполне конкретные и твердые взгляды, касающиеся собственной роли и своего положения на вершине российского общества, а также отношения к Западу.

Сказанное вовсе не означает, что все мои восемьдесят респондентов придерживаются одинаковых взглядов и что группа, к которой они принадлежат, выступает монолитным социальным агентом, способным действовать коллективно. Напротив, по многим вопросам они занимают противоположные позиции. Например, одни принимали активное участие в антипутинских протестах 2011–2012 годов, тогда как другие поддерживали режим. В 2022 году кто-то стремится во что бы то ни стало сохранить расположение Кремля, кто-то осмелился высказаться против военной операции, а кто-то изо всех сил пытается угодить всем сторонам конфликта. Среди олигархов есть либералы, ярые антизападники, а также убежденные сторонники идей советского типа. Тем не менее у всех из них есть много общих черт, взглядов и интересов, которые генерируются и модифицируются в процессе взаимодействия в своей среде и взаимного влияния на воззрения.

Скорее всего, в результате нынешнего кризиса в арсенал богатых русских вернутся такие эффективные и хорошо знакомые по прошлому практики, как обманы при заключении сделок, грубый захват чужого бизнеса, а на более низком уровне — повышенное насилие. При этом такая частичная брутализация вполне совместима с приобретенной за последние десятилетия внешней благопристойностью. Изысканная культурность и благотворительные проекты вполне сочетаются с коррупционными практиками бизнеса. Исторически в этом нет ничего особенного. Например, в Соединенных Штатах в конце XIX века бароны-разбойники превратились в добропорядочных буржуа, при этом сохраняя под овечьей шкурой свою волчью натуру. Похожие сценарии описаны и в классической литературе, таких как пьеса Чехова «Вишневый сад», где богатый купец и социальный парвеню Лопахин искренне хочет помочь обнищавшим аристократам Раневским, но, выкупив их имение с прекрасными вишнями, вырубает сад, чтобы заработать деньги на аренде земли.

Несмотря на нынешний кризис, в ближайшие годы мы будем наблюдать, как разворачивается дальнейшее формирование этого социального класса под воздействием неуклонно идущего накопления преимуществ. Поколение, которое первым заработало «настоящие» деньги, причем всего за три десятилетия, скоро начнет передавать капиталы своим детям. Это событие будет беспрецедентным в истории человечества в плане размера передачи активов в рамках самой малочисленной группы, причем в течение относительно короткого периода времени. Но само наследование не сводится к простой передаче денег от родителей к детям. Оно предполагает воспитание нового поколения наследников, которым хочется, чтобы в них видели достойных получателей переходящего в их руки богатства. Достичь этого жизненно необходимо: если новая российская буржуазия хочет обеспечить свое воспроизводство как класса и сохранить собственное привилегированное положение в России после Путина, то ей нужно подумать о необходимых для этого убедительных идеологиях и практиках.

В изменившихся сегодня обстоятельствах эта задача становится еще более актуальной. Полномасштабный экономический кризис может потребовать от богатых русских усилий по продвижению нового имиджа, демонстрирующего, что они мало чем отличаются от всех остальных. Если между ними и обычными людьми почти нет границ, значит, у каждого есть шанс добиться успеха. Следовательно, кое-кто из российских олигархов может вернуться к подчеркиванию своего скромного происхождения, чтобы оправдать нынешнее богатство. Они могут надеяться, что такое смещение акцентов позволит им отойти от образа капиталистических хищников, обогатившихся за счет своих сограждан в «лихие девяностые», и продемонстрирует, что на самом деле они плоть от плоти народа — потомки и наследники советской интеллигенции. А во всех бедах, связанных с неолиберальным капитализмом, богатые русские смогут обвинить враждебный Запад — несмотря на то что многие из них годами превозносили самые радикальные формы капитализма, сформировавшиеся в некоторых западных странах. В русле этих идеологических соображений они считали, что построили свой успех на основе меритократии. По их убеждениям, им удалось стать самыми богатыми людьми в стране, потому что они уже являлись самыми умными, талантливыми и сильными, а также больше всех работали.

Как ни странно, теперь для самоидентификации российских олигархов очень важен нарратив о советском прошлом — они рассказывают истории о том, как добились всего с нуля, ища оправдание для собственного богатства в эпохе, когда в России еще не существовало рыночной экономики. Это самовосприятие образовалось не сразу. В СССР будущие богатые русские чувствовали себя частью советской интеллигенции, в 1990-е — прогрессорами, строящими неолиберальный капитализм. А теперь по сути они ощущают себя теми и другими одновременно: их идентичность причудливо смешивает капиталистическое настоящее с советским прошлым.

Тут есть важный момент, который показывает, насколько интересно и поучительно для социальных наук в области анализа элит исследование именно российского примера: местная капиталистическая элита, говоря о причинах своего успеха, делает упор на воспитание в среде советской интеллигенции и нравственные идеи этой социальной страты, существовавшей в системе, отрицавшей капитализм.

С одной стороны, это уникально для бывшего Советского Союза, так как сформировавшаяся там система, в которой родились и выросли будущие российские олигархи, не существовала нигде больше. С другой стороны, не исключено, что похожие примеры апелляции к прошлому, которое предшествовало формированию неолиберального капитализма, можно обнаружить и в других странах мира. Таким образом, анализ российского случая может открыть специалистам глаза на малоизученный феномен. В то время как социальные науки при изучении концепции меритократии и ее недостатков обычно не принимают во внимание исторический контекст и фокусируются на настоящем, российский опыт показывает, насколько важно в социальных науках обращать внимание на исторические процессы и их связь с настоящим.

Послесловие 2022

Реакция публики на выход первого издания «Безумно богатых русских» в США меня скорее обрадовала: несмотря на то что несколько комментаторов решили, будто я состою на жаловании у Кремля, почти все остальные читатели поняли, зачем я написала эту книгу (хоть и по-разному). Больше всего я была рада, когда узнала, что мою книгу прочитали не только ученые и эксперты, но и люди, не так глубоко погруженные в тему, причем многие из них — от корки до корки. Некоторые читатели написали мне, что были в ужасе: персонажи книги, по их мнению, будто соревновались между собой, кто из них хуже. К счастью, другие увидели здесь и смешное. «Очень веселая книжка, — написал один читатель на Goodreads, — забавный взгляд на тайный мир эксцентричных личностей».

Хотя рецензент с Goodreads увидел здесь больше юмора, чем я думала, тем не менее он правильно уловил мое намерение. Я не собиралась выставлять объекты своего исследования в мрачном свете, не собиралась и льстить им. В социологическом исследовании ни тому, ни другому нет места. Задача, которую я ставила перед собой, состояла в том, чтобы просто понять собеседников, а также поместить их судьбы и образ жизни в культурный и социальный контекст.

На протяжении всех этих лет многие люди спрашивали меня, не начались ли у меня проблемы после публикации. Никогда не понимала их беспокойства. Нет, не то чтобы многие участники моего исследования прислали мне благодарственные письма. Но в целом у меня сложилось впечатление, что они высоко оценили мои научные усилия, основанные на многолетнем изучении этой области, мое стремление объяснить то, как они видят мир и себя, через призму культурной и социальной истории, а также современных социальных наук.

Стоит упомянуть и еще об одном моменте, благодаря которому я была избавлена от массы волнений и проблем. Незадолго до публикации моей книги в 2018 году издательство Oxford University Press в Нью-Йорке решило нанять юриста, специализирующегося на клевете — и, в частности, на тщательной проверке мемуаров и биографий в поиске заявлений, которые могут повлечь возбуждение судебных исков. Этот эксперт оказался на вес золота. Он просмотрел мою рукопись строка за строкой и указал на ряд моментов, на которые бы я, несомненно, не обратила никакого внимания.

Как я узнала в ходе этого процесса, во многом мой подход был до смешного неправильным. Всякий раз, когда я описывала анонимных респондентов, я старалась представить их более привлекательными, красивыми и хорошими людьми. Юрист сказал мне, что я должна поступить с точностью до наоборот, а именно подчеркнуть не самые приятные их качества, будь то физические данные или черты характера. Причина очень проста, объяснил он: люди гораздо реже поднимают шум из-за не слишком привлекательных персонажей (даже если подозревают, что это могут быть они сами). А порой им может даже не прийти в голову, что этот не вполне лестно описанный персонаж может изображать их.

В итоге, однако, как объяснил мне юрист, специализирующийся на клевете, нет никаких гарантий, что люди не возмутятся и не почувствуют себя оскорбленными по каким-то совершенно случайным поводам — это непредсказуемо. Но несмотря на это заявление и его совет делать акцент на не самых привлекательных чертах героев, он подчеркнул, что некоторые темы являются абсолютным табу, как бы открыто о них ни говорили. К таким темам относятся, к примеру, пластическая хирургия и использование ботокса. И, как бы свободно некоторые респонденты ни рассказывали мне о своих внебрачных партнерах и как бы ни хвастались ими, эта сторона жизни также не подлежала обсуждению и все фрагменты, касавшиеся этой темы, должны были быть немедленно удалены. Надо ли говорить, что с такой же непримиримой беспощадностью были цензурированы любые намеки на древнейшую в мире профессию.

Олигархи как российское явление

Читатель, не отслеживающий освещение этой темы в западных СМИ в последние месяцы, вряд ли в курсе того, насколько беспорядочно стал использоваться термин «российский олигарх» с февраля 2022 года. До этого термин «российский олигарх» употреблялся почти исключительно в заголовках желтой прессы. Попробуйте найти академическую работу, название которой содержало бы слово «олигарх» применительно к России, помимо тех, что посвящены исследованию 1990-х годов. С февраля 2022 года этот ярлык получают все, будь то настоящий олигарх, генеральный директор окологосударственной компании, близкий друг Путина или государственный чиновник, причем даже в официальных документах ЕС и США.

Тенденция называть всех подряд олигархами дошла до абсурда. 22 апреля 2022 года ко мне обратились сотрудники одного из авторитетнейших в мире новостных каналов с просьбой дать интервью по поводу Сергея Протосени и Владислава Аваева, двух представителей газовой отрасли, которые были найдены мертвыми вместе со своими семьями с разницей в несколько дней. (Протосеня с 2002 года по 2014 год занимал должность главного бухгалтера «Новатэка», а Аваев был вице-президентом «Газпромбанка».) Ведущий этого уважаемого канала настоятельно хотел узнать, могли ли эти двое, кого он упорно называл олигархами, общаться в последние дни своей жизни, насколько хорошо они знали друг друга и могли ли выступать против Путина. Я ответила, что ничего об этом не знаю и вообще никогда раньше не слышала этих имен. Ни один бухгалтер, сколь бы высокооплачиваемым он ни был, и ни один экс-вице-президент не тянет на звание олигарха.

Эта история может показаться малозначительной, но в ней кроется нечто большее, чем просто небрежность в журналистике. Интерес к олигархам после начала военной операции радикально вырос. На этом фоне многочисленные репортеры, которые обращались ко мне, очень хотели узнать, кого из российских олигархов можно назвать «хорошими», а кого — «плохими» и кто из них всегда занимал антикремлевские позиции. На первый вопрос я отвечала, что подобное черно-белое мышление не очень разумно, а на второй — что никто, если только они не поссорились с Путиным и, следовательно, не видели больше возможностей продолжать делать большие деньги в России. Вряд ли кто-то из журналистов остался удовлетворен такими ответами.

Поиск «хороших» среди богатых русских — одновременно логичный и противоречивый феномен. С одной стороны, западное общество впитало идею уважения к «хорошим» богачам, за которыми закрепилась слава инноваторов: долгие годы ему твердят, что рыночная экономика могла бы функционировать по-настоящему эффективно, если бы не «плохие» богачи. С другой стороны, на Западе уже много лет продвигают идею, что именно российские олигархи по своей природе «плохие» — настолько, что по отношению к ним дозволяется быть «немного расистами», при этом беспощадно борясь со всеми прочими проявлениями расизма. Сегодня в центре внимания находятся россияне, но с подобным отношением сталкиваются и другие незападные олигархи. Как написал 15 февраля 2022 года в своем блоге французский экономист Тома Пикетти, «мы всячески стараемся обособить приносящих пользу обществу, достойных западных „предпринимателей“ от вредоносных и паразитирующих российских, китайских, индийских или африканских „олигархов“. Но правда состоит в том, что между ними много общего».

В идеологическую ловушку, о которой говорит Пикетти, попадают и исследования в области социальных наук. Исследования незападных элит обычно считаются значимыми, только если они сравнивают зарождающиеся элиты в одной менее развитой стране с элитами в других таких же странах (например, когда российский высший класс сравнивается с таковым в Китае, Индии и арабских государствах). На мой взгляд, это большая ошибка. Изучение элит за пределами западного мира может выявить важные латентные и скрытые черты, которые присущи и западным элитам. Исторически сложившаяся легкость, с которой богатые русские выражают свои мысли, дает нам уникальный шанс достичь крайне ценного социологического понимания элит по всему миру — не только в плане их веры в собственное биологическое превосходство, но и с точки зрения того, насколько они готовы в случае необходимости приветствовать недемократические меры, чтобы защитить личное состояние.

Олигархи как продукт социального неравенства

Как понять, что олигархи процветают? Это проявляется не только в их успешном влиянии на политику, но и в непосредственном сосредоточении богатства в их руках. К началу 2010-х годов имущественное неравенство в России достигло более высокого уровня, чем в любой другой стране мира, за исключением некоторых офшорных островов, предоставляющих гражданство миллиардерам. Пандемия коронавируса и военная операция лишь способствовали еще большей концентрации богатства в руках немногих. 2020 год ознаменовался самым резким увеличением доли миллиардеров в мировом богатстве за всю историю наблюдений. А в списке самых богатых людей Sunday Times за 2022 год на 250 тех, кто занимает верхние строки, приходится больше богатства, чем на верхнюю тысячу в 2017 году.

Такое неравенство в распределении богатства — именно то, что олигархам необходимо для процветания, уже много лет твердит Джеффри Уинтерс, автор книги «Олигархия» и самый авторитетный в настоящее время эксперт в этой области социальных наук. Как он утверждает, олигархия — это не форма правления. Олигархии возникают как при авторитарных режимах, так и в либеральных демократиях.

Олигархи всегда используют собственные ресурсы для защиты богатства и материальных интересов, объясняет Уинтерс. Главное, что им нужно, — это отсутствие ограничений на имущественное неравенство. Поэтому они так яростно выступают против любой формы перераспределения. В стремлении защитить богатство олигархи направляют деньги на лоббистскую деятельность, чтобы обеспечить принятие отвечающих их интересам законов, предотвратить введение противоречащего их целям регулирования и продвинуть на выборах лояльных им кандидатов.

Принято считать, что российские олигархи, которые в 1990-е годы почти в одночасье нажили свои состояния, в основном за счет теневых приватизаций, и какое-то время даже управляли государством, после прихода Путина постепенно слились с российской клептократией, или клановым капитализмом, и в большинстве своем были низведены до статистов. С тех пор на Западе укоренилось мнение, что хорошие времена для российских олигархов остались в прошлом и что последние два десятилетия они живут в постоянном страхе и подвергаются огромным рискам.

На самом деле, как утверждает Уинтерс, идея, что после окончания периода, когда российские олигархи правили государством, исчезли и они сами, проистекает из-за широко распространенного ошибочного представления об олигархической власти. Управление государством олигархи берут на себя лишь в крайнем случае — когда видят, что их богатство находится под угрозой, а не ради политической власти. Они предпочитают, чтобы политическую работу за них делали управляющие активами, юристы и лоббисты.

Путин, начиная с первых дней своего правления и до сих пор, стремится держать российских олигархов в напряжении. Иногда Путин их наказывает, выборочно и довольно-таки непредсказуемо, что обошлось некоторым из них дорого, особенно Михаилу Ходорковскому, который провел в исправительной колонии в Сибири десять лет. Одному из моих собеседников, Зиявудину Магомедову, тоже не посчастливилось стать целью для такого показательного возмездия (см. главы 1 и 3).

