Чернов Сергей

Двойной генерал [СИ]

Глава 1. Залез в кузов — зовись груздем

В качестве эпиграфа.

«Единственный из командующих фронтами РККА 1941-го года, у кого карьера шла ровно, последовательно и имелся боевой опыт — это Дмитрий Павлов. От него единственного можно и нужно было ждать реального результата, и он единственный из всех был расстрелян. Скорее всего, это совпадение, так как он являлся и единственным, до кого в те жаркие дни можно было дотянуться и выдернуть на «ковер» для отчета. Расстрел выглядит чрезмерно жестким наказанием на фоне судеб других командующих фронтами, отделавшихся испугом и понижением. В отличие от некоторых из них, опыт Павлова мог быть полезен в последующие годы войны. Кроме того, немецкая военная машина работала так четко, что будь на месте Павлова сам Жуков — расстреляли бы и его. Сбой был системным, и даже гениальная личность в одиночку вряд ли исправила бы ситуацию — фронт воевал бы не намного лучше». (с) Мнение одного из не самых глупых доморощенных оналитегов.

— Ну, нахер! — возлежащий на диване седой мужчина в домашних тапочках аккуратно отбрасывает в сторону планшет. — Ещё один умник! А что делать с этим, давно известным? Восемьдесят процентов успеха или неуспеха любого дела зависит от руководства.

В глазах и голове полыхнуло и тут же погасло. Вместе с сознанием. Как будто кто-то сверху услышал, возмутился и тут же покарал дерзнувшего.

Попадание в кузов

Кирилл Арсеньевич уже несколько минут находился в полной прострации. Если бы он сейчас обладал материальным обликом, то со стороны можно было увидеть преклонных лет мужчину, относительно крепкого, которого, однако, старость неумолимо загоняла в угол. И хорошо, что никто не видел, насколько отвисла у него челюсть.

Мелькнула мыслишка «Ни хрена себе, почитал книжку», на ассоциативном поводке вытащившая воспоминание о старом анекдоте «Ни хрена себе, сходил за хлебом». Сначала Кирилл Арсеньевич решил, что смотрит сон. И тут же засомневался. Невероятно чёткие и почему-то узнаваемые лица. Да и как их не узнаешь? Облик Сталина знаком всем чуть ли не с детского садика, лицо Жукова, пока генерала армии, затмевалось образом, созданным Михаилом Ульяновым. Но артистический талант Ульянова настолько точно обрисовал знаменитого полководца, что физиономическое несовпадение полностью терялось. Остальных Кирилл Арсеньевич почему-то тоже знал. Но иначе, другой частью сознания. Как будто перед ним лежал справочник, открытый сразу на всех страницах. Вообще-то так тоже не бывает, но… было именно так. Мерецков, Тимошенко, Молотов, Ворошилов…

Мирно читал Кирилл Арсеньевич книжку о катастрофе в начале Великой Отечественной войны, валяясь на диване. О роли Павлова и других. Читал и усмехался. Как говорит нынешняя молодёжь, прокололись…, нет, точнее будет, обгадились все. Единственно, что реально можно поставить в вину генералу Павлову, он обгадился больше всех. Можно сказать, феноменально. Настолько эпично, что его всерьёз заподозрили в измене. Ладно бы тогдашний трибунал, но и среди современных историков всерьёз циркулировала такая идея. Глупости, — хмыкал Кирилл Арсеньевич. Зацепка слишком смехотворная. Во время первой мировой попал в немецкий плен, надо же! И его там завербовали, ага! Да кому там нахрен нужен никому не известный полуграмотный унтер?

Зато с другой стороны прекрасно знал пенсионер, к каким результатам могли привести пошлейшая некомпетентность, неадекватность, проще говоря, дурость руководителя. Элементарная неосторожность в критический момент может привести к катастрофе, что говорить о дурости.

В споре о том, кто опаснее на руководящих постах, дураки или шпионы, Кирилл Арсеньевич неизменно голосовал за дураков. Они опаснее. Намного опаснее. Шпиона можно переиграть, разоблачить. Дурак неуязвим.

А чем ещё заниматься человеку за семьдесят на глубокой пенсии? Дети, сын с дочкой, отпочковались и живут вдалеке. Летом хоть на даче можно отвлечься, а зимой что делать? Супруга, ещё бодрая с подругами лясы точит, да по хозяйству. А ему только и остаётся, что разгадывать тайны, засевшие в голове с детства.

«Это не сон!», — ударила догадка. Кино? Не бывает такого кино! Нет таких технологий, чтобы достичь такого невероятного натурализма. Не доросли. И не экран перед ним. Он смотрит на всё собственными глазами. За длинным столом сидят мужчины по большей части в военной форме. В высоких чинах. Почти сплошь генералы, есть и маршалы. Что-то обсуждают. Результаты манёвров? И чувствуется подспудное напряжение.

Кирилл Арсеньевич тоже начал что-то говорить после генерала Жукова. Он? Виртуальная челюсть отвисла ещё больше. Он не зритель! Если это кино, то он по ту сторону экрана. А чего это я там несу?! У него возникло отвратительное ощущение, что он едет в машине без водителя, управляемой дистанционно неизвестно кем. Всё бы ничего, но вдруг водитель с придурью? Или в краш-тест попал? Вот весело будет пассажиром в такой машине оказаться.

— В чём причины неудачных действий «красной» стороны? — на него смотрели жёсткие и требовательные глаза известного всему миру и много лет спустя после смерти большевисткого диктатора.

Кирилл Арсеньевич уловил за долю секунды смысл возражения персонажа, в котором он находился. До того, как тот раскрыл рот. Он уже понял, кто он. Именно это место он перечитывал в книге, лёжа на диване. «А ну, помолчи, идиот!» — Кирилл Арсеньевич ринулся в атаку и будто схватился за руль, который до того крутился сам по себе.

Сталин что-то почувствовал, посмотрел внимательнее немигающими глазами.

— Военные игры для того и проводят, чтобы выявить недостатки, товарищ Сталин.

Уже у персонажа, в котором сидел пенсионер, отвисла челюсть. Но не реальная. Наглец, неизвестным способом оказавшийся внутри него, овладел телом моментально. Будто сел за руль знакомого автомобиля. Продолжим, сказал наглец. Товарищ Сталин ждёт, не хрен собачий. Теперь бывший владелец тела чувствовал себя пассажиром в собственной машине. Удивление шокового уровня спасает от приступа лишающей разума паники. Пока спасает.

— Думать надо, товарищ Сталин, серьёзно думать. Наш устав диктует наступательную доктрину, а манёвры исходили из того, что «синие» атакуют первыми. Конфигурация же границы такова, что даёт преимущества напавшему первым. Генерал Жуков действовал исключительно правильно, формируя окружение Белостокской группировки. С нашей стороны, мы могли попытаться сделать то же самое с Сувалкинской группой. Со стороны Белостока ударом на север к Балтийскому морю и организацией жёсткого давления со стороны Прибалтийского округа.

В глазах Сталина Кирилл Арсеньевич уловил засветившийся интерес. Он уловил или генерал Павлов? Он. Павлов был в полной прострации, близок к истерике, но помешать не мог.

— Но ведь мы не собираемся нападать первыми? — он вопросительно посмотрел на Сталина.

— Нэт, — покачал тот головой.

— Тогда мы по внешнеполитическим мотивам отдаём инициативу противнику, а значит и преимущество первого удара, — Кирилл Арсеньевич помолчал и продолжил голосом Павлова, — На самом деле положение ещё хуже, товарищ Сталин. Намного хуже.

— Пачиму же? — диалог пошёл исключительно между ними. Все остальные притихли в ожидании «Ой, что-то будет».

— У нас вроде бы есть всё, чтобы противостоять нападению. У них есть танки, самолёты и артиллерия. И у нас тоже есть. Но только их танки, самолёты и пушки лучше наших. Войска имеют двухлетний опыт победоносных войн. Тактика взлома даже глубоко эшелонированной обороны отработана до степени ювелирного искусства. Взаимодействие войск на высочайшем уровне…

— Ви считаете, что германская армия более боеспособна, чем Красная армия?

— На данный момент, к сожалению, да. Простите, это доказывает польская кампания с немецкой стороны и финская с нашей. Немцы оккупировали Польшу за три недели. Мы всего лишь отодвинули финнов за три месяца. При крайне неприятном для нас соотношении потерь. Потери немцев мизерны.

В помещении повисла мёртвая тишина.

— А пачиму ви, товарищ Павлов, сказали, что их танки и самолёты лучше наших?

Кирилл Арсеньевич заметил, что когда Сталин начинал волноваться, акцент прорезался ярче. А присутствующие изо всех сил старались не глядеть в сторону Павлова. Кроме одного, которого пенсионер не узнал. Этот смотрел на него безотрывно, пылая яростным негодованием, но перебивать вождя не решался.

— По нескольким причинам. Преимущество может складываться из многих мелочей. Например, их мессершмитты быстрее наших «ишачков». Всего-то, километров на 80. В бою почти не сказывается. Однако немцы имеют выбор, принять бой или уйти. Допустим, четыре мессера наткнулись на пару И-16. Вчетвером они их легко собьют. Но если наших будет столько же или больше, немцы просто уйдут. Или подмогу вызовут.

Павлов, пусть уж он будет Павловым, раз в нём сидит, перевёл дыхание и продолжил.

— Это ещё мелочь. Они все радиофицированы. Все самолёты и все танки немцев имеют радиосвязь. Они в любой момент могут получить новый приказ, оперативно реагировать на изменение боевой обстановки. У нас такой возможности нет. Наши новые танки мощнее немецких, но этого мало…

Павлов помолчал и врезал на полную катушку. Настоящий Павлов внутри застонал.

— Нападение немцев на нас в настоящий момент будет напоминать резню стаей волков беззащитного стада.

Павлов сел. Молчание повисло по-настоящему гробовое. Понимал Кирилл Арсеньевич, стал понимать, что маху дал. Стоит сейчас Сталину движением брови дать отмашку, от него и костей не останется. Ты сомневаешься в непобедимости нашей славной Красной Армии, которая от тайги до британских морей? И понеслась… звезда по кочкам.

— Что ви предлагаете? — Сталин нарушил тишину сравнительно мирно, и все облегчённо задвигались.

— Думать, — пожал плечами Павлов, — Лично я буду тщательно обдумывать результаты манёвров. А потом заниматься вверенными мне войсками. К генералу Жукову заеду. Раз он мои фортификации критикует, пусть поучит.

— Это хорошо, товарищ Павлов, что ви хотите учиться. Нам всем надо учиться. Но с товарищем Жуковым у вас не получится. Ему следует занять пост начальника Генштаба. Мерецков не тянет.

Мерецков ощутимо сник. Жуков нахмурился. Остальные переглядывались. Павлов слегка хмыкнул.

— Ви против, товарищ Павлов?

— Да, товарищ Сталин. Мне кажется это неправильным. Мерецков может и не тянет, тут вам виднее. Но должность не для Жукова, это точно.

— Пачиму? — вопрос Сталина прозвучал в сопровождении признательного взгляда Жукова. Да правы были историки, упоминавшие нелюбовь Жукова к штабной работе.

— Командиров можно разделить на две большие группы. Полевые и штабные. Вам, товарищ Сталин, каким-то образом удалось совместить две эти… — Кирилл Арсеньевич замялся, слишком умные слова он опасался употреблять, но другого не нашёл, — две эти ипостаси. Но вообще-то такой… (опять заминка) такая универсальность людям не свойственна. Вам удалось и вы думаете, что на это другие способны. Но нет. Генерал Жуков ненавидит штабную работу, из него начальника Генштаба не получится.

И опять он победил. Не съёл его товарищ Сталин. Не только не съел, но и от Жукова отстал.

Всё на свете когда-то заканчивается. Закончилось и это совещание. Кирилл Арсеньевич добрался до своей гостиницы, с трудом удерживая настоящего Павлова от истерики. Запертый внутри генерал бушевал, орал, что-то требовал. Их обоих успокоил вид ночной Москвы из окон автомобиля. Кирилл Арсеньевич глядел во все глаза, а генерал заметил его необычный интерес. Будто турист иноземный.

В номере по его велению и Павлова хотению, тут они были единодушны, адъютант, подтянутый майор, сообразил бутылку коньяка на столик у кушетки. Накидал по-быстрому закуску.

— Саша, если хочешь, глотни рюмку, — генерал (он же генерал!) налил в две рюмки на две трети, — и оставь меня. Мне надо одному побыть.

Майор, не чинясь, одним махом проглотил коньяк и ушёл.

— Да кто ты такой, мать твою?! — орал внутри генерал. Кирилл Арсеньевич поднял рюмку и с наслаждением медленно направил в рот ручеёк обжигающей, ароматной жидкости.

— Надо бы тебе усики сбрить, — вслух заметил он, — чозахрень у тебя под носом?

— Кто такой, кто такой… — бурчал он вслух в ответ на неслышимые вопли генерала, — какая тебе разница? Мне 72 года, я из две тысячи …дцатого года. Как в тебя попал, сам не знаю. Зато знаю, что кончишь ты хреново. Очень хреново. Тебе жить осталось полгода. Тебя, дурака, расстреляют и правильно сделают. Твой случай уникальный. Не помню из всей истории человечества, чтобы кого-то расстреливали именно за то, что он идиот. Можешь даже погордиться.

Последние слова сочились презрением. Извините, не сдержался. Договаривался он с генералом часа два. Бутылка коньяка опустела на две трети. Не надо бы столько пить, но Кирилл Арсеньевич не мог удержаться от соблазна, которого не мог позволить себе лет десять как. Как же здорово быть молодым!

И надо было споить генерала. Иначе с этим твердокаменным и твердолобым справиться не представлялось возможным. Мысли его и чувства для Кирилла Арсеньевича были абсолютно прозрачны, как и свои собственные. Над ним не капало. Для страны в историческом контексте времени нет совсем, на всех парах она мчится к катастрофе. А у него лично несколько часов в запасе есть, можно поглумиться. Что он там выдумывает?

«Это происки иностранных разведок, не иначе… зря, зря я думал, что всё это враки… вот на что они способны, в голову залезают… как они это делают? Кто? Англичане? Японцы? Кто на такое может быть способен… и когда мне эту гадость подсадили…»

— Я бы попросил, — веско заявляет пенсионер, по-хозяйски распоряжаясь речевым аппаратом реципиента, — Сам ты гадость! Дурацкая причём.

Целых три минуты Кирилл Арсеньевич имел изысканное удовольствие вкушать цветистые обороты генерала, которые не рекомендуется употреблять в обществе интеллигентных дам. М-да, — решает он, — да, были люди в то время, умельцы, не то, что нынешнее, то бишь, моё племя. Во время паузы, что взял выдохшийся по итогу трёх минут генерал, тщательно сортирует и бережно помещает в самые защищённые хранилища генеральские перлы. Кто его знает, когда и где пригодится.

— Не надейся, — рассеянно бросает генералу пенсионер, опять нагло используя его язык, гортань и прочее, необходимое для издания как членораздельной речи, так и не очень. Это Кирилл Арсеньевич уловил у генерала робкую надежду на то, что ему помнилось, да, это временное помешательство, которое сейчас кончится и он заживёт своей счастливой генеральской жизнью.

Всё рушится после слов этой гниды, поселившейся в его голове.

— Оставь надежду, всяк сюда входящий, — декламирует «гнида», воздвигая обелиск над могилой несбывшейся сиюминутной мечты.

— А чего ты так расстраиваешься? — мирно спрашивает пенсионер, — Ну, сошёл ты с ума. Бывает. Не ты первый, не ты последний. О шизофрении что-нибудь слышал?

Кирилл Арсеньевич находит временное решение хоть как-то успокоить генерала. А то и оставшегося жалкого полугода до расстрела можно было лишиться. Сумасшествие вполне рабочий вариант, с него можно хотя бы начать.

— Сначала скажи, на какую разведку работаешь? — прорывается к управлению речью Павлов. На самом деле, конечно, Кирилл Арсеньевич позволяет.

— Сначала ты скажи, кто я? Я дух бестелесный, вселившийся в твоё сознание, может, ангел, а может, демон… Так? — Неожиданным способом заканчивает вопрос Кирилл Арсеньевич.

Генерал мрачно молчит. Крыть нечем.

— Ну, пусть я демон, ладно. Думаешь, какой-то человеческой разведке подвластны демоны и другие бестелесные сущности? Так и вижу картинку, как какой-нибудь Аббадон, падший и, между прочим, могущественный ангел, сидит с докладом в приёмной Лаврентий Палыча или адмирала Канариса. Сильное у тебя воображение, генерал. Снимаю шляпу. И снова надеваю, сильное, но дурацкое.

— Это почему?

— По кочану! Демоны человеку служить не могут, они охотники за их душами, и разбираются с человечишками, как повар с овощами. Это всё равно, как ты сейчас пойдёшь выполнять приказы и капризы своего адъютанта. Так не бывает.

Генерал упорно молчит.

— Давай сойдёмся на том, что у тебя раздвоение сознания. Ну, появился у тебя некий внутренний и чересчур самостоятельный голос. Ну, и ладно.

— Кто ты такой, Голос? — мрачно спрашивает генерал.

— Что-то с памятью твоей стало, — ёрничает Кирилл Арсеньевич, — я тебе уже рассказывал. Я — пенсионер, живу себе в своём родном двадцать первом веке и тут на тебе! Проваливаюсь лет на семьдесят в прошлое, в твою голову. Не самое лучшее место, знаешь ли… наверное, я умер. Инфаркт, инсульт, что-то такое. Перед этим как раз книжку про тебя читал. Как ты эпично обосрался в начале войны. И весь свой округ профукал.

— Так-так… давай ври дальше. Когда, говоришь, война началась? И с кем?

— Когда она началась, я тебе не говорил. И не скажу, если мы не договоримся. Больно прыткий…

— Ты уже сказал, — подсекает его генерал, — Ты сказал, что через полгода меня расстреляют, потому что прохлопал свой округ.

— Хм-м… — задумывается пенсионер. Генерал не совсем идиот, один и один сложить может.

— Если ты такой шустрый, то сам знаешь с кем. Их войска местами в нескольких сотнях метрах от твоих стоят, — Кирилл Арсеньевич решил не скрывать очевидные вещи, — А точную дату я тебе называть не буду, к тому же она измениться может.

— А чего ты перед Жуковым так расстилался? — после некоторого молчания спросил генерал.

— Это тебя расстреляют. А Жуков станет маршалом. Одним из тех, кого потом назовут маршалами Победы. А на тебя спишут катастрофу начала войны. И поделом. Дурак ты.

Внутри генерал снова скривился от такой характеристики. Но сделать ничего не мог, и Кирилл Арсеньевич веселится от души. Военный чин, под началом которого больше полумиллиона солдат и командиров, вынужден терпеть самые бесцеремонные характеристики в свой адрес. Неизвестно от кого.

— Я и сам знаю, что университетов не кончал, — бурчит генерал, — только где они, эти, которые кончали?

— А я хто? — спрашивает Кирилл Арсеньевич, подойдя к зеркалу, — Я заканчивал. Физмат педагогического института. Не университет, конечно, но для вашего времени вполне… слушай, сбрею-ка я твои усы. Не нравятся они мне.

— Ты говоришь, война начнётся летом? — генерал не обратил внимания на грядущую печальную судьбу своих усиков, — Не может такого быть. Сталин говорит, что немцы абсолютно не готовы вести войну в зимних условиях.

Кирилл Арсеньевич находит ножнички, с опаской берётся за опасную бритву, — м-да, мужчины в то время были намного брутальнее, иметь дело с таким инструментом всего лишь для бритья? — идёт в ванную. Пока он расправляется с усиками, — ему удалось не порезаться, за что он себя прямо-таки зауважал, — генерал продолжает ворчать.

— Врёшь ты всё. Не могут немцы напасть этим летом…

Кирилл Арсеньевич не обращает внимания, пока не вернулся в комнату. Надо было ложиться спать, время наступило такое, что даже слово «поздно» не подходит. Ещё немного и станет «рано».

Уже улёгшись в постель, с наслаждением ощущая свежесть простыней, лениво бросает генералу.

— Заткнись, дурень. Не могут напасть летом, потому что не готовы к войне зимой? Сам-то понял, что сказал? Совсем тупой? Тебе жутко повезло, что я в тебя влез. Я не военный, но военной литературы читал много. И даже в ваши военные игры играл, — пенсионер не стал рассказывать о компьютерных играх, нельзя так издеваться над человеком, — так что кое-что понимаю. А причины поражения Западного особого округа разобраны военными историками по косточкам.

— Когда война начнётся?

— Я сказал. Летом. Точно тебе знать не надо, а то сболтнёшь ненароком. Спи давай. У тебя завтра трудный день. И много трудных месяцев.

Павлов некоторое время не хотел успокаиваться, лез с вопросами, но Кирилл Арсеньевич бросил ему «Всё, я сплю» и отгородился от него. Выяснилось, что и это он мог. А сам погрузился в размышления, на которые раньше не мог отвлечься. Что же с ним произошло?

Как-то он смеялся до слёз над малолетним внучатым племянником, который вдруг с увлечением стал читать «Войну и мир». Дойдя до Бородинского сражения, а до того ахая над Аустерлицким, отрок постоянно причитал «Да кто ж так воюет? Да как так можно?». Вспомнил до того, как провалился в этого никчёмного генерала, когда читал о нём. Как же он понимал почти своего потомка из параллельной генеалогической ветки! Точно такое же чувство у него возникало при чтении о злоключениях павловских армий. Да разве можно так воевать?! Да любой грамотный человек на месте Павлова проявил бы себя лучше.

И что получилось? Не говори вслух своих желаний, а то сбудутся? Сатана или божество какое забросило его в сознание этого дундука в генеральских… не, погон тут пока нет. С генеральскими звёздами в петлицах. Теперь нас обоих расстреляют? Ну, уж нет!

Но чтобы не сгинуть бесславно под пулями своих, надо разобраться, что произошло и почему. Он разбирал по книге подробности происшедшей катастрофы и никак не мог понять логику действий командующего, в сознание которого вдруг поселился. Понятно, что он дурень, но в действиях любого дурня всегда есть какая-то, пусть дурацкая, логика. Он встал в тупик, не смог разрешить эту загадку. И сейчас не мог. В книге рассматривалась версия сознательного предательства, но Кирилл Арсеньевич в неё не верил. Никаких серьёзных, как говорит нынче молодёжь, пруфов нет. Ведь Германию разгромили, архивы, ладно, могли уничтожить. Но должен быть куратор для такого агента. Но никто из немецких начальников ни в чём подобном не признался. Мотивов скрывать не было. Впереди виселица, агент расстрелян, что уж тут. Нет, никаких следов не обнаружено.

Это всего лишь попытка объяснить непоследовательность и нелогичность поступков командующего. А разве проигрывающие в казино или просто напёрсточникам на улице ведут себя логично? И разве можно их заподозрить в том, что они целенаправленно проигрывают всё, вплоть до штанов? Павлов очень напоминал человека, впервые севшего за руль трактора и бессистемно дёргающего все рычаги подряд в надежде, что найдёт один из них, волшебный. Такой, что одним махом укротит взбесившуюся машину.

Кирилл Арсеньевич всего не понял. И раньше так думал, но одно теперь знал точно: Павлов — не шпион. Странно было не знать, находясь у него в сознании и распоряжаясь всей памятью, как папкой «Мои документы» в компьютере.

Но появляются догадки. Он вспомнил хорошую поговорку: «Если не знаешь, куда плыть, ни один ветер не будет попутным». В точку! Павлов не знал, куда плыть. Он был жестоко дезориентирован. То, что он не тянул на генерала в силу своего развития, сразу стало ясно. Но Кирилл Арсеньевич, многое читавший о войне, сильно подозревал, что никто из нынешних генералов и маршалов своим званиям не соответствовал. Глупости писали те, кто серьёзно верил в то, что ситуацию катастрофы 41-го года могли бы предотвратить репрессированные Блюхер, Тухачевский и Егоров. Они тоже никакие не маршалы, на самом деле. Хорошо если хоть кто-то из них на полковника тянули. И поди его ещё найди.

В памяти всплыла картинка, на которые был так щедр июнь 41-го года. На самом деле такой картины не существует, никто её не рисовал и не фотографировал. Тем не менее, она пробирала морозом до костей. Покинуть Белостокский выступ, который немцы охватывали в кольцо, можно было только по одной дороге среди болот, ведущей в местечко Слоним.

Очевидцы, те же немцы, описали происходящее в мемуарах. Картина вышла настолько жуткой, что казалось, будто кровь сочится из строчек и страниц.

Концов потока из техники, солдатских колонн, толп беженцев не было видно даже с самолёта. Обстрелы, бомбёжки никакого эффекта не оказывали. Никто даже не пробовал прятаться. Разбитые машины сбрасывали в кювет, трупы иногда не успевали, бесконечные толпы шли по ним, превращая их в кровавую кашу. Это было похоже на исход леммингов или нерест лососей. Кое-что потрясённый Кирилл Арсеньевич понял, когда дошёл до одного эпизода. Немцы попытались не очень большими силами остановить колонну. Красноармейцы бросились в атаку не дожидаясь команды, не обращая внимания на стрельбу. Даже сражённые не желали падать и какое-то время им это удавалось. Самое главное, что поразило Кирилла Арсеньевича, у раненых и убитых немцев впоследствии находили раны на горле от зубов. Никакой это не героизм. Это смертное отчаяние попавшего в капкан дикого зверя.

«Нет. Пусть меня расстреляют, но этого не будет», — твёрдо решает похолодевший при этих воспоминаниях Кирилл Арсеньевич.

Утром, за завтраком в ресторане гостиницы, — хотя какое утро, обеденное время для нормальных людей, — адъютант заметил.

— Что-то вы какой-то не такой, товарищ генерал.

— Будешь тут не таким… поехали к Сталину, — он встал.

Едва продрав глаза, он допёк своего нежеланного гостя почти до истерики и тот вывалил ему картинку. Ту самую, исход в Слоним. Генерала тоже пробрало до костей.

— Демон я, не демон, дух — не дух, но я не хочу, чтобы это случилось. Ты что же думаешь, всё увидел? На тебе ещё! А вот ещё!

На Павлова сыпятся картинки одна за другой. Документальные хроники бомбёжек советских городов, входящие в эти города немецкие войска, бесконечные толпы бредущих по дорогам беженцев, огромные колонны пленных красноармейцев, виселицы с повешенными, массовые расстрелы и сжигание деревень вместе с жителями…

— Прекрати!!! — Не выдерживает генерал.

Кое-как встал, веселёнькое получилось утречко после нескольких часов забытья, которое сложно назвать сном. Конечно, видок генерал имел бледноватый. Да ещё задорные усики сбрил…

Сталин принял его не сразу. Поскрёбышев сказал, что Иосифа Виссарионовича пока нет на месте. В приёмной толклось несколько штатских и Мерецков, который сразу бросился к нему.

— Дмитрий Григорич! — они отошли в сторонку. Мерецков просился к нему в округ. Хоть кем, соглашался даже на комдива. Павлов и Кирилл Арсеньевич посмотрели на него строго и оценивающе.

— Хорошо, я поговорю с товарищем Сталиным. Но сразу предупреждаю, можешь из огня да в полымя попасть.

Мерецков исчезает, а появившийся через четверть часа товарищ Сталин принимает генерала только через час с лишним. Павлов не скучает, поговорить ему есть с кем, и есть о чём. Кирилл Арсеньевич даже удивился адаптивности его психики. Натурально, из таких людей получались бы неплохие гвозди.

Надо готовиться к разговору с вождём. И Кириллу Арсеньевичу имелось, что посоветовать генералу. Из кабинета выходит штатский, «Из наркомата тяжёлой промышленности», — равнодушно просвещает Павлов. И даже фамилию называет, но Кирилл Арсеньевич не берёт себе труд запоминать.

— Проходите, товарищ генерал, — приглашает Поскрёбышев.

— Что у вас, товарищ Павлов? — Сталин набивает трубку. Вчера он не курил, — отмечает Кирилл Арсеньевич. Зря его в фильмах изображали с трубкой постоянно.