Несмотря на такие эксцессы, на самом же деле на протяжении всего долгого правления Путина — по крайней мере до 24 февраля 2022 года — интересы олигархов были хорошо защищены. В целом Путин относился к ним благосклонно. Если сравнивать с другими странами, Россия была и, скорее всего, остается отличным местом для миллиардеров, которые хотят разбогатеть еще больше. Нигде больше они бы с такой легкостью не преодолели серьезные трудности, вызванные экономическим кризисом 2008 года, западными санкциями, наложенными на Россию и конкретных граждан после присоединения Крыма, или пандемией коронавируса.

Молодое поколение: прагматизм и цинизм

В 2011 году Алексей Навальный, тогда еще просто блогер и юрист, выступил в Лондонской школе экономики (ЛШЭ) с лекцией, которую начал с едкого вопроса: что же такое преподают в ЛШЭ, что столь много ее выпускников фигурируют в его расследованиях коррупции в элитах? Представителю ЛШЭ, который вел встречу, вопрос явно не понравился. Но публика, в основном русскоязычная, разразилась смехом. В отличие от ведущего, никто из зрителей не верил в миф о том, что западное образование в силу самой своей природы производит на свет настоящих демократических лидеров.

Десять лет спустя западная аудитория по-прежнему склонна держаться за этот миф — в том числе когда речь идет о детях сверхбогатых русских, получающих образование на Западе. Нет сомнения: западное образование оказало большое влияние на молодых выходцев из России, многие из которых освоили искусство правильной речи, лишенной расизма, сексизма и гомофобии, столь распространенных среди поколения их родителей. Тем не менее до начала военной операции они едва ли не поголовно искренне и твердо поддерживали Путина.

Для тех, кто твердо верит в трансформирующую силу западного образования, это, конечно, необъяснимо. На самом деле такое поведение вполне рационально. Ведь дети видели, как состояние их семей укреплялось и росло на протяжении всего долгого правления Путина. Военная авантюра российского президента, безусловно, несколько пошатнула их картину мира. Она выбила почву из-под ног их отцов, и это не могло не зародить в детях сомнение относительно их будущего. Тем не менее дети четко понимают, что гипотетическая смена режима в России вовсе не обязательно пойдет им на пользу. Напротив, любое радикальное изменение может поставить под удар бизнес-империи их отцов — и их наследие.

Параллельно с этим дети олигархов уже давно научились воспринимать так называемые западные ценности с большой долей цинизма. Они знают, как делаются дела на Западе, — основываясь либо на собственном опыте, либо на историях своих отцов. Такое знание не может не влиять на их мировоззрение, формируя у многих паттерны мышления, близкие к whataboutism’у, который годами поощрял Путин, — когда на каждое обвинение следует вопрос «А вы чем лучше?». Те дети богатых русских, чьи родители попали под санкции, воспринимают наложенные на них ограничения как вопиющую несправедливость и личное унижение, и они полностью на стороне отцов. Впоследствии они видят главную свою задачу в разработке стратегии для своих семей в целом, считает Виталина Драгун — исследовательница, которая провела более сотни интервью с олигархами и их детьми. В то же время представители молодого поколения богатых русских вряд ли будут удивлены, если нынешняя негативная реакция Запада в отношении российских олигархов окажется краткосрочной и большинству попавших под санкции олигархов будет предоставлено множество возможностей реабилитироваться, о чем я писала в предисловии к этой книге.

Такой сценарий, скорее всего, вполне подходит сегодняшним детям богатых русских. Даже если отцам придется попрощаться со своими империями, расположенными в России, детям будет не слишком больно: накопленные капиталы смогут обеспечивать безбедную жизнь не только им, но и следующим поколениям. Так что теперь главный вопрос, который стоит перед ними, — бороться ли за сохранение гигантских российских активов или выбрать жизнь на Западе, сделать все возможное для возврата доступа к накопленным деньгам, спрятать их в еще более надежных офшорах и окончательно оставить родину позади. А если детям повезет и среди западных элит возобладает циничный подход, то мир по-прежнему будет у их ног и, подобно своим отцам, они сохранят как источники своего капитала, так и комфортную жизнь на Западе.

Элизабет Шимпфёссль

Лондон, 15 июня 2022 года

Примечания

1

С 17 июля 2015 года заочно арестован в России и объявлен в международный розыск. — Прим. ред.

2

Данные о состоянии фигурантов списка Forbes приводятся за 2021 год, чтобы зафиксировать ситуацию до начала турбулентного периода 2022-го, когда стоимость активов того или иного бизнесмена может резко меняться в течение месяцев и даже недель. По данным Bloomberg Billionaires Index, к началу августа 2022-го 25 богатейших россиян потеряли около 60 млрд долларов. — Прим. ред.

3

200 богатейших бизнесменов России — 2021. Рейтинг Forbes // Forbes Russia. 2021. 22 апреля. URL: https://www.forbes.ru/rating/426935-200-bogateyshih-biznesmenov-rossii-2021-reyting-forbes

4

Oliphant R. Russian Court ‘Seizes’ Britain’s Most Expensive Home // The Telegraph. 2016. 12 мая. URL: www.telegraph.co.uk/news/2016/05/12/russian-court-seizes-britains-most-expensive-home/

5

Соловьёва К. Поле чудес: В гостях у Андрея Бородина и его жены в Лондоне // Tatler. 2015. 11 марта. URL: www.tatler.ru/nashi_lyudi/interview_and_photo_set_21/352520_pole_chudes_v_gostyah_u_andreya_borodina_i_ego_zheni_v_londone.php#p=352531

6

Walker S. Russian Oligarch Sergei Polonsky: ‘Everyone in Russia Has Gone Mad’ // The Guardian. 2013. 11 ноября. URL: www.theguardian.com/world/2013/nov/11/russian-oligarch-sergei-polonsky-arrested

Чугринов А. 10 самых странных поступков Сергея Полонского // Сноб. 2014. 13 января. URL: https://snob.ru/selected/entry/70381

7

The Richest in 2021. Forbes World’s billionaires list // Forbes. 2021. 6 апреля. URL: www.forbes.com/billionaires/

8

Bruck C. The Billionaire’s Playlist // The New Yorker. 2014. 20 января. URL: www.newyorker.com/magazine/2014/01/20/the-billionaires-playlist

9

Все показатели благосостояния взяты из российского издания Forbes, если не указано иное. Миллиардерами всегда называются долларовые миллиардеры.

10

Масштаб впечатлений: Борис Минц рассказал Forbes о своем музее // Forbes Russia. 2016. 30 мая. URL: www.forbes.ru/forbeslife/321567-masshtab-vpechatlenii-boris-mints-rasskazal-forbes-o-svoem-muzee

11

Scheidel W. The Great Leveler: Violence and the History of Inequality from the Stone Age to the Twenty-First Century. P., NJ: Princeton University Press, 2017.

12

В 1990-е годы население России сократилось на 7 млн человек, причем больше всего продолжительность жизни снизилась среди бедных и необразованных слоев общества. См.: Eberstadt N. Russia’s Peacetime Demographic Crisis: Dimensions, Causes, Implications. S.: National Bureau of Asian Research, 2010. По оценкам социолога Горана Терборна, эффект перехода к рыночной экономике был сопоставим с последствиями насильственной коллективизации, проходившей в 1930-е годы. См.: Therborn G. The Killing Fields of Inequality. C.: Polity Press, 2013.

13

Ожидаемая продолжительность жизни при рождении, для мужчин // Всемирный банк. 2015. 1 июня. URL: http://data.worldbank.org/indicator/SP.DYN.LE00.MA.IN?page=4

14

Freeland C. Plutocrats: The Rise of the New Global Super-Rich. L.: Penguin, 2013.

15

Например, настроения 1990-х годов нашли отражение в произведениях Виктора Пелевина, особенно в его постмодернистском романе «Generation „П“» (1999), который впоследствии был экранизирован российско-американским режиссером Виктором Гинзбургом, работающим в стиле артхаус. В криминальной комедии «Жмурки» (2005) режиссер Алексей Балабанов с черным юмором в стиле Квентина Тарантино показал историю двух молодых бандитов, которые в итоге меняют кожаные куртки на темные костюмы, влившись в ряды кремлевской бюрократии. В бестселлере «Околоноля», опубликованном под псевдонимом Натан Дубовицкий (его авторство приписывается бывшему путинскому политтехнологу Владиславу Суркову), главный герой — бывший издатель, который в 1990-х годах становится членом полукриминальной организации, занимающейся пиратским выпуском книг и другой незаконной деятельностью. См.: Дубовицкий Н. Околоноля // Русский пионер. 2009. 29 июня. URL: http://ruspioner.ru/cool/m/single/2007

16

По понятным причинам насилие и преступность редко были предметом научных исследований, особенно эмпирических. Российский социолог Вадим Волков стал одним из немногих, кто рискнул взять интервью у членов преступных группировок, работников охранных компаний и сотрудников правоохранительных органов, чтобы исследовать роль организованной преступности в накоплении капиталов в 1990-х годах. См.: Волков В.В. Силовое предпринимательство, XXI век: экономико-социологический анализ. СПб.: Европейский университет в Санкт-Петербурге, 2012.

17

Szelényi I., Eyal G., Townsley E. Making Capitalism Without Capitalists: Class Formation and Elite Struggles in Post-Communist Central Europe. L.: Verso, 1998.

18

Åslund A. Comparative Oligarchy: Russia, Ukraine, and the United States, in Europe After Enlargement. C.: Cambridge University Press, 2007.

19

Winters J. Oligarchy. C.: Cambridge University Press, 2011. См. также: Mount F. The New Few, Or a Very British Oligarchy. L.: Simon & Schuster, 2013.

20

Олигарх Борис Березовский, бежавший из страны в 2000 году, скончался в 2013-м в Лондоне. Его дело по созданию организованной оппозиции Путину было продолжено бывшим нефтяным магнатом Михаилом Ходорковским. Прежний мэр Москвы Юрий Лужков, занимавший этот пост на протяжении многих лет и отправленный в отставку в 2010 году, живет со своей женой-миллиардером Еленой Батуриной в Вене и Лондоне. [Лужков скончался в декабре 2019 года, уже после выхода книги в свет. — Прим. ред.] Бывший медиамагнат Владимир Гусинский, впавший в немилость у Путина, в 2000 году бежал в Испанию, и с тех пор о нем почти ничего не слышно. Бывший банкир Александр Смоленский, серьезно пострадавший от финансового кризиса 1998 года, также сошел со сцены. См.: Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. 3rd ed. NY: PublicAffairs, 2011. Личность Березовского привлекала внимание писателей и режиссеров. В романе «Большая пайка», основанном на реальных фактах биографии Березовского, и в снятом по нему фильме «Олигарх» (2003) рассказывается о взлете и падении олигарха Платона Маковского, который в итоге погибает при невыясненных обстоятельствах — что оказалось предвестием судьбы самого Березовского десятилетие спустя. См.: Дубов Ю. Большая пайка. М.: Вагриус, 2005. Писатель Бен Мезрич пересказал историю Березовского после его смерти. См.: Mezrich B. Once Upon a Time in Russia: The Rise of the Oligarchs and the Greatest Wealth in History. L.: William Heinemann, 2015.

21

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

22

Hill F., Gaddy C. Mr. Putin: Operative in the Kremlin. W., DC: Brookings Institution Press, 2013.

23

Заметный рост численности и влияния государственной бюрократии при Путине вызвал оживленную дискуссию о ее воздействии на российскую политику. Карен Давиша провела тщательное исследование коррупции и преступности, сопровождавших приход Путина к власти. Davisha K. Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? NY: Simon & Schuster, 2014. См. также: Belton C. Putin’s People: How the KGB Took Back Russia and Then Turned on the West. L.: HarperCollins Publishers Limited, 2020. Некоторые аналитики пришли к выводу, что силовики установили контроль над государством; другие сомневались в таком уровне их влияния. См., например: Kryshtanovskaia O., White S. The Sovietization of Russian Politics // Post-Soviet Affairs 25. 2009. № 4; Renz B. Putin’s Militocracy? An Alternative Interpretation of Siloviki in Contemporary Russian Politics // Europe-Asia Studies 58. 2006. № 6; Rivera D., Rivera S. Is Russia a Militocracy? Conceptual Issues and Extant Findings Regarding Elite Militarization // Post-Soviet Affairs 30. 2014. № 1. Наиболее обстоятельное исследование влияния силовиков в современной России представлено в книге журналистов-расследователей Андрея Солдатова и Ирины Бороган: Солдатов A., Бороган И. Новое дворянство. Очерки истории ФСБ // Soldatov A., Borogan I. The New Nobility: The Restoration of Russia’s Security State and the Enduring Legacy of the KGB. NY: PublicAffairs, 2010.

24

Treisman D. Russia’s Billionaire // American Economic Review: Papers & Proceedings 106. 2016. № 5; Guriev S., Rachinsky A. The Role of Oligarchs in Russian Capitalism // The Journal of Economic Perspectives 19. 2005. № 1.

25

В романе «Духless», написанном в 2006 году в то время торговцем алкоголем, а ныне теле- и радиоведущим Сергеем Минаевым, рассказывается история богатого молодого бизнесмена, в чьей жизни есть дорогие автомобили, ночные клубы, кокаин и прочие удовольствия, но нет одного — настоящей любви. См.: Минаев С. Дyxless. Повесть о ненастоящем человеке. М.: АСТ, 2006. По этому бестселлеру снят фильм с одноименным названием в жанре черной комедии. Конфликт между стареющим первым поколением богачей и их взрослеющим потомством — еще одна тема, привлекающая кинематографистов. В фильме Анны Меликян «Звезда» (2014) любовница олигарха налаживает отношения с его сыном лишь после того, как узнает о своей смертельной болезни и понимает, что смысл жизни не в роскоши и гламуре. В драме Андрея Звягинцева «Елена» (2011) главная героиня, жена олигарха, заходит так далеко, что убивает своего мужа, чтобы завладеть его деньгами. Деньги нужны ей, чтобы помочь сыну от первого брака и внуку, которых ее муж презирает. Двусмысленная, а то и шизофреническая природа класса российских богачей описана британским кинопродюсером и писателем Питером Померанцевым в книге «Ничто не правда, и все возможно». См.: Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible. NY: PublicAffairs, 2014.

26

Зыгарь М., Вся кремлевская рать. Краткая история современной России. M.: Интеллектуальная литература. Альпина Паблишер, 2016.

27

Доля бедных в России снизилась с 35,6 млн человек в 2002 году до 15,7 млн человек в 2013 году — с 24,6 до 11 % населения. См.: Tikhonova N., Mareeva S. Poverty in Contemporary Russian Society: Formation of a New Periphery // Russian Politics 1. 2016. № 2. В 2018 году число людей, живущих с доходом ниже регионального прожиточного минимума, оценивалось в 18 %. Slobodenyuk E., Mareeva S. Relative Poverty in Russia: Evidence from Different Thresholds // Social Indicators Research 151, 2020. Но, хотя бедных стало меньше, жить в этот период они стали гораздо хуже, превратившись в изолированную и самовоспроизводящуюся социальную группу с устойчивым социально-профессиональным составом и предопределенными жизненными перспективами. Российские экономисты Наталья Тихонова и Светлана Мареева («Poverty in Contemporary Russian Society») называют эту группу «новой периферией», подчеркивая риск того, что такая абсолютная бедность может воспроизводиться из поколения в поколение. Таким образом, в то время как богатый слой россиян благодаря стремительному накоплению культурных, социальных и экономических ресурсов приобретал все более явные классовые черты и развивал образ жизни, чуждый остальной части общества, эта новая периферия тоже все более явно отделялась от остального российского социума из-за резкого снижения качества своего культурного и человеческого капитала.

28

Всемирный банк: Данные за 2016 год // Всемирный банк. 2017. 14 февраля. URL: http://databank.worldbank.org/data/reports.aspx?Code=SI.POV.GINI&id=af3ce82b&report_name=Popular_indicators&populartype=series&ispopular=y

29

В 2013 году в России на каждые $11 млрд совокупного имущества домохозяйств приходился один миллиардер, тогда как среднемировой показатель — это один миллиардер на $170 млрд. 110 миллиардеров владели 35 % всего богатства России. См.: Keating G., O’Sullivan M., Shorrocks A. и др. Global Wealth Report 2013. Z.: Credit Suisse AG, 2013. В 2015 году в России самые богатые 10 % населения контролировали 87 % совокупного имущества домохозяйств — это значительно выше, чем в США, где самые богатые 10 % контролировали 76 % всего богатства страны, или в Китае, где этот показатель составил 66 %. См.: Stierli M., Shorrocks A., Davies J. и др. Global Wealth Report 2015. Z.: Credit Suisse AG, 2015.

30

Shorrocks A., Davies J., Lluberas R. Global Wealth Report 2014. Z.: Credit Suisse AG, 2014. Почти во всех странах имущественное неравенство гораздо больше, чем неравенство доходов, что обусловлено как существованием сверхбогатых людей, так и тем, что от четверти до трети населения даже в развитых странах имеют нулевые или отрицательные активы. См.: Milanovic B. Global Inequality: A New Approach for the Age of Globalization. C., MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2016.

31

Одна из проблем России состоит в том, что уровню жизни ее населения, по сути, некуда снижаться. Несмотря на длительный нефтяной бум 2000-х годов, Россия так и не сумела обогнать Румынию, Беларусь и Уругвай по индексу человеческого развития Программы развития ООН (ПРООН); см.: Доклад о человеческом развитии — 2014 // Human Development Reports. 2014. URL: https://hdr.undp.org/data-center Семьи с детьми оказались самой многочисленной группой, скатившейся в бедность. Доля семей с детьми до 16 лет среди малоимущих выросла с 36,2 % в 2014 году до 62,9 % в 2015 году. См.: Tikhonova N., Mareeva S. Poverty in Contemporary Russian Society: Formation of a New Periphery // Russian Politics 1. 2016. № 2.

32

Это официальное число миллиардеров по оценке Forbes, но многие считают, что реальная цифра в два-три раза выше. Как объяснял мне редактор Forbes Russia в 2016 году, поскольку государственные чиновники зачастую тщательно маскируют свое богатство, как, например, в случае с бывшим главой акционерного общества «Российские железные дороги» Владимиром Якуниным, аналитики не могут получить доступ к точным цифрам. Богатые бизнесмены также часто распределяют свои активы среди членов семьи, чтобы избежать огласки и давления со стороны государства, криминальных структур и общественности.

33

Freeland C. Plutocrats: The Rise of the New Global Super-Rich. L.: Penguin, 2013.

34

См., например: Treisman D. Russia’s Billionaires // American Economic Review: Papers & Proceedings 106. 2016. № 5; Adachi Y. Building Big Business in Russia: The Impact of Informal Corporate Governance Practices. L.: Routledge, 2010; Fortescue S. Russia’s Oil Barons and Metal Magnates: Oligarchs and the State in Transition. B.: Palgrave Macmillan, 2006.

35

Заметным исключением была социолог Ольга Крыштановская, тщательно исследовавшая российские элиты в 2000-х годах. См.: Крыштановская О. Анатомия российской элиты. М.: Издатель А.В. Соловьев, 2004. Также следует отметить исследовательский проект 2015 года, осуществленный Центром управления благосостоянием и филантропии Сколково, который курируется влиятельным инвестором и социальным предпринимателем Рубеном Варданяном. Черты богатых россиян, выделенные исследователями, перекликаются с теми, что описаны в этой книге. См.: Исследование владельцев капиталов России // Центр управления благосостоянием и филантропии Сколково. 2015.

36

Menzel B. Russian Discourse on Glamour, Kultura // Russian Cultural. 2008. № 6; Goscilo H., Strukov V. Celebrity and Glamour in Contemporary Russia: Shocking Chic. L.: Routledge, 2011; Ratilainen S. Business for Pleasure: Elite Women in the Russian Popular Media // Rethinking Class in Russia. VT: Ashgate.

37

Например, Стивен Уайт задается вопросом о том, уместно ли вообще использовать термин «класс» по отношению к России, утверждая, что специфические особенности российского общества требуют отдельной терминологии. См.: White S. Politics and the Ruling Group in Putin’s Russia. NY: Palgrave Macmillan, 2002.

38

См., например: Rutland P. The Anatomy of the Russian Elite // The Palgrave Handbook on Political Elites. B.: Palgrave Macmillan, 2018; Lane D. Elites and Identities in Post-Soviet Space. L.: Routledge, 2012; Urban M. Cultures of Power in Post-Communist Russia: An Analysis of Elite Political Discourse. NY: Cambridge University Press, 2010; Shlapentokh V. Wealth Versus Political Power // The Russian Case, Communist and Post-Communist Studies 37. 2004. № 29; Shlapentokh V. Social Inequality in Post-Communist Russia: The Attitudes of the Political Elite and the Masses, 1991–1998 // Europe-Asia Studies 51. 1999. № 7; Steen A., Gel’man V. Elites and Democratic Development in Russia. L.: Routledge, 2003; Miller C. Putinomics: Power and Money in Resurgent Russia. CH: University of North Carolina Press, 2018.

39

Veblen T. The Theory of the Leisure Class. NY: Dover Publications, 1994 (1899) // Торстейн В. Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984.

40

Зомбарт В. Роскошь и капитализм // Вернер Зомбарт. Сочинения. Т. 3. СПб.: Даль В., 2008).

41

Зиммель Г. Социальная дифференциация // Зиммель Г. Избранное. Т. 2. М.: Юрист, 1996

42

Вебер М. Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии, М.: Высшая школа экономики, 2017.

43

Райт Миллс Ч. Властвующая элита. М.: Издательство иностранной литературы, 1959.

44

Хобсбаум Э. Эпоха крайностей: Короткий двадцатый век (1914–1991). М.: Независимая газета, 2004.

45

Bourdieu P. The Forms of Capital //Handbook of Theory and Research for the Sociology of Education. NY: Greenwood Press, 1986.

Бурдьё П. Формы капитала // Экономическая социология. 2002. Т. 3. № 5.

Бурдьё П. Различение. Социальная критика суждения // Экономическая социология. 2005. Т. 3. № 6.

46

Lamont M. Money, Morals, and Manners: The Culture of the French and American Upper-Middle Class. C.: University of Chicago Press, 1992. Более подробно о французской буржуазии см.: Pinçon M. Grand Fortunes: Dynasties of Wealth in France. NY: Algora Publishing, 1998.

47

Хан определяет элиты как группы, имеющие диспропорциональный доступ к таким ресурсам, как политическое влияние, экономическая власть, статус и престиж, или контролирующие их. См.: Khan S. Privilege: The Making of an Adolescent Elite at St. Paul’s School. P., NJ: Princeton University Press, 2011; Khan S. The Sociology of Elites // Annual Review of Sociology. 2012. № 38. См также: Cousin B., Khan S., Mears A. Theoretical and methodological pathways for research on elites // Socio-Economic Review 16. 2018. № 2.

48

Sherman R. Conflicted Cultivation: Parenting, Privilege, and Moral Worth in Wealthy New York Families // American Journal of Cultural Sociology 5. 2016. № 1–2; Sherman R. Uneasy Street: The Anxieties of Affluence. P., NJ: Princeton University Press, 2017.

49

Hartmann M. The Sociology of Elites, NY: Routledge, 2006; Hartmann M. Die Globale Wirtschaftselite: Eine Legende. F./M.: Campus, 2016.

50

Daloz J. The Sociology of Elite Distinction: From Theoretical to Comparative Perspectives. B.: Palgrave Macmillan, 2009; Daloz J. Rethinking Social Distinction. B.: Palgrave Macmillan, 2013.

51

Пикетти Т. Капитал в XXI веке. М.: Ad Marginem, 2016; Atkinson A. Inequality: What Can Be Done? C., MA: Harvard University Press, 2015; Atkinson A., Piketty T. Top Incomes: A Global Perspective. O.: Oxford University Press, 2010; Dorling D. Inequality and the 1 %. L.: Verso, 2014.

52

Savage M. The Return of Inequality. Social Change and the Weight of the Past. C., MA: Harvard University Press, 2021.

53

Savage M. Piketty’s Challenge for Sociology // British Journal of Sociology 65. 2014; Savage M. From the ‘Problematic of the Proletariat’ to a Class Analysis of ‘Wealth Elites’ // Sociological Review 63. 2015. № 2; Savage M. Social Class in the 21st Century. L.: Pelican, 2015; Savage M., Williams K. Remembering Elites. O.: Wiley-Blackwell, 2008.

54

Это объясняет включение в настоящее исследование отдельных респондентов — среди них некоторые политики и медиазнаменитости, — чье положение определяется не только экономическими ресурсами, но и наличием у них других достаточно мощных ресурсов, которые по желанию можно трансформировать в иные формы капитала. Хотя большинство таких людей на протяжении значительного времени занимались успешной предпринимательской деятельностью, именно наличие у них дополнительных ресурсов, подобных, например, социальным сетям, позволяющим оказывать влияние на миллионы пользователей, стало причиной включения их в мое исследование. И наоборот, из анализа были исключены многие топ-менеджеры, которые заработали небольшие состояния в разгар нефтяного бума в середине 2000-х годов, но не располагали иными ресурсами, на которые они могли бы опереться после экономического кризиса 2008 года.

55

Мое толкование термина «буржуазия» очень близко к тому, как его определяет социальный историк Свен Беккерт. В своей книге «Денежный мегаполис» Беккерт называет «буржуазией» экономическую элиту, сложившуюся в Нью-Йорке в XIX веке. Этим термином он охватывает всех тех, кто занимал определенное положение в социальной структуре города, отвечая следующим критериям: эти люди владели капиталом или инвестировали его, использовали наемный труд (по крайней мере, домашней прислуги) и не трудились по найму сами. Сюда входили коммерсанты, промышленники, банкиры, рантье и спекулянты недвижимостью. Со временем эта группа аккумулировала в своих руках беспрецедентную экономическую, социальную и политическую власть и к так называемому «позолоченному веку» превратилась в настоящий социальный класс. См.: Beckert S. The Monied Metropolis: New York City and the Consolidation of the American Bourgeoisie, 1850–1896. C.: Cambridge University Press, 2001.

56

Marx K., Engels F. The German Ideology. Part One. NY: International Publishers, 1970.

57

Бурдьё П. Формы капитала // Экономическая социология. 2002. Т. 3. № 5.

58

См. различные толкования этого термина в культурном контексте Франции: Le Wita B. French Bourgeois Culture. C.: Cambridge University Press, 1994

59

Троцкий Л. Историй русской революции. L.: Pluto Press, 1977.

60

В Советском Союзе термин «буржуазный» употреблялся в уничижительном смысле по отношению к обывательским ценностям зажиточного среднего класса, который называли «мелкой буржуазией». Филолог-славист Вера Данэм использовала для обозначения таких мелкобуржуазных слоев, сформировавшихся в позднюю сталинскую эпоху, термин «мещанство». См.: Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. C.: Cambridge University Press, 1976. В ранний постсоветский период «буржуями» презрительно называли состоятельных бизнесменов, выставлявших напоказ свое богатство.

61

Сам Маркс описал отчасти похожее явление в своих работах, посвященных Франции в эпоху Луи Наполеона после 1848 года. См.: Marx K. Der achtzehnte Brumaire des Louis Bonaparte. 1885. URL: http://digital.staatsbibliothek-berlin.de/werkansicht?PPN=PPN633609536&PHYSID=PHYS_0001&DMDID=

62

Макс Вебер: Основные социологические понятия. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

63

Согласно опросу, проведенному «Левада-центром» в 2014 году, 49 % россиян убеждены, что в постсоветской России никогда не было возможности честно заработать большие деньги. Еще 10 % считают, что сегодня разбогатеть честным путем нельзя, а 15–20 лет назад можно было. См.: Россияне о бизнесе и бизнесменах // Левада-центр. 2014. 5 ноября. URL: www.levada.ru/2014/11/05/rossiyane-o-biznese-i-biznesmenah/

64

Зиммель Г. Экскурс о чужаке // Социологическая теория: история, современность, перспективы. СПб.: Даль В., 2008.

65

За исключением полудюжины тех, кто перебрался на Запад, большая часть из них живет в Москве; остальные — в Санкт-Петербурге, Новосибирске (самом крупном городе Сибири) и небольших нефтяных городах. Большинство респондентов занимаются бизнесом; меньшая часть — политикой. Их бизнес включает такие сектора, как природные ресурсы, финансы и банковское дело, новые технологии, вооружение, тяжелая промышленность, авиация, производство потребительских товаров, розничная торговля, юридические услуги, строительство, маркетинг и СМИ.

66

Prince R., Rogers B. Marketing Luxury to the Super-Rich // Forbes. 2012. 8 October. URL: www.forbes.com/sites/russprince/2012/10/08/marketing-luxury-to-the-super-rich/#3cac2d375df5

67

Milanovic B. Global Inequality: A New Approach for the Age of Globalization. C.: MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2016.

68

Shorrocks A. Credit Suisse Wealth Report 2016. Zurich: Credit Suisse AG, 2016.

69

Shorrocks A. Global Wealth Report 2014; Stierli, Global Wealth Report 2015. До финансового кризиса 2008 года, в 2007 году около 200 000 семей в России (около 0,37 % всех семей) имели годовой доход более $1 млн, согласно опросу, проведенному государственной страховой компанией «Росгосстрах». См.: Remington T. The Russian Middle Class as Policy Objective // Post-Soviet Affairs 27. 2001. № 2.

70

Bertaux D., Thompson P. Pathways to Social Class: A Qualitative Approach to Social Mobility. O.: Clarendon Press, 1997; Bertaux D., Thompson P., Rotkirch A. Living Through Soviet Russia. L.: Routledge, 2004.

71

Я ездила в Москву весной и летом 2008 года, то есть до финансового кризиса, и затем вплоть до 2017 года. Выбирая субъектов для исследования, я прежде всего опиралась на рейтинги самых богатых россиян — российский Forbes 200 и аналогичный рейтинг еженедельника «Финанс» (издававшегося до 2011 года). В общей сложности чуть больше трети респондентов из охваченной исследованием выборки представлены в этих списках. Как и следовало ожидать, добиться интервью у этих людей было непросто. См.: Farrell J. Billionaire Wilderness: The Ultra-Wealthy and the Remaking of the American West. P.: Princeton University Press, 2020. Я полагалась на помощь друзей, знакомых и посторонних людей. Мне помогали организовать интервью, связаться с нужными людьми, получить приглашение или журналистскую аккредитацию на светские мероприятия. Об инновационных методах сбора информации см.: Mears A. Very Important People: Status and Beauty in the Global Party. P.: Princeton University Press, 2020; Knowles C. Serious Money. Walking Plutocratic London. L.: Allen Lane, 2022.

Clancy L. Staging the Royal Family: The Cultural Politics of the British Monarchy. M.: MUP, 2021; Geay K. Enquête sur les bourgeois. Aux marges des beaux quartiers. P.: Fayard, 2019.

72

Не всегда преимуществом оказывалось то, что я женщина. Подавляющее большинство моих респондентов были мужчинами, и я подозреваю, что исследователь-мужчина услышал бы, скорее всего, более откровенные рассказы. Джерри, гиперэнергичный, жизнерадостный и очень предприимчивый уроженец Эссекса, занимается обслуживанием потребностей богатых русских в Великобритании — от приобретения загородных особняков и недвижимости в центре Лондона до заказа дизайнерских сумочек для «подруг № 4 и № 5: с первой встречаются по вторникам, со второй по средам». По словам Джерри, во время пьянок и вечеринок его клиенты после изрядного количества спиртного порой поверяют ему самые страшные тайны. Некоторые рассказывают (а не «признаются», уточнил Джерри, поскольку не испытывают никакого чувства вины), как им приходилось физически уничтожать людей в начале 1990-х годов, когда они только начинали заниматься бизнесом. В отличие от Джерри, со мной респонденты-мужчины не были готовы делиться этой стороной своей жизни.