— Многое, товарищ Сталин, — генерал присаживается сбоку у длинного стола, примыкающего к главному. Начать он решает с просьбы Мерецкова.

— Смотрите, товарищ Павлов. Под вашу ответственность, — Сталин снимает трубку, передаёт Поскрёбышеву указание в кадровое управление наркомата обороны. Заодно и звание ему понизил. Это-то понятно. Не с руки генералу армии подчиняться генералу армии.

— Если что, сам расстреляю, — Кирилл Арсеньевич сам от себя не ожидает этих слов, да ещё брошенных таким холодным тоном. Даже Сталин проникся, смотрит на него долгим взглядом, в котором блеснуло нечто похожее на уважение.

— А не усилить ли мне тебя работниками Лаврентия Палыча? — вопросец звучит с подковырочкой, с подтекстиком. И генерал, и Кирилл Арсеньевич это понимают. Немного по-разному, но ясно.

— Товарищ Сталин. Я от любого усиления не откажусь. Не знаю, чем там товарищ Берия мне может помочь, но я бы и от полка НКВД не отказался. А ещё лучше дивизии. А ещё лучше от самого Лаврентия Палыча.

Сталин закашлялся от смеха. Табачный дым попадает в горло, и Кирилл Арсеньевич ловит себя на желании постучать ему по спине, но сдерживается. Сталин, отдышавшись и всё ещё усмехаясь, снимает трубку.

— Александр Николаевич, товарищ Берия пришёл? Харашо. Зови его.

Павлов слегка дёргается. Кирилл Арсеньевич в недоумении посылает мысленный запрос. Эге, а генерал-то наркома внутренних дел побаивается.

Меж тем в кабинет заходит Лаврентий Павлович. Генерал бестрепетно, — Кирилл Арсеньевич позаботился об этом, — здоровается с ним за руку. Берия остро блеснул в его сторону стёклами пенсне и вопросительно смотрит на Сталина.

— Вот, Лаврентий. Товарищ Павлов просит откомандировать тебя в свой округ, — и снова смеётся.

— Почему нет? — поддерживает шутку генерал, — Дураков нет отказываться от таких работников.

— И зачем я вам понадобился, Дмитрий Григорьевич? — опасно улыбается Берия.

— О-о-о! — мечтательно закатывает глаза генерал и резко себя обрывает, — Нет-нет-нет. Даже мечтать не буду. Всё равно товарищ Сталин вас не отдаст.

Наконец-то Берия оттаивает и тоже улыбается. Генерал, вернее Кирилл Арсеньевич, но он уже не отделяет себя от Павлова, решает перехватить инициативу.

— Хорошо, что вы зашли, Лаврентий Палыч, — оба смотрят на него заинтересованно, и генерал принимается излагать.

Слушали его внимательно, перебивали уточняющими вопросами только изредка. Генерал говорит почти час. Берия через десять минут достаёт блокнот и делает записи. Сталин что-то черкает у себя.

— Значит, говорите, что радиозаводы надо перевести в разряд стратегических оборонных предприятий? — задаёт последний вопрос Берия.

— Да. Я бы даже поставил их в самое привилегированное положение. Хотя бы на время. Хорошо бы ещё уметь шифровать связь так, чтобы мы могли спокойно переговариваться, а враг подслушать не мог. Но вряд ли успеем в ближайшие год-два.

— Это правильно, — вынес вердикт Сталин. На этом содержательная часть разговора заканчивается. У Сталина. На выходе Берия придерживает Павлова за локоть.

— Зайдёмте ко мне, Дмитрий Григорич.

— Надеюсь, не на допрос, — попытался пошутить генерал, но Берия шутку не принимает.

Кирилл Арсеньевич не рассчитывал на участие в своих делах Берии. Чистой воды случайность, если только Сталин заранее не спланировал. Но он не мог. Павлов не собирался идти к нему на приём, решение принял спонтанно. Но раз так вышло, то отказываться от помощи такой мощной фигуры глупо. И он задержался в Москве ещё на неделю. Только через неделю вылетел в Киев в округ Жукова.

После короткого разговора в кабинете Берии он отправился в рейд по московским заводам. Кирилл Арсеньевич только вздыхает про себя, не тревожа генерала своими посторонними сожалениями. Москва образца 41-го года совсем другая. На редких бездельников, подобно заполонившим в его время Москву, смотрят косо. Хотя нет, не смотрят. Не на кого. Здесь Москва пролетарская, инженерная, научная. Не офиссно-планктонная, как в его время. Кирилл Арсеньевич проникается к столице горячими чувствами. Влюбляется заново, как в свою любимую, безнадёжно постаревшую и обрюзгшую супругу, и вдруг вновь ставшую юной и засверкавшую огнём в глазах.

По заводам генерала сопровождал выделенный для него Берией офицер. Владимир Крайков, в звании капитана госбезопасности был относительно молод. Если за тридцать, то не много. Ростом на палец выше генерала, крепкий подтянутый мужчина. Сейчас они находились в цехе рядом с инженерами и парой рабочих. Тут же находился сам Астров Николай Александрович, ведущий конструктор. Астров по виду мрачно слушает его, поблёскивая острыми умными глазами из-под кустистых бровей и нацелившись крупно вылепленным носом.

— В этом нет ничего особо сложного, — наконец-то оценил он хотелки генерала, — Поступит указание сверху, за полгода наладим выпуск таких установок.

Кирилл Арсеньевич внутренне ужасается. Конечно, они наладят. Только к тому времени от его войск останутся рожки да ножки.

— Нет-нет-нет! — энергично протестует он, — Какие полгода?! У вас несколько недель, максимум, месяц!

— Это технически невозможно, — пожимает плечами конструктор.

— Невозможно, — соглашается генерал, — Если делать с самого начала. От вас требуется другое.

Генерал принимается объяснять.

— Вы поймите. Нам в таком количестве танки БТ-7, Т-26, ваш Т-40 и другие малые танки не нужны. Это разведывательные танки, ещё их можно применять в качестве боевого охранения. Для этого они тоже не слишком хороши, но больше их просто приткнуть некуда. В армии ощущается нехватка мощных ударных танков. Средних и тяжёлых. Малые танки в таком количестве нам не нужны. Их крупнокалиберные пулемёты шьют насквозь, как бумагу. Вы, извините, но вы изготавливаете лакомые мишени для врага…

Окружающие мрачнеют. Никому не понравится, когда его работу оценивают так низко.

— Имея избыток совершенно ненужной техники, ощущаем полное отсутствие нужной.

— Какой? — спрашивает кто-то.

— Вот представьте, идёт колонна войск и попадает под авианалёт. Что делать? Ни танки, ни бронемашины зенитными средствами не оснащены. Мы кустарным способом сдваиваем или счетверяем обычные пулемёты, те же максимы, и получаем требуемое. ДШК спаривать не умеем. Действующие зенитные установки хороши, но они не приспособлены для стрельбы с колёс.

Генерал огляделся. Народ мрачновато, но внимательно его слушает.

— Приказ сверху вам будет. Нам нужен способ быстрой переделки вашего танка Т-40 в зенитную самоходную установку. Причем так, чтобы мы на месте могли переделать. Если испытания будут признаны успешными, вы перейдёте на выпуск именно их. Желательно ещё Т-26, их у нас много…

— Это Обуховский завод, — пресекает его мечты Астров, — им сподручнее.

Генерал и капитан уезжают, озадаченные и чешущие в затылках инженеры и рабочие остаются. «Ничего», — думал генерал, мимоходом разглядывая в окно Москву, — «Пусть почешутся».

— Как разговор? — интересуется капитан.

— Состоялся. Им нужен приказ для перевода работы на изменённую технику, — генерал помолчал и буркнул, — Выпускают какую-то ненужную хрень. Вот скажи, капитан, это что за танк, который из снайперской винтовки пробить можно?

— Что, правда? — капитан удивляется, а генерал кривится.

— Правда. С полутора километра может и не пробьёт, а с полукилометра в борт запросто. Если под прямым углом.

После обеда генерал провёл время в наркомате обороны. Провести приказ для Астрова сходу не получилось. Генерал решает зайти с фланга, если использовать военную терминологию. Сумел уговорить полковника, начальника артуправления, дать положительное заключение на своё предложение о создании экспериментальных образцов передвижных зенитных установок на гусеничном ходу.

Между разными и сходными по назначению ведомствами всегда есть конкуренция. Ему ли, бывшему начальнику Бронетанкового управления об этом не знать? Бронетанковому управлению и артуправлению требуются родственные заводы, иногда одни и те же. Существуют фонды на металлы, в первую различных сортов высококачественной стали, что тоже не резиновые. Грубо говоря, изготовление пары-тройки пушек требует тех же ресурсов, что и один танк.

Павлов ненароком задел очень чувствительную струнку. Мобильные зенитные установки (ЗУ) очень похожи на танки. И по изготовлению и эксплуатации и прочим параметрам. Отличается только назначение, у танков — наземные цели, у ЗУ — воздушные, с возможностью поражать и наземные. То ли самоходное орудие, то ли зенитка на гусеницах. Неизбежно возникает межведомственная коллизия. Бронетанкисты костьми лягут против неестественного, по их мнению, скрещивания бульдога с антилопой. Зато артиллеристы с наслаждением влезут на чужую полянку и вволю там попасутся. Хотя родилась в связке другая идея, которую позже не помешает проверить. А если обозвать ЗУ зенитным танком и отдать этот пирог бронетанкистам? Не выйдет, слово «зенитный» на первом месте, значит, отдадут зенитчикам. То есть, артиллеристы отрежут от бронетанкового пирога изрядный кусок. Грубо говоря, сколько сделают зенитных танков, настолько же меньше произведут обычных.

Хорошо, что есть товарищ Сталин, против мнения которого храбрые бронетанкисты плевать не будут. Ответом и смыть может. Только сейчас и до Павлова, а скорее, до Кирилла Арсеньевича дошло, а уж он поделился с подопечным своими наблюдениями. Дошло, отчего в глазах Сталина веселились чёртики, когда Павлов делился с ним и Берией своими идеями о ЗУ. Он видел, как Павлов, сам танкист и недавно работавший начальником Автобронетанкового управления РККА, ни мало не задумываясь, давит любимые мозоли родных танкистов.

— Выпуск лёгких танков надо немедленно прекращать. В армии их уже десятки тысяч, а для чего они? Столько танков для разведки и патрулирования не нужно, а для фронтальной атаки они абсолютно непригодны, их любая артиллерия, как городошные кегли повышибает. Пара противотанковых ружей запросто роту лёгких танков остановит…

— Противотанковых ружей? — остро блеснул пенсне Берия.

— У поляков они были, пара штук нам в руки попала, — извернулся Кирилл Арсеньевич, пока Павлов уже приготовился рвать на себе волосы, кляня болтливость пенсионера. Надо ж так засветиться! Ничего такого в РККА образца 1941 года не было.

— Бронепробиваемость до 30 мм на расстоянии полукилометра. У нас только у Т-26 лобовая броня 30 мм, у остальных меньше…

— Т-34 и КВ есть, — возражает Берия.

— Их мало! — чуть не стонет Павлов, — Я про лёгкие танки говорю, их несоразмерно много. А Т-34 и КВ-1 выпускать надо. Есть у них кое-какие болезни…

— Харашо, товарищ Павлов, — останавливает их перепалку Сталин, — Ми вас поняли. А что скажете про тяжёлые и средние танки?

Поговорили и о них. Об этих танках Кирилл Арсеньевич тоже читал, увлёкся как-то темой. Он-то читал, а генерал раньше работал начальником автобронетанкого управления наркомата обороны, лично курировал создание танка Т-34. Сталин по итогу разговора даёт Берии поручение организовать спецполигон для испытания выпускаемых танков.

— Решение о полном прекращении выпуска лёгких танков надо готовить, товарищ Павлов. Просто так на ходу планы не поменяешь.

— Так и не надо прекращать выпуск. Перепрофилировать производство лёгких танков под передвижные ЗУ… — Павлов забеспокоился, что его не так поняли. Сталин поднял ладонь.

— Ми поняли, товарищ Павлов. У вас всё?

Кирилл Арсеньевич быстренько покопался в памяти, вроде всё, и кивнул. На этом аудиенция и закончилась.

Генерал Жуков.

Ему пришлось ещё пометаться по Москве пару дней, прежде чем он вырвался в Киев. В наркомате выцыганил огромный ТБ-7, на нём и прилетел в гости к Жукову. Тот проявил к коллеге и соседу внимание, сам прибыл на аэродром встречать дорогого гостя. Павлов вышел из самолёта со своей невеликой свитой, кроме адъютанта Саши и капитана Крайкова, которого откомандировали в его округ, и водителя, больше никого не было.

Жуков улыбался, но ощущалась настороженность. Генерал Павлов с подсказки Кирилла Арсеньевича понял, что тот опасался обиды за критику по результатам манёвров. Поэтому генерал Павлов искренне расцвёл при виде Жукова.

— Товарищ генерал! Георгий Константинович, всё-таки нашли для меня время! — и раскинул руки для объятий. Уклониться, будь у него такое желание, Жуков уже не успевал.

Всё время, что Павлов провёл у Жукова, он вёл себя, как друг. Как друг и младший товарищ, ловящий каждое слово. Хотя иногда случалось и не так.

Но сначала он попросил у Жукова связь и позвонил в свой округ. Жуков одобрительно выслушивал все указания, что он отдавал своему штабу.

— Оборудование укреплений Брестской крепости прекратить. Ждать моего приезда.

— Приказ о передислокации частей всех родов войск к западной границе отменить. Для тех, кто не успел это сделать полностью.

— Разукомплектование старой оборонительной линии прекратить. Восстановить связь. Остальные мероприятия после моего приезда.

Павлов подержал трубку на весу, потом медленно положил. Хватит им пока. Остальное позже, сами всё равно не смогут. Жуков смотрел на него одобрительно.

— Во-первых, спасибо тебе, Дмитрий Григорич. У меня внутри прямо похолодело, когда Иосиф Виссарионович меня на Генштаб начал сватать.

— Пустяки, — отмахнулся Павлов, — ты не кабинетный работник, это все знают.

Жуков кликнул адъютанта. И на столе материализовалась бутылка запотевшей «Столичной», бутерброды, пара стопок. Павлов понял, что разговор будет серьёзный. Жуков разлил прозрачную жидкость по стопкам и сказал:

— Хорошо, что твой соглядатай отвлёкся. А то серьёзно и не поговоришь. Ну, что? Во здравие?

— Да, — Павлов поднял свою рюмку, — Я всегда за. Разговор это хорошо. Ну, кроме антисоветских заговоров, конечно.

Жуков от такого запредельной смелости юмора чуть не поперхнулся. Павлов, глумливо ухмыляясь, осушил рюмку одним махом.

— Ну, и шуточки у тебя, — Жуков смахивал выступившие от напряжения слёзы, — Ты как-то сильно изменился, я тебя прямо не узнаю.

— Нам всем надо меняться, — пожал плечами Павлов, и назидательно поднял палец, — и желательно, в лучшую сторону.

На серьёзный вопрос Жуков решился после второй рюмки.

— Как думаешь, Дмитрий Григорич, когда война будет?

— Мы на то и военачальники, чтобы думать. И всё больше о войне. А как же? Давай подумаем.

Павлов и Кирилл Арсеньевич взяли небольшую паузу и принялись объяснять Жукову политику партии и правительства, и как её надо воспринимать.

— Ты, надеюсь, понимаешь, что когда в газетах пишут, что у нас с Германией мир и вечная дружба, это не для нас пишут? И Сталин и всё высшее руководство знают, что война с Германией будет. И мы знаем.

Жуков задумчиво кивнул, — а что тут не знать? — и Павлов продолжил:

— Сталин считает, что в этом году Гитлер не нападёт. Вермахт к зимней войне не готов, а летней кампании на такую большую страну не хватит. Сталин прав. Гитлер к зимней войне не готов, и Сталин справедливо полагает, что Гитлера это остановит.

— А ты думаешь, нет? — остро взглянул на него Жуков. Момент был опасный. Время такое, даже между своими, между друзьями, следует быть крайне осторожным. Но и довести нужные мысли надо.

— А мне зачем думать? — Павлов бесстыдно дезавуировал собственный призыв в начале разговора, — Я, видишь ли, военный. Вот скажи, возможно ли такое, чтобы Германия вместе со своими союзниками объединилась бы с Англией и США и вместе напали на СССР?

— Уже нет.

— Тем не менее, мы, военные, должны быть готовы и к этому. Завтра вспыхнет антисоветское восстание от Прибалтики до Владивостока, это вообще бред, но мы и к этому должны быть готовы. Москва считает, что Гитлер этим летом не нападёт, нас это не касается. Мы должны быть готовы к летнему нападению. Мы должны быть ко всему готовы.

— Всё-таки нападёт? — в голосе Жукова слышалось напряжение.

— Нет, не нападёт. Но мы должны быть полностью готовы к летнему или даже весеннему нападению, — твёрдо ответил Павлов.

— Что может заставить немцев напасть этим летом.

— Этим летом или в мае, — уточнил Павлов, — Причин достаточно. Да, немцы к зиме не готовы. Ну и что? Гитлер не дурак и может просчитать Сталина. Сталин думает, что я нападу в 42-ом году? Замечательно. А я нападу в 41-ом и полностью использую эффект неожиданности. А что? Гитлер не только умный, но и авантюрист. И самое интересное, что ему все авантюры удавались. Разве аншлюс Австрии, ввод солдат в Рурскую область, захват Чехословакии не авантюры? Авантюры. Удались? На все сто! А как красиво он Францию разгромил! Французская армия считалась самой сильной в Европе и пала фактически за две недели.

Они помолчали, выпили ещё. Павлов встал, подошёл к окну, посмотрел на заснеженные киевские улицы. Косым потоком панораму заливал яркий закатный свет, растягивая тени. Зимний день заканчивал своё сокращённое рабочее время. Повернулся к Жукову.

— Гитлер может напасть летом, спланировав быстрый разгром всех наших войск у границы. Потом вырваться на оперативный простор и за лето продвинуться вплотную к Москве. Он считает, что взяв Москву, выиграет войну. Наполеон хренов! — ругнулся Павлов напоследок.

— Думаешь, он способен разгромить все наши особые округа в короткие сроки?

— Если не будем мышей ловить, то разгромит быстро. Ты ж сам мне это показал! — не замедлил возложить на него хоть часть ответственности за опасную тему Павлов.

— И что ты предлагаешь?

— Как что? — безмерно удивился вопросу Павлов, — Я ж сказал. Готовиться, обучать войска, прорабатывать новые тактические приёмы. Обдумать всё надо. У нас какая-то дурацкая ситуация. Устав принуждает нас к наступательной доктрине, а положение такое, что мы неизбежно начнём от обороны.

— Ладно, — решительно махнул рукой Жуков, — ты только поосторожнее со своим капитаном.

— Это не соглядатай, — равнодушно проинформировал его Павлов, — это офицер связи с Берией. У меня с Лаврентий Палычем прекрасные отношения.

Жуков посмотрел на Павлова с уважением. Не из-за удачного хвастовства Павлова, как можно было решить со стороны, а из-за полного отсутствия страха и искреннего пиетета к самой опасной фигуре в сталинском окружении.

Первый день Павлов так ничего и не начал. От молчаливо осуждающего взгляда капитана Крайкова отмахнулся. Капитан из числа трудоголиков и за пропущенный день генерала порицал. Потому и отмахнулся, что разговор с Жуковым легко зачесть, как стратегическое совещание в узком генеральском кругу.

В экскурсии по Мозырскому УРу Павлова сопровождал полковник Коротков, офицер, отвечающий в штабе округа за оборонительные линии. Они стояли у заснеженных хитро расположенных косогоров, частично рукотворных. Павлов осматривался, внутренне совещаясь с Кириллом Арсеньевичем.

— М-да… вот этот дот удачно расположен.

Полковник сдержанно засветился, кажется, Жуков не баловал подчинённых пряниками, и принялся объяснять.

— С той стороны дороги ещё один. Один прикрывает подходы к другому, а холмом защищены с фронта.

— Финны так делали, ох и натерпелись мы от них, — вздохнул Павлов.

— Да, после зимней кампании мы обратили на этот способ расположения огневых точек внимание.

— Да, — Павлов внимательно оглядел диспозицию. Было пасмурно, слегка задувал неприятно промозглый ветерок, но обзору ничего не мешало.

— Наступающие вдоль дороги попадают под перекрёстный огонь. Очень неприятное положение. А с флангов доты обойти не могут?

— Линия огневых точек непрерывна и дублирована. Где-то запланированы минные поля, позиции пехоты. Нет, не смогут.

— С фронта прямой наводкой огонь бесполезен. Поразить сбоку под острым углом издалека? Маловероятно. А если гаубицей по навесной траектории?

Павлов принялся чертить сорванным с куста прутиком на снегу. Вслух размышлял:

— У гаубиц типичный угол стрельбы 60 градусов, у нас склон, где расположен дот…

— Тоже 60 градусов. Ну, может 55, — проинформировал полковник.

— …значит, снаряду зацепиться не за что. Угол атаки — почти нулевой. Рикошет неизбежен, — Павлов встал, выбросил прутик, — Дот практически неуязвим. Только если с тыла ударить. Бомбометанием под острым углом.

— Что невозможно, — присудил себе победу полковник.

— Теоретически возможно, — не согласился генерал, — пойти на неизбежные потери от зениток, рискнуть. Возможно, потерять несколько самолётов…

— И разнести такой ценой дот, который мы восстановим за несколько часов.

Генерал, полковник, несколько стоящих рядом офицеров переглянулись и дружно засмеялись.

Конец главы 1.

Глава 2. Реформация. Комиссары впереди

У Павлова проснулся интерес к фортификации, видно, заразился от Кирилла Арсеньевича. Он только откровенно скучал при изучении штабных карт, но и тут его поддерживал энтузиазм пенсионера.

Через несколько дней генерал Павлов устал. Устал и заскучал. Они оба устали и хотели «домой», в свой округ. Он ещё поприсутствовал на последнем совещании в штабе Жукова, послушал его громы и молнии, что он метал в подчинённых, выпросил у него офицера из хозяйства фортификации Короткова и отбыл в Минск.

Весь рейс до Минска счастливо продремал в самолёте.

У себя «дома» можно и расслабиться. Слегка. Генерал раскидал всех привезённых им командированных и прибывшего своим ходом Мерецкова. К Мерецкову прикрепил адъютанта из «этих» с синими петлицами, но инкогнито. Под видом обычного штабного офицера. Прикрепил адъютанта, организовал свиту и отправил в инспекционную поездку по частям. Проверять боеготовность. И пусть посмотрит свежим взглядом со стороны, вдруг что-то заметит. Старшего лейтенанта фортификатора молодого по-юношески свежего парня отослал в Брест. С наказом выработать рекомендации по оборонительным сооружениям. И дальше вдоль границы. Капитан Крайков сам ушёл к коллегам в управление НКВД.

«Ну, наконец-то мы одни», — мысленно потёр руки Кирилл Арсеньевич и засел за карты.

Не получилось у него в тот день с картами. Добрался до них только на следующий день. Если бы кто заглянул к нему в рабочий кабинет, то мог бы решить, что у командующего кукушка съехала. Он долго сидел неподвижно, только глядел остановившимся взглядом сквозь стены на что-то далёкое и невидимое. Для полного сходства с дебилом не хватало струйки слюны, капающей с подбородка. Дома младшая дочка отвлекла ненадолго, с ней он немного пообщался. Жена чутко уловила, что он не в себе, заняла Адочку какой-то игрой. И лёг он поздно, и спал странно. Во сне продолжали спорить двое, генерал и неведомым образом засевший за штурвал его сознания неведомый престарелый хлыщ из будущего.

Первое время престарелый хлыщ брюзгливо копался в памяти Павлова, как в собственной кладовке. Генерал нервничал, на такой бесцеремонный обыск не были способны ни молодцы Меркулова, ни славящееся своей жестокостью и цепкостью гестапо. На вопросы отвечать бесполезно. Попробовал раз по поводу какого-то приказа, и болезненно зажмурился от почти физического визга пенсионера. Кирилл Арсеньевич впал в бешенство. Остановил усталый вопрос генерала:

— Хорошо…

— Ничего хорошего! — отрезал Кирилл Арсеньевич

— …Всё у меня плохо. Ну и что? Тебе-то что? Ты всё равно ничего не можешь сделать.

Тут он получил такую порцию едких издевательств, что заполыхал всем лицом вплоть до кончиков ушей.

— Будь я немецким агентом, я действительно не смог бы сделать ничего большего после тебя, идиот…

Мало-помалу Кирилл Арсеньевич успокоился. Да и какой смысл гнобить генерала? Судя по всему, они тут все такие.

— Ты-то что предлагаешь? Что ты вообще можешь? — вопрос Павлова пробился, наконец, сквозь его раздражение.

— Сначала ты мне ответь, как военный и генерал. С чего начнём?

Генерал сначала впал в ступор, а потом они опять слегка полаялись. Только потом пенсионер объяснил:

— Ты как военачальник должен знать, у тебя в печёнках должно сидеть: "Любая операция должна начинаться с разведки". Ты должен знать, где противник, его численность, вооружение и боеспособность. Потом в зависимости от соотношения сил планировать свои действия.

— Про противника у нас только самые примерные сведения…

— Я тебе и так могу сказать. Численность войск, нацеленных против твоего округа, около полутора миллионов…

Генерал охнул.

— Точных цифр не помню, но по численности авиации, танков и артиллерии преимущества у немцев нет. Их техника радиофицирована… про это я уже говорил. А главное у них будет преимущество первого удара. Но если подготовиться, как следует, то можно подложить немцам огромную бяку. Давай думать…

Первым делом заставил генерала опустить родных бронетанкистов.

Из внутренних диалогов.

— Какого хрена ты втыкаешь, где надо и где не надо слово «бронетанкисты»? Издеваешься?

— Как какого? Песня же такая есть: «Броня крепка и танки наши быстры». Сокращённо: бронекрепкие быстротанки, ещё короче — бронетанки.

14 февраля 1941.

Из состава 14-го мехкорпуса сформирован сводный танковый батальон. Командирами танков Павлов назначил ротных и взводных командиров. А потом поставил задачу выдвинуться в заданный район и атаковать позиции условного противника.

Учения проводились в полосе, примыкающей к Бресту и Кобрину с юга. Расстояние от места дислокации до рубежа атаки около восьмидесяти километров. Время — пять часов. Довольно жёстко с учётом максимальной скорости танков Т-26 в тридцать км по дороге.

Результат был ожидаемо аховым. Генерал собрал высокое начальство корпуса в большой штабной палатке. Собрал и начал методично стирать всех в мелкую пыль.

— Товарищи командиры сообщаю вам пренеприятную новость. Наши танковые части почти полностью не боеспособны. А теперь подробно. Иван Иваныч, — обратился к Копцу, — сколько раз вы накрыли колонну?

— Пять раз, Дмитрий Григорич.

— Хорошо. То есть, для вас, Степан Ильич, очень плохо. Сделаем скидочку и сочтём, что пара авианалётов была не эффективной. Всё равно уцелеет не более десятка танков из тридцати. Да пять штук у вас вышли из строя из-за поломок. На рубеж атаки мы допустили пять танков. Для артиллерийской батареи работы прямой наводкой на два-три залпа.

Генерал-майор Степан Ильич Оборин (командир 14-го мехкорпуса) обладал лицом типичного рязанца. Для полноты рязанского имиджа не хватало носа картошкой. Подкачал в этом смысле нос. Большой, прямой, без особых примет. Зато уши торчат хитрым образом. Их верхняя часть заворачивается вперёд. После слов командующего эти самые хитро завёрнутые кончики ушей слегка краснеют.

— Товарищ генерал армии! — возмущённо начал Оборин.

Павлов с откровенным интересом уставился на комкора. Вот никак не мог угадать сам, что скажет генерал в своё оправдание. Точно, не угадал. Оборин замолк и сник. Не хватает запчастей? Так сам выбирал машины. И ремвзвод за колонной шёл. Кадры не обучены? Так это твоя забота, генерал. Не ожидал авианалётов? Ты воевать собрался или на свадьбе гулять?

Примерно такой молчаливый диалог произошёл у генералов.

— Перечислю самые грубые ошибки. Первое, полностью отсутствовала маскировка. Второе: колонна не была прикрыта зенитными средствами. Третье: противодействие авианалётам отсутствовала полностью. На уровне тактики. Отъехали под прикрытие леса только несколько отдельных машин. Четвёртое: отсутствует система сигнализации между отдельными машинами. Танкисты перекрикиваются, как на базаре. Пятое…

Павлов тяжко вздохнул.

— Пятое. Атаковать полевые пехотные позиции вы абсолютно не способны. Вы поймите! Т-26 — лёгкий танк, обладающий только противопульной бронёй. Поэтому брать он должен манёвром, быстротой и скорострельностью. А ваши выходят на поле, как на парад. И чешут по прямой, почти идеальной линией, да с остановками. Медленно передвигающиеся неуклюжие мишени, вот кем вы будете для противника.

— Вопросы есть? — Павлов обвёл всех офицеров внимательным взглядом. Оборин хмуро отмалчивался, остальные не спешили лезть поперёк батьки.

— Давайте, давайте, не стесняйтесь, — Павлов ткнул пальцем в полковника Богданова, командира 30-ой танковой дивизии, — Семён Ильич, что скажете?

— Вопрос один, товарищ генерал армии, — грустно усмехнулся полковник, — стандартный. Что делать?

— Устранять недостатки, — пожал плечами Павлов.

— Начнём по порядку. Маскировка. Спросите, как и чем? Да чем угодно. Сейчас зима, значит белая краска, белая ткань, извёстка, что угодно. Хоть газетами оклейте. Издалека будет выглядеть, как грязный снег. Летом маскировочные сети с привязанными к ним зелеными ветками, пучками травы. Та же зелёная краска. В способах я вас никак не ограничиваю. Тут последнее слово за его орлами, — Павлов ткнул пальцем в Копца, — заметят ваши машины, значит, плохо замаскировали. Не заметят — вы молодцы.

— Вы должны понимать, что в военное время перемещение войск — полноценная боевая задача. И проходить она должна максимально скрытно. Понятно, что на дороге никакая маскировка передвижение не скроет. Но никто не мешает при угрозе с воздуха нырнуть в прилегающий лес. Само собой, при этом должно вестись постоянное наблюдение неба. Ещё лучше обеспечить воздушное прикрытие с постоянной радиосвязью с колонной. Но тут есть сложности, — Кирилл Арсеньевич подумал и решил поделиться нехорошей новостью, — у немцев могут появиться, если уже не появились, высотные самолёты-разведчики. Сбить их почти невозможно. Высотный потолок слишком большой. Наши попросту не достанут. Тут только одно поможет: передвижение ночью. Но это не точно. Немцы могут и не справиться с производством такого самолёта.

— Передвижение может быть и открытым. По разным причинам. Поэтому мобильное зенитное прикрытие должно быть всегда.

Павлов сделал паузу для придания большего веса своим словам. И тут же заметил переглядывание офицеров и негромкое и недоумённое «Мобильное?».

— Да, знаю. Таких средств пока нет. Но простейшие средства можете организовать сами. Спаренные или счетверённые пулемёты максим или ДШК. Ставятся на треногу в кузов грузовика. И готова пулемётно-зенитная установка. Нужно только людей обучить стрельбе по воздушным целям. В Минске организуем Технический центр, где будем изготавливать такие установки. Если не получится провести заказ через наркомат.

— Можно будет подавать заявки? — Оборин наконец-то включился в разговор.

— Да. Но сильно не усердствуйте. Не надо жадничать. Вам на весь корпус хватит десятка таких машин. Дело в том, что мы работаем над созданием специализированных мобильных зенитных установок. На базе лёгких танков. Т-40, Т-26 и других.

Павлов переждал шёпоток пробежавший среди столпившихся около него офицеров.

— Теперь о связности колонны. Машины с радиосвязью должны быть в начале и конце колонны. Начальник колонны должен быть в курсе всего, что происходит с личным составом. Кроме того, радиосвязь должна дублироваться. На каждом танке — наблюдатель. Машина с радиосвязью может сломаться, попасть под авиаудар. На этот случай разработайте систему сигналов. Не знаю, как. Придумайте. Посоветуйтесь со связистами. Флажками, как моряки. Жестами. Только не ракетами. Ракеты демаскируют.

— Всё понятно? Вопросы есть? — офицеры, хотя пока в РККА их так не называли, переглядывались. Кто-то задумчиво чесал затылок.

— Ещё одно. Все машины снабжайте гироскопическими прицелами ТОС-1. И учите людей работать с ними. У них там особенности есть. И постоянно обучайте личный состав действовать под огнём противника. Танк должен быть неуловим для вражеской артиллерии, как блоха. Всё ясно?

Дождавшись нестройного гула сомневающихся командиров Павлов вбивает последний гвоздь. Но не сразу.

— Если понятно, тогда контрольный вопрос. Какой самый главный вывод из учений?

Все присутствующие командиры тяжело задумываются. Кирилл Арсеньевич про себя откровенно веселится. Настоящие советские офицеры, одна извилина и то от фуражки. Обожаю этих ребят! Придётся самому.

— Главный вывод простой: лёгкие танки абсолютно не пригодны для взлома мало-мальски укреплённых позиций. Патрулирование, разведка, но самое естественное предназначение: мобильные артиллерийские батареи. Исключительно для обороны. Вести огонь с подготовленных позиций. Например, вкапывать их в землю, чтобы только башня высовывалась. Либо дали залп и быстро спрятались.

Павлов сделал паузу и врезал ещё раз.

— И никто из вас даже не усомнился, когда я поставил задачу атаковать. Приказы выполнять надо, но приказа не было голову отключать.

Возвращался в Минск на своём ТБ-7. Под гудение моторов думал, пока рядом придрёмывал майор-адъютант. Кириллу Арсеньевичу пришлось выдержать бешеный натиск генерала.

— Да ты знаешь, как мы итальяшек на Т-26 под Гвадалахарой гоняли! Как зайцев!

Пенсионер тут же полез в закрома памяти. Вылезши оттуда, остановил разбушевавшегося генерала.

— Нашёл тоже противников, итальянцев. Их можно было и железными палками разогнать. К тому же артиллерии у них было, кот наплакал. У немцев десять тысяч стволов, чихнут два раза и ничего от твоих, так называемых, танков не останется. Думаешь, французы или бельгийцы ни разу не пробовали немцев своими танчегами напугать? И знаешь, где теперь те танчеги?

— … — генерал мрачно молчал. Пенсионер чувствовал, как злят того подобные словечки.

— В вермахте. Доблестно несут бравую службу под немецкими крестами.

— Херня это всё, — заключает пенсионер, — а вот что не херня, так это собственная производственная и ремонтная база. Слишком хлопотно отправлять неисправную технику на заводы.

Технического центра пока не существовало. Его ещё предстояло создать. И как это делать, генерал был совершенно без понятия.

«Как, как…», — пробурчал Кирилл Арсеньевич, — «Очень просто. Набираешь квалифицированные кадры. Из военнослужащих, призванных из запаса, отовсюду, куда дотянешься. Токарей, фрезеровщиков, сварщиков, прежде всего инженеров. Потом организуешь отвёрточное производство…».

— «Какое, какое?»

— «Такое. Например, заводы и КБ разрабатывают технологию спаривания ДШК для зенитной установки. Изготавливают треноги, станины, прицелы и прочие приблуды. Поставляют в Минск для твоего центра. Твои центровики получают со складов или частей пулемёты и делают из них зенитные комплексы».

— «Таким же способом можно зенитные пушки ставить на танки?».

— «Сложности наверняка будут. На первых порах командированные из центра специалисты помогут».

Вот такое совещание провёл генерал, как бы сам с собой, пока адъютант спал. По прилёту в Минск Павлов немедленно договорился о встрече с Пономаренко, первым секретарём компартии Белоруссии. В итоге генерал плотно работал с Козловым Василием Ивановичем, зампредом СНК Белоруссии. Организацию Технического Центра надо начинать с чего-то.

15 февраля 1941 год

Самая бескровная и эффективная революция — революция сверху. Так пояснил Кирилл Арсеньевич генералу, и они принялись составлять план. Нет, не так. ПЛАН. В индикативном стиле. Любой жёстко расписанный по пунктам и по времени план неизбежно будет нарушен.

Первая волна высшей воли началась в штабе округа. Генерал построил во дворе всех, кроме оперативных дежурных и часовых.

— С этого дня, товарищи военные, заканчиваем нашу безмятежную жизнь и начинаем готовиться к тому, для чего нас Родина сюда поставила. Довожу до вашего сведения, результаты манёвров для нашего округа безрадостные. Всем, в первую очередь мне, ясно, что напади на нас настоящий враг, он тут же сделает из нас мелкую окрошку.

Закончив преамбулу, командующий довёл до личного состава новые требования. Подъём запланирован на полчаса раньше. Эти полчаса посвящаются утреннему марш-броску на три километра, тренировке стандартных приемов рукопашного боя и работе на турнике. Потом как обычно, приведение себя в порядок, утренний осмотр, завтрак, служба. Вечером занятия. Теоретические и практические. Очень к месту лозунг «Назад, в молодость! Даёшь курс молодого бойца!». Но так как городские условия Минска не позволяют выполнять общих требований, то:

— Милости просим на стадион. По вечерам, понедельник, среда, пятница. Ответственный полковник Анисимов. Товарищи генералы, не вздумайте увиливать от занятий.

— Практические занятия каждый день. Все должны уметь хорошо стрелять. Изо всех доступных видов оружия. Это для начала. Потом будут другие дисциплины. Для каждого рода войск свои. Откладывать не будем. Сейчас вечер, все в тир.

Генерал пошёл туда со всеми. И на стадион в понедельник явился как все. Главный комиссар попытался сачкануть, генерал вызвал его по телефону:

— Товарищ корпусной комиссар, почему вы не на стадионе?

— Товарищ генерал…

— Службу мёдом считаете? Через четверть часа не будете на стадионе в первых рядах, получите взыскание. Вы коммунист или где? Вы не просто коммунист, вы первый коммунист в округе. И должны быть в первых рядах, а не отращивать жопу на мягком диване. Быстро на стадион!

На последних словах голос генерала лязгнул железом.

Три километра комиссар всё равно не выдержал, на половине дистанции окончательно выбился из сил.

После обеда Павлов поиздевался над подчинёнными другим манером. Заставил держать на вытянутой руке кирпич. Предупредил, что кирпич дрожать не должен. Опытным путём определил посильное время в 10 секунд. Заставил сменить руку. Потом дрессировал выход на позицию. Патронов не давал. Все тренировались без реальной стрельбы.

На следующий день прибывший из инспекционной поездки Мерецков со свитой попал в тот же котёл. Легко проходили все тренировки сам генерал, капитан Крайков и несколько относительно молодых офицеров.

По всем соединениям полетели директивы. Весь командный состав обязали проходить обучение и совершенствование навыков общевойсковой подготовки плюс специализированной по профилю. Это был следующий гребень управляющей волны. В итоге она дошла до каждой роты. Ни один генерал не мог допустить, чтобы подчинённые ему полковники прохлаждались, пока он изнемогает в тяжёлых тренировках. Для любого полковника невыносима мысль, что подчинённые ему лейтенанты и капитаны бьют баклуши, пока с него семь потов сходит. И так до самого последнего рядового красноармейца.

«В этом самый главный цимес», — объяснял Павлову Кирилл Арсеньевич, — «Тебе надо вздрючить генералов. Причем так, чтобы они сидеть не могли. Но этого мало. Их дурную энергию нужно направить в нужное русло. А то они наворотят…»

Совещание с политсоставом в штабе округа. Минск.

17 февраля 1941 года, 10 часов утра.

В стиле Македонского был разрублен ещё один гордиев узел. Открыто никто не жаловался на засилье политработников, раздражение прорывалось в других местах. Командиры роптали на привлечение личного состава к хозяйственным и фортификационным работам. Кирилл Арсеньевич устами Павлова усмехался. Ни в одном подразделении хозработы в течение года не занимали больше 15 % времени. Зато политучёба в разных формах занимала до сорока. Поэтому он сейчас стоял в учебной аудитории штаба перед политработниками всего округа, начиная от полкового комиссара. Член Военного Совета Фоминых сидел за преподавательской кафедрой. От первых слов командующего Фоминых дёрнулся, как лошадь от неожиданного удара кнутом. Зал загудел.

— Товарищи, первым делом хочу известить вас, что академические занятия с личным составом сокращаются до двух часов в неделю.

— Товарищ генерал армии! — возмущённый возглас своего комиссара Павлов остановил одним жестом. Свёл в щепоть большой палец с сомкнутыми остальными, прозрачно проиллюстрировав команду «закрой клюв, болван!».

— Нам предстоит поднять боеспособность наших частей на новый уровень. Скажу больше: нам надо вырасти не на голову, а на три. Может и больше. И начать должны вы. Вы — коммунисты? Коммунисты. Значит должны быть впереди и подавать пример.

Зал и главный политрук притихли. Тут не поспоришь.

— Каждый боец и командир должны обладать высокой степенью боевой и политической подготовки. Товарищи, вы согласны со мной? Кто-нибудь будет против?

Павлов строго оглядел всю аудиторию, не минул и главного комиссара. Против никого не было, зал согласно гудел. Вот и замечательно. Кириллу Арсеньевичу удалось заманить комиссаров в ловушку.

— Вот и замечательно, — Павлов чуть руки не потёр от предвкушения, — Скажите, товарищи, а может ли победить врага убеждённый коммунист, наизусть выучивший "Краткий курс ВКП(б)", отлично умеющий маршировать, но при этом не знающий из какого конца стреляет винтовка?

Павлов насмешливо посмотрел в зал и продолжал.

— Ничего он не сможет. Единственный ущерб, который он нанесёт вражеской армии, это стоимость пули, которую он получит от вражеского солдата. Прекрасно политически подкованный, но не владеющий военным ремеслом боец — всего лишь лёгкая мишень для противника. Поэтому!

Павлов назидательно поднял палец вверх.

— Поэтому когда я сказал о военной подготовке, я поставил боевую подготовку на первое место, а политическую — на второе. И никто из вас мне не возразил, товарищи.

Зал снова зашумел, Фоминых с негодованием завозился на стуле. Павлов наблюдал, не скрывая насмешки.

— На самом деле, товарищи, обе стороны подготовки обязательны. Две стороны медали, ьез одной — нет другой. Прекрасно обученные солдаты, готовые при первой возможности дезертировать или перейти на сторону врага, тоже никому не нужны. Но политическая подготовка у нас в стране идёт с рождения. Наша молодёжь впитывает её в школе, в самом образе жизни. И она не ограничивается коммунистической убеждённостью. Политически подготовленный красноармеец должен уважать своих командиров и верить им. Бережное отношение к оружию, чувство локтя и взаимовыручка должны быть в крови.

Павлов прошёлся перед аудиторией.

— Отныне ваша работа должна избавиться от громкой митинговщины. Вы сами должны учиться, чтобы в любой момент могли заменить командира вашего подразделения. На войне могут убить, ранить, в том числе и командира. Вы должны сосредоточиться на боевой подготовке. Именно в этом состоит ваша политическая задача. Выпускайте боевые листки об итогах каждых стрельб и занятий, поощряйте и хвалите бойцов и командиров, достигших лучших результатов в боевой учёбе. Вспомните слова Ленина: "Учиться военному делу настоящим образом"…

Павлов ухмыльнулся.

— Я, честно говоря, не знаю, в какой работе Ленин это сказал. И говорил ли вообще. Но это не важно. В таких делах чуточку приврать не страшно.

Зал оживился. Генерал заговорил с ними, как свой. Да и как иначе? Он же почти входит в высшее руководство ВКП(б).

— Ищите новые формы работы, всегда будьте рядом с личным составом. Не бойтесь трудных вопросов, даже провокационных, учитесь на них отвечать спокойно и без угроз. Если затрудняетесь с ответом, обратитесь к старшим товарищам, командирам. Не стесняйтесь ко мне обращаться. Я тоже кое-что понимаю, всё-таки кандидат в члены ЦК.

— Когда вы, комиссары, возглавите борьбу за повышение боевой подготовки, вопросы политического образования будут решаться сами собой. Политику партии будете разъяснять на ходу, и демонстрировать собственным примером. В утешение скажу, что время на строевую подготовку тоже резко сократим. Тоже будем обучать на ходу. Идут красноармейцы на стрельбище, где-нибудь на твёрдом и ровном покрытии можно немного строевой шаг потренировать. Тут пять минут, тут десять, на утреннем разводе, на вечерней поверке, так понемногу научаться. Но главный упор на боевую подготовку.

«Морды толстые, комиссарские. Я вас научу мышей ловить и Родину любить», — злорадно думал Кирилл Арсеньевич, провожая политруков и замполитов ласковым начальственным взором, по окончании совещания.

На ставших традиционными вечерних «посиделках» в режиме «тихо сам с собою» пенсионер позже объяснил генералу истоки своей нелюбви к комиссарам. Он сильно подозревал мощную идеологическую структуру в том, что она во многом повинна в тяжелейших поражниях первой фазы войны. По итогам финской кампании военным удалось сильно ослабить давно устаревший институт комиссарства. Но те тут же взяли реванш и восстановили статус-кво, сложившийся ещё во времена гражданской войны. Никому не хотелось лишаться сладкого и хлебного места. Права есть, обязанностей нет, кому такое не понравится? Проиграло бой подразделение — командир виноват, а комиссар тут же кричит, что он «говорил, предупреждал». Одержали победу — на награждении тут же рядом с командиром стоит комиссар, выпятив грудь под очередной орден. Лепота!

Перелом в войне, — объяснял Кирилл Арсеньевич, — наступил с конца 42-го, началом 43-года, во время эпичной Сталинградской битвы. Но вот ведь какой казус: комиссаров перевели в подчинение командирам и стали называть замполитами как раз осенью 42-го года. Случайность? Может быть. А может быть и нет.

После обеда Павлов направил свои генеральские стопы в Белорусский университет. Точнее, не стопы, а шины. Генерал он или кто, поэтому ездил на бронеавтомобиле с взводом охраны. Через ректора, через декана вышел на профессора физмата Никоненко Павла Степаныча. Кирилл Арсеньевич решил проверить одну идею.

Одна из лабораторий Белорусского университета. Минск.

17 февраля 1941 года, время 14:30.

— Чем обязан визиту таких важных гостей? — профессор вида был непрофессорского. Крепкий мужчина не старше сорока, — «ему бы за баранку грузовика или токарный станок, а оттуда на плакат о сознательном рабочем, перевыполняющем план», — так оценил его Кирилл Арсеньевич. Фактурный мужик, но не из интеллигентов, пролетарское происхождение изо всех щелей лезет.

— Дело есть к вам, как к инженеру и учёному, — генерал принимается излагать проблему.

— У РККА есть огромный недостаток. Слабая и уязвимая связь. Одна бомба или снаряд рядом с телеграфным столбом, небольшое усилие подлого диверсанта или вредителя и линия связи с противным треском в наушниках связиста делает нам прощальный жест ручкой.

Никоненко засмеялся.

— Вы так художественно всё описываете.

— Смех сквозь слёзы, профессор.

— По имени-отчеству, товарищ генерал, а то мне не непривычно, — просит Никоненко.

— Как скажете, Пал Степаныч. Но тогда и вы. А раз так, то выпьем на брудершафт. Саша! — генерал обернулся к адъютанту, тот обернулся тоже, но в другом смысле. Через две минуты перед мужчинами на письменном столе, часть которого профессор освободил от бумаг, каких-то радиодеталей и паяльника, просто сдвинув в сторону, возникает бутылка коньяка.

— Из Москвы привёз, — сообщил генерал, — хороший коньяк.

Профессор в долгу не остался, вытащил шмат сала и четвертинку ржаного.

— Из деревни, от родственников, — сообщил он, — лучше под горилку, но и коньяк сойдёт.

Они выпили по пол-рюмки, — «Плебейство какое-то!» — морщится Кирилл Арсеньевич, но продолжает:

— Радиосвязь! Вот чего катастрофически не хватает РККА.

— Это не ко мне, — отверг лозунг профессор, — У меня нет под рукой радиозавода.

— И что же делать? — закручинился генерал, — У потенциального противника великолепная радиосвязь, на каждом самолёте, на каждом танке и в каждом батальоне. У нас только на уровне полка. Ты — умный, ты — профессор, скажи, что нам делать? А если завтра война? Что будем делать?

Генерал распалялся всё больше. Точнее, Кирилл Арсеньевич распалялся, коренная личность Павлова пребывала в недоумении. Эта пенсионерская сволочь не удосужилась уведомить его, зачем они сюда припёрлись.

— Не знаю, — подумав, ответил Никоненко, — Не мой вопрос. На высшем уровне надо решать.

— Ты, — ткнул в него пальцем генерал, — Ты тоже можешь решить. С использованием всех возможностей округа и республики, само собой. Если что, Москва нам поможет.

— И как? — Никоненко с интересом смотрит, как генерал наплёскивает коньяк, и сооружает ещё пару бутербродов с салом.

— Не догадываешься? А ещё профессор, — укоряет генерал, — Я подскажу. Если на тебя готовится напасть мужик с длинной дубиной, а у тебя под рукой такой же нет, что будешь делать? Мы не можем быстро создать и внедрить в армию радиосвязь, значит что?

Никоненко сощуривает глаза, понимает, что его к чему-то подталкивают, но к чему?

— Значит, нам надо лишить этого злодея его преимущества. Например, взять кнут, ловким движением захлестнуть его на дубинке и выдернуть из рук агрессора.

— Хотите лишить немцев… — генерал предостерегающе замаячил пальцем перед лицом профессора:

— Какие немцы? Вы что? Противника лишить, противника! Гипотетического.

— Кхм… хотите лишить противника радиосвязи? А как?

— Очешуеть! — Войдя в раж Кирилл Арсеньевич использовал выражение из своего времени. Но профессор перевёл слово правильно.

— Охреневаю я с тебя, Пал Степаныч! Кто из нас профессор, я или ты?

— Честно говоря, послушав вас, я уже и не знаю, — засмеялся Никоненко.

— Мы не можем враз произвести несколько десятков тысяч радиостанций. На каждый самолёт и каждый танк. Но! — генерал поднял палец, — Кто нам мешает создать постановщик помех, подавитель радиосвязи? Представьте, приезжает куда-то спецмашина, ну, пусть две-три. Разворачивают своё оборудование, включают и в радиусе нескольких десятков километров во всех наушниках только свист и треск.

Наконец-то в глазах профессора зажигается понимание.

— Так-так… генерируем хаотический сигнал и выдаём его по всему спектру радиоволн. Тут есть трудности…

— Обычно сигнал идёт через колебательный контур, так? — Где-то внутри себя генерал с изумлением слушает незнакомые слова и термины. И отказывается что-либо понимать.

— Какие проблемы у этих контуров? — невозмутимо, не обращая внимания на удивление профессора такой технической подкованностью генерала, продолжает Кирилл Арсеньевич, — Инженеры озабочены повышением их добротности, что обеспечивает узкий пикового вида спектр излучения. У нас обратная задача, уронить добротность до предела, чтобы расширить спектр выдаваемых частот. Далее, формирует ряд таких контуров, на каждую антенну, в батарею и забиваем широкую полосу частот. Частоты, на которых работают наши немецкие друзья, известны.

Профессор начинает безудержно улыбаться.

— М-да, действительно. Ломать — не строить. Добротность — не единственная проблема. Базовая частота тоже плавает туда-сюда. От нагрева, от тряски, от влажности, если воздушные конденсаторы использовать…

Генерал наливает ещё.

— Ну, что, профессор? Считай это заданием государственной важности. Сделаешь, подам на тебя реляцию на государственную награду. Или сталинскую премию. Тебе что симпатичнее?

— Премия симпатичнее, — смеётся Никоненко. — Медаль это только награда, а Сталинская премия — и награда, и деньги.

Они ещё обсудили оргвопросы и технические детали, но основная тема исчерпана. Уже усаживаясь в свой броневик, Кирилл Арсеньевич про себя ехидно ухмыляется. Крепнет в нём уверенность, что идея даст плоды. Ломать — не строить, тут с русскими трудно конкурировать. Как там в анекдоте? Русский узник в жёстко изолированной камере, ни окон, ни люков, ничего кроме надёжной герметичной двери должен что-то сделать с двумя титановыми шариками. Иначе, каюк ему. Х-ха! Никаких проблем! Один шарик сломал, другой потерял. Радиоэфир перекорёжить? Х-ха!

Есть ещё одна идея, но потом, потом, потом… держать её надо в жесточайшем секрете.

Минская квартира Павлова.

Тот же день, 17 февраля, 6 часов вечера.

— Наконец-то я дома, — устало бурчит генерал, Кирилл Арсеньевич отходит в сторону. Нечего ему делать при общении с чужой семьёй.

— Мама! Папа пришёл! — В прихожую выскакивает Адочка и с разбега прыгает на отца. Генерал с удовольствием зарывается носом в пушистую головку дочери.

— Борька дома?

— Все дома! — весело кричит девочка.

Генерал ласково обнимает Шурёнка, так он называет жену, идёт в комнату сына. Борька заканчивает выпускной класс, парню надо дорогу выбирать, куда пойти учиться.

— Привет, сын, — Борис кивает, сидя за столом. Что-то пишет, — прямо Ильф и Петров, — не удержался от комментария Кирилл Арсеньевич.

Адочка увязалась за отцом, решительно оккупировав его колени.

— Пап, скажи, война будет? — вдруг задаёт вопрос Борька. Генерал слегка морщится, как же его все достали с этим вопросом. Сыну показывает глазами на дочку, «с ума сошёл при ней такие разговоры начинать?». Вслух мирно спрашивает:

— А ты чего, доклад на тему международного положения пишешь?

— Не, сочинение по литературе задали.

— Дашь почитать, как напишешь?

— Ну, пап, — Борька морщит нос, — Зачем тебе?

Генерал смеётся, Адочка охотно поддерживает его веселье. Он замечал раньше, что Борька сам свои опусы читать не любил. Когда перечитывал в поисках ошибок, постоянно морщился от отвращения. Не Ильф и Петров он, это точно.

— Понятно. Писателя из тебя не выйдет. Адочка, сходи к маме, пусть чаёк поставит. А потом нам с Борькой по чашечке принеси.

Девочку, пышущую энтузиазмом, — папа поручение дал, — будто ветром уносит.

— Война, сын, уже идёт, как ты знаешь. Слава небесам, пока мы не участвуем. Но она нас не обойдёт.

— И когда начнётся? — глаза сына разгораются от жгучего любопытства.

— Этого никто не знает. Даже те, кто на нас нападать планирует. Они знают, что нападут, но когда именно, не знают.

— Немцы?

— Немцы или японцы. Остальным не до нас. Франция и Польша теперь точно не нападут, — генерал засмеялся вместе с сыном, — Америка далеко, Англия вляпалась в войну с Германией. Вся остальная Европа под Гитлером лежит. Но ты много-то не болтай. Официально Германия — наш союзник, друг и всё такое. Ты хорошо меня понял.

На последних словах без малейших вопросительных интонаций голос генерала опять лязгает. Борька аж ёжится.

— Ты генерал, а боишься…

— Я — генерал, а ты — глупый мальчик. Ты знаешь, что такое маскировка, блеф, введение противника в заблуждение? Москва прилагает огромные усилия для того, чтобы уверить весь мир в том, что мы с Германией друзья. А ты сейчас сболтнёшь одноклассникам, что твой папа наговорил про немцев и что дальше?

— Что? — непонимающе смотрит юноша.