73

Как уже указывалось, мне порой мешало то, что я женщина. Некоторые женщины-респондентки были со мной довольно откровенны, но таких историй оказалось немного из-за небольшого количества женщин в моей выборке. Кроме того, спустя два года после начала интервьюирования я осознала еще одну проблему: выяснилось, что, по мнению многих россиян, молодая незамужняя женщина могла выбрать такую тему для научного исследования с единственной целью — попытаться извлечь личную выгоду из контактов с состоятельными мужчинами. В свете этого мне наконец-то стала понятна причина пренебрежительного отношения ко мне со стороны некоторых мужчин и враждебности со стороны некоторых женщин. (Конечно, крайне наивно с моей стороны было не осознавать этого раньше — такую наивность можно объяснить только моим воспитанием, полученным в Австрии, и тем, что там я жила в кругах, где никому бы никогда не пришло в голову приписать мне подобных намерений. На самом деле, когда я рассказываю об этом у себя дома, эта история неизменно вызывает искренний смех. Чего нельзя сказать о Лондоне, где я порой чувствую, что слушатели могут иметь аналогичные предположения о моих намерениях. В общем, охота за богатством и соответствующие стереотипы процветают в условиях резкого имущественного неравенства. Больше по этой теме см. Mears A. Very Important People.)

74

Lamont M., Swidler A. Methodological Pluralism and the Possibilities and Limits of Interviewing // Qualitative Sociology 37. 2014. № 2.

75

Lawler S. Identity: Sociological Perspectives. 2nd ed., C.: Polity Press.

76

О пользе наблюдения за участниками см.::Jerolmack C., Khan S. Talk Is Cheap: Ethnography and the Attitudinal Fallacy // Sociological Methods & Research 43. 2014. № 2; Khan S. Saying Meritocracy and Doing Privilege // Sociological Quarterly 54. 2013. № 1.

77

Я не спрашивала респондентов о размерах их состояний и источниках доходов. В некоторых случаях величину их активов можно было узнать из рейтинга Forbes или оценить другими способами; иногда эту информацию мне предоставляли третьи, обычно контактные лица.

78

Завершив интервью, я транскрибировала аудиозаписи в тексты и систематизировала их. Затем я перевела те фрагменты интервью, которые представляли интерес с точки зрения моего исследования. Меня особенно интересовало, как люди выстраивали свои идентичности и как воспроизводили их, рассказывая о себе и своей жизни, ценностях, взглядах и планах на будущее, а также формулируя суждения и убеждения. На следующем этапе анализа я сравнила результаты этих интервью с экспертными интервью, контекстными данными и журналистскими материалами, в основном взятыми из онлайн-медиа, а также наблюдениями за участниками.

79

Bourdieu P. The Forms of Capital //Handbook of Theory and Research for the Sociology of Education. NY: Greenwood Press. 1986.

80

Бурдьё считал способность оценивать стили других людей и их самих частью «символического капитала». См.: Бурдьё П. Социальное пространство и символическая власть // THESIS. 1993. № 2.

81

Традиционно интеллигенция состоит из профессионалов, занятых в культурной и образовательной сферах. Советская интеллигенция также включала в себя представителей технических профессий с высшим образованием, которые исторически играли важную роль в культурном и политическом развитии страны.

82

Разумеется, сказанное относится не ко всем «экспертам». Некоторые из них оказались абсолютно бесполезными. Тимофей, эксцентричный управляющий личными активами, не ответил ни на один из интересующих меня вопросов. За время трехчасового интервью в его пентхаусе на Кутузовском проспекте он продемонстрировал мне сложную азиатскую чайную церемонию, рассказал длинную историю о том, как однажды в сибирской тайге столкнулся с медведем, похвастался своим умением метать ножи и все это время вел утомительную игру: сидя рядом со мной на диване, он подсаживался ко мне все ближе и ближе, так что мне приходилось все время отодвигаться от него, держа дистанцию.

83

Эрнст был куда менее расположен к открытости полтора года спустя, когда через своего представителя по связям с общественностью попросил меня описать интервью с ним лишь в общих чертах и не цитировать его напрямую — за исключением случаев, когда цитаты касались вопросов, по которым он уже публично высказывался раньше. А так как Эрнст последние годы почти не давал интервью, мне пришлось опустить многие цитаты, которые я изначально хотела включить в свой текст.

84

Varese F. The Russian Mafia: Private Protection in a New Market Economy. O.: Oxford University Press, 2001. Журналистский рассказ о раннем постсоветском периоде см. в книгах: Kampfner J. Inside Yeltsin’s Russia: Corruption, Conflict, Capitalism. L.: Cassell, 1994; Hill F. There is Nothing For You Here. Finding Opportunity in the Twenty-First Century. B., NY: Mariner Books, 2021.

85

Mezrich B. Once Upon a Time in Russia: The Rise of the Oligarchs and the Greatest Wealth in History. L.: William Heinemann, 2015; Ostrovsky A. The Invention of Russia: The Journey from Gorbachev’s Freedom to Putin’s War. L.: Atlantic Books, 2015.

86

King L. Postcommunist Divergence: A Comparative Analysis of the Transition to Capitalism in Poland and Russia // Studies in Comparative International Development 37. 2002. № 3.

87

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

88

Авен П., Кох А. Революция Гайдара. История реформ 90-х из первых рук. М.: Альпина Паблишер, 2013.

89

Freund C. Rich People, Poor Countries: The Rise of Emerging-Market Tycoons and Their Mega Firms. W., DC: Peterson Institute for International Economics, 2016.

90

Boycko M., Schleifer A., Vishny R. Privatizing Russia. C., MA: MIT Press, 1995.

91

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

92

См., например: Gil G. Bourgeoisie, State, and Democracy: Russia, France, Germany, and the USA. O.: Oxford University Press, 2008.

93

Петр Авен покинул правительство задолго до проведения залоговых аукционов.

94

Владимир Потанин родился в 1961 году в семье высокопоставленного чиновника Министерства внешней торговли СССР. Он провел детство и юность в Йемене, Новой Зеландии, Турции и других странах, затем окончил Московский государственный институт международных отношений (МГИМО). Потанин выделялся среди первого поколения олигархов тем, что был представителем высшей советской элиты и, что еще важнее, — единственным этническим русским среди российских нуворишей, большинство из которых составляли евреи.

95

Barnes A. Owning Russia: The Struggle over Factories, Farms, and Power. I., NY: Cornell University Press, 2006; Blasi J., Kroumova M., Kruse D. Kremlin Capitalism: The Privatization of the Russian Economy. NY: Cornell University Press, 1997.

96

Glazunov M. Business in Post-Communist Russia: Privatisation and the Limits of Transformation. L.: Routledge, 2013.

97

Fortescue S. Russia’s Oil Barons and Metal Magnates: Oligarchs and the State in Transition. B.: Palgrave Macmillan, 2006.

98

Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. NY: PublicAffairs, 2011.

99

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

100

Zassoursky I. Media and Power in Post-Soviet Russia. A., NY: M. E. Sharpe, 2002.

101

Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. NY: PublicAffairs, 2011.

102

После потери ЮКОСа и десяти лет, проведенных в тюрьме, состояние Ходорковского серьезно сократилось — на 2021 год оценивалось в $600 млн.

103

Hamm P., King L., Stuckler D. Mass-Privatization, State Capacity, and Economic Growth in Post-Communist Countries // American Sociological Review 77. 2012. № 2.

104

Под «корпоративным рейдерством» понимается противоправное и зачастую связанное с злоупотреблением судебной системой установление контроля над конкурирующими компаниями. См.: Markus S. Property, Predation, and Protection: Piranha Capitalism in Russia and Ukraine. C.: Cambridge University Press, 2015. Владелец хедж-фонда Билл Браудер рассказал о своем столкновении с российским рейдерством, которое привело к смерти его адвоката и друга Сергея Магнитского, в своей книге: Browder B. Red Notice: How I Became Putin’s No. 1 Enemy. L.: Bantam Press, 2015.

105

Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. NY: PublicAffairs, 2011.

106

Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010.

107

Gessen M. The Man Without a Face: The Unlikely Rise of Vladimir Putin. NY: Granta, 2012. Михаил Зыгарь утверждает, что не следует переоценивать роль Березовского в те годы. См.: Зыгарь М. Вся кремлевская рать. Краткая история современной России. М.: Интеллектуальная литература. Альпина Паблишер, 2016. Кэтрин Белтон также считает, что Березовский значительно преувеличивал свое влияние на вопросы перехода власти в России.

108

Коррумпированность Березовского подтверждается в книге «Крестный отец Кремля» Пола Хлебникова, который в тот период был главным редактором российского Forbes. См.: Klebnikov P. Godfather of the Kremlin: The Life and Times of Boris Berezovsky. NY: Harcourt, 2000. Хлебников был застрелен в 2004 году. Многие считают, что причиной стали его обличительные публикации, вызывавшие гнев некоторых из наиболее богатых и влиятельных людей страны. См., например: Behar R. Kremlin Hits Back After Forbes Editor Paul Klebnikov’s Alleged Killer and Others Denied U.S. Visas // Forbes. 2013. 13 апреля. URL: www.forbes.com/sites/richardbehar/2013/04/13/kremlin-hits-back-after-forbes-editor-paul-klebnikovs-alleged-killer-and-others-denied-u-s-visas/#70a9ef5e1b79

109

Sakwa R. Putin and the Oligarch: The Khodorkovsky-Yukos Affair. L.: I. B. Tauris, 2014

110

Gustafson T. Wheel of Fortune: The Battle for Oil and Power in Russia. C., MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 2012.

111

Meyer H., Arkhipov I., Rudnitsky J. Putin’s Pardon of Tycoon Buoys Russia Before Sochi Games // Bloomberg. 2013. 20 декабря. URL: www.bloomberg.com/news/articles/2013-12-20/khodorkovsky-free-after-10-years-in-prison-as-putin-signs-pardon

112

Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010.

113

Hill and Gaddy, Mr. Putin. В 2013 году российские власти помогли «Роснефти» поглотить ТНК-BP — крупный нефтяной, промышленный, торговый и финансовый конгломерат, образованный путем слияния BP и российской нефтяной компании ТНК и контролируемый «Альфа-Групп».

114

Состояние друга детства Путина и тренера по дзюдо Аркадия Ротенберга в 2021 году составило $2,9 млрд. Еще один друг Путина и тоже любитель дзюдо, Геннадий Тимченко, к 2021 году увеличил свое состояние до $22 млрд. Преуспели и друзья Путина по дачному кооперативу «Озеро», находящемуся на берегу озера Комсомольское под Санкт-Петербургом: Андрей Фурсенко стал министром образования; Владимир Якунин — главой РЖД; Юрий Ковальчук — главой коммерческого банка «Россия» и владельцем крупнейших российских СМИ. В 2014 году все эти люди были внесены в санкционные списки США и Европейского союза, предусматривавшие запрет на выдачу виз и конфискацию активов, в том числе из-за их тесных связей с Путиным, которые, как предполагается, обеспечили им массу преимуществ. Например, Ротенберг получил выгодные строительные контракты, связанные с зимними Олимпийскими играми в Сочи. Подробнее о Путине и его соратниках см.: Felshtinsky Y., Pribylovsky V. The Age of Assassins: The Rise and Rise of Vladimir Putin. L.: Gibson Square, 2008; Dawisha K. Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? NY: Simon & Schuster, 2014; а также журналистские материалы, например: Alexander D. Russian Billionaires, Including Several Tied to Putin, Are Up $104 Billion in the Last Year // Forbes. 2017. 29 марта. URL: www.forbes.com/sites/danalexander/2017/03/29/putin-vladimir-donald-trump-russia-billionaires-oligarchs/#43f9b8ad43f9

115

Service R. Kremlin Winter: Russia and the Second Coming of Vladimir. L.: Picador, 2019; Греф: итоги приватизации не будут пересмотрены // Vesti.ru, 2003. 10 июля. URL: www.vesti.ru/doc.html?id=29550

116

Appel H., Orenstein M. Why Did Neoliberalism Triumph and Endure in the Post-Communist World? // Comparative Politics, 2016. См. также: Matveev I. Big Business in Putin’s Russia: Structural and Instrumental Power, Demokratizatsiya // The Journal of Post-Soviet Democratization 27. 2019. № 4.

117

Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010.

118

В этот период нефтяные магнаты снова вернулись в игру. Вагит Алекперов, заместитель министра нефтегазовой промышленности СССР в 1990–1991 годах, а с 1993 года президент крупнейшей в России частной нефтяной компании «Лукойл», к 2013 году увеличил личное состояние до $14,8 млрд. Роман Абрамович, владелец «Сибнефти», возглавлял российский список Forbes с 2005 по 2008 год. В 2008 году с первого места его вытеснил Олег Дерипаска, разбогатевший на алюминии. В 2010 и 2011 годах самым богатым россиянином стал Владимир Лисин (металл и сталь). Также постоянно в первую десятку входили Виктор Вексельберг (алюминий и нефть) и Алексей Мордашов (сталь). С 2016 и по 2017 годах на первое место вышел Леонид Михельсон, заработавший капиталы на газовом гиганте «НОВАТЭК». В 2018 году он уступил лидерство Лисину, но вернулся на первую строчку в 2019-м. В 2020-м во главе списка оказался Владимир Потанин, в 2021-м его сменил Мордашов, в 2022-м первая строчка вновь принадлежала Лисину. Подробнее см.: Березанская Е. Завсегдатаи клуба миллиардеров: 10 самых стабильных богатых людей России // Forbes Russia. 2016. 18 апреля.

119

Fortescue, Russia’s Oil Barons and Metal Magnates.

120

Rutland P. The Anatomy of the Russian Elite // Palgrave Handbook on Political Elites. B.: Palgrave Macmillan, 2018.

121

Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010. По оценкам Ослунда, отток капитала, принадлежащего друзьям Путина, с 2006 года составляет от $100 до $160 млрд. Åslund A. Russia’s Crony Capitalism: The Path from Market Economy to Kleptocracy. New Haven, CT: Yale University Press, 2019.

122

По оценкам, около $800 млрд (более половины совокупного богатства россиян) находятся в офшорах. См.: Zucman G. The Hidden Wealth of Nations: The Scourge of Tax Havens. C.: University of Chicago Press, 2015.

Согласно Центральному банку России, незаконный отток капитала за один только 2012 год составил порядка $31 млрд.

Goodrich S. Whatever Happened to the Great British Gold Rush? // Transparency International. 2017. 23 февраля. URL: www.transparency.org.uk/whatever-happened-to-the-great-british-gold-rush/

123

Belton C. Putin’s People: How the KGB Took Back Russia and Then Turned on the West. L.: HarperCollins Publishers Limited, 2020.

124

Stierli M. Global Wealth Report 2015. Z.: Credit Suisse AG, 2015. Также см.: Treisman D. Russia’s Billionaires // American Economic Review: Papers & Proceedings 106. 2016. № 5.

125

Sazonov A., Witzig J. What Sanctions? Russia’s Richest Are Biggest Winners This Year // Bloomberg. 2018. 18 октября.

126

Романова О. Магомедовы в парадигме Толстого. В чем смысл репрессий четвертого срока Путина // Moscow Carnegie Center. 2018. 4 апреля. URL: https://carnegie.ru/commentary/75951

127

Примером может служить совместное предприятие «Мост», созданное в 1989 году. Владимиром Гусинским и американской юридической фирмой Arnold and Porter. В 1990-х годах Гусинский выкупил компанию у американских партнеров. Fortescue, Russia’s Oil Barons and Metal Magnates.

128

Может показаться странным, что такая организация, как комсомол, которая предположительно должна была прививать своим членам коммунистические ценности, стала буквально инкубатором капиталистического частного предпринимательства. Ученые, однако, нашли объяснение этому парадоксу. Например, историк Алексей Юрчак утверждает, что экономическая, культурная и идеологическая деятельность комсомола научила его лидеров прагматически подходить к работе, времени, деньгам, руководству людьми и профессиональным отношениям. Высокое положение в этой организации также давало им непосредственное инсайдерское понимание планов, правил, законов и институтов партийного государства. См.: Yurchak A. Entrepreneurial Governmentality in Postsocialist Russia: A Cultural Investigation of Business Practices // The New Entrepreneurs of Europe and Asia: Patterns of Business Development in Russia, Eastern Europe, and China. A., NY: M. E. Sharpe, 2002.