— А то, что ты политику и планы нашего правительства порушишь. Между прочим, эта политика уже дала плоды. Когда мы заключили с немцами пакт и договор о дружбе, японцы перестали верить немцам. Так-то они собирались напасть со своей стороны. Теперь вряд ли. Понимаешь? Война на два фронта малоприятное занятие для любой страны.

Борька думает минуты две, потом неуверенно кивает.

— Представь, дойдет до какого-нибудь шпиона и понеслась шифровка в Токио или Берлин. Примерно такого содержания: «Советы знают о предстоящем нападении Германии и усиленно готовятся к отражению». А виноват будешь ты, генеральский сынок. Или другой болтун. Поэтому вот тебе боевая задача: такие разговорчики пресекать. Ты вместо этого при глупенькой малолетней сестре такие опасные разговоры заводишь.

Борька покаянно вздыхает. Как раз, когда приходит Адочка с подносом.

— Ух, ты, моя официанточка! — восхищается генерал.

10 часов вечера. Кирилл Арсеньевич

— Отключаюсь я, отключаюсь, — ворчливо и безгласно говорю генералу.

Ему надо пообщаться с женой. Приватно. И как интеллигентный человек отгораживаюсь от реальности, резвись мужичина, мне твоя жена не интересна. Мне есть над чем подумать.

С самого детства мучает мысль, как так получилось, что сильная страна с мощной армией так жестоко огребла от вермахта в начале войны. Как только начал что-то понимать, как только добрался до учебников истории, описывающих Великую Отечественную. Мусор. Мусор, щедро насыпаемый в головы подрастающего поколения. Вернее, маскировка, попытка спрятать какую-то неприглядную истину, вот что такое советские учебники по теме той войны. Второстепенные факторы выдаются за самые важные, главные причины замалчиваются.

Какой-то свет пролил отвратительный процесс, случившийся в стране и приведший к расколу Союза. Перестройка, которую злые языки окрестили катастройкой. Но нет худа без добра, открылись все шлюзы и когда толстый слой пены осел, в голове начало что-то прояснятся. Чтение массы материалов на эту тему начали выкристаллизовать понимание причин катастрофы 41-го года. Истинных, сцуко, причин.

Первым делом надо отбросить в сторону кучи когнитивного мусора.

1. Неожиданность нападения. Преимущество первого удара.

Не проходит. Никак не объясняет факта, почему немцы в 42-ом избивали РККА, как хотели. Какая может быть неожиданность через год после начала войны? И даже через месяц. Первые несколько дней — да. С учётом особого тугоумия некоторых деятелей, облечённых властью, неделя, в крайнем случае. Дальше всё, эффект исчерпан. Выбили в первый же день тысячу наших самолётов? Ну и что? Их было девять тысяч, стало восемь. Против четырёх с половиной у немцев. Соотношение качественно не меняется. Да и хрен с ними, с устаревшими морально и физически аппаратами.

И что мог сделать вермахт за неделю? Если сравнить СССР с яблоком, то немцы только тонкую кожицу за это время прокололи. Дальше сотни километров пройти не смогли бы. Будь дело только в преимуществе первого удара.

На самом деле гнали РККА до Москвы. Нашлись умники, тупо, на уровне начальной школы, высчитавшие среднюю скорость продвижения немецких войск. Элементарно. Расстояние от границы до Москвы разделили на время, за которое немцы к ней подошли. Примерно тысяча километров преодолена за сотню дней. Получается 10 км в сутки. Особо не торопясь, прогулочным шагом, пешочком, так и сделали. По пути ломая бешеное сопротивление мощной и многочисленной армии.

Здесь я уже, считай, помог. Если меня, то бишь, генерала Павлова до начала войны не загонят за Можай в наручниках, — генерал есть, а статья найдётся, — то эффекта неожиданности немчуре не видать, как своих ушей. В моём округе.

Как-то я долго и непонимающе, пытаясь уложить это в голове, читал докладную генерала Ротмистрова маршалу Жукову перед Курской битвой. Запали в голову строчки: «Немцы, противопоставив нашим танкам Т-34 и КВ свои танки Т-У ("Пантера") и Т-У1 ("Тигр"), уже не испытывают былой танкобоязни на полях сражений.». Что-о-о?! Немцы страдали танкобоязнью, в которой повинны в первую очередь Т-34 и КВ?

Не нашлось умников, и сам я не догадался сопоставить, сколько немецких танков было подбито, а сколько Германия произвела за годы войны. Как бы первое, статистические данные с поля боя, не превзошло второе в несколько раз. И это не результат вранья, это результат бережного и хозяйственного подхода. Подбитые танки ремонтировались и возвращались в строй. Из четырёх танков немцы реанимировали три. Так что фактически танковые потери немцев надо делить на четыре.

Что можно сделать? Два вывода.

1. Создать собственную рембазу. В каждой танковой или моторизованной дивизии, если не хватит ресурсов на каждый полк. За счёт чего? За счёт техники и кадров МТС, которые мобилизуем в первый же день войны. Надо этим заняться. Рембазу, станки и прочее, можно даже не вывозить. На месте организовывать. Короче, надо посмотреть.

2. Создать помехи немцам. По мере возможности вывозить с поля боя подбитую и захваченную трофейную технику. Любую. И бронетанковую и автомобильную. Если нельзя так сделать — подорвать до полной невменяемости. Сапёры не смогут подобраться? Расстрелять из пушек прямой наводкой. Мотор, гусеницы, внутреннее оборудование — всё должно быть превращено в хлам.

Немецкие ремонтные подразделения — считать стратегически важным объектом для уничтожения и диверсии. Лучше всего, захвата и пленения. А что? Части-то не боевые.

ВВС.

С этим сложностей, хоть отбавляй. Немцам уступаем на голову. На равных за господство в воздухе стали бороться только в 44-ом году. В лучшем случае, с конца 43-го. И главное, не за счёт технического превосходства. Наши лучшие самолёты не уступают немецким. Или почти не уступают.

Немцы превосходят нас на голову в организации. В моём распоряжении сейчас примерно столько же самолётов, сколько и противостоящей мне группе армий «Центр». Но немцы добились показателя в пять самолёто-вылетов в день, а соколы Копца — чуть больше одного, в среднем. Налёт немецкого пилота — 200 часов, только после этого курсант получает статус лётчика. У нас норма снижена с 30 до 15 часов. На фоне всего этого хроническая нехватка топлива и качество сборки машин.

Вывод.

Немцы получат господство в воздухе, если не принять экстраординарных мер. По сути у них на данный момент пятикратное превосходство. И какие меры принять? Пока ясно одно.

1. Приказ Тимошенко о резком сокращении технического персонала обслуживания самолётов то ли уже есть, то ли будет. Я его буду саботировать. И даже больше, увеличу численность персонала раза в полтора. Для сокрытия невыполнения приказа проведу реорганизацию, формально сведу персонал в какие-нибудь сапёрные или ремонтные части. Подкину им технику из МТС или трофейную. Можно из лёгких танков состряпать трактора. Снять вооружение и башню, вот тебе и готовый гусеничный трактор.

2. А вот как компенсировать до смешного малый налёт часов? Не знаю!

Одно знаю. Приказ о сокращении учебного налёта до 15 часов нарушать не буду. Даже перевыполню. Мне совсем не улыбается в начале войны оставить ВВС на голодном топливном пайке. Поэтому буду накапливать запасы бензина для авиации. Надо бы озадачить зампотылу особо следить за этим.

Только вот что смогут сделать неопытные лётчики? Только героически погибнуть, но, сцуко, не сдаться.

3. Всеми силами развивать ПВО и зенитную артиллерию. Это я уже делаю. Это я молодец.

И самый главный вывод в том, что проблемы ВВС на первом месте и рецепта их решения у меня нет. Полного решения пока нет. И если я их не решу, немцы получат вожделённое господство в воздухе. И тогда моим войскам будет кисло. Никакие зенитки не помогут.

Что там мой генерал поделывает? Ага, обслуживание любимой супруги завершено. Дрыхнет мой генерал. Настоящий мужчина, сделал дело — спит смело. Ну, и мне пора на покой. Вроде своего тела нет, а поспать всё равно надо. Хоть иногда.

Западный Особый военный округ

20 февраля и далее.

Генерал Павлов, — под моим мудрым руководством, — начал целенаправленное обучение командного и всего личного состава. Не сразу разогнался. Неделю штаб округа возился с дублирующим центром в Барановичах. Разносились службы, делились функции. В Минске остались архив, политуправление, — комиссар Фоминых с трудом скрывал ликование, — кадровая служба, помощник зампотылу, финансы, управление УР, отдел по учебным заведениям, прокурорские, трибунал и погранцы с речниками. Кадровики дали своего представителя, получился как бы филиал. А сверху над всеми Павлов оставил своего зама Болдина Ивана Васильевича. С жесточайшим наказом законсервировать освобождённые помещения, и не занимать их ни под каким видом.

— А то знаю я эти бюрократические выкрутасы. Вас осталась одна треть, так вы все кабинеты займёте и начнёте жаловаться, что мало. Мы можем вернуться или вас к себе выдернуть. В любой момент. Чтобы ни одного помещения без моего ведома не занимал.

Генерал плюнул на все удобства и сразу сам отправился в Барановичи. Русский человек устроен так, что под личным приглядом высокого начальства делает всё намного быстрее и качественнее. И армейская дисциплина это свойство не перекрывает.

г. Барановичи, 22 февраля.

Барановичи были выбраны основным командным центром округа. По географическим соображениям, прежде всего. Если грубо представить западные внешние границы, южные и северные линии разграничения ответственности с соседними округами, как окружность, то этот городок — почти центр этой окружности.

— Зольдатен унд официрин! — Гаркнул генерал в строй мгновенно ошалевших от такого обращения солдат, сержантов и младших командиров. Все со знаками отличия войск связи. Выстроил их Павлов на плацу рядом с двухэтажным зданием, в котором и вокруг которого кипит работа. Штаб должен быть оснащён всем необходимым и хорошо защищён.

— Вор штурм нах вестн! — Не менее бодро провозглашает генерал дальше. Вообще-тогенерал от таких моих эскапад сам уходит в прострацию. Не понимает, как ему повезло. Немецким языком я свободно не владею, но знаю прилично. Читать могу без словаря… почти. И объясниться с носителем языка худо-бедно смогу.

— Товарищи солдаты, офицеры и сержанты! — сжалился вслед за мной над подчинёнными генерал, — Думаете, не сошёл ли ваш командующий с ума? Докладываю: не сошёл!

Двухшеренговый строй из полутора сотен человек слегка шумит и быстро стихает. Под строгим взглядом высокого начальства смывает и ухмылочки.

— Это намёк. Там за речкой, — генерал машет рукой на запад, — собрались наши добрые друзья, мы должны уметь с ними общаться запросто. Разговаривать с ними, беседовать… подслушивать. Если придётся, не дай бог, конечно, то и допрашивать.

— Тихо! — прикрикивает генерал на оживившийся строй, — Повторяю, немцы — наши друзья и поэтому мы хорошо должны знать их язык. И вы будете его знать! Не хуже русского.

— Сейчас вами займётся начальник вашей боевой и физической подготовки майор Добрынин, — Павлов кивает в сторону подтянутого командира с холодным, жёстким взглядом. Офицер делает шаг вперёд, даёт на себя посмотреть и возвращается на место.

— Он будет заниматься вами до обеда. После обеда и краткого отдыха — теоретические и практические занятия по профилю. Потом часовая разминка и после ужина — занятия по немецкому языку. Выходные не предусмотрены. Увольнения не предусмотрены. Сон не предусмотрен… про сон — шутка. Но только про сон. Это будет продолжаться до тех пор, пока ваши преподаватели не сочтут, что вы достигли базового уровня по всем направлениям. Боевой подготовки, специальной подготовки и немецкому языку.

Строй воспринимает известие стоически. С первой секунды все понимали, что генерал зря собирать не будет. Это армия, хочешь жить спокойно — держись подальше от начальства. А они попали под пригляд самого командующего. Один этот факт лишает множества надежд и иллюзий.

— Товарищ майор! Они ваши, — Павлов неторопливо уходит с плаца вместе с Мерецковым, Крайковым и адъютантами.

— Товарищ генерал, — Мерецков берёт из рук адъютанта папочку и протягивает Павлову, — Результаты проверки по 4-ой и 10-ой армиям.

Павлов отмахивается, папочка перекочёвывает его адъютанту.

— Кратко своими словами, подробно потом разберём.

— Если исходить из принятых норм, то в целом удовлетворительно. Большая часть проверенных подразделений на «хорошо».

— А если не из норм, а из необходимо требуемого уровня? — задаёт каверзный вопрос Павлов. Мерецков чуть запинается, но решительно отвечает:

— Тогда надо на балл снизить.

— Всем? — Павлов приостанавливается, пристально смотрит на Мерецкова. Тот решительно отвечает.

— Всем. А кому-то и на два.

Дальше идут в молчании, которое маскируется громкими командами Добрынина, со всем рвением взявшегося за сводную роту связистов. Паузу нарушает Крайков.

— Товарищ генерал, у меня к вам дело.

— Знаем мы твои дела, — бурчит Павлов. Капитан Крайков давно изводит его требованиями дать ему сектор работы. Набрал себе Берия трудоголиков, — якобы недовольно думает про себя.

— Иди с моим адъютантом в мой кабинет. Саша, выложи ему главную карту. Поизучай на предмет прокладывания дополнительных линий связи. Секретных и скрытных. Обдумай меры засекречивания всех работ… пока хватит тебе. Я зайду через полчасика, поставлю задачу.

Два генерала остановились перед штабом, где более или менее готов был только кабинет командующего. Адъютанты и Крайков уходят в здание.

— Присаживайся, — Павлов хлопает по лавочке, стоящей в стороне от входа.

Павлов закуривает. Генерал злоупотреблял «Казбеком», Кирилл Арсеньевич настоял на резком снижении употребления этой термоядерной смеси, снова поражаясь брутальности эпохи, в которую его угораздило провалиться.

— Скажи мне, друг мой, за что тебя Сталин с должности попёр?

— Это не Сталин, — отвечает после тяжёлой паузы Мерецков, — Это Тимошенко.

— Хорошо, — не отстаёт Павлов, — За что тебя Тимошенко попёр?

Опять пауза, но Павлов не торопит. Разговор сложный и важный.

— По управлению авиацией мы во мнениях разошлись. Вернее… — Мерецков замялся, — мне-то что? Он приказал проинспектировать, я выполнил приказ. Обнаружилось падение подготовки лётчиков, он посчитал меня интриганом. Последние приказы он ведь издавал. По этим приказам необходимый минимум лётной подготовки сокращён с 30 часов до 15. Он чего ожидал? Что если сократить время подготовки, то она станет лучше?

Мерецков распаляется.

— Не шуми, генерал, — притормаживает его Павлов. Генералы замолкают. Павлов даёт время на успокоение и продолжает:

— Это хорошо. Мне всё ясно. Тогда будешь у меня главным инспектором по боевой подготовке…

— Третью и тринадцатую армии проверять?

— Не надо. Там такая же хрень, если не хуже, — отмахнулся Павлов, — По-другому всё сделаем. Сначала выработаем новые требования, доведём до личного состава, дадим план подготовки. А уж после этого начнём проверять.

— Дмитрий Григорич, скажите, война будет? — Мерецков затаивает дыхание, ожидая ответа. Павлов выбрасывает докуренную папиросину и вальяжно отвечает.

— А как же, Кирилл Афанасьич? Конечно, будет. Только я тебя сразу предупреждаю: такие разговоры разрешаю вести только со мной.

— Вот я и веду, — на округлом лице Мерецкова появляется неуверенная улыбка. — А с кем?

— Ну, Кирилл Афанасьич! — Укоряюще тянет Павлов, — Ну, что же вы, в самом деле? Не с алеутами же. С кем мы в ближайшее время можем начать воевать? Только с немцами или японцами. Больше не с кем.

— Да это для затравки, — слегка смущается Мерецков, — а когда?

И опять генерал замирает, как девица, ожидающая от ухажёра решительного слова.

— Да похрену, когда, — безмятежно отвечает Павлов, — Мы — армия и должны быть готовы, даже если она сию минуту начнётся. А мы готовы?

Он строго смотрит на коллегу. Мерецков только вздыхает, что тут говорить? Павлов встаёт, давя сапогами хрупкие ледышки. Зима кончается, оттепели меняются лёгкими морозами, снег медленно превращается в лёд.

— Так и отвечай всем страждущим, среди которых и провокаторы могут найтись. Нам наплевать, когда война начнётся. Мы должны быть готовы в любую минуту дать отпор любому противнику. Даже тому, кто сейчас наш друг. Но про друзей лучше не говорить, — поправляется Павлов уже перед дверью. — Позже договорим.

Свои мысли об авиации Павлов (и Кирилл Арсеньевич) Мерецкову высказывать не стал. В своём времени пенсионер начитался гневных нотаций по поводу Тимошенко, «лучшего друга авиаторов», который снизил норму часов лётной подготовки курсантов авиаучилищ. Но покопавшись в базе данных под названием «мозг генерала Павлова», своё резко негативное отношение к этому факту притормозил.

Дело, как часто бывает, заключалось в дефиците. Дефиците многого, в данном случае, дефиците авиационного топлива. Есть ещё качество выпускаемых заводами самолётов, моторесурс двигателей, много ещё чего есть. Так что и прав был Мерецков и не прав. Только пока рано ему всё говорить. Пусть решает поставленные задачи, обо всём остальном у него будет голова болеть.

Кстати, надо бы что-то придумать для экономии авиационного бензина. Досадно будет в начале войны поставить авиацию на якорь из-за нехватки топлива. Насколько Кирилл Арсеньевич помнил, дефицит топлива по стране в начале войны был сильным. Его закрыли позже, поставками по ленд-лизу.

Конец главы 2.

Глава 3. Тяжело в учении…

1 марта, суббота, 9:00

г. Барановичи, военный городок.

По прошествии недельных хлопот из-за переезда вызвал в новый штаб округа всех офицеров связи. Из всех частей, начиная с уровня начальников связи полка, командиров рот связи и выше. Окунул их в тот же котёл, что до этого младший состав. После утренних мероприятий первого дня выстроил на плацу и толкнул речь. Перед парой сотен офицеров и нескольких сержантов.

— Товарищи командиры и сержанты! С этого дня вы переводитесь под плотную опеку особого отдела. Да вы сами особый отдел. Шифры и коды под строгим секретом, это все знают. Но каждая линия связи тоже важный стратегический объект, который должен быть строго засекречен. Я хочу, чтобы вы это хорошо поняли. Виновные в раскрытии мест нахождения узлов и линий связи будут наказаны. Да-да, я знаю, что в штабах всегда есть узел связи. Я говорю о резервных и дублирующих. Такие тоже будут. Теперь по обучению. Всем учить азбуку морзе и немецкий язык. Морзянка должна от зубов отскакивать, немецкого на первых порах достаточно разговорного. Чтобы подслушивать, если придётся. На это вам даётся месяц. Как всё это надо выучить, мы вам покажем.

После этого генерал дрючил связистов три дня. Для начала запретил им разговаривать вообще. Только перестукиваться морзянкой. Костяшками пальцев по стене, карандашом по столу, как угодно. Занятия в классах проходили очень забавно. Не слышно ни одного слова, только перестукивание, будто сидит в классе стая неутомимых дятлов.

Отпустил с наказом продолжать обучение на месте и угрозой систематических проверок. В последний день заставил изучить полковую радиостанцию. Командиры никак не могли к ним привыкнуть. Самая современная на тот момент техника связи в частях была, но никто ей не пользовался. Опасались. Крестьянское прошлое сказывалось, можно вывести сельского мужика в командиры, попробуй вытравить из командира селянина.

— На первое время, скажем, ближайший месяц, можете разговаривать с соседями, друзьями. Не касаясь военных дел и политики. О рыбалке, бабах и футболе. Помните, что подслушать радиопереговоры очень легко. Кстати, подслушивание разговоров с той стороны реки приветствуется. Заодно и языковая практика, — так он их напутствовал перед отправкой.

Нескольких офицеров, не старше комроты связи частей, показавшихся ему сообразительнее остальных, задержал.

Собрал их на совещание и пригласил ещё кое-кого. Глянул на Крайкова, усмехнулся.

— Ты жаловался, что делать нечего? Вот и настал твой час. Создадите по округу дублирующую проводную связь. План ты уже должен был составить. Уточнишь его с товарищами. Надо предусмотреть резервные линии и всё прочее. Разработаете методы прокладывания линий, так чтобы соблюсти секретность. Подумайте о безопасности, а то какой-нибудь рыбак захочет червей накопать и обрубит линию. Распределите зоны ответственности. Карту всей сети должны иметь у себя только высшие командиры. Я и начальник штаба. Ну, можешь себя к ним причислить. Больше никого. Остальные только свою часть. Работайте. Схему резервных КП возьмёшь у меня, когда обдумаем все мероприятия.

Это Кирилл Арсеньевич подсказал Павлову одно ноу-хау из своего времени. Сетевую структуру связи, подобную интернету. Выход из строя одной или нескольких линий связь не обрушивает. В самом простом варианте выглядит так: есть три пункта А, Б и С, связанные как вершины треугольника. Выход из строя линии А-Б к потере связи между ними не приводит. Пункт А связывается с пунктом Б через С.

2 марта 1941 года. Воскресенье.

г. Барановичи, новый штаб округа

Сразу после сбора связистов вызвал командный состав всех частей, начиная от командиров батальона. Для них тоже заготовил сюрприз. Три дня такого же котла, с утра 3-километровый марш-бросок, физическая подготовка, весь день обучение, вечером огневая подготовка. И воскресенье, выпавшее на этот день, теряет статус выходного дня.

Обучение в форме совещаний с постановкой задачи. Через час или через несколько минут командиры должны были представить свои действия в ответ на вводную. Потом разбор полётов. Генерал иногда не стеснялся крепких выражений.

Через три дня он их отпустил, дав напутственный пендель.

— Боеготовность ниже всякой критики. У вас нет подготовленных разведывательных и диверсионных подразделений, у ваших войск слабая подготовка по всем направлениям. Не надо спорить, я без проверок это знаю. Итак, ставлю задачу. Под запись, — генерал поднял палец, — всё не запомните:

1. Освоить профессию водителя и артиллериста. Достаточно на среднем уровне. Вождение и стрельба прямой наводкой. Экзамен через месяц.

2. Личному составу ваших частей перейти на продемонстрированный вам режим дня. Утренний трёхкилометровый кросс по утрам через месяц заменить на 10-километровый марш-бросок после завтрака на стрельбище. После занятий на стрельбище по огневой и тактической подготовке, марш-бросок обратно в место постоянной дислокации. Обед на стрельбище, возвращение к ужину. И так каждый день за исключением воскресенья. В субботу подводите итоги.

3. С наступлением теплого времени года 10-километровый марш-бросок заменить на 15-километровый. Маршруты от частей до мест занятий представить мне на утверждение через три дня после вашего возвращения в часть. Можете даже идти в соседнюю часть, если расстояние позволяет. А они к вам. Это приветствуется.

4. Выделить из своего состава лучших красноармейцев и самых толковых сержантов и командиров для формирования особых подразделений. По результатам обучения командиры должны выбрать лучших снайперов, сапёров, связистов, артиллеристов. Всех будете обучать рукопашному бою, методам маскировки и незаметного передвижения, немецкому языку. Начинайте присматриваться к личному составу с самого первого дня занятий. Через месяц формируйте разведвзводы и мобильные роты. Подробности будут в отдельном приказе.

5. Личный состав должен стрелять на «отлично». Снайпер должен быть в каждом отделении. Патроны берегите, но особо не жалейте. Как учить навыкам стрельбы, вы знаете. Обратите внимание на подготовку пулемётчиков. В каждом отделении пулемёта не будет, а подготовленный пулемётный расчёт должен быть.

В дальнейшем вас научат правилам стрельбы по воздушным целям. Доведёте их до личного состава, а снайперов и пулемётчиков обучите практически.

6. Развивайте в своих командирах самостоятельность и уверенность в своих силах. Как это сделать? Очень просто. Предоставьте им эту самостоятельность. И проводить разбор полётов после каждого занятия. Спокойно и беспристрастно.

Один командир поднял руку, генерал разрешил.

— В общих чертах, всё понятно, товарищ генерал армии. Но где мы возьмём учителей немецкого языка?

— Вы сами ответили на свой вопрос. Где водятся учителя? В школах, конечно. Учителям за занятия будем платить, тут вопросов нет. Среди ваших красноармейцев и командиров могут оказаться владеющие языком. Могут отыскаться среди местных жителей. Ищите.

Генерал отпускает командиров, толпясь, они выходят из зала. Павлов остаётся в одиночестве в одиночестве, потирая виски пальцами. Что у нас дальше? Артиллеристы, зенитчики, лётчики. Их оставил на десерт. Боги войны и неба должны сказать своё огненное слово. Начертать его в небесах трассерами снарядов и ракет. Из раздумий его выводит вошедший наряд солдат, прибывший для уборки помещения. Генерал уходит в штаб, в кабинете занимает родной стол.

Время до часа икс, который знает только он, Кирилл Арсеньевич, — даже своему генералу этого не говорил, — сокращается как шагреневая кожа. Он может не успеть! — пронзает пугающая мысль. До мороза в желудке. Не его мысль, Павлова.

— Да не паникуй ты, ради бога, — морщится Кирилл Арсеньевич, — а ещё боевой генерал…

— Когда начнётся война? — твёрдо спрашивает генерал, — мне надо знать точно.

— Обойдёшься… — и сразу Кирилл Арсеньевич передумал, уж больно напряжён генерал, — в третьей декаде июня. Немцы сами не знают, когда начнут. Сам знаешь, как это бывает. Сначала хотели в мае, чего-то там не успели подвезти. Пришлось перенести на 15 июня. Тоже что-то не успели сделать, опять перенесли… наша глубокая разведка будет в полном охерении. Но до конца июня они начнут.

Генерал ощутимо успокаивается. Февраль ушёл вместе с оторванными листами календаря. У него впереди почти четыре месяца…

— За четыре месяца можно многое сделать, — утешает его пенсионер, — По-крайней мере ты не совершишь идиотских ошибок, что допустил в моей истории. И нападение для тебя не будет неожиданным. В крайнем случае…

Кирилл Арсеньевич запинается и впадает в раздумья. Кое-что он упустил. Охо-хо, старость не радость. Надо ещё озадачить командиров особого вида игрой, боевые действия в полном окружении. А он только что отпустил всех командиров. Ладно, не всё сразу. Пусть сначала приведут свои части в порядок. А подсохнет грунт, тогда и поиграем.

— Ну, и чего ты замолчал? — вслух подозрительно спросил генерал.

— Не разговаривай со мной голосом! Кто услышит, запишет в сумасшедшие, — строго пресёк его пенсионер. После паузы предлагает:

— Давай позже. Мы оба устали…

— Давай. Но в общих чертах обрисуй сейчас, что ты задумал. А то я не усну.

— Ну, смотри… допустим, ты не сдержишь наступление немцев. Твои войска окажутся в окружении. И что? Ты думаешь, что это конец?

— А что это по-твоему? — раздражённо, чуть не сорвавшись в голос, вопрошает генерал.

— Конец одного означает начало чего-то другого, — философски замечает пенсионер, — Ты заметил, как мы сформировали резервные командные пункты?

— Ну? — кажется, генерал начал догадываться, но боится поверить.

— Баранки гну! Как станет сухо, аккуратно и скрытно перебазируем в те места склады с боеприпасами и продовольствием. Организуем резервные медсанбаты. Глубоко в лесах. Чуешь, куда я клоню?

— …

— Это будут места скрытного базирования твоих войск. Обеспеченные всем необходимым, как минимум, на пару месяцев. В моей истории твои войска после полного разгрома потеряли 300 тысяч солдат. То есть, половина красноармейцев уцелела даже при такой катастрофе. Значит, ты смело можешь рассчитывать на то, что у тебя под рукой останется не менее полумиллиона бойцов.

— Это ты хватанул.

— Ничего не хватанул. Ты приберёшь к рукам местных призывного возраста. И кого-то успеешь призвать. Тебя же не за один день разгромят. Не меньше пары недель провозятся. За это время успеешь призвать народец. В твоём округе местного населения сколько? Миллионов 8-10? И что, из 10 миллионов не сумеешь сотню-другую тысяч набрать? Всего пара процентов населения.

— Это если разгромят. Что ещё вилами на воде писано. В любом случае твой округ окажет самое мощное сопротивление немцам. Как только увидишь, что твои войска не способны сдержать немцев, сразу уводи их в леса на резервные места дислокации. С танками и самолётами.

— И что дальше? Думаешь, обмануть немцев таким простым манёвром?

— … — для начала пенсионер со вкусом выругался. Генерал послушал с интересом.

— Честное слово, ты задолбал меня! Они не погоняться за тобой в леса! Освободил дороги, прекратил огонь, исчез. Им больше ничего не надо. Они пойдут дальше…

— Будут дальше брать наши города, бомбить их…

— Заткнись! Они так и так их будут бомбить. Слушай дальше. К примеру, они прошли Брест, окружили Белостокскую группу, взяли Барановичи, Лиду и подошли к Минску. Сосредоточат вокруг него войска, начнутся городские бои. На южном фланге пойдут в сторону Киева. Отойдут от основной массы твоих войск на полтысячи километров. И тогда ты выйдешь из леса. Одновременно всей массой войск устроишь им пепелище на месте их глубокого тыла. Только взрывай и жги поменьше. Захваченная техника и припасы тебе самому пригодятся. А немцы неожиданно осознают, что сами оказались в окружении. Десятой армией ударишь в направлении Сувалок, разгромишь тылы северной части группы «Центр»…

— Какой центр?

— Морда чукотская! — беззлобно ругнулся пенсионер, — Против тебя стоит группа армий «Центр», разбитая на две части, сувалкинскую и брестскую.

Они помолчали. Генерал переваривал полученную информацию.

— Ну, что, успокоился?

— Ты действительно считаешь, что получится?

— Долбодятел ты! — пенсионер начал раздражаться, — сам рассказывал Жукову, что немцы будут изо всех сил рваться к Москве. На тебя они не обратят внимания, посчитают, что окруженцы опасности не представляют. Они действительно не будут нести особой угрозы. На всех остальных фронтах их будут гонять, как зайцев. Зачем им боятся твоих? И даже пусть они пойдут за тобой в леса. Что их там ждёт? Долгие, затяжные бои, где нет линии фронта, и каждый куст может выстрелить. Они неизбежно увязнут. Помнишь финскую войну? Так теперь вы будет на месте финнов и везде сажать снайперов-кукушек. Допустим, они разгромят тебя полностью. Но в таких условиях они неизбежно потеряют не одну сотню тысяч солдат, кучу боеприпасов и не меньше месяца. За это время их фронт провалится, и блицкриг будет сорван.

— Что за блицкриг?

— Немецкий план быстрого разгрома Красной Армии и взятия Москвы. Слушай, пошли спать, а?

После того вечернего разговора генерал успокоился. Вариант абсолютной катастрофы в целом для страны исключается полностью. Все остальные, даже самые неприятные, ужаса не вызывают. И уже много сделано. Конец очередного дня, на площадке за штабом, народ учится водить грузовик. Генералу не надо, он умеет. Поэтому сидит и снова думает.

— Нефиг думать! — вмешивается Кирилл Арсеньевич, — пора за артиллеристов браться.

На следующий день взялись за артиллеристов. Потом за зенитчиков. За ними настала очередь лётчиков. Затем в голову приходит идея.

В тот день он стоял за бруствером наблюдательного пункта вместе с Копцом и свитой из нескольких офицеров. Генерал-майор Копец*, кажется, самый молодой генерал в его округе. Как подозревал Павлов, почитаемый окружающими женщинами красавчиком. Любой мужчина с генеральским званием в глазах женщин неодолимо привлекателен. А Копец был к тому же возмутительно молод и действительно красив. Формой головы вызвал у Кирилла Арсеньевича ассоциацию со шлемом тевтонского пса-рыцаря. Лоб-скулы-нижняя челюсть одной ширины, мягкие черты лица.

Самый дальний от границы полигон близ Дорогобужа. Высшее командование в его лице проверяет мастерство лётчиков бомбардировочной авиации. ДБ-3 заходили на цель один за другим и кидали макеты 100-килограммовых бомб. Целились в холм на расстоянии полукилометра от НП.

— Так себе, Иван Иваныч, — брюзгливо бросил он в сторону Копца, не отрываясь от бинокля, — боевую задачу одновременно тремя-четырьмя самолётами может и выполнят. Но снайперским такое бомбометание не назовёшь. Что там дальше в концертной программе? Карусель?

Кирилл Арсеньевич, а вслед за ним и Павлов очень досадовали на неразвитую радиосвязь. Не было на самолётах радиостанций. А когда была, как на этой тройке ДБ-3, то её всё равно не было. Связаться невозможно, частота то и дело уплывает, вызывая такое раздражение, что хочется ударить по радиостанции кувалдой. Поэтому Павлов даже не пытался связаться с лётчиками. Обговорили заранее программу, теперь добро пожаловать в зрительный зал. То бишь, НП.

«Каруселью» они обозвали один из вариантов группового бомбометания. Одиночный самолёт на обычной линейной траектории слишком лёгкая мишень. Поэтому Павлов с Копцом попытались усложнить траекторию, это раз, и пустить группу, это два.

— Да, карусель, — подтвердил Копец. Он смотрел на самолёты с надеждой, будто говорил «Не подведите, ребята».

Павлов скептически усмехается. Не нравится ему этот самолёт. Красивый аппарат, мощный, скоростной и… слабо пригодный для реальных боевых действий. Что показала с наглядной жестокостью финская кампания. Его модернизировали, но всё равно. Управлять такой махиной могли только опытные пилоты, а Павлов уже предвидел жестокие и досадные потери в будущем. Не так жалко огромных денег, не меньше полумиллиона на машину, как опытных лётчиков.

Недостатков хватало, но Кирилл Арсеньевич не унывал. Для чего-то он планирует сопровождение истребителями. Можно его кое для чего приспособить.

— Скажи, Иваныч, мне одному кажется, что самолёт… — Кирилла Арсеньевича подмывало сказать «дерьмо», но сдержался, — так себе? Или лётчики — неумехи?

Помрачневший Копец отмолчался.

Тут же в блиндаже за деревянным столом на деревянных же скамейках кратко обсудили итоги с авиационными командирами. «Карусель» показала результаты на грани «удовлетворительно», что Павлов считал провалом, однако лучшего ждать было бы наивностью. Не может грузный бегемот скакать, как трепетная лань.

— Ну, что? — перешёл к заключительному слову Павлов, — Оценку я поставлю «удовлетворительно» с неприятным длинным минусом. Исключительно для вашего душевного равновесия «уд». Потому что сам не вижу никакой возможности бомбометания с нужной точностью. Кроме долгих тренировок. Так что тренируйте лётчиков, оно лишним никогда не будет. Если честно и строго к делу подходить, то результат аховый. Будь это мост, например, то никто бы в него не попал. Карусель, первым делом, тренируйте. Бомбить сложно, зато и сбить труднее.

Кириллу Арсеньевичу приходит в голову идея и Павлов немедленно её доводит до командиров. С удовольствием доводит и лёгкой досадой, почему он не догадался?

— В кабине ведь двое помещаются? Если изыщете возможность разместить троих, размещайте. Будет учебный самолёт. Один лётчик производит бомбометание, другой или двое наблюдают и дают свои поправки. Тогда у нас опыт бомбометания будет в два или три раза эффективнее.

Обычно бывает так: если идею подаёт парень в незначительных чинах, от него обычно отмахиваются. Но генеральские погоны так поступить не позволяют. Практически это приказ, который надо выполнять, попробуй только отмахнись.

— Иван Иваныч возьми-ка на себя заказ макетов бомб. Внешне и по весу должны точно соответствовать. И отдельным видом сделай разрывающиеся при падении. Только тротила пусть там будет килограмма три-пять. Чтобы с воздуха был виден результат. Нечего зря взрывчатку переводить.

Адъютант Копца всё тщательно записывает. После этого Павлов разрешает задавать вопросы. В последнее время офицеры всё меньше и меньше боятся задавать командующему вопросы. В этом отношении Кирилл Арсеньевич жёстко принуждал Павлова придерживаться суворовской установки: всяк солдат должен понимать свой манёвр.

— Скажите, товарищ генерал, а долго нам немцев терпеть? Они ведь скоро по головам нам ходить будут, — за осторожной интонацией чувствовалось напряжение. Задавшего вопрос комполка все поддержали дружным гомоном.

— Открыто глумятся, смеются сволочи. Терпения уже нет.

«М-да… попал», — Кирилл Арсеньевич оглядывал лица, на которых светилась надежда на него, большого генерала. И сам генерал вдруг спросил его мысленно: «А на это что ответишь, умник? Я вот не знаю, что людям сказать». Кирилл Арсеньевич знал, что сказать. Но вот как выход найти? Он ведь обязан, люди на него надеются. У хорошего полководца и бойцы лучше воюют. Вдруг в мозгу щёлкнуло, он даже заулыбался, потом улыбку пригасил.

— Товарищи командиры, вы взрослые люди и должны понимать, что если Москва так требует, то на это есть причины. Какие, нам не говорят, это вызывает вопросы. Я сам только недавно догадался, мне тоже никто не говорил. Это государственная тайна. Очень важная. Я имею право вам рассказать, потому что подписки о неразглашении не давал и до меня этих сведений никто не доводил. Поэтому! — Он поднял палец.

— Поэтому два момента. Это только мои догадки. Но вы должны молчать. Считайте, что я с вас подписку взял…

— Может тогда не стоит? — подал голос один из офицеров, особист.

— Может и не стоит. Но всяк солдат должен понимать свой манёвр, — вздохнул генерал, — Поэтому слушайте.

Он принялся объяснять. Закончил так:

— Понимаете? Мы должны выглядеть невинной жертвой подлой агрессии. Если в военном конфликте будет хоть малейшая возможность обвинить СССР, то это непременно сделают. И тогда весь мир ополчится против нас. Не очень-то весело воевать со всем миром. Или с полумиром, когда остальные ни вашим, ни нашим. В сторонке стоят. Сталин сколачивает антигитлеровскую коалицию. А если начнём мы или нас смогут обвинить в этом, то создание коалиции окажется под угрозой.

— Мы и так в окружении, — продолжил после паузы, — С одной стороны — Япония, с другой Германия, усилившаяся за счёт Австрии, Чехословакии и других оккупированных территорий. Плюс Финляндия, Венгрия, Румыния, Италияв союзниках.

Командиры вздыхали, но молчали. Уже хорошо, виден смысл таких требований со стороны Москвы. И тут командующий их удивил, и как понял Павлов, его авторитет после этого заметно вырос.

— Но я вам жизнь немного могу облегчить. Неофициально я разрешаю вам тараны.

Мгновенно поднялся возбуждённый гомон. Павлов дал им немного пошуметь, потом продолжил:

— Неофициально! И вы своим лётчикам позволите это неофициально. При следующих условиях. Первое: не ближе 10 км от границы. Немецкий пилот не должен дотянуть до границы хоть на самолёте, хоть на парашюте. Поэтому учитывайте ветер.

— Да они уже за 30 километров летают… — буркнул кто-то.

— Второе: используйте самолёты похуже. С моторесурсом, который к концу подходит, устаревших конструкций, старые пулемёты поставьте. Лишь бы летали, худо-бедно. Третье: Рубите так, чтобы немец сразу падал. Четвёртое: самолёт у лётчика может быть развалюхой, но парашют надёжным.

— Вот так! — перекрыл гомон Павлов, — Вот так мы и приказ не нарушим и боевую задачу выполним. Стрелять же мы не будем. А потом скажете, случайность, мы не хотели, ой, какая жалость. Лётчики молодые, неопытные. И будем смотреть на немцев и начальство честными глазами. Всё понятно? И даже на меня будете смотреть такими же честными глазами и врать, что всё получилось случайно.

Через пару минут кучка командиров вываливала из блиндажа, возбуждённо обсуждая слова командующего. Рядом у плеча остановился особист.

— Товарищ генерал, вынужден сообщить об этом начальству. Извините, служба.

«Ага, работа такая», — ухмыльнулся Кирилл Арсеньевич в ответ и на слова особиста и лёгкую панику Павлова.

— Нельзя этого делать, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — лениво ответствовал генерал, — доложи своему начальству, что я обрисовал международную обстановку. Без подробностей. Про тараны не упоминай. Иначе своё же начальство подставишь. Им придётся шум поднимать по поводу таранов, а когда вдруг немцы в один день разбомбят все наши казармы и аэродромы, кто будет виноват? Они. Я ведь приказ сверху не отменяю. Только подсказываю, каким способом его выполнять можно.

— Доложу, что вы прорабатывали с лётчиками манёвры, которыми можно вынудить немцев уйти к себе, — после минутной задумчивости сказал особист.

— Молодец! — серьёзно проговорил Павлов, — Тебя учить, только портить. Сам сообразил, далеко пойдёшь.

Особист ушёл, Павлов пошёл вслед за остальными. Особист со своими примочками его не волновал. Какая-то мысль упорно лезла наружу, но никак не могла вылупится… есть! Он поймал её за хвост. Вот она, идея!

Нечего лётчикам летать попусту. Пусть выполняют маленькие, но очень ответственные поручения. У него есть карта с маршрутами ежедневных марш-бросков всех частей. Не всё можно засечь, частично маршруты скрыты лесами, но сейчас зима, скоро распутица, большая часть будет проходить по дорогам. Кстати, надо будет запретить бегать по грязи. Сапоги и форму затаскают в ноль. Надо заменить марш-броски чем-нибудь другим. Да хоть по кругу пусть бегают, попеременно таская друг друга на закорках.

А лётчики будут за ними следить, тренируя наблюдательность. Им же надо доклады писать с указанием численности военнослужащих.

Есть ещё разведывательно-диверсионные группы. Их поставим следить за самолётами и марш-бросками. Прежде всего, за самолётами.

Сопоставлять доклады и анализировать загрузим разведку. Пусть тоже тренируются. Диверсанты ночью будут пытаться снять часовых вокруг частей. Надо обдумать, чтобы друг друга не покалечили и не постреляли. Правила игры превыше всего.

«Какой же я молодец!», — откровенно похвалили себя Кирилл Арсеньевич и Павлов. Одновременно. И мысленно недоумённо переглянулись. Сногсшибательно! Они думали синхронно! В первый раз! Нет, мы точно молодцы.

Так. А что делать с диверсантами? Пустим по их следу НКВД. Пусть тоже тренируются. За особо удачные операции с любой стороны можно даже медаль давать. «За боевые заслуги». «Или орден Почётного Легиона», — пошутил Кирилл Арсеньевич.

Павлов разошёлся, вспомнил о парашютистах и кавдивизии. Кирилл Арсеньевич его остановил: «Не гони лошадей! По ступенькам иди ровно, не перепрыгивай. Что-то мне московские инженеры не звонят. И с заводов вестей нет». Павлов унялся. И тут же вспомнил об организации Технического центра.

Но сначала надо слетать в Ленинград и Казань. И не только туда. Нам нужны самолёты. И не только они.

Козлов Василий Иванович

Над моей идеей Технического центра мы посмеялись, но не отказались. Просто нас опередили. Когда генерал вышел на Козлова Василия Ивановича, зампреда СНК Белоруссии, тот удивил и обрадовал. Выложил на стол бумагу.

Охренеть! — выдыхает генерал, и я его не придерживаю. Полностью с ним согласен.

«Постановление Комитета обороны при СНК СССР об ускоренном строительстве в Минске завода по выпуску ИЛ-2 от 17 февраля 1940 года». Как это прошло мимо меня? То есть, мимо генерала? Ну да, он же тогда начальником Автобронетанкового управления был и кроме своих бронетанков ничего не видел.

Уже и номер присвоили, авиазавод № 453 Наркомата авиационной промышленности СССР. Уже место выделили, в Красной Роще в районе Слепянки. Уже специалисты начинают прибывать. Так-так-так…

— Кроме ИЛ-2 ничего выпускать не будут? — мне очень Як-1 хочется. Вот прямо очень. ББ-1 или по-другому Су-2, очень неплохой самолётик. Это же Сухой! Родоначальник линейки самолётов, которая даже Перестройку пережила!

— Не планируется, — разводит плечами Козлов.

— Но никто не помешает организовать ремонт в случае необходимости, — куда вы денетесь в моём-то округе?

— Как можно ускорить строительство цехов?

— Фонды, — объясняет зампред. Одним словом объясняет всё.

— Я могу дать взаймы, — предложение рождается мгновенно, мне до дрожи в пальцах хочется иметь свой авиазавод, — цемент, металл, финансы, технику, людей. Но самому мне некогда…

— Не страшно, — успокаивает Козлов, — свяжусь с дирекцией, выясню их потребности, передам вам.

— В штаб округа, начальнику штаба генерал-майору Климовских с пометкой о немедленном вручении мне лично, — тут же выношу решение. И это не я, я так не умею, это Павлов. Хреновый он пока генерал, но настоящий военный. Долго не рассусоливает.

Есть у меня пожелания для дирекции. Первым делом им надо начинать с собственного литейного и прокатного производства. А сырьё я им предоставлю. Сломанной до безнадёжного состояния техники у меня много, тысячи единиц. Дюралюминия там много, особенно в авиамоторах. Так-то я должен всё это отправлять на заводы-производители, но война всё спишет. Разведу руками, выпучу глаза: как я вам организую вывоз разбитых над вражеской территорией самолётов и другой техники? Если вдруг найдутся наглые, осмелившиеся потребовать.

Прокат дюраля позволит нам, наконец, отказаться от фанеры при изготовлении самолётов. Помню своё потрясение, когда узнал, что новейшие истребители в будущей войне, ЛАГГи и те же Яки делают из дельта-древесины. Не будет у меня деревянных самолётов! Кроме У-2. Этот пусть. Зато радары брать не будут.

Это не единственная радость, которую мне дарит этот замечательный человек со строгими морщинами на лице.

— В Витебске есть станкостроительный завод, бывший чугунолитейный, — спокойным, без улыбки, голосом зампред приводит меня в экстаз. У меня есть станкостроительный завод!

— Завод сельхозмашин вас, наверное, не заинтересует?

— Если только там трактора не делают.

— Нет, — качает головой, — сеялки, веялки, всякое такое.

— Не заинтересует, — соглашаюсь, — но пусть будет. Не бомбить же мне его.

Шутку Козлов не принял. Шуточки он не уважает, серьёзный мужчина. Думаю, как мне поделиться фондами. За счёт УРов поделюсь. Строить их больше, смысла нет, буду использовать те, что есть и даже расширять, но без капитального строительства. Как? А так. У меня есть станкостроительный завод и куча изломанных Т-26 и БТ-7.

* * *

*Примечание.

Историческая справка.

Иван Иванович Ко́пец (19 сентября 1908 — 22 июня 1941) — лётчик-истребитель, генерал-майор авиации, командующий ВВС Западного фронта в первый день Великой Отечественной войны. Герой Советского Союза за воздушные бои в Испании.

Общие потери ВВС Западного фронта 22 июня составили 738 самолётов, в том числе 528 было потеряно на земле. Всего исправных самолётов в округе было полторы тысячи.

Совершив облёт разрушенных аэродромов и узнав о масштабах потерь, Копец застрелился в своём служебном кабинете около 18:00 того же дня.

Конец главы 3.

Глава 4. На войне нет мелочей

8 марта, вторник.

Кирилл Арсеньевич.

Летим в самолёте, уже в Казань. Из Тушино, а до этого заглядывали в Ленинград на авиазавод № 23. Очень руководство удивилось, когда я, вернее, мой генерал затребовал себе месячный выпуск самолётов. Всю сотню.

— Наркомат даст команду — продукция пойдёт вам, — так сказал директор Красильников. А что ещё он мог сказать.

— Мне этого мало. Я вам звонил, вы сказали, что мой груз получен.

Пошли смотреть мою посылку. Там были самолёты И-16, МиГи, Як-1, Пе-2. Маленькие самолёты просто без крыльев, от Пе-2 только кабина пилота и штурмана. Все самолёты либо разбившиеся, либо с исчерпанным моторесурсом. У нас таких много, несколько сотен. Какие-то на запчасти пойдут, какие-то можно отремонтировать.

Прислал я их сюда не просто так. Посоветовался с техниками, лётчиками и укрепился в мнении, что может сработать. Я напряжённо думаю, как мне и рыбки наловить и сексуальное удовлетворение получить. Как при жестокой экономии топлива, которую мы ввели, при символическом налёте получить если не опытных лётчиков, то хотя бы как-то подготовленных? У нас небольшая прослойка пилотов, искусных и опытных. Кто-то же должен границу патрулировать и за обучением войск следить. Всё время кто-то летает и процентов десять-пятнадцать пилотов имеют налёты больше пятидесяти часов. У половины из них — больше ста.

Простого ключа к решению проблемы нет. Придётся решать её комплексно и, к сожалению, частично. За этим мы и были в Ленинграде, на заводе, выпускающем учебный самолёт У-2. Лёгкий, фанерный, простой в управлении, удачнейший вариант для начального обучения пилотов. Мой генерал и вся страна ещё не знает, какое веское слово они сказали во время будущей войны. Полки ночных бомбардировщиков изрядно портили крови немцам. Их малая скорость неожиданно стала ценным качеством. Их не брали радары, пристроиться к ним в хвост и спокойно расстрелять не получалось. Современные самолёты просто не могли скорость уравнять. У-2 стоит только вильнуть, как мессер или фоккер проносятся дальше, и могут запулить вслед только отборными немецкими ругательствами.

И кто молодец? Я — молодец. Сначала по телефону обговорил с главным конструктором идею сымитировать на У-2 управление других самолётов. Приборная доска, основные рычаги должны быть копией других самолётов. Тех, что я им послал.

Идея в том, чтобы обучив пилота на имитации И-16 или Як-1, реализованной на У-2, только потом пересаживать их на истребители. Или другие самолёты. Считать прошедших курс вождения на У-2 полностью готовыми пилотами нельзя. Я всего лишь надеюсь, что это сильно поможет освоить предназначенный лётчику самолёт.

Все эти половецкие пляски с У-2 ради одной цели: экономии топлива. У-2 съедает в три раза меньше за час полёта, чем И-16, наш самый популярный истребитель. Другие самолёты жрут ещё больше. Получается, что на таком же количестве топлива лётчик сделает налёт в три раза больше. И лимит в пятнадцать часов, который определил маршал Тимошенко, путём таких ухищрений превращается в сорок пять. Но сорок пять не будет, тридцать-тридцать пять и хватит. Иначе никакой экономии не выйдет. Этот метод подготовки я называю «маргарин». Маргарин тоже эрзац, полностью про себя я обозвал эту программу «маргарин вместо масла».

Красильников мне пообещал сделать всё возможное. Кажется, его это вдохновило. Насколько я понял, он собирается выпустить их, как новые модели, и под эту марку срубить премии и другие плюшки. Премии — не главное, конечно. Главное в том, что он докажет правительству, что завод нужен и продукция его актуальна. Ничего против не имею.

Эрзац, который мы готовим для лётчиков из У-2, это не всё. В какой-то момент я по-новому осознал, что любой профессионализм это не одно-два умения, это сложный комплекс навыков и знаний. Поэтому я ненадолго, буквально на час заглянул на Ленинградскую киностудию. В минское отделение. За несколько дней до визита неожиданно узнаю, что в природе существует Минская киностудия. Ага, в природе она есть, а в Минске нет! В Ленинграде окопались, пригрелись и ехать в славную столицу Белоруссии не хотят. Понять их можно, Ленинград — столица с трёхмиллионным населением, Минск же с тремястами тысяч, пусть и столица союзной республики, находится совсем в другой весовой категории. Поэтому и не хотят, невзирая на то, что здание под киностудию давно их ждёт.

Понять их можно, только я и, тем более, мой генерал понимать их не хотим. Без киноспециалистов создать учебные фильмы невозможно. Хватаю в коридоре пытающегося прошмыгнуть мимо невысокого парня с повязанным вокруг шеи шарфом.

— На месте, стой! Раз-два! Почему строем не ходишь? Я тебе генерал или где? — парнишка тихо чумеет, как и мой генерал внутри, который силится понять смысл моих речей.

— Фамилия?

— Агафонов, — с облегчением от того, что понял вопрос и знает ответ, говорит парень.

— Минская киностудия где? — глазки парнишки начинают бегать, а я сейчас очень подозрительный, поэтому тут же приказываю, — веди!

Глазами показываю адъютанту, тот вежливо, но крепко берёт парня за локоть. В кабинете, куда нас привёл Агафонов, разговор с шефом Минской киностудии, никак не желающей оторваться от Ленинградской, был коротким. Генерал я или хто? Невысокий, лысенький и с виду энергичный директор Игольников похож причёской, вернее её остатками, густо взявшими в окружение обширный плацдарм на макушке, и всем обликом на главного персонажа мультфильма «Фильм, фильм, фильм…». Я даже проникся, абсолютно кинематографический персонаж. Можно сказать, канонический.

Глазками он, как отпущенный, — Саша, запиши его фамилию, если его в Минске не увижу, сдай в НКВД, как саботажника и дезертира, — Агафонов не бегает, но юлить пытается по-взрослому. Де, план у них, съёмки, сроки…

— Меня это не интересует. Вы по всем бумагам давно должны находиться в Минске. Вы что, против народа?! — на последних словах грозно пучу глаза. Давно заметил, действует.

— Нет, что вы, как можно…

— Народ и армия — едины, слышали про такое?

— Д-да…

— Армии и народу вы нужны в Минске, — закругляю разговор, — через неделю весь личный состав с вами во главе должен прибыть туда…

Задумываюсь. Что-то я много времени им даю. Успеют разбежаться, пожаловаться…

— Нет. Через три дня! Вас встретят.

— Но…

— Никаких «но»! Я позвоню Жданову, он позаботиться о том, чтобы срочно уволенных никуда, кроме как в дворники не принимали. Вызовите сюда директора местной киностудии.

Через пару минут в кабинет поспешно входит второй директор. Этот повыше и на вид серьёзнее. Кратко его инструктирую и возлагаю на него ответственность за исполнение приказа.

— Оказать всю необходимую помощь. К себе на работу никого не принимать. Выделить транспорт для вывоза материалов и оборудования. Начинать сегодня. Вопросы есть?

— Э-э-э, видите ли… у многих семьи…

— Поживут на два дома, если переезжать не хотят. Когда на месте наладят работу и подготовят себе замену из местных кадров, могут вернуться. Ещё вопросы есть?

Вопросов больше не оказалось. Жданову я позвонил прямо оттуда. Андрей Александрович любезно обещал посодействовать и проследить.

Уходил оттуда довольным. Всё-таки хорошо быть генералом. Приказал, грозно рыкнул, все забегали. Следить только нужно, чтобы бежали в нужном направлении.

После киностудии на завод, который киноаппаратуру делает. Известнейшее предприятие, ЛОМО, Ленинградское оптико-механическое объединение. В моей советской молодости фотоаппараты «Смена» выпускал. Как-то я полагал, что его создали после репараций, вывоза цейсовских предприятий Германии, но нет. Как выясняется, ЛОМО существовал и развивался задолго до 45-го года. Правда, сейчас он носит имя "ГОМЗ" да ещё имени ОГПУ, не к ночи будет сказано.

С ними вопрос тоже решился быстро.

— Мне нужен вариант кинокамеры, чтобы она уместилась в носу Як-4. Их, кстати, у вас же, в Ленинграде выпускали. Авиазавод № 380. Если у них не осталось ни одного экземпляра, я свой могу вам перегнать. Чтобы вы на месте технологию монтажа и управления отработали. Управление должно быть максимально упрощено и автоматизировано. Лётчик — не кинооператор, он с камерой возиться не будет. Включил, навёл и забыл. Плёнка кончилась — аппарат выключился.