129

Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. NY: PublicAffairs, 2011.

130

Более подробное описание этого процесса см. в работе: Solnick S. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. C., MA: Harvard University Press, 1998.

131

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

132

Freeland C. Plutocrats: The Rise of the New Global Super-Rich. L.: Penguin, 2013.

133

Hoffman D. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. NY: PublicAffairs, 2011.

134

Формулировка Цви Гительмана, цит. по: Kornblatt J. Doubly Chosen: Jewish Identity, the Soviet Intelligentsia, and the Russian Orthodox Church. M.: University of Wisconsin Press, 2004. С. 48. Многие из моих респондентов-евреев назвали себя атеистами и сказали, что их еврейская идентичность носит скорее этнический, а не религиозный характер. Как и в советский период, они идентифицируют себя в качестве русских. Например, респондент Илья назвал себя русским, а не россиянином — предпочтя этнический, а не гражданский маркер. Он сказал, что термин «россиянин» так и не прижился в России и он не может ассоциировать себя с ним. По его словам, сам он никогда не сталкивался с антисемитизмом («Моя фамилия не похожа на еврейскую, и в моей внешности нет никаких типичных черт»), но признал, что его родители не поступили в университет, в который хотели, именно из-за еврейского происхождения, и «им приходилось во всем быть в десятки раз лучше других».

135

Chua A. World on Fire: How Exporting Free Market Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability. L.: Heinemann, 2003.

136

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

137

Там же.

138

Bruck C. The Billionaire’s Playlist // The New Yorker. 2014. 20 января. URL: www.newyorker.com/magazine/2014/01/20/the-billionaires-playlist

139

Теоретическое обсуждение важности социальных связей см. в работе: Erickson B. Culture, Class, and Connections // American Journal of Sociology 102. 1996. № 1.

140

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

141

Томас Маца писал о том, что чувство превосходства и чувство права во многом были привиты российской элите советским и постсоветским образованием. Matza T. ‘Good individualism’? Psychology, ethics, and neoliberalism in postsocialist Russia // American Ethnologist 39. 2012. № 4.

142

Тиньков O. Я такой как все. М.: Альпина Паблишер, 2010.

143

Грузинова И., Абакумова М.,Зубова Е. В частном порядке. Много лиц Александра Светакова // Forbes. 2015. URL: www.forbes.ru/sp_data/2015/svetakov/index.html

144

Еще один товарищ Тинькова — Евгений Чичваркин, ныне живущий в изгнании в Лондоне, начал предпринимательский путь с торговли на московских вещевых рынках, где обнаружил исключительные таланты продавца. Позже вместе с другом детства он основал компанию по продаже мобильных телефонов «Евросеть», которая оказалась невероятно успешной и к 2000-м годам стала лидером российского рынка сотового ритейла, превратив бывшего уличного торговца в миллиардера. Его родители (отец был пилотом гражданской авиации, мать — экономистом в министерстве) занимали не очень высокое положение в советской иерархии, но и не были пролетариатом. Тем не менее Чичваркин был «социальным альпинистом», пожалуй, даже в большей степени, чем Тиньков. Он родился в 1974 году, то есть был на десять лет моложе Фридмана и Ходорковского и на семь лет моложе Тинькова. Он уже не успел воспользоваться полезными социальными связями, предоставленными комсомольскими структурами, как и покровительством высокопоставленных партийных и государственных функционеров и инсайдерским доступом к приватизационным и другим схемам. Кроме того, из-за более молодого возраста ему пришлось зарабатывать начальный капитал, когда его конкуренты уже создали мощные компании и банковские группы. См. его интервью на Znak.com: Чичваркин Е.: Я вернусь в Россию через пять лет, потому что тогда случится… // Znak.com. 2012. 2 декабря. URL: www.znak.com/2012-12-02/samyy_ekscentrichnyy_biznesmen_sdelal_cherez_znak_com_neskolko_lyubopytnyh_prognozov

145

Об исследовании похожего феномена в других странах см.: Friedman S., Laurison D. The Class Ceiling: Why it Pays to be Privileged. B.: Policy Press, 2020.

146

Не только в России, но и в других странах богатые люди стараются приуменьшить ту роль, которую сыграло в их успехе привилегированное происхождение. См., например: Keister L. Getting Rich: America’s New Rich and How They Got That Way. C.: Cambridge University Press, 2005.

147

Eyal G., Townsley E. The Social Composition of the Communist Nomenklatura: A Comparison of Russia, Poland, and Hungary // Theory and Society 24. 1995. № 5.

148

Szelényi I., Glass C. Winners of the Reforms: The Economic and Political Elite, in Inequality and Social Structure during the Transition. B.: Palgrave Macmillan, 2003. С другой стороны, довольно небольшая доля тех, кто занимал высокое положение или имел высокий социальный статус в 1988 году, сохранила их в 1993 году — многие скатились по социальной лестнице. В частности, именно это произошло со значительной частью интеллигенции. См.: Gerber T., Hout M. Tightening Up: Declining Class Mobility during Russia’s Market Transition // American Sociological Review 65. 2004. № 5.

149

Domanski H. On the Verge of Convergence: Social Stratification in Eastern Europe. B.: Central European University Press, 2000; Szelényi I., Szelényi S. Circulation or Reproduction of Elites During the Postcommunist Transformation of Eastern Europe // Theory and Society 25. 1995. № 5.

150

Hanley E., Yershova N., Anderson R. Russia — Old Wine in a New Bottle? The Circulation and Reproduction of Russian Elites, 1983–1993 // Theory and Society 24. 1995. № 5.

151

Veblen T. The Theory of the Leisure Class. NY: Dover Publications, 1994 (1899).

152

Patico J. Consumption and Social Change in a Post-Soviet Middle Class. S., CA: Stanford General, 2008; Graham S. The Wages of Syncretism: Folkloric New Russians and Post-Soviet Popular Culture // Russian Review 62. 2003; Goscilo H. Introduction: A Label Designed to Libel versus Mimetic Modeling and Parthenogenesis // Russian Review 62. 2003; Oushakine S. The Quantity of Style. Imaginary Consumption in the New Russia // Theory, Culture & Society 17. 2000. № 5; Kampfner J. Inside Yeltsin’s Russia: Corruption, Conflict, Capitalism. L.: Cassell, 1994.

153

Хелена Госсило и Влад Струков не стали писать о Собчак в своей книге, посвященной феномену гламура в современной России, поскольку ее скандальная известность, по их мнению, делает ее слишком уж очевидным случаем. См.: Goscilo H., Strukov V. Celebrity and Glamour in Contemporary Russia: Shocking Chic. L.: Routledge, 2011.

154

О том, почему важно количество красивых девушек, см. Mears A. Very Important People.

155

Ioffe J. The Master and Mikhail // The New Yorker. 2012. 20 февраля. URL: www.newyorker.com/magazine/2012/02/27/the-master-and-mikhail

156

Simmel G. Die Mode // Philosophische Kultur. 2nd ed. L.: Alfred Kröner Verlag, 1919.

157

Для детального анализа российского среднего класса см.: Braun B. Moskaus (in)existente Mittelschicht. Eine Ethnographie. K./W./W.: Böhlau Verlag, forthcoming.

158

Halnon K. Poor Chic: The Rational Consumption of Poverty // Current Sociology 50. 2002. № 4.

159

Bourdieu P. Social Space and Symbolic Power // Sociological Theory 7. 1989. № 1.

160

Oakley P. Ticking Boxes: (Re)Constructing the Wristwatch as a Luxury Object // Luxury: History, Culture, Consumption 2. 2015. № 1.

161

Peterson R., Kern R. Changing Highbrow Taste: From Snob to Omnivore // American Sociological Review 61. 1996. № 5.

Bryson B. Anything but Heavy Metal: Symbolic Exclusion and Musical Dislikes // American Sociological Review 61. 2006. № 5.

Friedman S., Reeves A. From Aristocratic to Ordinary: Shifting Modes of Elite Distinction // American Journal of Sociology 85. 2020. № 2.

162

О схожих противоречивых поведенческих паттернах см.: Mears A. Very Important People.

163

Simmel G. Die Mode

164

Лев Толстой, «Детство. Отрочество. Юность». О негативном отношении российской интеллигенции к Западу см., например: Kelly C. Refining Russia: Advice Literature, Polite Culture, and Gender from Catherine to Yeltsin. O.: Oxford University Press, 2001.

165

Klingseis K. The Power of Dress in Contemporary Russian Society: On Glamour Discourse and the Everyday Practice of Getting Dressed in Russian Cities // Laboratorium 3. 2011. № 1.

166

Warde A., Olsen W., Martens L. Consumption and the Problem of Variety: Cultural Omnivorousness, Social Distinction and Dining Out // Sociology 33. 1999. № 1.

167

См.: Knowles C. Serious Money.

168

См., например: Mears A. Very Important People.

169

Borenstein E. Overkill: Sex and Violence in Contemporary Russian Popular Culture. I., NY: Cornell University Press, 2008.

170

Zdravomyslova E., Temkina A. Gendered Citizenship in Soviet and Post-Soviet Societies // Nation and Gender in Contemporary Europe. M.: Manchester University Press, 2005.

171

Veblen T., The Theory of the Leisure Class.

172

Daloz J. The Sociology of Elite Distinction: From Theoretical to Comparative Perspectives. B.: Palgrave Macmillan, 2009. Также см.: Mears A. Girls as Elite Distinction: The Appropriation of Bodily Capital // Poetics 53. 2015. № 4.

173

Daloz J.-P. The Sociology of Elite Distinction.

174

Taylor L. Super Rich: The 1 % of the 1 %, Thinking Allowed // BBC Radio 4. 2017. 4 января. URL: www.bbc.co.uk/programmes/b086s8yv; Spence E. Unraveling the Politics of Super-Rich Mobility: A Study of Crew and Guests on Board Luxury Yachts // Mobilities 9. 2014. № 3. О различных формах демонстративного использования яхт см.: Mears A. Very Important People.

175

На волне санкций. Дождь выяснил, как невыездные бизнесмены и чиновники могут все равно отдыхать на европейских курортах // Дождь. 2014. 18 августа. URL: https://tvrain.ru/teleshow/here_and_now/na_volne_sanktsij_dozhd_vyjasnil_kak_nevyezdnye_biznesmeny_i_chinovniki_mogut_vse_ravno_otdyhat_na_evropejskih_kurortah-374221

176

Владельцы яхт, с которыми я встречалась, в основном были мужчинами обычной внешности, скромными и чуть ли не стеснительными; они явно боялись создать у меня впечатление, будто хвастаются своим богатством. Одним из них был миллиардер Дмитрий Пумпянский, мажоритарный акционер Трубной металлургической компании (состояние в 2021 году — $2,4 млрд). Во время нашей короткой встречи он был серьезным и робким, удивляя меня тихим голосом и немного испуганным взглядом. Судя по его поведению, он совершенно не соответствовал стереотипу богатого кутилы, любящего устраивать на яхте роскошные вечеринки. В 2016 году миллиардер строил яхту длиной 100 метров. См.: Вержбицкий A. Dunya для Пумпянского. Миллиардер строит стометровую яхту // Forbes. 2016. 26 июля. URL: www.forbes.ru/milliardery/325547-dunya-dlya-pumpyanskogo-milliarder-stroit-stometrovuyu-yakhtu

177

Warren T. Luxury in Motion: The Precarious State of the Supercar // Luxury 1. 2015. № 1.

178

Gronow J., Zhuravlev S. Soviet Luxuries from Champagne to Private Cars //Pleasures in Socialism: Leisure and Luxury in the Eastern Bloc. E., IL: Northwestern University Press, 2010.

179

При перекрытии улиц для автомобильных кортежей безопасность других участников дорожного движения фактически игнорируется, поэтому это часто становится причиной ДТП. Иногда люди выезжают со своих дворов на улицу, не зная, что та перекрыта и по ней на высокой скорости приближаются тяжелые служебные автомобили. В 2007 году кортеж председателя Верховного суда Вячеслава Лебедева, мчавшийся по встречной полосе, врезался в старые «Жигули», на которых женщина с семьей ехала на дачу. По сообщениям, Лебедев поехал дальше как ни в чем не бывало, оставив своих подчиненных разбираться с произошедшим. Полиция переиначила факты и обвинила в аварии женщину. Свидетели разместили видео ДТП в интернете, но занимавшийся делом следователь заявил, что у него нет доступа в интернет. Между тем большинство ДТП, произошедших по вине влиятельных лиц, вообще не предаются огласке: эта проблема «решается» полицией на месте происшествия. Latynina J. Life in Putin’s Russia // Washington Post. 2008. 22 июня. URL: www.washingtonpost.com/wp-dyn/content/article/2008/06/20/AR2008062002596.html

Похожий случай в 2005 году произошел и с простым железнодорожником Олегом Щербинским: его обвинили в том, что он спровоцировал аварию, в которой погиб губернатор Алтайского края Михаил Евдокимов, по чьей вине, собственно, и произошло ДТП. Щербинский был приговорен к четырем годам лишения свободы, но был оправдан в начале 2006 года после подачи адвокатом кассационной жалобы. См.: Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010. Еще один скандал разгорелся в 2005 году, когда Александр Иванов, сын Сергея Иванова (в то время министра обороны, впоследствии ставшего главой президентской администрации), сбил насмерть 68-летнюю женщину на пешеходном переходе. Несмотря на то что Александр явно ехал с превышением скорости, ему не было предъявлено никаких обвинений, а Сергей Иванов заявил, что его сын получил физическую и эмоциональную травму. Более того, было возбуждено уголовное дело против зятя погибшей женщины — якобы за нападение на сына министра. (В 2014 году Александр Иванов погиб в результате несчастного случая, занимаясь дайвингом.)

180

Ledeneva A. Can Russia Modernise? Sistema, Power Networks and Informal Governance. C.: Cambridge University Press, 2013.

181

Groys B. The Total Art of Stalinism: Avant-Garde, Aesthetic Dictatorship, and Beyond. P., NJ: Princeton University Press, 1992.

182

Service R. Kremlin Winter: Russia and the Second Coming of Vladimir. L.: Picador, 2019.

183

Berlin I. The Remarkable Decade, Russian Thinkers. L.: Penguin, 2008.

184

Для советской интеллигенции не было характерно разнообразие, присущее ее предшественнице XIX века. Подробнее об особенностях российской интеллигенции, ее истории и развитии см.: Hamburg G. Russian Intelligentsias, in A History of Russian Thought. C.: Cambridge University Press, 2010.

185

Gessen M. Dead Again: The Russian Intelligentsia After Communism. L.: Verso, 1997.

186

Проблема озабоченности собственным статусом в России имеет давнюю историю. Уже с 1890-х годов интеллигенция начала презирать простых людей и утверждать свою элитарность. Интеллектуалы — выходцы из неаристократических кругов зачастую стремились перенимать нравы своих аристократических собратьев, формируя «высшее общество», особенно после поражения революции 1905 года. Engelstein L. Slavophile Empire: Imperial Russia’s Illiberal Path. I., NY: Cornell University Press, 2009.

187

Lipovetsky M. New Russians as a Cultural Myth // Russian Review 62. 2003. № 1. О «внеклассовом» восприятии себя, характерном для представителей интеллигенции, см.: Kelly C. Refining Russia. С. 109.

188

Принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской в РФ. — Прим. ред.

189

Термин «культурность» был введен в западную литературу Верой Данхэм: Dunham V. In Stalin’s Time: Middleclass Values in Soviet Fiction. C.: Cambridge University Press, 1976. См. также: Kelly C. Directed Desires: Kul’turnost’ and Consumption // Constructing Russian Culture in the Age of Revolution, 1881–1940. O.: Oxford University Press, 1998.