— Всё осуществимо, — меня внимательно слушает конструктор. Мы сидим в кабинете директора, сзади над столом, как водится, портрет Сталина. Начинаем обсуждать детали, за что меня тоже надо похвалить. Обнаруживаем дьявола, хитро спрятавшегося в технических тонкостях.

Шестьдесят метров! Длина плёнки всего шестьдесят метров! На две-три минуты непрерывной работы.

— Категорически не годится! — я прямо чернею лицом, — Нужно в десять раз больше.

Если в десять раз больше, — объясняют мне, — то и диаметр бобины с плёнкой будет в три с лишним раза шире. Увеличится момент инерции… тут конструктор запинается, но я даю знак продолжать. Это Павлов не понимает, а мне объяснять не надо, какой-то период своей жизни я физику в школе преподавал. Короче, меняется вся динамика схемы.

По итогу решили ни вашим, ни нашим, сделать бобины под триста метров плёнки. При частоте десять кадров в секунду, — а больше незачем, на взгляд лётчика на земле все ползают очень медленно, — хватит на двадцать пять минут съёмки. Но я заказал всё-таки две скорости, на десять кадров и на двадцать. Пусть будет, есть не просит.

— Сделайте спаренный аппарат, чтобы можно было вести непрерывную съёмку. Заканчивается плёнка в одном, включается другой. Не получится автоматически или переключением дистанционно, будем думать о другом варианте.

— У вас есть запасной вариант? — вмешивается директор.

— Можно использовать тяжёлый бомбардировщик. В некоторых моделях нос самолёта остеклённый. И вместительный. В каких-то там даже стрелок размещается. Будет кинооператор сидеть.

Моих собеседников это несказанно радует. Ну да, работы-то меньше.

— Всё-таки сделайте и компактный вариант, — грузить, так грузить, — на лёгкий Як-4. Пусть не триста метров плёнки, а сто или сто пятьдесят. На сколько места хватит. И пусть даже не спаренный. Для разведки самое то. Аппарат ведь можно остановить, а потом снова включить? Вот и замечательно.

— Зачем вам два варианта?

— Разные цели — разные варианты. Для разведки даже фотоаппарат подойдёт. Аппарат с большими бобинами нужен для создания учебных фильмов для лётчиков.

— Может тогда что-то вроде фотопулемёта?

На это я не согласился.

— Фотопулемёты у нас есть. Но вы поймите, Як-4 — скоростной самолёт. И ему по силам сделать короткие учебные ролики для изучения приёмов воздушного боя.

Тут же всё и решили. Прямо из кабинета позвонил в свой округ и озадачил начальника штаба.

Это выстрел всё в ту же цель. Лётчик должен чувствовать себя в своей зоне ответственности, как дома. И днём и ночью. Для ознакомления с основными ориентирами они совершают ряд ознакомительных полётов. Если у нас всё получится, то таких полётов понадобится меньше. Очень надеюсь на это. И летать можно не на своих истребителях или бомбардировщиках, которые жрут топливо, как бронтозавры, а на тех же У-2. Всё ради одного — экономии бензина. Ради этого и Тимошенко урезал норму налёта.

Есть ещё аварии. Какие-то из них из-за недисциплинированности, из-за неумения. С этим известно, как бороться. Но есть подозрения и на другие факторы. Тот же человеческий фактор является многоплановым. Самолёт вдруг падает, лётчик погибает, и никто не знает, что случилось. Списывают на неопытность, но вдруг дело в том, что он потерял сознание от перегрузки? Такое может быть? Запросто. Все эти петли Нестерова, выходы из пикирования дают перегрузку в четыре и более «жэ»…

— Что такое «жэ», — вдруг мысленно спрашивает генерал. Как могу, объясняю.

Думаю дальше, открыто думаю, пусть генерал «слышит», ему полезно.

Аварии могут и по другой причине. Не секрет, что некоторые рабочие вбивают шурупы молотком при сборке самолёта. Это у немцев и прочих голландцев производственная культура воспитывалась веками. Современный европейский пролетариат своими культурными корнями уходит в средневековые гильдии мастеров разных отраслей. В России такого не было. У нас и терминология вся, в том же столярном или слесарном деле, оттуда. Все эти керны, рейсмусы, штангенциркули и другие шпангоуты оттуда.

Россия…

— Советский Союз, — строго поправляет генерал.

— Будешь доставать, закроюсь! — угрожаю, но и объяснить надо, — дело не в названии. СССР всё равно исторически является Россией. Или российской империей, если хочешь. Ну, сейчас мы красная империя, и что? В теме нашего разговора это не важно.

— А важно вот что. Те несколько заводов, существовавшие в России до революции, сейчас не видны на фоне остальной индустрии. Мы совершили огромный скачок всего за десять лет. Но культура — штука, меняющаяся очень медленно. На заводах сейчас работают вчерашние крестьяне со всеми своими деревенскими ухватками. И забить молотком шуруп для него вполне естественно. Держится? Держится. Чего тебе ещё надо? С телегой же срабатывает? Почему с самолётом нельзя?

— Потому что это самолёт! — вдруг вскипает генерал, — сложнейшее изделие!

— Он понимает и соглашается. А потом снова забивает шуруп молотком. Привычка. Древняя привычка многих поколений. Если чуть косо обрезать бревно — не страшно. Для сруба избы лишние красоты ни к чему. Грубо снял прируб? Ничего, дерево стерпит, со временем прижмётся, ляжет на слой мха, изба всё равно будет тёплой. Понимаешь?

— И что делать?

— Будем усиливать техобслуживание, а ещё… — беру паузу для большей вескости, — очередную партию самолётов тщательно проверим. Если хотя бы в одном самолёте найдём неправильно закрученный шуруп или гайку, отправим всю партию назад на завод. И пока не переберут все соединения и не проверят всё три раза, самолёты не примем.

— Ого! — только и смог сказать генерал. Не принято тут такого. Опять-таки крестьянский менталитет срабатывает. Бери, что дают, а то потом не выпросишь. Он хоть и генерал, но тоже крестьянин.

Пробует спорить, но я отмалчиваюсь. Наконец он угрюмо замолкает. Понимает, что я просто управление перехвачу и всё сделаю, как сказал. Ему это, как ржавым серпом по яйцам, но сделать ничего не может. Отмолчавшись, генерал переходит на другую тему. Ещё более горячую.

— А на что ты рассчитываешь? Ты ведь уверен, что немцы нас сомнут, я же знаю…

Ещё б ты не знал. Никогда не прятал эту убеждённость.

— Вопрос, за какое время сомнут. Если всё оставить тебе, ты за пару недель весь округ профукаешь. Но если дотянуть хотя бы до августа, да нанести немцам тяжёлые потери, то чёрта с два они до Москвы дойдут.

— Что будет с округом? — очень и очень осторожно задаёт вопрос генерал.

— Нас уничтожат, — ты мужчина и генерал, так что держи обжигающую истину голыми руками, — в ноль уничтожат. Республику оккупируют. Ты не сможешь выдержать совместного удара трёх немецких группировок, общей численностью в четыре миллиона штыков. Но если продержишься до осени, ты свой долг перед Родиной выполнишь на все сто. У тебя тысяч шестьсот под ружьём, мобилизуешь тысяч двести-триста. У тебя будет почти миллионная группировка. С такими силами можно средних размеров страну захватить. Если при этом ты положишь хотя бы полмиллиона немцев, считай себя героем.

— А что с моими соседями будет? Кузнецовым и Жуковым.

— Немцы их тоже разгромят, как детей. Не полагайся на них. Они тебе ничем не помогут. Наоборот, будут рассчитывать на твою помощь. Воевать они не умеют. Ты, впрочем, тоже. Но у тебя есть я.

— Что будет с семьёй?

— Жену и дочку ты сможешь вывезти. Самолётом. Сын откажется. Поэтому вы оба погибнете.

— А ты что, надеешься выжить? — мрачно так спрашивает.

— Мне-то что? Я уже умер, мне всё равно…

19 марта, среда, Казанский авиазавод.

Кирилл Арсеньевич.

— А я говорил, говорил, говорил! — передо мной мечется небольшого роста человек. Такого типичного вида русский интеллигент еврейского происхождения. Как там Ленин высказался? «Умников мало у нас. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови». Вот такой русско-еврейский умник передо мной и мельтешит.

— (Ленин такого не говорил!), — генерал затевает внутренний спор.

— (Может и не говорил), — я не настроен спорить, — (но что-то в этом есть).

Каганович! Я и не знал, что у всем известного Лазаря Кагановича был брат Миша…

— (Их четверо братьев), — поясняет генерал, — (Но так высоко забрались только Лазарь и Михаил).

Михаил Моисеевич между тем бегает по кабинету, украшенному, как водится, портретом вождя и тараторит с пулемётной скоростью. Особо не прислушиваюсь, и так понятно. Человеку сначала что-то вменяют в вину, а он потом оказывается прав. Не ясно ещё, прав или нет, война план покажет, но любой в его положении будет цепляться за любую возможность обелить себя хотя бы в собственных глазах. Насколько я понимаю из отрывочных сведений генерала, — он специально этим не интересовался, — Кагановича попёрли из наркомов, в том числе, из-за того, что концепция дальних тяжёлых бомбардировщиков была признана не перспективной. Скорее всего, это довесок к списку действительных и выдуманных прегрешений, но всё-таки.

Каганович неожиданно переходит на анекдоты.

«В кабинет к директору завода врывается разъяренная жена главного инженера и говорит:

— До каких же пор Вы будете покрывать во всем моего мужа. Всем известно, что он бабник и пьяница. Мало того, вчера он пришел домой вообще в женских трусах.

И швырнула трусы на стол. Директор ей говорит:

— Успокойся. Сейчас мне некогда, но я завтра разберусь и приму меры. А ты иди, сейчас ко мне придет делегация.

А трусы со стола сунул себе в карман брюк. На следующее утро жена директора стала гладить его брюки, нашла трусы и кричит мужу:

— Петя! Когда кончатся твои дурацкие шутки? Я два дня ищу свои трусы, а они у тебя в кармане!»

Вежливо улыбаюсь. Улыбаться мне помогает потрясение. Я давно знаю, что у этого анекдота длинная борода. Ну, если я его ещё в молодости слышал. Но чтобы настолько? Надо обрезать это дело.

— Михаил Моисеевич, вызывайте ваших специалистов.

— Зачем? — задаёт неожиданный вопрос. Он что, смеётся? Но нет, как оказалось, не зря спрашивает.

— Пойдёмте в ангар, у нас ведь три штуки остались. Туда специалистов и подтянем.

Замечательно! У них три штуки, у меня четвёртый, живём! Через двадцать минут, на территории завода небольшой городок поместиться, добираемся до красавца. С нагнавшим нас главным конструктором забираемся вовнутрь. И прямо там устраиваем совещание.

— У меня завышенные требования, — предупреждаю сразу, — ряд характеристик должны быть улучшены, а лучше — все.

— Что невозможно, — улыбается лобастый главный конструктор. Посматриваю на него с интересом. Владимир Михайлович Петляков оставил заметный след в отечественном авиастроении. Так и хочется сказать: так вот ты какой, северный Петляков!

— Первым делом мне нужны две вещи. Герметизация. Я планирую держать его на максимальной высоте часами.

— Придётся отказаться от пулемётов в гондолах и носу, — Петляков пытается умерить мои аппетиты.

— Зачем? Режим герметизации не будем вводить до высоты километров в семь-восемь, а когда пойдём вверх, плотно закроем люки. Стрелков, кстати, можно и за люками оставить. Только их надо кислородными масками снабдить.

— Для отсека в носу люк не предусмотрен.

— Предусмотрите. Сразу предупреждаю, это не обсуждается. Желательна всеобщая герметизация, но я понимаю, что в короткие сроки это не достижимо. Однако рекомендую серьёзно обдумать.

— Что ещё?

— В самолёте должен быть туалет.

— Вы только что говорили о герметизации, — смеются оба, и Каганович, и Петляков.

Не понимают. Подозреваю, что это тоже элемент культуры. СССР в кратчайшие сроки стал мощной промышленной державой, но вот до высокого уровня индустриальной культуры нам пока далеко. Даже в моём времени встречаются атавизмы из этой эпохи. До самых умных и образованных конструкторов даже начальные идеи эргономики не дошли. Придётся объяснить.

— Мы в этом плане здорово отстаём от западных стран, — вижу, цепляет, а я ещё добавлю, — и что интересно, ничего особенного ведь не требуется. Просто конструкторам надо думать об удобстве пилотов, танкистов, водителей. Вы научились делать самолёты с ТТХ, не уступающие лучшим иностранным образцам. Но они неудобные! Вот и сейчас вы хихикаете, только над чем? ТБ-7 может провести в полёте восемь-десять часов. И что, вы считаете, что голодные лётчики с обосраными штанами будут воевать намного лучше?

— В чём ещё неудобство? — Петляков делается серьёзным.

— Это надо пилотов, штурманов и стрелков спрашивать. Я пока ни разу на ТБ не летал.

Хоть я и не летал, но кое-что могу затребовать. Что я и сделал. Усовершенствовать прицел, пусть думают. Бомбовые контейнеры. Чтобы сотню-другую мелких бомб мог скинуть, как одну.

— Обдумайте два режима. Разом все бомбы, чтобы они упали круглым пятном. Или высыпанием, чтобы формировалась полоса поражения. Приоритетный режим — все сразу. Полосу может сделать группа бомбардировщиков. Разработайте рекомендации по ширине разлёта бомб в зависимости от высоты и калибра.

— Какими бомбами будете пользоваться?

— До пяти килограмм, не больше. Предусмотрите возможность использования мин для 82-мм миномёта.

Что я ещё затребовал, так создать в Минске некий филиал от завода. Станочный парк мне никто не даст, но что-то можно сделать и на простых станках. Опять же прямая связь с заводскими здорово может помочь. Во всех смыслах. Лётчики смогут напрямую пожелания передать, технический персонал быстрее и лучше обучится.

Кассетное бомбометание в моём времени запрещено целым рядом стран, но сейчас излишний гуманизм не уместен. Чего их жалеть, супостатов?

— Техзадание в двух словах такое: кассета должна раскрываться на определённой высоте, чтобы не допускать излишне широкого разброса. Мне нужна возможность сброса с большой высоты и приемлемой точностью.

Возвращаемся в административное здание к обеду. С Петляковым мы плотно языками зацепились. Проскальзывала у него в начале разговора в глазах лёгкая и необидная снисходительность профессионала к дилетанту. Испарилась бесследно.

— Хорошо бы брать на борт запас жидкого кислорода, — рассуждаю по дороге в столовую, — тогда можно было бы ещё выше запрыгивать. Знаю, знаю, пока невозможно. Даже если вы сможете такое оборудование изготовить, у нас установок сжижения воздуха нет.

— Обогащать воздушную смесь кислородом? — понимающе кивает конструктор.

В столовой поговорили ещё. Петлякову, заодно и Кагановичу попытался ещё раз задвинуть про производственную культуру.

— Михаил Моисеевич, небось до сих пор не понимает, почему не мог достичь требуемого качества продукции. Да и у вас, наверняка, бывает…

Мы наворачиваем борщ, нас ждут котлеты с картошкой, и я своими разговорами подсыпаю им перцу.

— А дело в том, что ни один конструктор не предусматривает того, что сборщик закручивает какой-нибудь винт грязными руками. Только что солёные огурцы руками таскал, а потом берётся за детальку, на ней остаются следы соли и влаги, а значит, что? Закладывает заранее в этом месте ускоренную коррозию, ослабление материала, ну, и так далее. Чихнуть может и забрызгать какую-нибудь чувствительную к влаге поверхность. Про забивание винтов и шурупов молотков я уж и не говорю.

Пауза. Котлеты властно требуют к себе особого внимания. Мои визави проникаются.

— Его брат, — киваю на Кагановича, — замечательные слова как-то сказал. У каждой аварии и катастрофы есть имя, фамилия и должность. Сильно сказано и правильно. Но в любом правиле есть исключения. Во многих случаях виноват не конкретный руководитель, а низкая культура производства. Или незнание. Мы вышли на передовые рубежи, идём дальше, прокладываем дорогу по нехоженым местам. Естественно, натыкаемся иногда на глубокие овраги, ищем броды, удобные пути.

После компота повторил то, что как-то объяснял руководству моторостроительного завода. Если кратко, то пыль, попадающая в цилиндры и другие трущиеся места, те же подшипники и прочие карбюраторы, заметно снижает моторесурс, приводит к ускоренному износу.

— Где-то я раз услышал, и мы у себя провели эксперимент. Взяли Як-1 и тщательно замазали все неровности мастикой. Где-то заполировали поверхность. Почти на десять километров максимальная скорость возросла.

Петляков ничего не сказал, но смотреть на меня стал с ещё большим уважением.

В Москву улетел только на следующий день. Техзадание надо утверждать в Москве. И не только по самолёту. Заказ на кинооборудование тоже без кремлёвской визы не действителен.

22 марта, суббота, время 19:35

ТБ-7 на подлёте к Минску.

Кирилл Арсеньевич.

Пробивать всё затребованное, кинооборудование для самолётов, партию У-2, модификацию ТБ-7 пришлось почти два дня. С киноаппаратурой хватило авторитета генерала, сотню самолётов У-2 растянули на месяц, но тут я сам уступил. Всё равно за месяц могу не успеть переварить, и так придётся бегать, как озабоченному мартовскому коту.

Насчёт ТБ-7 пришлось идти к Сталину.

— Зачэм вам ТБ-7, таварищ Павлов? Англию бомбить рэшили? — слегка брюзгливо начинает Иосиф Виссарионович. И набивает трубку, делаясь до удивления похожим на своё воплощение в советских фильмах.

— Англию? — искренне удивляюсь я, — кстати, товарищ Сталин, а почему бы и нет?

— Англия наш будущий саюзник, — веско припечатывает вождь.

— Это меня не касается, товарищ Сталин, — протестующе упираюсь ладонями в воздух перед собой, — вы — политик, вы и решайте, кто у нас там союзник, а кто — нет. Я — военный, генерал, и как военачальник должен быть готов ко всему. А вдруг возникнет нужда бомбить Лондон, а средств для этого нет? И не обязательно воевать с Англией, чтобы бомбить её территорию. А вдруг немцы крупный десант неожиданно высадят? Чем тогда мы своему союзнику поможем? Ободряющими телеграммами?

— Именно так, — подтверждает Сталин, — если Германия начнёт крупные боевые действия против Англии, мы в стороне постоим.

— По Берлину неплохо будет авиаудары нанести, — парирую я, — тактическая авиация не достанет, а дальняя запросто.

— Есть у тэбя дальняя авиация…

— Плохо защищённая, их истребители достанут. Не долетят. Но не только в этом дело, товарищ Сталин. Понимаете… мечта у меня, — готовлюсь выкладывать главные козыри, — воздушный командный пункт, товарищ Сталин. Вы только представьте, я — на высоте двенадцать километров, ни зенитки, ни истребители меня не достанут, а я вижу всё.

На последних словах прорываются интонации почти детского восторга. Вождя пронимает. Вытаскивает трубку, пышет дымом, смотрит внимательно.

— Одновременно работает корректировщик огня дивизионной и корпусной артиллерии. Немцы, как на ладони, их огневые позиции быстро подавляются. Подход вражеской авиации мгновенно засекается и навстречу тут же выводятся наши эскадрильи. По возможности, с численным перевесом. Подходящие к передовой резервы подвергаются бомбёжке или ударам дальнобойной артиллерии.

Сам чувствую, как светятся мои глаза. Сталин слегка улыбается, выпыхивает последние клубы дыма.

— Ви сказали «немцы». Считаете, что всё-таки нападут?

— Да мне всё равно, товарищ Сталин, нападут они или нет, — огорошиваю его своим ответом. — Вермахт — сильнейшая армия в Европе и, наверное, в мире. Мы должны уметь им противостоять, а ещё лучше — побеждать.

— Ви сомневаетесь, что эр-кэ-ка победит вэрмахт?

— Почему сомневаюсь? — удивляюсь я, — ни на секунду не сомневаюсь, что если немцы нападут, они нам всыпят по первое число.

— Паникёрские настроения, товарищ Павлов, — вождь опасно мрачнеет.

— Никак нет, товарищ Сталин, — бодро протестую я, — всегда лучше переоценить противника, чем недооценить. Вермахт в чистом времени за три месяца всю Европу захватил. Боюсь, что переоценить их невозможно.

— Харашо, — соглашается вождь, — пусть у вас будэт летающий командный пункт. Но смотрите, товарищ Павлов, чтобы не было всё впустую, — грозит пальцем, жёлтым от табака.

— На Казанском заводе не успели разукомплектовать три ТБ-7, — докладываю с прежней бодростью, — так что никаких особых расходов страна не понесёт. Если эти три самолёта хорошо себя покажут, тогда можно ещё с десяток сделать. А там видно будет.

И вот возвращаюсь в Минск. Сегодня вечер, суббота. Если никаких ЧП не будет, — тьфу-тьфу-тьфу! — проведу время с семьёй генерала. Мирной жизни осталось чуть-чуть, надо хоть иногда пользоваться. Генерал насладится общением с близкими, а я поразмышляю. Подумать всегда есть над чем.

Как там Самуил Яковлевич писал, вернее, переводил?

Враг вступает в город,

Пленных не щадя,

Оттого, что в кузне

Не было гвоздя.

Подробно не помню, а заканчивалось так. Подкова слетела — лошадь захромала — командир убит — войско разбито и вот результат: пленных не щадят. Нет на войне мелочей, но многие это понимают только на словах.

Уже многое мне становится понятно, когда вижу всё своими глазами. Сталин сказал, что Гитлер нападёт не раньше 42-го года и начинается какая-то хрень. Кто-то расслабляется, а как же? Вождь уверен, что год у нас есть, можно не рвать жилы. Кто-то с фанатичным блеском в суженых подозрительно глазах ищет вокруг сомневающихся в словах Вождя. Замечал и на себе такие взгляды в Москве. В моём округе я — полномочный пророк Великого, никто не осмелится во мне усомниться. К тому же непробиваемый щит мной изобретён. Пусть кто-нибудь попробует его на прочность. Очень мне будет интересно на такого ухаря посмотреть. Кто это осмелится спорить против тезиса, что армия в любой момент должна быть готова вступить в сражение какого угодно масштаба? На все сто обязана быть готова. Кто додумается до крамольной мысли, что сам Вождь думает иначе?

Есть у меня кое-какие подозрения на роль компартии. Нет, в целом замечательная организация, но чувствуется, что растёт в ней нечто чужеродное идее коммунизма. Зачем они так вцепились в давно устаревший и вредный институт комиссарства? Никак не могу отделаться от ощущения вони самого банального и пещерного шкурного интереса. Не работать, не проливать пот и кровь, но получать льготный паёк, хорошие перспективы карьерного роста прямым ходом туда, на самый верх, сердцевину власти. Карьера того же Брежнева — замечательная иллюстрация. Тоже ведь комиссаром начинал.

Надо проверить эту версию. Полной уверенности у меня нет.

Конец главы 4.

Глава 5. Непустые хлопоты

22 марта, суббота, время 19:55

Аэропорт Минск-1, дальняя площадка.

Кирилл Арсеньевич.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! — мне, вернее, моему генералу ловко козыряет майор Рукавишников, замначальника разведотдела. Бравый у Блохина заместитель. Сегодня он помощник дежурного по штабу. Лениво, но не без шика, делаю ответную отмашку. Сам-то я не умею, но генеральские рефлексы не подводят.

По пути к машине майор протягивает мне пару скреплённых листков. Список происшествий за время моего отсутствия.

— Тактическое спецподразделение номер NN успешно «ликвидировало» охранение складов в/ч № ХХХХХ, — сначала хотел назвать их диверсионно-разведывательными группами. Они у меня численностью до роты. В каждой дивизии, а надо бы в каждом полку. Назвал всё-таки нейтрально, потому что у них отдельные взводы разведки и диверсантов. Они все немножко лошади, то есть, разведчики и диверсанты, но состав разнообразен — снайперы, пулемётчики, миномётчики. Есть сапёры и танкисты.

Далее идёт ряд таких же подразделений, тоже удачно поработавших. С ними понятно. Диверсантов премировать, лопухнувшиеся караулы и командиров частей — наказать. Не сильно. Той же премии лишить, опять же в неприятные наряды кому-то ходить надо.

— Спасибо, товарищ майор. Передайте дежурному, чтобы до утра понедельника меня не беспокоил, кроме самых крайних случаев. Моя охрана пусть тоже отдыхает. Свободны, товарищ майор.

Охрана всё равно будет, но негласная, в гражданке. И я гражданский костюм надену, поживу сутки мирной жизнью, а то совсем забегался. Но бумажки почитаю, пока еду. От меня не убудет. Как раз за выходные всё в голове уляжется, с утра в понедельник выпущу приказ.

О, как интересно!

— Отряд НКВД № YYY сумел обнаружить и заблокировать спецподразделение № ХХХХ… Ого! Молодцы какие. Так, что за подразделение? Ага, отметились удачным «снятием» часовых. Извините, ребята, плакала ваша премия горючими слезами. Уйдёт доблестным энкаведешникам.

Вот ещё интересный пункт. Дежурный самолёт авиаразведки засёк перемещение спецподразделения в таком-то квадрате. В штабе посмотрим, кто в этом квадрате по этому маршруту бегал. И тоже премии лишим. Лётчикам она не повредит. Или лётчику. Экономия выйдет, то ли целому подразделению премию, то ли одному пилоту.

Через сорок минут мой генерал дома. Увольнительную ему даю, ха-ха-ха! Всё, как всегда. Адочка кидается с разбега на шею, жена прислоняется на пару минут, потом сын солидно жмёт руку. Все здоровы и веселы, все дома. Отдыхай, генерал! А мне надо пораскинуть мозгами.

Полетал над Союзом не зря. ТБ-7 будет, партия У-2 будет, киностудия будет! Но мне ещё много чего надо. Не буду рвать на себе волосы по поводу целого ряда проблем, к которым во время поездки я даже не прикоснулся. Нельзя объять необъятное. Ну, так вот сразу.

Мне нужны тяжёлые бронепоезда с крупнокалиберными гаубицами или хотя бы 120-мм миномётами, способными стрелять прямо с платформы. 152-миллиметровая гаубица МЛ-20, у меня их почти четыре сотни и обещают поставить ещё. Классная пушка! Но тяжёлая, зараза, почти восемь тонн. Утяни-ка её хотя бы на километр. Трактор нужен или танк. Или упряжка из шести лошадей. О, может, мне тяжёлые пушки кавдивизиям отдать? Надо подумать, но сразу встают противные минусы, их мобильность тут же упадёт. А ещё снаряды придётся таскать. Каждый сорок-пятьдесят килограмм. Полсотни — уже две с половиной тонны.

Не только бронепоезда мне нужны. С началом войны надо организовывать зенитное сопровождение каждого эшелона. Без пары броневагонов с зенитными автоматическими пушками 25-мм или 37-мм ни один поезд, гражданский, военный, санитарный ли отправляться не должен. Один вагончик в хвост поезда, второй в голову, сразу за паровозом. Такие зенитные орудия могут и с танками бороться. Даже со средними, тяжёлых-то у немцев ещё долго не будет. 37-миллиметровка-то точно лобовую броню Т-4 пробьёт, а 25-миллиметровая, если в лоб не возьмёт, то уж гусеницы и всё остальное в хлам превратит за полсекунды. С остальными танками ещё проще. Обе пушки их в решето превратят с любого ракурса. Так и танковые атаки можно отражать. Четыре выстрела в секунду, что выдаёт 25-миллиметровая 72-К, это настоящая огненная метла. Фланговым огнём за несколько секунд с десяток танков остановит.

Укрепрайоны. Поглядел их на подробной карте, жалкое, надо сказать, зрелище. Как-то смотрел на карту начала войны, помню, как меня удивило, что синие стрелочки с запада проходят прямо сквозь УРы, будто не замечая их существования. А денег сколько вбухано! Давно надо прекращать, как раз зампотылу жалуется на дефицит денег. Проблему надо решать как-то по-другому.