Tromly B. Making the Soviet Intelligentsia: Universities and Intellectual Life under Stalin and Khrushchev. C.: Cambridge University Press, 2014.

190

Kelly C. Directed Desires: Kul’turnost’ and Consumption // Constructing Russian Culture in the Age of Revolution, 1881–1940. O.: Oxford University Press, 1998.

191

Там же.

192

Там же.

193

Fitzpatrick S. On Stalin’s Team: The Years of Living Dangerously in Soviet Politics. P., NJ: Princeton University Press, 2015. Fitzpatrick S. Stalin and the World of Culture // Lecture, Pushkin House. London. 2011. 22 июня. Начиная с этого времени борьба за «культурность» стала советским вариантом процесса, описанного Норбертом Элиасом в труде «О процессе цивилизации». Внешнее принуждение (Fremdzwänge) — в случае СССР это было давление общества, заставляющее повышать культурность, — заставляет людей усваивать определенные поведенческие модели, которые со временем становятся настолько привычными, что превращаются в собственные нормы. См.: Элиас Н. О процессе цивилизации: Социогенетические и психогенетические исследования. М.: Университетская книга, 2001.

194

Fitzpatrick S. On Stalin’s Team: The Years of Living Dangerously in Soviet Politics. P., NJ: Princeton University Press, 2015.

195

Ostrander S. Surely You’re Not in This Just to Be Helpful: Access, Rapport, and Interviews in Three Studies of Elites // Studying Elites Using Qualitative Methods. L.: Sage, 1995

196

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

197

Padler P., Adler P. The Reluctant Respondent // Handbook of Interview Research: Context & Method. Thousand Oaks, CA: Sage, 2002).

198

Piketty T. Capital in the Twenty-First Century. C.: The Belknap Press of Harvard University Press, 2014.

199

См., например: Brown P., Power S., Tholen G., Allouch A. Credentials, Talent and Cultural Capital: A Comparative Study of Education Elites in England and France and Their Study on Elite Graduates // British Journal of Sociology of Education 37. 2014. № 2. Johnson H. The American Dream and the Power of Wealth. NY: Routledge, 2006. Sandel M. The Tyranny of Merit: What’s Become of the Common Good? L: Penguin Books, 2020. Gaztambide-Fernandez R. The Best of the Best: Becoming Elite at an American Boarding School. C., MA: Harvard University Press, 2009. О Великобритании см.: Hecht K. ‘It’s the value that we bring’: performance pay and top income earners’ perceptions of inequality // Socio-Economic Review. 2021. В исследовании, проведенном Хехт среди лиц с самым высоким доходом в лондонском Сити, его участники легитимизировали свое богатство, ссылаясь на еще один фактор: чем больше дохода генерирует человек, тем более заслуженным является его личное состояние. Также см.: Schimpfössl E., Monteath T. The Sunday Times Rich List and the Myth of the Self-Made Man // Peaks and Troughs: How the Other Half Lives. M.: Manchester University Press 2022. О Пакистане см.: Armytage R. Big Capital in an Unequal World. The Micropolitics of Wealth in Pakistan. NY, Oxford: Berghahn, 2020. О Замбии см.: Salverda T. Multiscalar Moral Economy: Global Agribusiness, Rural Zambian Residents, and the Distributed Crowd // Focaal 89. 2021.

200

Savage M. The Return of Inequality. Social Change and the Weight of the Past. C., MA: Harvard University Press, 2021.

201

См., например: Mijs J. The Paradox of Inequality: Income Inequality and Belief in Meritocracy go Hand in Hand // Socio-Economic Review 19. 2021. № 19.

202

Littler J. Against Meritocracy. Culture, Power and Myths of Mobility. L.: Routledge, 2018. Поскольку понимание меритократии — социальный конструкт, оно зависит от конкретной культуры и подвержено изменениям.

203

Классифицируя миллиардеров по всему земному шару, экономист Фрейнд называет «плохими богатыми» тех, кто приобрел свое состояние незаслуженно или использовал паразитические методы наживы, а также тех, кто не реинвестирует свои деньги в развитие инфраструктуры и технологий внутри страны, а «непатриотично» выводит их в офшоры. Freund C, Rich People, Poor Countries.

204

Sherman R., Anxieties of Entitlement. Elite Common Sense about Merit and Moral Wort // Recherches sociologiques et anthropologiques 51. 2020. № 1.

205

Макс Вебер: Основные социологические понятия. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

206

Beetham D. The Legitimation of Power, B.: Macmillan, 1991.

207

Brubaker R. Rethinking Classical Theory: The Sociological Vision of Pierre Bourdieu // Theory and Society 14. 1985. № 6.

208

Россияне о бизнесе и бизнесменах // Левада-центр. 2014. 5 ноября. URL: http://www.levada.ru/2014/11/05/rossiyane-o-biznese-i-biznesmenah/

209

Animated Soviet Propaganda, Capitalist Sharks: Soviet Animation vs. Greed and Ambition, Films for the Humanities and Sciences. NY: Films Media Group, 2006.

Matza T. Shock Therapy: The Ethics and Biopolitics of Precarious Care in Post-Soviet Russia. D., NC: Duke University Press, 2018.

210

О падении уровня жизни см.: Pirani S. Change in Putin’s Russia: Power, Money and People. L.: Pluto, 2010.

211

Freeland C. Sale of the Century: The Inside Story of the Second Russian Revolution. L.: Little, Brown, 2000.

212

Там же

213

Khodorkovsky M. Russia Under Putin and Beyond: The Annual Russia Lecture // Chatham House. 2015. 26 февраля. URL: www.chathamhouse.org/event/russia-under-putin-and-beyond-annual-russia-lecture#sthash.PrEWmdaV.dpuf

214

Собчак К., Соколова К. Собчак & Соколова с Петром Авеном: Не стучать и не садиться // Сноб. 2013. URL: https://snob.ru/magazine/entry/61234

215

Traynor I. Putin Urged to Apply the Pinochet Stick // The Guardian. 2000. 31 March. URL: www.theguardian.com/world/2000/mar/31/russia.iantraynor. О привлекательности чилийских реформ для элит по всему миру см.: Atria J., Castillo J., Maldonado L., Ramirez S. Economic Elites’ Attitudes Toward Meritocracy in Chile: A Moral Economy Perspective // American Behavioral Scientist 64. 2020. № 9. Clark T. The Paradox of the Neoliberal Developmentalist State: Reconstructing the Capitalist Elite in Pinochet’s Chile, in Dominant Elites in Latin America. From Neo-Liberalism to the ‘Pink Tide, North L., Clark T., 2018.

216

Западные элиты, как правило, намного осторожнее выражают подобные антидемократические взгляды, хотя, как показывают некоторые исследования, они могут придерживаться аналогичных идей, т. е. быть приверженными демократии лишь до тех пор, пока это возможно; в противном же случае поддерживать диктаторские меры. Slobodian Q. Globalists. The End of Empire and the Birth of Neoliberalism. C., MA: Harvard University Press, 2018. Социологи Кантола и Куусела выявили авторитарные настроения среди опрошенных ими представителей финской бизнес-элиты, особенно среди тех, кто занимает высокие посты в технологических отраслях. Они обнаружили, что присущая этим людям уверенность в своем интеллектуальном превосходстве убедила их в том, что они справятся с управлением государством лучше, чем большинство демократически избранных правительств. Kantola A., Kuusela H. Wealth Elite Moralities: Wealthy Entrepreneurs’ Moral Boundaries // Sociology 53. 2019. № 2.

217

Собчак К., Соколова К. Собчак & Соколова с Петром Авеном: Не стучать и не садиться // Сноб. 2013. URL: https://snob.ru/magazine/entry/61234

218

Это мероприятие было организовано Русским политическим клубом в Лондоне 19 октября 2015 года.

219

Например, см.: Uhlin A. Post-Soviet Civil Society: Democratisation in Russia and the Baltic States. L.: Routledge, 2006.

220

Pirani, Change in Putin’s Russia. Российско-американский адвокат Александр Домрин критиковал либералов в России и на Западе за лицемерные сетования по поводу отсутствия в России гражданского общества в начале 2000-х годов, отметив, что они, напротив, приветствовали такое положение дел в 1992 году, когда Гайдар проводил свою шоковую терапию, поскольку это позволило избежать мощного протестного движения против приватизации и экономической либерализации. По словам Домрина, российские радикальные рыночники, а также их западные советники «не последовательны, не искренни и не логичны» в своих заботах об укреплении гражданского общества в сегодняшней России, поскольку именно его отсутствие или слабость в начале 1990-х годов позволили им «разграбить страну под видом „реформ“». См.: Domrin A. Ten Years Later: Society, ‘Civil Society,’ and The Russian State // Russian Review 62, 2003. № 2.

221

См., например: Yurchak A. Everything Was Forever, Until It Was No More. P., NJ: Princeton University Press, 2006. Алена Леденева называет такие множественные моральные кодексы и расплывчатые нормы «двойными контрактами». Ledeneva, Can Russia Modernise?

222

Kagarlitsky B. 1960s East and West: The Nature of the Shestidesiatniki and the New Left // Boundary 2. 2009. № 1. С. 6.

223

Грэхэм Л. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. М.: Политиздат, 1991

224

Sperling V. Sex, Politics, and Putin: Political Legitimacy in Russia. NY: Oxford University Press, 2015.

225

Kraus M., Keltner D. Social Class Rank, Essentialism, and Punitive Judgment, Journal of Personality and Social Psychology. 2013. № 2.

Kraus M.,Callaghan B. Noblesse Oblige? Social Status and Economic Inequality Maintenance Among Politicians // PLOS One 9. 2014. № 1. Это может достичь степени, когда генетическим превосходством объясняются даже успехи при игре в гольф, как установил социолог Уго Серон, исследуя мексиканские элиты. Ceron H. Privilege at Play: Class, Race, Gender, and Golf in Mexico. NY: Oxford University Press, 2020.

226

Frank R. Success and Luck: Good Fortune and the Myth of Meritocracy. P., NJ: Princeton University Press, 2016.

227

Freeland C. Plutocrats: The Rise of the New Global Super-Rich. L.: Penguin, 2013.

228

Frank, Success and Luck. Роль удачи в своем успехе открыто признают только наиболее уверенные в себе, самоироничные и мыслящие люди, например Уоррен Баффетт, который заявил, что разбогател благодаря чистому везению. По его словам, сестры всегда были намного умнее его, но, как женщины, имели гораздо меньше возможностей в ту эпоху, на которую пришлось их взросление. The Forbes 400 Summit: Bill Gates, Warren Buffett and the Greatest Roundtable of All Time // Forbes, 2012. 8 October. URL: fwww.forbes.com/sites/randalllane/2012/09/18/theforbes-400-summit-bill-gates-warren-buffett-and-the-greatest-roundtable-of-all-time/

229

Hobsbawm E. Age of Empire: 1875–1914, NY: Vintage, 1989).

Tolz V. Russia. L.: Arnold, 2001. Greenfeld L. Nationalism: Five Roads to Modernity. C., MA: Harvard University Press, 1992.

230

Russia’s Chief Propagandist // The Economist. 2013. 10 December. URL: www.economist.com/blogs/easternapproaches/2013/12/ukraine

231

О неоконсервативном альянсе между крупным бизнесом и консервативным христианством в Соединенных Штатах см.: Harvey D. A Brief History of Neoliberalism. O.: Oxford University Press, 2005.

232

Признан иностранным агентом. — Прим. ред.

233

Отношение к Сталину: Россия и Украина // Левада-центр. 2021. 23 июня. URL: https://www.levada.ru/2021/06/23/otnoshenie-k-stalinu-rossiya-i-ukraina/

234

Фигура Сталина в общественном мнении России // Левада-центр. 2016. 25 марта. URL: www.levada.ru/2016/03/25/figura-stalina-v-obshhestvennom-mnenii-rossii/

235

Freeland C. Even Plutocrats Can See Profound Inequality Isn’t in Their Interests // The Guardian. 2015. 25 January. URL: www.theguardian.com/commentisfree/2015/jan/25/even-super-rich-see-plutocracy-flawed

236

Такой точки зрения придерживаются многие состоятельные люди, в том числе Билл Гейтс, который указывает на то, что половина людей из 400 самых богатых американцев по версии Forbes попала туда благодаря упорному труду, а не унаследованному состоянию. Gates B. Why Inequality Matters // Gatesnotes. 2014. 13 октября. URL: www.gatesnotes.com/Books/Why-Inequality-Matters-Capital-in-21st-Century-Review

237

Перемитин Г. Число бедных в России в 2015 году выросло более чем на два миллиона // РБК. 2015. 10 декабря. URL: https://www.rbc.ru/economics/10/12/2015/56698dfb9a7947fadcacde76

238

Я спросила у Авдеева, не собирается ли он пойти в политику. Он ответил, что против ленинской идеи, согласно которой любая кухарка может управлять государством, поэтому лучше будет заниматься тем, что умеет и что у него получается лучше всего.

239

Релевантное объяснение может состоять в том, что, как указал культурный антрополог Томас Маца, в постсоветской России социальная история помещает мораль и капиталистическую идеологию в одни рамки. Matza T. ‘Good individualism’? Psychology, ethics, and neoliberalism in postsocialist Russia // American Ethnologist 39. 2012. № 4

240

Также он не осветил один из самых травматичных периодов российского двадцатого века — сталинские репрессии.

241

Kelly C. Children’s World: Growing Up in Russia, 1890–1991. NH, CT: Yale University Press, 2007.

242

Более подробно о руководстве предприятий в поздний советский период смотрите: Shleifer A., Treisman D. Without a Map: Political Tactics and Economic Reform in Russia. C., MA: MIT Press, 2000.

243

Некоторые респонденты рассказали мне истории об идеализме и страстном революционном духе своих предков. Вероника Зонабенд, жена инвестора и предпринимателя Рубена Варданяна, бывшего главы и контролирующего акционера инвестиционного банка «Тройка Диалог» (стоимость активов в 2021 году составила $1 млрд), рассказала о своем деде. Тот родился в Польше в богатой еврейской семье и должен был унаследовать семейную текстильную фабрику, но вместо этого в 1919 году в возрасте 19 лет он так увлекся большевистской революцией, что «сбежал из дома помогать строить коммунизм». «Это был чистой воды идеализм», — заметила Зонабенд. Впрочем, в ее семье в таковом никогда не было недостатка: некоторые ее родственники были пионерами движения кибуцев, другие уехали в Америку и посвятили себя искусству. Сама Зонабенд продолжает семейную традицию, занимаясь обширной филантропической деятельностью.

244

Kolchin P. Unfree Labor: American Slavery and Russian Serfdom. C., MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1987.

245

Fitzpatrick S. Tear Off the Masks! Identity and Imposture in Twentieth-Century Russia. P., NJ: Princeton University Press, 2005.

246

Более подробно об этом см.: Lankina T. The Estate Origins of Democracy in Russia: From Imperial Bourgeoisie to Post-Communist Middle Class. C.: Cambridge University Press, 2021; Figes O. The Whisperers: Private Life in Stalin’s Russia. L.: Penguin, 2008; Rendle M. The Problems of Becoming Soviet: Former Nobles in Soviet Society // European History Quarterly. 2008. № 3; Smith D. Former People: The Last Days of the Russian Aristocracy. L.: Macmillan, 2012; Bertaux D. Transmission in Extreme Situations: Russian Families Expropriated by the October Revolution // Pathways to Social Class: A Qualitative Approach to Social Mobility. O.: Clarendon Press, 1997. Также см.: Семенова В., Фотеева Е. Судьбы людей: Россия XX век: биографии семей как объект социологического исследования. М.: Институт социологии РАН, 1996.

247

Semenova V., Thompson P. Family Models and Transgenerational Influences. Grandparents, Parents and Children in Moscow and Leningrad from the Soviet to the Market Era // Living Through Soviet Russia. L.: Routledge, 2004; Foteeva E. Coping with Revolution. The Experiences of Well-to-Do Russian Families // Living Through Soviet Russia. 2004.