У меня есть на руках козырной туз, который немцам никак не побить. Есть у них свои сильные карты, но этот козырь — неубиваемый. Правда, он требует отчаянной решимости, но я думаю, что этого-то у наших солдат найдётся в избытке.

Меня, начитавшегося великого множества книг о войне, с одного момента стало удивлять маниакальное стремление окружённых частей выйти к своим. Ладно, если несколько человек, тут много не навоюешь. Но если хотя бы взвод с командиром? Почему не перейти в режим диверсионного отряда в тылу врага? Нет обеспечения продуктами, боеприпасами и оружием? А немцы на что? Это бесконечный и дармовой источник любых ресурсов. Машина едет по лесной дороге? Валим дерево, водителя с сопровождением в расход, машину вместе с грузом — себе. Людей мало? Выискивай таких же окруженцев или освобождай пленных. А там глядишь, вас целый батальон или полк обстрелянных, хорошо вооружённых, бывалых и злых солдат.

А если бы все себя так вели? Да приготовиться заранее. Когда окруженцы устремляются всей душой на восток и ломятся туда, как лососи на нерест, они становятся предсказуемыми. Немцы заранее знают, в каком направлении пойдут окруженцы, и лениво их перехватывают. А если сломать шаблон? И окружённая часть вдруг перестаёт переть на восток через плотный ружейно-пушечный огонь, а бьёт немца в незащищённое подбрюшье. На юг, север или даже на запад. И там громит тыловые небоевые части и подразделения поддержки. Ремонтные батальоны, батареи дальнобойной артиллерии, аэродромы, склады с боеприпасами и ГСМ.

Передовые немецкие штурмовые части неожиданно почувствуют, что их крепко взяли за яйца, и начинают отпиливать сокровенное ржавой ножовкой. Больно, кроваво и быстро обессиливает.

И ещё у меня вопрос. Почему мы так легко отдавали города? Ну, побомбят немного немцы, из пушек постреляют, но в целом они входили чуть не парадным шагом в неразрушенные столицы республик и областные центры. Нам жалко было громить своё? Так позже всё равно пришлось, обратно мы получали развалины. Что говорить военная наука о потерях наступающих? Четыре к одному при обычном полевом наступлении. И семь к одному, в горных и, — внимание! — в ГОРОДСКИХ условиях.

Так что Минск и другие города фон Бок от меня не получит. Исключительно развалины, щедро политые кровью арийцев. Ты у меня кровью не умоешься, мой дражайший спарринг-партнёр! Ты в ней искупаешься!

А когда ты гордо вступишь в Минск, вернее, в его развалины, где-нибудь 1 сентября, тебе эту гордо задранную головёнку Гитлер-то и открутит. Потому что ты триста километров преодолеешь за два с лишним месяца, а до Москвы тебе ещё 675. Что? Ещё пять месяцев? — грозно спросит фюрер. Мы выйдем к Москве только к февралю, два месяца проведя в условиях зимней кампании, когда к войне в зимних условиях у вермахта нет НИЧЕГО? А ведь Советы спать не будут!

И полетит голова фельдмаршала, грустно помаргивая в такт постукиванию по кочкам. И шмякнется на землю его труп с растерянно разведёнными руками.

Будут у Советского Союза и при самом благоприятном развитии событий заметные потери. Культурного плана. Не будет сражения за Кавказ, не будет Сталинградской битвы, не будет победы под Москвой. Под большим сомнением героическая оборона Севастополя. Народ лишиться огромного культурного пласта, во многом определяющего его менталитет. Но это ничего. Будет великое Минское сражение или Смоленское. Сгинет один культурный пласт, появится другой. Оно и лучше будет. Двадцати миллионов погибших не случится, и великая Победа лишится отвратительного привкуса пирровой.

23 марта, воскресенье, время 14:25

Минск, кинотеатр «Победа».

«Майская ночь». Смотрю с интересом. Исследовательским. Мой генерал почти с детским. Его отношение тоже не оставляю без внимания. Мне странно видеть такую сосредоточенность взрослого человека, почти восторг, который он, — какая прелесть! — старательно прячет. Он же не просто взрослый, он генерал, очень важный дядя. Супруга и старший сын мало отличаются от малолетней Ады. Не отрывают глаз от экрана. Один я тут чужой на общем празднике жизни. Избалованный интернет-канальным ТВ, 4G и 3D технологиями. Чего не отнять, так это небывалой искренности игры артистов. Живут, а не играют.

Когда один из центральных персонажей хлопец Левко начинает втирать красавице Ганне страшную сказку, Адочка немедленно перелезает ко мне на колени. Не удерживаюсь от улыбки. Эдакий привет из детства, переживаю острый приступ умиления. Тут же вспоминаются рассказы про чёрную руку. Из той же оперы песня. Вот нападает на бедную падчерицу большая, злая, чёрная кошка с железными когтями. Сумела рубануть смелая девушка злого зверя саблей по лапе, и злобно зашипев, исчезает кошмарная тварь во мраке. Три дня после того не выходит мачеха из комнаты, а когда вышла, — ну, конечно, а как же? — глядь! А рука у неё перебинтована! Гы-гы-гы!

Сердечко Адочки колотится так, будто вырваться хочет. С трудом удерживаюсь от смеха. Дети это такая прелесть!

Дальше девочка развеселилась, от восторженного смеха ёрзает и прыгает на коленях. А к концу фильма снова пересаживается на своё место. Комедия всё-таки, а на сиденье скакать удобнее, места больше.

Идут финальные титры, публика, гомоня, неторопливо начинает тянуться к выходам. Потихоньку идём и мы. Взглядом ищу двух молодых и дюжих мужчин, постоянно пасущихся неподалёку. Генеральский выходной кому-то совсем не выходной. Хотя как сказать. Кино-то они тоже посмотрели.

Погодка для Белоруссии замечательная, шубы давно можно не носить. В гардеробную, однако, приходится очередь выстаивать, в демисезонной одежде в зрительном зале упреешь. Чувствую, что моему генералу уже непривычно пребывать в статусе гражданского, зато я успел соскучиться.

— Папочка, папочка! — дёргает меня Ада, — а тебе не было страшно, когда мачеха в страшную кошку превращалась?

— Лапонька, — аж смеюсь от умиления, — с кошкой даже девчонка справилась. А твой папа — генерал, у меня больше полумиллиона солдат и командиров, пушки, танки, пулемёты, истребители, бомбардировщики. Любой мой полк одним залпом стаю драконов на землю спустит. А ты меня какой-то муркой запугиваешь.

— Да-а-а-а… — тянет девочка, — но падчерица-то была одна.

— Не волнуйся, — мы обходим подтаявшую лужу с остатками льда, — уж с одной-то кошкой твой папа как-нибудь справится.

Жена с сыном улыбаются, Адочка, как обычно, всё внимание стягивает на себя. Всем приятно слушать её щебет.

— Пап, а почему этот дяденька, как его… папа Левко к Ганне лез? Он же старый!

— Видишь ли, дочка, — влезаю в разговор, отстраняя генерала, «не боись, не обижу», — индивидуальные тактико-технические характеристики Ганны таковы, что по степени бронебойности в отношении мужчин она может конкурировать с крупнокалиберной гаубицей.

— Ди-м-а-а! — якобы осуждающе тянет жена. Борька ржёт, глядя на округлившиеся глазёнки сестры.

— Инди-двальные харк… — Адочка пробует выговорить, но запинается, требовательно смотрит.

— Красивая она очень, — поясняю с готовностью, ребёнок ждёт, — мужчинам очень нравится.

— Когда вырасту, тоже буду красивая, — мгновенно решает Адочка.

— Конечно, — подтверждаю и немедленно пользуюсь моментом исполнить родительский долг, — если папу с мамой слушаться будешь.

Адочка слегка скучнеет, кривя губки. Как это скучно, всё время всех слушаться. Объясняю:

— Вот представь. Ты нас не слушаешься, и всё время ешь только конфеты и варенье. Какой ты вырастешь? Толстой, некрасивой и прыщавой!

О-о-о, девочка аж останавливается от такой безрадостной перспективы. Добиваю.

— И зубы у тебя будут не такие беленькие и красивые, как сейчас, а гнилыми пеньками.

Поникшая от такой грустной картины будущего уродливого существования Ада снова начинает шагать, что-то бурча под нос на присоединившегося ко мне Борьку.

— Правда-правда, пап! Всё время конфеты у меня ворует и выпрашивает.

Долго дочка не грустит. Не умеет. На асфальтовой дорожке попадается рисунок из расчерченных линий. Классики, надо же! Подпиннываю ей подходящую ледышку, Ада тут же начинает технично переадресовывать её из квадрата в квадрат. Останавливаемся. Борька делает скучное лицо, но под действием моего взгляда терпит. Но недолго он скучает. Через минуту тоже принимается хохотать на пару с матерью.

Хохочут они после того, как Адочка заставляет меня сыграть с ней. В голосе сына слышатся злорадные нотки. После первого неловкого движения ледышка улетает метров на восемь в сторону. Адочка с хихиканьем возвращает спортивный инвентарь на исходную позицию. Пыхчу под весёлыми взглядами всей семьи, кажется, от старания даже язык высовываю. И что-то получается, до домика кое-как допрыгиваю. Оттуда, подумав и вспомнив золотое детство, ухожу намного легче. Бью по ледышке не с наскока, как Ада, а боком, сдвигая ступню. Намного проще контролировать силу удара.

— Так не честно, пап! — дочка дует губы.

— Почему не честно! — возмущаюсь я, окончательно и с наслаждением впадая в детство, — я на вторую ногу опирался? Нет. Бил по ледышке ногой? Ногой. На черту наступал? Нет. Какие правила я нарушил?

— А я видел! — вступает Борька, — она сама два раза боком ледышку пододвигала.

Под суженным прицельно строгим и обвиняющим взглядом брата Ада теряется.

— Спасибо, сын, — благодарно трясу ему руку, — всегда знал, что на тебя можно положиться.

Супруга, улыбаясь, берёт дочку за руку, приседает, что-то нашёптывает ей в ушко. Ада быстро утешается. Идём дальше. Домой. Нас ждёт ужин, настольные игры, несерьёзная болтовня. Хороший сегодня день.

24 марта, понедельник, время 10:40

д. Стригово в 10 км на север от Кобрино.

123 ИАП, 10-ой САД*.

Стою на аэродроме полка и чувствую лёгкое раздражение. До этого немного прошёлся вдоль поля, оборвав попытки комполка Сурина** что-то объяснить. Моё недовольство носит безопасный для него характер, но пусть побегает и понервничает. Генерал я или кто? У всяких там майоришек и даже полковнишек, — наверняка ведь уже сообщил Белову** в Кобрино, что высокое начальство прибыло, иначе какой ты командир? — должны при виде меня поджилки трястись и дыхание от страха спирать. С утра в штабе я быстренько подписал все нужные приказы, наставил кучу резолюций и отправился в инспекцию. По вверенным мне, как говорится, войскам. Правильно я сделал, что отдохнул в воскресенье. Как-то всё хорошо в голове улеглось. Порядок действий какой-то наметился.

А вот и полковнишка, то бишь, полковник Белов, топ-менеджер 10-ой смешанной авиадивизии к нам поспешает. Молодец Сурин, подсуетился, известил комдива. Мне так интереснее и командиров полезно в тонусе держать.

Местная дивизия — смешанная, это хорошо. Я обдумываю вместе со своим генералом и другими, тем же Копцом, возможности реорганизации ВВС. Структуры управления и состава частей. Чисто бомбардировочные полки — лёгкая добыча для вражеской авиации. Бомбардировщики — главная ударная сила РККА, все остальные — обслуживающий персонал. Это я, конечно, для красного словца. Истребители защищают наземные войска от вражеских бомбардировщиков, штурмовики — фактически наземный род войск, своего рода воздушные огневые точки. Но бомбардировщики это ударный кулак армии, и никогда они у меня без прикрытия летать не будут.

Из внутренних диалогов.

Генерал: О чём ты?

Я: О том, что в состав бомбардировочного полка должна входить эскадрилья истребителей. Для сопровождения.

На самом деле, надо думать. Возможно, хватит на уровне дивизии, как здесь. Есть истребители, есть бомбардировщики, есть штурмовики. И-153 я на роль штурмовиков ещё хочу сосватать. Остановлюсь, пожалуй, на варианте смешанных авиадивизий. Как в этой. Полки всё-таки должны быть однородными. Так их обслуживать легче. О техническом персонале тоже нельзя забывать.

А то получается так. Бомбардировочная дивизия или отдельный полк будет нести потери, а виноватых нет. Соседняя истребительная часть найдёт способ увильнуть от ответственности. А в такой дивизии попробуй! Летчики-истребители, конечно, попытаются оправдаться, если облажаются, но я же знаю, как всё устроено. Комдив сначала стружку с них снимет во всех позах, и только потом будет разбираться, так ли уж они виноваты.

К дальним бомбардировщикам, если я задумаю бомбить удалённые объекты, сопровождение уже не подцепишь. Радиус действия у истребителей во много раз меньше. Поэтому на такие самолёты и вешают кучу вооружений. Для самообороны.

Стою у края леса и только здесь, на земле, вижу там ряд спрятанных машин. Сверху я их не заметил, специально аэродром облетел. Ещё один ряд, поменьше, стоит на виду. Стоят рядом и мнутся, как в длинной очереди в туалет, мои лётные командиры. Наверное, хватит их мучить.

— Кто додумался разместить машины под деревьями? — нагоняю на них страху побольше.

Белов кивает на Сурина, тот напрягается, но комдив тут же его выгораживает.

— Было указание из штаба округа позаботиться о маскировке.

Конечно, было. Я же эту директиву сочинил и отправил, почти месяц назад.

— Это правильно, это хорошо, — командиры слегка светлеют лицами, но расслабляться я им не дам, — а эти, почему открыто стоят?

Я, а вслед за мной вся свита, иду к машинам стоящим на другом, безлесном краю. С разрешения Белова и моего, пояснения даёт комполка.

— Товарищ генерал армии, все самолёты, стоящие открыто, не исправны. Во исполнение вашего приказа о маскировке. Ложные цели.

— Ложные цели, говорите? — стучу костяшками по носу самолёта, трогаю винт, ухмыляюсь, — моторы сняли?

— Так точно! — бодро отвечает уже сияющий Сурин.

— Пулемёты тоже? — задумываюсь и рожаю «гениальную» мысль. Так и строится авторитет высшего начальства, которое приедет и одарит ценными указаниями. Без всякого сарказма ценными.

— Выточите длинные палки по размеру, выкрасите в чёрный цвет. Хоть как выкрасите, даже на костре обуглить можно. И сымитируйте пулемётные стволы. Время от времени передвигайте машины, чтобы создать впечатление, что это рабочие машины. Время от времени, особенно, когда над вами висит немецкий наблюдатель, ставьте боеспособные машины рядом. Ночью или в нелётную погоду убирайте на своё место.

Командиры внимательно слушают. Внимательно и благоговейно. Всё-таки здорово быть генералом!

— За инициативу одобряю, — роняю небрежно доброе слово и тут же восстанавливаю статус грозного и строгого начальника, — но маскировка проведена не в полном объёме. Самолёты надо выкрасить в камуфляжный цвет. Знаете, как это делается? Тёмно-зелёные разводы и пятна перемешаны со светло-зелёными, немного коричневого для имитации коры деревьев и грунта.

— Краски хорошей нет, товарищ генерал армии, — сетует майор Сурин. Мы идём к штабу полка.

— Посчитайте сколько нужно. Нужна густо-зелёная и белая, чтобы развести её, немного коричневой. Десять процентов — коричневой, пятьдесят — белой, сорок — зелёной. Прикиньте, сколько вам надо краски и отправляйте в штаб.

— В штаб округа? — спрашивает Белов.

— В штаб округа вы пошлёте заявку на всю дивизию, — поправляю я, — по тому же принципу. Исправные красим, неисправные — нет, и держим их на виду. Потребное количество увеличьте на… четверть. Новые машины тоже надо выкрашивать.

— Будут новые машины? — загорается Сурин. Мы уже у штаба, но входить не спешим. Мой генерал долго терпел и я разрешаю ему выкурить папироску.

— Будут, наверное, — пожимаю плечами, — страна непрерывно работает. Вам Як-1 пришлю, если такие будут. Сколько, не скажу, не знаю. Постараюсь парочку хотя бы выделить. Ваш полк мне понравился, товарищ комполка.

Делаю паузу, пока комполка и комдив страшным усилием воли подавляют восторг, и признаюсь.

— Вы меня немного разочаровали. Я готовился разнос устроить, а тут на тебе! Не за что! Даже раздражает слегка…

Идём в штаб, и там я рисую на листе бумаги эскиз. Ряд самолётиков быстро и схематично нарисованных. Мои командиры, кроме Белова и Сурина, пришли комэски и начальники служб, сгрудились вокруг стола.

— Противник может догадаться отбомбиться по краю леса. И тогда любая бомба повредит не меньше двух самолётов. Надо сделать так!

Между самолётами рисую разделительные чёрточки, соединяю их с тыла. Получается такая гребёнка, в пазах которой сидят самолётики.

— Строите стенки. Высотой метр — метр двадцать…

— Стройматериалы… — заикается Белов.

— Никаких стройматериалов не нужно. Может, кроме горбыля или бракованных досок.

Дальше объясняю способ строительства защитных сооружений. Ставится два ряда столбиков из жердей на расстоянии метр. Ряды увязаны между собой. Тросами, верёвками, жердями, чем угодно.

— Жердями можно связывать так, — показываю на пальцах, — два столбика вплотную, перемычка на концах имеет расширение или выемки, в которые входят столбики. Потом связываете столбики верёвками, проволокой, чем угодно. Поперечина зажимается.

Перевожу дыхание, объясняю дальше.

— Столбики, каждый ряд перевязываете ветками, досками, прутьями. Знаете, как иногда ограды делают? Вот и вы сделаете две связанные ограды, а потом заполните их грунтом. Грунт возьмёте тут же. Каждый самолёт окажется ниже уровня земли на 20–40 сантиметров. Продумайте дренаж, чтобы дожди не посадили ваши самолёты в лужу. Например, две канавки по краям, у выстроенных стенок.

Откидываюсь на стуле, подутомился рисовать и объяснять. На меня смотрят, как на мессию. Вот так, на голом месте, эффективные защитные сооружения практически из ничего! Не моя, между прочим, придумка. Немецкое изобретение. Как-то читал, что они так под Ленинградом такие редуты оборудовали. Танки не пройдут, гаубицы даже крупных калибров и прямой наводкой не пробьют. Пехотинцам взять тоже морока, только большой кровью.

— При заполнении грунтом не забывайте утрамбовывать. Накидали земли с четверть метра, ногами походили, пока проваливаться не перестанет, затем дальше можно.

Сурин это сделает, по горящим глазам вижу, ему идея понравилась. Когда он сделает, поощрю его и проведу обучающие занятия на базе его полка. Если он такой толковый, то пусть пример подаёт. А за мной не заржавеет. Да прямо так и скажу.

— Товарищ майор, организуете это за две-три недели, буду просто вынужден вас поощрить. Вместе с вашим комдивом, который сумел воспитать такого командира.

— Мало времени, товарищ генерал армии, — крутит головой майор. Комдив Белов откровенно сияет.

— А не надо всё сразу. Даже лучше будет, если какие-то капониры (да, это своего рода капониры) будут полностью готовы, а другие на разных этапах. Наглядно будет для ознакомления командиров других полков. Ну, и выкрасить самолёты надо. Хотя бы один. Я позабочусь о краске. Вы пишите заявку и ко мне в штаб отправляйте.

— Кстати, — чуть не забыл о важной мелочи, — красить надо только сверху. Вид снизу должен оставаться белым. Понимаете, для чего?

Кивают, не совсем же они тупые. Добавляю, потому что нет уверенности, что сами сообразят.

— Граница между крашеным и некрашеным посередине борта не должна быть резкой и чёткой. Плавные хаотические пятна заходят на белый фон и наоборот. Главный цвет сбоку — светло-зелёный.

Командно-лётный состав совсем расслабился перед тем, как мы пошли на обед. Обедать, кстати, у лётчиков лучше всего. Соперничать с ними могут, гы-гы, только генералы. Кормят их разнообразно, как на убой, без всяких лимитов. Не жалеет для них страна ничего.

— Саша, дай-ка мне заветную фляжку, — обращаюсь к своему адъютанту, майору Пилипченко. От комполка требую две стопки и наливаю туда на треть. Ему и комдиву.

— Грузинский марочный коньяк, 10 лет выдержки, повезло достать, — презентую напиток, — даю попробовать. Ну, вроде как поощрение за образцовую службу.

Остальные, обделённые запашистым напитком лётчики, завистливо втягивают носами воздух. Но я железной генеральской рукой неумолимо закручиваю крышечку и возвращаю адъютанту.

Самым главным подарком для Белова были мои слова в столовой.

— Остальные твои полки сейчас проверять не буду. На обратном пути загляну. Может быть. Что делать, ты уже знаешь. И чтобы никаких гражданских на территории городков не было! Семьи должны жить отдельно. Лётчикам хватит денег, чтобы жильё снять.

— У меня такого нет, — с облегчением реагирует Белов.

— Значит, не зря тебя похвалил, — пожимаю плечами и принимаюсь за пахучий рассольник.

У комдива будет время подготовиться. Меня устроит даже незавершённый, но развёрнутый во всю силу фронт работ. Если всё будет кипеть, моё генеральское эго будет ублажено. Конечно, я выражу недовольство, почему, де, раньше не. Но кроме раздражённого брюзжания других оргвыводов не будет.

Отличившихся надо поощрять, хотя бы похлопыванием по плечу. Проштрафившихся — наказывать, хотя бы матерной руганью. Это базовые основы руководства любым делом. Не будешь так делать, — а находятся ухари, поступающие наоборот, — развалится всё к чертовой матери.

* * *

Справка-примечание от автора.

* ИАП — истребительный авиационный полк. Комплектовались ИАПы самолётами И-15, И-153, И-15, МиГ-1, МиГ-3, Як-1. Штатная численность авиаполка — до 60 машин.

САД — смешанная авиадивизия. В упомянутой 10-ой САД состояли: легко-бомбардировочный полк, легко-штурмовой и два истребительных.

**Упомянутые комдив Белов и комполка Сурин — реальные люди. Известно о них вот что:

Полковник Белов Николай Георгиевич — с сентября 1940 года по октябрь 1941 года командир 10-ой сад. Штаб дивизии — г. Кобрино.

Сурин Борис Николаевич. Майор. Командир 123-го истребительного авиационного полка (10-ая сад). Погиб на самолёте И-153 в воздушном бою в районе д. Именин 22 июня 1941 года. Это был его четвёртый бой. За свою славную и короткую боевую карьеру сбил пять немецких самолётов. Никаких наград за это не получил. Не успел.

По некоторым данным (тщательно этот факт не проверял. Автор) вверенный ему полк сбил 22 июня до 30 немецких самолётов, в основном, бомбардировщиков. Есть среди сбитых, как минимум, один мессер, взятый на таран. После этого полк практически перестал существовать. Остатки перебазировались на переформирование.

24 марта, понедельник, время 13:15

г. Белосток, лесной массив юго-западнее города.

41 ИАП, 9-ой САД.

— Грёбаная скотоферма, блядь! — со вкусом выдаю я, совместно с генералом, и пользуясь общим запасом слов. Свита вокруг меня резко притормаживает и прислушивается. Нецензурное ликование переполняет меня и генерала. Павлов — настоящий советский генерал в этом смысле. Вздрючить подчинённых с помощью лексики, где не только союзы и местоимения, но и знаки препинания матерные, любимое занятие.

Сразу по прилёту понимаю, что здесь-то я оторвусь всласть. Это Сурина не за что было, а тут есть, ох, как есть! Да ещё комдив генерал-майор (Черных*), такому есть куда звание опускать. «Маскировка» для них неизвестное слово на чужом языке, судя по всему. Самолёты стоят ровными рядами, как на параде. Понимаю теперь, почему мы в первый день войны столько машин на земле потеряли. Зайдёт пара юнкерсов или даже мессеров, которые могли небольшой запас бомб нести, и за пару минут весь этот парадный строй превратит в свалку разбитой техники. Формальные показатели, между тем, у полка и дивизии краше некуда. Не зря комдив генеральское звание носит. Ну, это не надолго…

Развешанное на просушку кое-где бельё заметил ещё с воздуха. Разок прошмыгнули в стороне гражданские. Бабьё. А сейчас стайка детишек метнулась от нас между строениями и теперь из-за угла осторожно выглядывают детские мордашки. Выглядывали. Сейчас исчезли, гаркнул-то я в их сторону.

— Что за прыткое стадо сперматозоидов-переростков? Сучковатое дышло вам через семь потных портянок в вонючее гузно, — холодно интересуюсь у местного командования. Комдив Черных, совсем молодой и симпатичный парень, краснеет. Кто-то сзади крякает восхищённо. Только у моего майора Саши каменное лицо. Отвечать никто не спешит, да мне и не нужен ответ. Риторический вопрос, зависающий над нами лёгкой дымкой.

Комдив Черных

— Ты что там рисуешь, опездол?! — рявкаю, только на самых верхних аккордах осознаю внезапную вспышку бешенства. Вопрос к полковому комиссару, внешне похожему на Черных, типичный представитель нынешнего замечательного советского поколения, до тридцати лет. Что-то записывает в блокнот.

— Товарищ генерал армии… я это… так, в общем… — растерянный лепет. Протягиваю руку, забираю блокнот. Хм-м, «сучковатое дышло…» и так далее. Про сперматозоиды тоже есть, но…

— Сперматозоид через «А» пишется, — успокоенно бурчу я, возвращая блокнот, — спермАтозоид.

Примечательна реакция местных командиров. Заставляет задуматься. Мой рык вызвал у них тщательно скрываемое лёгкое злорадство. Похожие чувства испытывает толпа дворовых пацанов, когда видят, как записного хулигана, постоянно портящего им жизнь, взрослые таскают за уши. Комиссаров хоть и отодвинули от командования, ряд преимуществ они имеют. Как и рычаги воздействия на непосредственного командира. Они же в большинстве коммунисты, а раз так, есть воинская партячейка. И кто там парторг? Какие могут быть варианты?

— Ну-ну… — окончательно «смягчаюсь», подкупил он меня конспектированием моих речей. Я-то думал, он нагло, прямо на месте, кляузу на меня сочиняет, но нет. Полный восхищения записывает, чтобы не забыть. Хотя… одно другому не мешает. Ладно, будем смотреть.

— Хотел тебе звание на две ступени опустить, — малость лукавлю, понизить в звании политработника не так просто. Только пусть попробует Фоминых возразить, на стадионе сгною.

— Ладно. Только одной шпалы лишишься. Будешь стараться — восстановишься. За что — не спрашивай! — возвышаю голос, — потом всё и всем объясню! Ты, кстати, тоже с ним в одной лодке.

Это я Черных предупреждаю. Идём к ряду самолётов. Стоят так ровно, что радуют глаз. Хлопаю сбоку по тупому носу И-16. Сразу чувствую, мотор на месте.

— Исправный?

— Так точно, товарищ генерал армии, — рапортует комполка, майор с рыбной фамилией Ершов (Виктор Сергеевич)**.

Ершов Виктор Сергеевич

— Неисправные есть? — из дальнейшего выяснения узнаю, что исправные и нелетающие стоят вместе. Ко второму ряду можно не идти, он копия первого.

— Лётчика мне, самого лучшего, только не командира, вы мне здесь нужны, — опускать подчинённых надо по-умному. Хороший военачальник это сочетание интеллекта шахматиста-гроссмейстера с ухватками держиморды.

Приводят мне ещё одного бравого парня. Подтянутый старлей, шатён с серыми глазами. Девчонки от таких тают. Чулков Иван Денисович***, командир звена. И опять чем-то похож и на комдива Черных и на замполита Кольцына. Это им в плюс, красавцы, прямо цвет нации. Неожиданно щемит в груди. Они, все эти красавцы погибли. В том варианте разгрома, что ждёт нас всех, если я не смогу изменить ход событий… встряхиваюсь. Сойдёт старлей. В командный состав полка не входит, а раз командир звена, значит, лётчик хороший.