248

Фицпатрик Ш. Команда Сталина. Годы опасной жизни в советской политике. М.: Издательство Института Гайдара, 2021.

249

Там же; Gronow J. Caviar with Champagne: Common Luxury and the Ideals of the Good Life in Stalin’s Russia. O.: Berg, 2003.

250

Более подробно об этом см.: Manchester L. Holy Fathers, Secular Sons: Clergy, Intelligentsia and the Modern Self in Revolutionary Russia. D.: Northern Illinois University Press, 2008.

251

Сегалович попытался дать мне представление о том, что пришлось пережить его бабушке: «Когда деда арестовали, бабушка превратилась во „врага народа“. От нее отвернулись все друзья. Когда они видели ее на улице, то переходили дорогу, лишь бы не здороваться с ней. Осталась всего одна семья, которая продолжала демонстративно дружить с нашей. Бабушка и мама очень боялись, что их тоже арестуют. Поэтому мама уехала в деревню и пряталась там целый год».

252

Gessen M. Dead Again: The Russian Intelligentsia after Communism. L.: Verso, 1997.

253

Elias N. The Germans: Power Struggles and the Development of Habitus in the Nineteenth and Twentieth Centuries. C.: Polity Press, 1996.

254

Voslensky M. Nomenklatura: The Soviet Ruling Class. GC, NY: Doubleday, 1984.

255

Более конкретно о чувстве долга и служении обществу среди аристократов см., например: Hosking G. Russia: People and Empire: 1552–1917. L.: HarperCollins, 1997. Даже среди неаристократических групп в царской России были распространены идеалы, созвучные мифологии рыцарского самопожертвования, которую культивировали мятежные представители аристократии. Более общие рассуждения о долге служения государству см. в работе: Bourdieu P. The State Nobility: Elite Schools in the Field of Power. C.: Polity Press, 1996.

256

Dinello N. Philanthropy in Russia and the United States. Elites and Philanthropy in Russia // International Journal of Politics, Culture and Society. 1998. № 12.

257

Simmel G. Exkurs über den Adel // Soziologie: Untersuchungen über die Formen der Vergesellschaftung. M.: Suhrkamp, 1992.

258

Reich R. Just Giving: Why Philanthropy Is Failing Democracy and How It Can Do Better. P., NJ: Princeton University Press, 2018; McGoey L. No Such Thing as a Free Gift: The Gates Foundation and the Price of Philanthropy. L.: Verso, 2015; Dean J. The Good Glow. Charity and the Symbolic Power of Doing Good. B.: Bristol University Press, 2020; Sklair J. Brazilian Elites and their Philanthropy: Wealth at the Service of Development. L.: Routledge, 2021.

259

Reich R. Just Giving: Why Philanthropy Is Failing Democracy and How It Can Do Better. P., NJ: Princeton University Press, 2018.

260

Monteath T., Schimpfössl E. The Culture of Elite Philanthropy: Russia and Britain Compared // Socialism, Capitalism and Alternatives. L.: UCL Press, 2019.

261

Mauss M. The Gift: The Form and Reason for Exchange in Archaic Societies, with a foreword by Mary Douglas. L.: Routledge Classics, 2002.

262

Ходорова Ю. Исследование частных пожертвований в России // Фонд поддержки и развития филантропии «КАФ», Всемирный индекс благотворительности — 2016. 2014. URL: https://www.cafonline.org/docs/default-source/about-us-publications/1950a_wgi_2016_report_web_v2_241016.pdf

263

Расширенное заседание Правления Торгово-промышленной палаты Российской Федерации на тему «О социальной ответственности бизнеса в современной России». 2003. 23 декабря. URL: http://tpprf.ru/ru/news/5877; Livshin A. and Weitz R. Civil Society and Philanthropy Under Putin // International Journal of Not-for-Profit Law. 2006. № 8. См. также результаты исследования: Исследование владельцев капиталов России // Центр управления благосостоянием и филантропии Московской школы управления Сколково, 2015.

264

Belton C. Putin’s People: How the KGB Took Back Russia and Then Turned on the West. L.: HarperCollins Publishers Limited, 2020.

265

Dinello N. Philanthropy in Russia and the United States. Elites and Philanthropy in Russia // International Journal of Politics, Culture and Society. 1998. № 12.

266

Pereira N.G.O. The Thought and Teachings of N.G. Černyševskij. TH: Mouton, 1975.

267

Dinello N. Philanthropy in Russia and the United States. Elites and Philanthropy in Russia // International Journal of Politics, Culture and Society. 1998. № 12.

268

Зонабенд и ее муж Рубен Варданян (состояние в 2021 году — $1 млрд) — одни из самых опытных российских филантропов. Среди их крупнейших проектов — международная школа-пансион United World College Dilijan («Колледжи объединенного мира») в армянском Дилижане. Этот проект курирует Зонабенд, тогда как ее супруг активно участвует в развитии Московской школы управления Сколково, где в 2013 году был создан исследовательский центр по изучению филантропии, социального предпринимательства и процесса передачи активов от первого поколения состоятельных россиян следующему. Кроме того, семейная пара вместе со своими друзьями выделила средства на реставрацию основного здания Dumfries House, исторического поместья XVIII века в Шотландии. В 2019 году дела пошли под откос, когда бывший банк Варданяна «Тройка» оказался фигурантом дела о так называемой прачечной «Тройки», хотя свидетельств вовлечения самого Варданяна в какую-либо незаконную деятельность авторы расследования не привели. Radu P. Vast Offshore Network Moved Billions With Help From Major Russian Bank // Organized Crime and Corruption Reportion Project OCCRP. 2019. 4 марта. URL: https://www.occrp.org/en/troikalaundromat/vast-offshore-network-moved-billions-with-help-from-major-russian-bank. В рамках проекта Dumfries House, осуществляемого под патронажем принца Чарльза, также действовала совместная учебная программа, в которой участвуют образовательный центр Dumfries House, школа UWC Dilijan, и другие школы Армении.

269

Gambrell J. Philanthropy in Russia: New Money under Pressure // Carnegie Reporter. 2004. № 3. URL: www.carnegie.org/reporter/09/philanthropy/index.html

270

Ostrower F. Why the Wealthy Give: The Culture of Elite Philanthropy. P., NJ: Princeton University Press, 1995. Исследование филантропии в других странах, в частности в Великобритании, см. в работах: Lloyd T. Why Rich People Give. London: Association of Charitable Foundations. 2004; Breeze B., Lloyd T. Richer Lives: Why Rich People Give. L.: Directory of Social Change, 2013.

271

Livshin A., Weitz R. Civil Society and Philanthropy Under Putin // International Journal of Not-for-Profit Law. 2006. № 8; Ходорова Ю. Исследование частных пожертвований в России; Исследование владельцев капиталов России // Школа управления Сколково. 2015.

272

Robertson G. B. Managing Society: Protest, Civil Society, and Regime in Putin’s Russia // Slavic Review. 2009. № 68.

273

См. также результаты исследования: Исследование владельцев капиталов России // Школа управления Сколково. 2015.

274

Mauss M. The Gift: The Form and Reason for Exchange in Archaic Societies, with a foreword by Mary Douglas. L.: Routledge Classics, 2002.

275

Участвуя в деятельности гражданского общества посредством филантропии, современные представительницы состоятельной российской элиты фактически делают то же самое, что и образованные женщины-аристократки в Российской империи начала XIX века. См.: Rosslyn W. Deeds not Words: The Origins of Women’s Philanthropy in the Russian Empire. B.: University of Birmingham, 2007.

276

Bishop M., Green M. Philanthrocapitalism: How the Rich Can Save the World and Why We Should Let Them. L.: Bloomsbury Press, 2008; Callahan D. The Givers: Wealth, Power, and Philanthropy in a New Gilded Age. NY: Knopf, 2017; Schimpfössl E. Russian Philanthrocapitalism // Cultural Politics. 2019. № 15.

277

См.: Миллион на благо // Coutts. 2014. Основная часть этих пожертвований была направлена зарубежным организациям, поддерживающим вынужденных эмигрантов с постсоветского пространства. Исключением здесь является Институт стратегических решений глобальных проблем имени Бориса Минца, действующий при Тель-Авивском университете. В тесных связях еврейского миллиардера с Израилем нет ничего удивительного; необычно лишь то, что институт занимается проблемами экологии, продовольственной безопасности, здравоохранения и бедности в странах «глобального Юга», а не в России.

278

Dinello N. Philanthropy in Russia and the United States. Elites and Philanthropy in Russia // International Journal of Politics, Culture and Society. 1998. № 12; Ходорова Ю. Исследование частных пожертвований в России // Фонд поддержки и развития филантропии «КАФ», Всемирный индекс благотворительности — 2016. 2014. URL: https://www.cafonline.org/docs/default-source/about-us-publications/1950a_wgi_2016_report_web_v2_241016.pdf. Такое представление о западной филантропии, безусловно, является упрощенным и оспаривается многими исследователями. См., например: Nickson J. Giving Is Good for You: Why Britain Should Be Bothered and Give More. L.: Biteback Publishing, 2013.

279

Hosking G. Trust: A History. O.: Oxford University Press, 2014.

280

Исследование владельцев капиталов России // Школа управления Сколково. 2015.

281

Ходорова Ю. Исследование частных пожертвований в России.

282

Исследование частных пожертвований в России — 2021 // КАФ России, 2020. URL: https://www.cafrussia.ru/storage/files/file-265.pdf

283

Ostrower F. Why the Wealthy Give: The Culture of Elite Philanthropy. P., NJ: Princeton University Press, 1995.

284

Fasche M. Making Art History, Wealthy Private Collectors and Contemporary Visual Art // Geographies of the Super-Rich. C.: Edward Elgar, 2013.

285

Михайловская И., Телицына И. Частный салон // Forbes Russia. 2012. 3 марта. URL: www.forbes.ru/5bissue5d/issue/2012-03-0/81669-chastnyi-salon

286

Пуликова Л. Что Леонид Михельсон делает на Болотной за €150 млн // Forbes Russia. 2017. 13 февраля. URL: www.forbes.ru/forbeslife/338935-chto-leonid-mihelson-delaet-na-bolotnoy-za-eu150-mln

287

Жиляева Я. Петр Авен — Forbes: «Я обязательно открою музей в Москве» // Forbes Russia. 2021. 10 марта. URL: https://www.forbes.ru/forbeslife/422993-petr-aven-forbes-ya-obyazatelno-otkroyu-muzey-v-moskve

288

Salmenniemi S. The Making of Civil Society in Russia: A Bourdieuan Approach // International Sociology. 2014. № 29.

289

Относительно низкая вовлеченность в благотворительность женщин из богатой российской элиты необычна, поскольку это, как правило, идеальная сфера деятельности для буржуазных жен. См.: Kendall D. E. The Power of Good Deeds: Privileged Women and the Social Reproduction of the Upper Class. L., MD: Rowman & Littlefield, 2002.

290

O’Neill S. Vladimir Potanin, the oligarch ‘too big to be sanctioned’, is still raking in the cash // The Times. 2022. 21 May. URL: https://www.thetimes.co.uk/article/vladimir-potanin-the-oligarch-too-big-to-be-sanctioned-is-still-raking-in-the-cash-3953zf6rl

291

Freeland C. Plutocrats: The Rise of the New Global Super-Rich. L.: Penguin, 2013.

292

Mills C. W. The Power Elite, O.: Oxford University Press, 2000; Baltzell E. D. Philadelphia Gentlemen: The Making of a National Upper Class. P.: University of Pennsylvania Press, 1979; Domhoff G. W. Who Rules America? Power and Politics in the Year 2000. L.: Mayfield Publishing, 2000.

293

Ostrander S. A. Women of the Upper Class. P.: Temple University Press, 1984.

294

Французский компаративист Жан-Паскаль Дало утверждает, что на протяжении всей истории в элитарной среде именно женщины налагали наиболее жесткие ограничения на самих себя и своих дочерей, хотя их мужчин вполне устроили бы и более мягкие нормы. Хорошие примеры предоставляет мода, где обычно действовали очень строгие правила, которые устанавливались и соблюдались самими женщинами, как в случае с корсетами в викторианской Англии. См.: Daloz J. P. Rethinking Social Distinction. B.: Palgrave Macmillan, 2013.

295

Böhnisch T. Gattinnen: Die Frauen der Elite. M.: Westfälisches Dampfboot, 1999.

296

Men in Contemporary Russia // Rebecca Kay. 2016.

297

Sperling V. Sex, Politics, and Putin: Political Legitimacy in Russia, NY: Oxford University Press, 2015.

298

Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible. NY: PublicAffairs, 2014; Gapova E. Gender Equality vs. Difference and What Post-Socialism Can Teach Us // Women’s Studies International Forum. 2016. November-December. № 59.

299

Hill F. There is Nothing For You Here. Finding Opportunity in the Twenty-First Century, B., NY: Mariner Books, 2021.

300

Rivkin-Fish M. Pronatalism, Gender Politics, and the Renewal of Family Support in Russia: Toward a Feminist Anthropology of Maternity Capital // Slavic Review. 2010. № 69.

301

Aris B. Putin’s babies // IntelliNews. 2021. 14 июля. URL: https://intellinews.com/index.php/long-read-putin-s-babies-215463/

302

Рождественская Е. Заработать свой личный миллиард // Lenta.ru. 2015. 20 октября. URL: http://lenta.ru/articles/2015/10/20/million/

303

В США «ограничения по возрасту» более мягки, согласно Mears A. Very Important People, в особенности с. 17, 20. 73, 132–137.

304

Pomerantsev P. Nothing Is True and Everything Is Possible. NY: PublicAffairs, 2014.

305

Sperling V. Putin’s Macho Personality Cult // Communist and Post-Communist Studies. 2016. № 49.

306

Sperling V. Sex, Politics, and Putin: Political Legitimacy in Russia, NY: Oxford University Press, 2015.

307

Russia’s Chief Propagandist // The Economist. 2013. 10 Decemver. URL: www.economist.com/blogs/easternapproaches/2013/12/ukraine

308

Healey D. The Disappearance of the Russian Queen, or How the Soviet Closet Was Born // Russian Masculinities in History and Culture.. B.: Palgrave Macmillan, 2002.

309

Men in Contemporary Russia // Rebecca Kay. 2016.

310

Более подробно о лесбиянках в России см.: Stella F. Lesbian Lives in Soviet and Post-Soviet Russia: Post/Socialism and Gendered Sexualities. B.: Palgrave Macmillan, 2015.

311

Матвиенко: 16 % женщин-депутатов в Госдуме восьмого созыва — не тот результат, которого ждало общество // СенатИнформ. 2021. 12 октября. URL: https://senatinform.ru/news/matvienko_16_zhenshchin_deputatov_v_gosdume_vosmogo_sozyva_ne_tot_rezultat_kotorogo_zhdalo_obshchest/

312

Sperling V. Sex, Politics, and Putin: Political Legitimacy in Russia. NY: Oxford University Press, 2015.

313

Yurchak A. Russian Neoliberal: The Entrepreneurial Ethic and the Spirit of True Careerism // Russian Review. 2003. № 62.

314

Savage M. Piketty’s Challenge for Sociology // British Journal of Sociology. 2014. № 65.

315

Sherman R. Conflicted Cultivation: Parenting, Privilege, and Moral Worth in Wealthy New York Families // American Journal of Cultural Sociology 5. 2016. № 1–2; Sherman R. Uneasy Street: The Anxieties of Affluence. P., NJ: Princeton University Press, 2017.

316

Sherman R. Conflicted Cultivation: Parenting, Privilege, and Moral Worth in Wealthy New York Families // American Journal of Cultural Sociology 5, 2016. № 1–2; Sherman R. Uneasy Street: The Anxieties of Affluence, P., NJ: Princeton University Press, 2017.

317

Исследование владельцев капиталов России // Центр управления благосостоянием и филантропии Московской школы управления Сколково. 2015.

318

Sherman R. Conflicted Cultivation: Parenting, Privilege, and Moral Worth in Wealthy New York Families // American Journal of Cultural Sociology 5, 2016. № 1–2; Sherman R. Uneasy Street: The Anxieties of Affluence, P., NJ: Princeton University Press, 2017.

319

Мамут А. Отцы и дети: колонка Александра Мамута для Forbes // Forbes Russia. 2016. 20 мая. URL: www.forbes.ru/mneniya/tsennosti/320643-ottsy-i-deti-kolonka-aleksandra-mamuta-dlya-forbes

320

Исследование владельцев капиталов России // Московская школа управления Сколково. 2015.

321

Муртазаев Э. Почему дети миллиардеров не спешат наследовать бизнес // Forbes Russia. 2015. 25 мая. URL: www.forbes.ru/mneniya-column/konkurentsiya/289427-pochemu-deti-milliarderov-ne-speshat-nasledovat-biznes

322

Для исследования, как формируются династии в других странах, см. Kuusela H. Learning to own: Cross-generational Meanings of Wealth and Class-making in Wealthy Finnish Families // The Sociological Review. 2018. № 66.

323

Проскурина О. Михаил Фридман оставит детей без состояния // Forbes Russia. 2016. 20 мая. URL: www.forbes.ru/news/320729-mikhail-fridman-ostavit-detei-bez-sostoyaniya; Березанская Е., Ляликова А. Богатейшие наследники российских миллиардеров 2022 // Forbes Russia. 2022. 27 мая. URL: https://www.forbes.ru/milliardery/466771-bogatejsie-nasledniki-rossijskih-milliarderov-2022-rejting-forbes

324

Мамут А. Отцы и дети: колонка Александра Мамута для Forbes // Forbes Russia. 2016. 20 мая. URL: www.forbes.ru/mneniya/tsennosti/320643-ottsy-i-deti-kolonka-aleksandra-mamuta-dlya-forbes

325

Исследование владельцев капиталов России // Московская школа управления Сколково. 2015.

326

Мамут А. Отцы и дети: колонка Александра Мамута для Forbes // Forbes Russia. 2016. 20 мая. URL: www.forbes.ru/mneniya/tsennosti/320643-ottsy-i-deti-kolonka-aleksandra-mamuta-dlya-forbes

327

Исследование владельцев капиталов России // Московская школа управления Сколково. 2015.

328

Berlin I. Soviet Russian Culture // The Soviet Mind. W, DC: Brookings Institution Press. 2005 [1957]). С. 130.

329

Более подробно об отношении России к Западу см.: Tolz V. The West. A History of Russian Thought. C.: Cambridge University Press, 2010. С. 197–216; Tolz V. Russia. L.: Arnold, 2001; Groys B. Die Erfindung Rußlands. M.: Hanser Verlag, 1995; David-Fox M. Conclusion: Transnational History and the East — West Divide // Imagining the West in Eastern Europe and the Soviet Union. P., PA: University of Pittsburgh Press, 2010; Sharafutdinova G. The Red Mirror: Putin's Leadership and Russia's Insecure Identity. NY: Oxford University Press, 2021.

330

См., например: Clover C. Black Wind, White Snow: The Rise of Russia’s New Nationalism. New Haven, CT: Yale University Press, 2016; Laruelle M. In the Name of the Nation: Nationalism and Politics in Contemporary Russia. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009.

331

В музее под названием «Собрание» также выставлены механические редкости, в том числе музыкальные шкатулки, уличные органы, граммофоны и фонографы, а также коллекция древнерусского и зарубежного серебра, стекла и хрусталя и коллекция русской бронзы.

332

Mackey R. Russia Could Still Turn U.S. ‘Into Radioactive Dust,’ News Anchor in Moscow Reminds Viewers // New York Times. 2014. 16 марта. URL: https://thelede.blogs.nytimes.com/2014/03/16/russia-could-still-turn-the-u-s-into-radioactive-dust-news-anchor-in-moscow-reminds-viewers/

333

Киселёв Д. Всего лишь один пуск: Англия заигралась в ядерную войну // Vesti.ru. 2022. 1 мая. URL. https://www.vesti.ru/article/2720534

334

Патриотическое паникерство стало типичным атрибутом консервативного поворота, произошедшего в ходе третьего президентства Путина. См., например: Rodkiewicz W., Rogoża J. Potemkin Conservatism: An Ideological Tool of the Kremlin // Russian Analytical Digest. 2015. 14 июля. № 171. С. 2–4; Laruelle M. Conservatism as the Kremlin’s New Toolkit. An Ideology at the Lowest Cost // Russian Analytical Digest. 2013. 8 ноября. № 138. С. 2–4; Shekhovtsov A. Russia and the Western Far Right: Tango Noir. L.: Routledge 2017.

335

Shaxson N. Treasure Islands: Tax Havens and the Men Who Stole the Worl. London: Vintage, 2012. C. 248; Hollingsworth M., Lansley S. Londongrad: From Russia with Cash: The Inside Story of the Oligarchs. London: HarperCollins UK, 2009.

336

Belton C. Putin’s People. С. 352, 363.

337

Bullough O. Butler to the: How Britain Became the Servant of Tycoons, Tax Dodgers, Kleptocrats and Criminals. London: Profile, 2022.

338

Russian HNWs Flood to London to Escape Putin’s Clampdown // Spear’s Newschannel. 2015. 16 июня. URL: www.spearswms.com/russian-hnws-flood-to-london-to-escape-putins-clampdown-2/

339

Goodrich S. Whatever Happened to the Great British Gold Rush? // Transparency International. 2017. 23 февраля. URL: www.transparency.org.uk/whatever-happened-to-the-great-british-gold-rush/

340

Saper Law attorneys compare American and British Defamation suits // Saperlaw.com. 2010. 24 февраля. URL: https://saperlaw.com/2010/02/24/saper-law-attorneys-compare-american-and-british-defamation-suits/. Этим неоднократно пользовались российские олигархи, в последний раз — когда им не понравилось то, что написала о них Кэтрин Белтон, которая много лет проработала московским корреспондентом Financial Times, в своей книге «Люди Путина». В 2021 году такие, казалось бы, «продвинутые» олигархи, как Абрамович, Фридман и Авен, подали в суд на Белтон.

341

Именно это произошло после одного из первых «Туров клептократии», организованных антикоррупционным активистом Романом Борисовичем. Многие знают его по документальному фильму на канале Channel 4 «Из России с наличными», где он, представ под видом министра здравоохранения России, разоблачил шокирующий уровень коррупции с участием ведущих британских агентств недвижимости. В рамках «Туров клептократии» группа активистов посещала роскошные дома, приобретенные в Лондоне иностранными покупателями на деньги сомнительного происхождения. Одним из героев такого тура стал сын Владимира Якунина, друга Путина, который много лет возглавлял РЖД. Андрей Якунин высокообразован, утончен, умеет прекрасно говорить. Но, когда его дом в Хайгейте включили в тур, он, казалось, напрочь забыл про какую бы то ни было свободу слова. de Haldevang M. How the family of Vladimir Putin’s US-sanctioned ally uses British companies to burnish its reputation // Quartz. 2017. 26 июля. URL: https://qz.com/1037549/how-the-family-of-vladimir-putins-us-sanctioned-ally-uses-british-companies-to-burnish-its-reputation/. Как и следовало ожидать, была нанята престижная юридическая фирма Mishcon de Reya, которая обвинила антикоррупционных активистов и освещавшие «тур» СМИ в незаконном преследовании Якунина-младшего, а также в нарушении неприкосновенности его частной жизни. Я хорошо помню тот день. Угрозы подействовали на многих участников тура; большинство были крайне напуганы выдвинутыми против них обвинениями. Небольшие СМИ, опасавшиеся закрытия, удалили эту историю и написали письма с извинениями. Даже самым смелым из моих друзей-журналистов потребовалось день-два, чтобы прийти в себя и понять, что их сильно одурачили пугающими юридическими формулировками.

342

Belton C. Putin’s People. С. 363.

343

Bullough O. Butler to the World; Harrington B. Capital without Borders: Wealth Managers and the One Percent. C., MA: Harvard University Press, 2016; Burgis T. Kleptopia: How Dirty Money is Conquering the World. L.: William Collins, 2020; Bullough O. Moneyland: Why Thieves And Crooks Now Rule The World And How To Take It Back. L.: Profile Books, 2018; Cooley A., Heathershaw J., Sharman J. C. The Rise of Kleptocracy: Laundering Cash, Whitewashing Reputations // Journal of Democracy 29. 2018. № 1.

344

Согласно утекшим из Бюро финансовых расследований документам, FinCEN Files, за период с 2012 по 2016 год Barclays помог Ротенбергу отмыть 60 млн фунтов стерлингов и разместить их в офшорах. В отчетах Бюро о подозрительной деятельности (SAR) отмечено, что другие счета в Barclays, предположительно связанные с Ротенбергами, оставались открытыми до 2017 года. См. FinCEN Files: Sanctioned Putin associate ‘laundered millions’ through Barclays // BBC Panorama. 2020. 20 сентября. URL: https://www.bbc.co.uk/news/uk-54225577. Путин, как правило, давал «зеленый свет» такой деятельности. См.: Pandora Papers // International Consortium of Investigative Journalists ICIJ. 2021. 3 октября. URL: https://www.icij.org/investigations/pandora-papers/

345

Oral statement to Parliament. PM Commons Statement on Salisbury incident response. 2018. 14 марта. URL: https://www.gov.uk/government/speeches/pm-commons-statement-on-salisbury-incident-response-14-march-2018

346

Bullough O. Butler to the World.

347

Intelligence and Security Committee of Parliament Russia, presented to Parliament pursuant to section 3 of the Justice and Security Act 2013 // Pandora Papers. 2020. 21 июля URL: chrome-extension://efaidnbmnnnibpcajpcglclefindmkaj/https://isc.independent.gov.uk/wp-content/uploads/2021/03/CCS207_CCS0221966010-001_Russia-Report-v02-Web_Accessible.pdf; Percival R., Members of House of Lords linked to firms with ties to Russian state, says report // Express. 2022. 22 июля. URL: https://www.express.co.uk/news/politics/1313037/house-of-lords-russia-report-westminster-Intelligence-and-Security-Committee-latest

348

Belton C. Putin’s People. С. 364

349

Royals for Hire // Channel 4 Dispatches. 2021. 10 мая. URL: https://www.channel4.com/programmes/royals-for-hire-dispatches

350

Значительная часть этих денег наводнила рынок недвижимости, что привело к резкому росту цен на жилье. См.: McGeever J. UK Draws Billions in Unrecorded Inflows, Much from Russia — Study// Reuters. 2015. 10 марта. URL: http://uk.reuters.com/article/uk-markets-capital-flows-deutsche-idUKKBN0M61FM20150310

351

Belton C. Putin’s People. С. 356, 361.

352

Там же. С. 350–51. Об исторических параллелях с системой крепких связей между сообществами русских эмигрантов за рубежом и их родиной см.: Soldatov A., Borogan I. The Compatriots. The Brutal and Chaotic History of Russia’s Exiles, Émigrés, and Agents Abroad. New York: PublicAffairs, 2019.

353

Hartmann M. Die Globale Wirtschaftselite. Согласно исследованию Хартманна, только три россиянина из глобального списка Forbes за 2015 год проживали за пределами России. Близкий друг Путина и товарищ по хоккейной команде Геннадий Тимченко, гражданин Финляндии, жил в Швейцарии (хотя по полгода проводил в Москве). Дмитрий Рыболовлев, заработавший состояние на производстве калийных удобрений, ныне являющийся мажоритарным акционером и президентом футбольного клуба «Монако», жил в Монако. Российский магнат Михаил Фридман, выходец из еврейской семьи с Украины, ставший международный инвестором, жил в Великобритании. Но даже он не мог распрощаться со своей (деловой) жизнью в Москве, где проводил 40 % своего времени. См.: Hartmann M. The International Business Elite: Fact or Fiction? // LSE Conference, Changing Elites in Europe, London. 2015. 26–27 ноября. Выводы Хартманна подтверждаются исследованием Кристобаля Янга, которое показало, что всего 16 % миллиардеров в мире живут не в тех странах, где они родились. Из этой доли 30 % переехали в другую страну еще в детстве, 39 % — в начале карьеры, прежде чем разбогатеть, и только 31 % — уже после того, как достигли успеха. Young C. The Myth of Millionaire Tax Flight: How Place Still Matters for the Rich. Stanford, CA: Stanford University Press, 2018. С. 47–52.

354

Разумеется, существуют способы обойти антиофшорный закон 2015 года. Чтобы проводить в России столько времени, сколько он хочет, и сохранить свой статус российского резидента, миллиардер Александр Мамут перевел свои иностранные активы в траст, учрежденный на имена своих несовершеннолетних детей, которые не являются резидентами России. Дзядко Т., Темкин А., Терентьев И. Миллиардер Мамут переписал часть своих активов на троих детей // РБК. 2015. 25 февраля. URL: www.rbc.ru/business/25/02/2015/54edfff59a7947af8e47ee51

355

Березанская Е. Родина зовет: как миллиардеры отреагировали на призыв к деофшоризации // Forbes Russia. 2015. 20 апреля. URL: www.forbes.ru/milliardery/286477-rodina-zovet-kak-milliardery-otreagirovali-na-prizyv-k-deofshorizatsii

356

Winters J. A. Oligarchy. Также см.: Cooley A., Heathershaw J., Sharman J. C. The Rise of Kleptocracy: Laundering Cash, Whitewashing Reputations // Journal of Democracy 29. 2018. № 1. С. 39–53, 49; Trudolyubov M. The Tragedy of Property: Private Life, Ownership and the Russian State. B.: Polity Press, 2018.

357

Gould-Davies N. Economic Effects and Political Impacts: Assessing Western Sanctions on Russia // BOFIT Policy Brief 8. 2018.

Content

Элизабет Шимпфёссль
Безумно богатые русские. От олигархов к новой буржуазии

Предисловие 2022

«Бабий бунт»

Богатые тоже плачут… и мы плачем с ними

Худшее для олигархов впереди?

…кому мать родна

Цинизм Запада

Предисловие 2018

Введение

Изучая богатых русских

Социологические исследования богатых

Российская буржуазия

Как стать буржуа в постсоветской России?

Интервью

Структура книги

Глава 1 Краткая история обогащения

Из олигархов в буржуазию

Нарративы обогащения

Предпринимательский дух олигархов

Высокообразованная элита

Миллиардер — «такой же, как все»

Глава 2 Превращение в буржуа

Культурная всеядность

Зримые статусные маркеры: одежда и женщины-трофеи

Средства передвижения

Интеллигенция как идеал для буржуазии

Культурность

Надменность как маркер превосходства

Глава 3 Добиваясь легитимности и превосходства

Наследие 1990-х

Все дело в генах?

Религиозность

Социальное неравенство и ностальгия по советским временам

Глава 4 История семьи

Воскрешение дореволюционной семьи

Воскрешение советской семьи

Парадокс чисток и расцвет советского «хорошего общества»

Глава 5 Богатые русские и филантропия

Возрождение филантропической традиции российской аристократии

Неформальные сети

Развитие гражданского общества

Религиозная благотворительность

Поддержка детей

Филантропия в сфере искусства

Поиск смысла жизни

Филантропия в искусстве как путь к бессмертию

Глава 6 Мужской мир

Гендерные отношения в России

Буржуазная маскулинность

Гомосексуальная буржуазная маскулинность

Буржуазные женщины

Глава 7 Воспитание наследников

Денис и золотая молодежь

Образование

Родительское воспитание и наследие советской интеллигенции

Взросление наследников

Отказ в наследстве

Глава 8 Богатые русские и Ззапад

Такие разные глобальные образы

Межличностная напряженность между Востоком и Западом

Подозрительность к Западу

Превосходство России над Западом

Лондон — рай для богачей

Россия притягивает и отталкивает

Сталин в Челси

Заключение

Превращение в буржуа

Легитимация привилегий и преимуществ

Идеология благих дел

Молодое поколение

Российский доминирующий класс

Послесловие 2022

Олигархи как российское явление

Олигархи как продукт социального неравенства

Молодое поколение: прагматизм и цинизм

Примечания