Чулков Иван Денисович

Отвожу его в сторонку, ставлю задачу. В конце вспоминаю кое-что. На войне мелочей нет.

— Рация есть?

— Так точно! У большинства звеньевых они есть, — рапортует старлей, — у рядовых нет.

— Тогда возьмёшь самолёт своего подчинённого, без рации, — приказываю я, — заодно и проверишь его машину. Теперь иди молча и жди команды.

— Мне надо машину подготовить.

— Только на моих глазах, — предупреждаю особо, — и к командирам своим не подходи. Без меня.

Вместе с нами неотлучный адъютант, что бы я без него делал?

— Проследи, Саша. Потом оба к нам.

Топча начинающую пробиваться зелёную травку, возвращаюсь к местным командирам.

— Выпускайте Чулкова, — командую Ершову. После этого идём в штаб. Молчком, негромко стуча сапогами, все заходят в тесное для стольких человек помещение комполка. Кабинетом его язык не поворачивается называть, но осуждения у меня нет. Функциональное и ладно.

— У вас десять-пятнадцать минут, — привольно разваливаюсь сбоку, место командира занимать не стал. Для комдива тоже место нашлось, напротив. Все остальные стоят.

— Служба оповещения и предупреждения у вас же есть, — не спрашиваю я, — ваша задача, как можно раньше засечь приближение вражеского самолёта, роль которого сейчас играет Чулков. Его задача — подобраться незаметно. Действуйте.

— Вообще-то в случае объявления боевой готовности мы держим в воздухе дежурный самолёт, — комполка Ершов берётся за телефон.

Обдумываю его слова. Люфтваффе в 41-ом году взяли нашу авиацию тёпленькой. Не было приказа?

— Приказ может не дойти, — лениво излагаю возможные обстоятельства, — запоздать, есть время реакции на его исполнение…

Комполка вынужден меня слушать, поэтому замолкаю. Ему командовать надо. Вот и для себя обнаруживаю ещё одну дыру в командовании округом. Сообщения с границы о нападении сначала пойдут в штабы корпусов и армий, оттуда в штаб округа. Если командующий (я) среагирует моментально, что невозможно, приказ о приведении частей в боевую готовность пойдёт вниз по такой же цепочке. Допустим, всё произойдёт очень быстро. Но есть ещё время на выполнение приказа. Юнкерсы, тем временем, уже ходят по головам приграничных частей. Так не пойдёт! В голове зреет текст будущей директивы по округу. Реакция должна быть мгновенной. Мало ли что я знаю, когда немцы нападут, армия должна быть готовой всегда!

Ждём. Четверть часа ожидания прерывает звонок, комполка срывает трубку.

— Есть! Подходит с юго-запада! — торжествующе кричит он. Смотрю демонстративно на часы, засекаю положение секундной стрелки.

За окном слышится звук мотора. Я велел Чулкову пройти на бреющем. Два раза, туда и обратно. Время сорок секунд. Показываю часы командирам.

— Сорок секунд времени у вас было на приведение части в боевую готовность. За какое время ваше дежурное звено поднимется в воздух? Не меньше пяти минут, так?

Это я сильно им польстил, очень сильно. Истребители только высоту столько времени набирать будут. Лётчику надо добежать до машины, запустить двигатель, выйти на взлётную площадку, разогнаться. А на взлёте самолёты сбивать тоже удобно. Вниз точно не сманеврирует, вверх уже и так идёт. Свернуть? Значит, потерять скорость или задеть крылом о землю.

— У противника четыре с половиной минуты, за которые все ваши самолёты превратятся в живописный хлам, замечательный фон для художников батального жанра. Ну, ладно, может, не все. Но половину точно противник себе в актив запишет.

Делаю паузу, а потом добиваю:

— Вывод для вас пакостный. Боеготовность полка строго равна нулю. А это боеготовность всей дивизии. Ведь бомбардировщики вы не будете поднимать для отражения авианалёта. Вот поэтому вы, — смотрю на генерал-майора Черных и комиссара полка, — и вы понижаетесь в звании. Причем здесь комиссар? А кому недавно задачу ставили постоянно работать над боеготовностью вверенных подразделений? Насрать на ваши тупые черепушки через подмышку и налево… — лениво и неожиданно выдаю в конце.

— Слушайте мою команду. Гражданских убрать из части в три дня. Но в целях маскировки прикажите женскому составу полка ходить в гражданке. Строевой устав не выполнять, они наряду со своими служебными обязанностями должны изображать штатских на территории части. С этой же целью время от времени вывешивайте какое-нибудь тряпьё на просушку. Вероятный противник, — слегка киваю на запад, — не должен знать, что гражданских на аэродроме больше нет.

— Другие мероприятия по маскировке будут проводиться централизованно. Поэтому никаких в этом направлении действий самостоятельно не предпринимать. Кроме одного. Скрытной подготовки резервного аэродрома…

— У нас есть, — несмело замечает комполка Ершов.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо. Все строения должны быть защищены и замаскированы. Весь аэродром сверху и с земли должен быть незаметен. С целью сэкономить ваше время, советую запастись некондиционными пиломатериалами, горбылём, а также прочным шпагатом, любыми верёвками.

— Вопросы есть? — обвожу всех тяжёлым взглядом.

— Товарищ генерал армии, — тяжело вздохнув, обращается ко мне комдив Черных, — мы выполняли все указания командования. Все проверки проходили успешно…

— И вдруг вас наказывают? — заканчиваю за него, — дайте-ка мне материалы двух последних проверок. Саша, выпиши оттуда результаты, кратко, и состав инспекционных комиссий. Проверку, проведённую генералом Мерецковым, выписывать не надо. На словах он мне сказал, как дела обстоят.

— Инспектора тоже будут наказаны, — извещаю после паузы, — так что не волнуйтесь. Все получат честно заслуженное. Про свои звания особо не переживайте. Исправите недостатки, восстановитесь. Но исправить вы должны с запасом и попасть в число лучших.

В другие авиаполки этой дивизии я не полетел. И так дел полно. Меня ждут ещё шесть авиадивизий и несколько отдельных полков. Это, не считая отдельного авиакорпуса и корпусных авиаэскадрилий. Глядский потрох! Не буду по эскадрильям таскаться. Поручу какому-нибудь толковому офицеру. Тому же Сурину. Хотя нет, Черных пусть помотается, звание назад отработает. И не дай бог ему что-то упустить! Авиакорпус на Копца спихну, а уж после него загляну, проверю по-быстрому.

* * *

Историческая справка.

*Командир 9-ой САД.

С. А. Черных, генерал-майор (08.08.1940–1941), арестован 8 июля, 16 октября 1941 года расстрелян после расследования и суда. Реабилитирован в 1958 году.

**Командир 41-ого ИАП

Майор Ершов Виктор Сергеевич.

Приказом Командующего Волховским Фронтом № 019/н от 20 февраля 1942 года, будучи командиром полка, награждён орденом Ленина. Есть и другие награды. Провоевал до конца войны.

***Иван Денисович Чулков (1918 — 2 февраля 1942) — командир звена 41-го истребительного авиационного полка, старший лейтенант. Герой Советского Союза. Погиб в воздушном бою, будучи в составе сил ПВО Москвы.

22 июня бомбовыми ударами, огнём артиллерии и малой частью в воздушных боях было уничтожено 347 самолётов авиадивизии из 409. Лётчики 9-ой САД смогли сбить не более 10 самолётов противника. 25 июня уничтоженное соединение было отведено на переформирование. Расформировано 3 августа 1942 года.

27 марта, четверг, время 9:25.

Район 68-го Гродненского УРа.

— Почему не замаскирован? — оглядываю внушительное бетонное сооружение. Что-то меня при виде его, несмотря на весь его основательный и надёжный вид, начинает в желудке холодеть.

— Планируем закрыть маскировочной сеткой, товарищ генерал армии, — бодро докладывает полковник с шаблонной фамилией Иванов. Энергичный мужчина, с усиками, как у Павлова, пока я ему их не сбрил. Интересно, Иванов после того, как увидел меня без усов, сбреет их или нет? При взгляде на его лицо возникает навязчивая ассоциация с треугольником, хотя и подбородок не узкий и форма головы правильная. Скулы резкими очертаниями вниз сходятся.

Смотрю на него, не мигая, холодным взглядом. Обалдуй! — не собираюсь скрывать этого выражения. Устало вздыхаю.

— Зря вы это планируете, товарищ полковник. Сетка скрывает только от воздушного наблюдения, а ваши огневые точки для чего предназначены? Для непосредственного огневого контакта. Вас и с земли не должно быть видно. Поэтому делайте обваловку, сверху дёрн, какие-нибудь кусты посадите. Не перед амбразурами, конечно.

Остальные командиры пока стоят в стороне. Вызвал сюда командование 56-ой стрелковой дивизии и командарма Кузнецова, который прибыл с начальником штаба и прочей свитой.

А хорошо тут! Вокруг ДОТа всё чисто, но рядом лесок, птицы щебечут. Захожу внутрь, за мной заходят только комендант, комдив и командарм со своим начштаба. Места мало. ДОТ пушечно-пулемётный, оценил сектор обзора и обстрела. Сначала, конечно, пришлось выслушать доклад командира огневой точки. Слегка дрожащим от волнения голосом, но бодрый.

Комендант всё нудит и нудит…

— …степень готовности на данный момент…

— Никакая у вас степень готовности, — обрываю я, — знаю, товарищ полковник.

— Товарищ генерал армии, — комендант волнуется, — строительство отстаёт от плана. Можем ли мы рассчитывать…

— Мы ни на кого рассчитывать не будем, — снова обрываю его, иду на выход. Уже на воле сообщаю. Всем.

— Строить и комплектовать УР будем, — морщусь, будто съел что-то кислое, — раз уж начали. Но планы, схемы и всё прочее надо менять. На данный момент оборонительной линии фактически нет.

Больше я ничего смотреть не стал. Делать мне больше нечего, восемьдесят километров УРа исследовать! Еду со всей компанией обратно в Гродно, в штаб 3-ей армии.

— Ты, полковник, свободен пока, — говорю коменданту напоследок, — но пару дней будь на связи, чтобы тебя долго искать не пришлось.

В штабе я допустил ошибку, позволил выплеснуться наружу всеобщему беспокойству. Понимаю и вижу, как смутная тревога овладевает многими и заверения Москвы, что всё спокойно и хорошо только усиливает её.

— Дмитрий Григорич, вы нам можете прямо сказать, что происходит? — Кузнецову по негласному правилу разрешается обращаться по имени-отчеству. Привилегия генералов и ближнего окружения. Этот тоже с усиками а-ля Павлов двухмесячной давности. Забавный мохнатый перевёрнутый треугольник на его лице они совместно с мохнатыми бровями образуют.

— А что происходит? — беззаботно спрашиваю я.

— Ну, как же, Дмитрий Григорич, — поднимает подбородок Кузнецов. Самолёты немецкие постоянно летают, наверняка с фотоаппаратами. По нашим данным и сообщениям пограничников концентрация войск на той стороне растёт! Неужто Москва не знает?

И хочется им сказать и нельзя. Прерываю нарастающий гомон.

— Вас не это должно заботить. Вы намекаете, что немцы готовятся напасть?

— Конечно!

— К бабке не ходи — нападут!

— А для чего тогда?!

Меня забрасывают насыщенными эмоциями. Поднимаю руку, дожидаюсь, когда волна спадёт.

— Вы считаете, что немцы могут напасть. Замечательно. Тогда у меня вопрос: почему у вас боеготовность на нуле?

Вот тут мне и всыпали, условно говоря. Мой Саша замучился записывать. Лидером, конечно, Кузнецов себя показывает, но и другие камней накидали.

— У наших артиллеристов полтора бэка. Это на сутки боя. Красноармейцам на день боя хватит. Дальше — всё. А склады стоят закрытые…

— Автомашин и тракторов кот наплакал…

— Дивизии не укомлектованы…

— Восемьдесят километров на две дивизии, это как? — Кузнецов бьёт точнее всех, — это тоненькая гнилая ниточка, нашу оборону парой батальонов пробить можно.

И без того знаю, что все присутствующие, исключая высших командиров, смертники. Если ничего не делать, их в мокрый фарш перемелют. Про склады очень точно замечено. С ними отдельная история. Помню, как я за голову схватился, когда узнал, что склады с огромным стратегическим запасом оружия и боеприпасов были уничтожены или достались немцам в первые же дни войны. Два числа запали в памяти. Тридцать миллионов снарядов и мин и шесть миллионов винтовок было потеряно. Это всей стране надо год или два работать, чтобы произвести. Потому нам их и не хватало.

Стратегические склады подчиняются только центру. Только нарком Тимошенко может их открыть. Я — нет. В старых советских фильмах о начале войны можно найти фрагменты, когда военные отстраняют или даже обезоруживают часового, если тот не успел сбежать, срывают пломбы и добираются до несметных запасов. Патроны для всех видов оружия, гранаты, автоматы, винтовки, артиллерия, обычная и зенитная. Всё там было! И всё пропало! Почти всё.

И что делать?

— Решим вопрос со складами, — обнадёживаю командиров, — в ближайший вылет в Москву поговорю с наркомом. И с техникой решим. С укомплектованием сложнее, но тоже подумаем. Кстати…

Совещание переходит в конструктивное русло. Реализую старую задумку. Прибрать к рукам МТС. Не, пусть работают, но в военном режиме. Всех механизаторов записать в отдельные дивизионы, ввести воинскую дисциплину, провести сборы, закрепить за каждым требуемое оружие и имущество.

— С теми, кто служил, просто, — задумчиво говорит начштаба армии Кондратьев (генерал-майор), — они под присягой. А как быть с теми, кто нет?

— Откажутся подчиняться — уволить, — пожимаю плечами. Вряд ли такие будут… хотя, есть местные, тут и поляки живут и бывшие хозяйчики. НКВД вроде раскассировали всех, так что открытого саботажа не ожидается.

Так, пора устроить дискотеку, но сначала обед. Задержусь я тут. До вечера всё прикинем, а завтра начнём. Утро всегда вечера мудренее. Догадался по ходу дела, что меня так напугало. Потому и предпринимаю лихорадочные меры. Линия УРов это хитиновый панцирь, стоит его пробить в одном месте, как вся линия становится бесполезной. Круговую оборону они вести в принципе не могут. Даже стволы в ту сторону не разворачиваются. Резон в этом есть. Захватывать нет смысла, они работают только в одну сторону, только разрушать. Но как только один ДОТ уничтожен, подходи к остальным с тыла прогулочным шагом и сбивай, как кегли. Одним выстрелом или плевком огнемёта. Точно не скажу, но кажется одно из правил современной войны выглядит так: долговременные и протяжённые дорогостоящие защитные сооружения важной роли сыграть не могут.

* * *

Историческая справка.

68-ой Гродненский УР.

Полоса прикрытия и оснащение: 80 км — ширина обороны, 5–6 км — глубина, 9 опорных узлов, 98 ДОС (ДОТы) из них боеготовых — 48, планируется построить ещё — 606, степень готовности — 14 %. Из требуемых 8 пулемётно-артиллерийских батальонов в наличии только 2.

На момент проверки Павловым готовых ДОС существует только 87. Ещё 11 должны были построить к 22 июня. Оговариваюсь, что это отсебятина, сколько было построено в конце марта, не известно. Полагаю, что зимой бетонные работы не вели. Автор.

В первом эшелоне войск находились 27-я и 56-я стрелковые дивизии, во втором — 85-я стрелковая дивизия и 11-й механизированный корпус. Армейский резерв составляли 24-я стрелковая дивизия, 7-я отдельная противотанковая артиллерийская бригада и 124-й гаубичный артиллерийский полк РГК. Управление армии дислоцировалось в Гродно, командный пункт находился в Мостах, связь обеспечивал 942-й отдельный батальон связи.

РУКОВОДЯЩИЙ СОСТАВ 3-ей АРМИИ

Командующий генерал-лейтенант Кузнецов Василий Иванович.

Член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков Н.И.

Начальник штаба генерал-майор Кондратьев A.K.

Начальник полковник оперативного отдела Пешков[10]

Начальник артиллерии генерал-майор Старостин И.М.

Начальник инженерного отдела подполковник Иванчихин С.И.

Начальник связи полковник Соломонов

Начальник авиации комбриг Зайцев A.C.

Начальник ПВО полковник Гаврилов B.C.

Кузнецов Василий Иванович родился 1 января 1894 г. в селе Усть-Усолка Пермской губернии. Призван на военную службу в 1915 г., в Красной Армии с 1918 г. Окончил школу прапорщиков (1916), курсы «Выстрел» (1926), курсы усовершенствования высшего командного состава РККА (1929), Военную академию им. М.В. Фрунзе (1936). Участник Первой мировой войны (подпоручик), Гражданской войны (командир роты, батальона, полка). В дальнейшем проходил службу в должностях командира стрелкового полка, дивизии, корпуса, командовал Витебской армейской группой войск. В сентябре 1939 г. принял командование 3-й армией ЗапОВО.

56-ая стрелковая дивизия.

Командир: Евстигнеев, Михаил Сергеевич (27.08.1937 — 12.06.1941), генерал-майор

судя по кратким обрывочным воспоминаниям сослуживцев, он был вспыльчив, строг, требователен.

Состав дивизии.

37-й стрелковый полк184-й стрелковый Краснознамённый полк213-й стрелковый полк113-й артиллерийский полк247-й гаубичный артиллерийский полк59-й отдельный истребительно-противотанковый дивизион277-й отдельный зенитный артиллерийский дивизион38-й разведывательный батальон79-й сапёрный батальон22-й отдельный батальон связи107-й медико-санитарный батальон131-я отдельная рота химический защиты50-й автотранспортный батальон73-я полевая хлебопекарня188-я полевая почтовая станция191-я полевая касса Госбанка

Конец главы 5.

Глава 6. Всё не так плохо, всё намного хуже

28 марта, пятница, время 11:25.

Высота ХХ.ХХ в районе дислокации 56-ой дивизии.

— Ты безнадёжно проиграл, — тускло и холодно говорю капитану комбату-2, — поглядим ещё, всухую или нет, но проиграл.

Комбат 2-го батальона 184-го полка помалкивает. Спорить не о чём. Комбат-1 того же полка сдерживает ликование. Я его не сдерживаю, у меня его нет ни по поводу победителя учений, ни по какому другому.

Мы на длинном холмике, вершина которого неширокой полосой протянулась метров на сто. Холм и вершина покрыты робкой пока травкой, низенькой, как короткая щётка на голове недавно обритого. Кое-где кустарник. Высота номер там какой-то на карте. Вчера, с местным командованием выбрали её, как основную точку небольших, в масштабе полка, учений.

Я не стал свирепствовать и поднимать подразделения по тревоге, среди ночи, выбивая красноармейцев из привычного режима. У них до обеда марш-броски и прочие тактические занятия, вот в их рамках небольшие учения и провели. Это приграничная часть, боеспособность должна быть на высшем уровне. Кстати, я сам провёл утро по казарменному распорядку. Встал, как все, кросс на три км пробежал, позавтракал… с утра не курил, и пока держусь. Вот первые итоги подведём, тогда позволю себе и генералу папироску.

Ночную, экстремальную тревогу не стал использовать ещё по одной причине. Эффекта неожиданности с моей стороны нет. Вчера мы обсуждали условия учений, и никто местному командованию не мог воспрепятствовать предупредить комбатов. Очковтирательство в этом времени оборотов не набрало, но рисковать не хочу. И необходимости нет. Так что всё было спокойно. Зарядку красноармейцам сократили, завтрак дали на полчаса раньше, объявили о тактических занятиях в форме учений и дали им час на подготовку. И сами готовились. Расставили наблюдателей, пару временных НП снабдили связистами с радиостанциями. После этого поставили комбатам задачу, дали старт и включили отсчёт времени.

— Занять высоту № ХХ.YY, опередив противника. Продержаться полчаса, отбить вероятные атаки. По возможности уничтожить противостоящее подразделение, — так звучала задача.

По мере хода учений, поглядывал на переговаривающихся командиров, стараясь не показывать падающее всё ниже настроение. Мне не повезло ещё и с выбором. Я монетку бросил, кто из нас, я и Анисимов, где будет. Догадался я вчера вовремя вызвать полковника из штаба. «Кто у нас по обороне?», — как-то спросил царь из сказки. Вот и я себя спросил: кто у нас по боевой подготовке? И на самолёте-наблюдателе его сюда и доставили. И моя монетка определила его следить за первым батальоном.

— Он не по уставу сделал, — ухмыляясь, рассказывал полковник, — выделил из батальона восемнадцать человек, самых крепких и быстрых. Разгрузил их, оставил только боезапас и оружие. Потом дал два пулемёта, толкового сержанта, соображающего в картах, и отправил весёлым аллюром на точку.

Любит он пользоваться кавалерийскими терминами, несмотря на то, что всю жизнь в пехоте провёл. Комбат-1 молодец, нестандартное решение принял, поэтому и победил. Комбат-2, поняв, что высота занята, сдуру кинул пару рот в атаку. Хорошо, что только пару. Как они в атаку ходят… у меня при виде этой картинки чуть зубы не заныли. Удручающее зрелище! Налёт неорганизованной орды, вот что это. В реальном бою они бы половину дистанции не пробежали.

Ну, что, начнём?

— Решение выделить быстрый авангард ты, товарищ комбат, принял правильное и удачное. За счёт чего и выиграл, — капитан сияет, но следующие слова быстро гасят его радость, — но это единственный плюс для вас обоих. Хотя нет, ещё один, небольшой. Преодоление батальонами десяти километров по пересечённой местности с частичной загрузкой за час — хороший показатель. Но на этом всё хорошее кончается.

После паузы вопрос комбату-1. Именно в этот момент закуриваю папироску. Люблю сочетать разнообразные удовольствия одновременно.

— Скажи, товарищ капитан, почему твои люди не окопались и не оборудовали хоть какие-то позиции? Хотя бы для пулемётчиков? Да, у вас фора была всего десять-пятнадцать минут, но и за это время многое можно сделать. Твой противник не догадался ударить по тебе миномётами, но нельзя брать в расчёт глупость неприятеля. А в окопах ты был бы в относительной безопасности.

— У меня тоже миномёты есть, — бурчит капитан. Комдив смотрит предостерегающе. Ну, как же, осмеливается спорить с командующим. Выпускаю в сторону струю пахучего дыма. Голову приятно кружит.

— Да, есть, — останавливаю жестом комдива, — но только координаты твоих позиций ему известны, а тебе местоположение его миномётов нет. Так что он мог снести твой авангард с вершины, организовать заградительный огонь по противоположному склону и без хлопот занять вершину. После этого окопался бы, используя воронки от мин. И ты бы его не сковырнул оттуда.

— Так что победа твоя не убедительна, — вздыхаю напоследок и обращаюсь к комбату-2, — твоя атака с бухты-барахты, без предварительного обстрела, выявления и подавления огневых точек выглядит идиотской. Вряд ли хоть кто-то из твоих людей добежал бы до вершины. Три четверти положат ружейно-пулемётным огнём, потом закидают гранатами. Ты ими воспользоваться не успеешь. Они выше, поэтому их гранаты будут лететь дальше, чем на ровном месте, а твои — ближе. Обе роты ты потерял. После этого комбат-1 при поддержке миномётов мог атаковать тебя сразу с двух направлений, имея двукратное преимущество в численности. И если бы его атака была организована по-умному, от твоего батальона ничего не осталось бы. Кроме трофеев.

Гляжу на дорогу чуть вдалеке. По ней весело бежит грузовик. Показываю всем на него.

— Скажи, комбат, а почему бы тебе не выделить ещё одну группу с пулемётом и на дорогу послать? — спрашиваю комбата-1, — если поймал бы грузовик, все проблемы были бы решены. В реальной войне свой не откажется подвезти, вражескому пулю в голову и вперёд. Тогда бы не за пятьдесят минут вторая группа прибежала, а за десять, потом отправляете машину за остальным батальоном. И за фору времени, самое малое, полчаса, успели бы полностью оборудовать пулемётные гнёзда и позиции для миномётов. Занять высоту, товарищи командиры, это означает оборону организовать, а не просто залечь и винтовку нацелить.

По мере моих речей лица всех присутствующих, за исключением моего адъютанта, темнеют всё больше.

— То же самое мог сделать и ты, — бросаю комбату-2. Все толпятся рядом, один я на валунчике сижу. Где его Саша нашёл, без понятия. Поразительная у него способность хоть какой-то комфорт начальству организовывать.

— Михал Сергеич, — гляжу на комдива. Лицо у него неприятное, вызывает ассоциации с жабой и змеёй одновременно. Но он мой подчинённый, так что…

— Что-то у вас вид не очень, — тон у меня благожелательный, — вы ничем не болеете?

— Никак нет, товарищ генерал армии! — по имени-отчеству меня величать не желает. Уставник и педант.

— Значит, нервничаете сверх меры. Отправляйтесь-ка вы на отдых. Отдохнёте на море дней двадцать, подлечитесь, семье время уделите. Василий Иванович, организуй ему это дело.

Командарм Кузнецов согласно кивает.

— Не будет путёвок на море, можно и так. Но в апреле, не позже. К лету все на месте должны быть.

Я их собирал в начале месяца, командиров от уровня батальона и выше. Кое-какие результаты видны, красноармейцы совершают 10-километровые марш-броски довольно бодро. А как со всем остальным? Отдельные диверсионно-разведывательные роты есть в каждой дивизии, за этим я слежу плотно. Что по другим направлениям?

— Василий Иванович, подумай пока над тем, как расширить диверсионную роту до батальона, не разоряя другие подразделения.

— За счёт призывников, — тут же находит решение командарм.

— Резко не надо. Пусть ротный набирает ещё один взвод или даже отделение для начала. Мы пока подумаем, как организовать централизованную подготовку. Не забывайте о подготовке водителей и танкистов своими силами.

После летучего разбора результатов проверяем умения миномётчиков. Обоих батальонов.

— Приемлемо, — опускаю бинокль и слышу еле заметный вздох облегчения. Вдали опадают разрывы мин рядом с длинным шестом с висящей тряпкой. Временная мишень.

Можно в Гродно возвращаться. И затребовать коменданта УРа.

28 марта, пятница, время 18:25.

г. Гродно, штаб 3-ей армии.

— Как вы понимаете, мы не можем ждать милостей от природы и чуда от Москвы. Полностью УРы мы ещё долго не построим, поэтому придётся принимать временное решение.

После обсуждения мы его и принимаем. Поторговались немного.

— Товарищ генерал армии, — полковник Иванов немного возмущён, — шесть ДОСов, что вы нам разрешаете, это чрезвычайно мало.

Конечно, мало, — мысленно соглашаюсь. Только я вас чертей, а пуще, мой генерал Павлов, как облупленных, знаю. Эти шесть ДОТов потихоньку превратятся в восемь, а в итоге, не меньше, чем в дюжину.

— Больше не успеем, — отмахиваюсь, — а границу закрывать надо. Поэтому выбирайте места, где без ДОТов организовать оборону сложно. В остальных местах поставим ДЗОТы. Другие позиции оборудуем.

Поднимаю руку, останавливая готовящиеся возражения.

— На самом деле мы оборудуем намного больше позиций, не такие защищённые, но попадание 76-мм снаряда должны будут выдержать. Такие ДОТы, облегчённого типа, строить намного легче и быстрее. Все шестьсот ДОТов мы не построим, но штук сто-сто пятьдесят, думаю, возможно. Конструкцию пока продумываем.

Подумав, добавляю.

— Пока выбирайте места размещения ДЗОТов и огневых точек облегчённого типа.

— Какие у них будут характеристики?

— Танковая пушка 45-мм, — немного приоткрываю завесу над тайной задумкой, — но больше ничего не спрашивайте.

Командиры и я принимаем общее решение о разбивке УРа на две части и подчинением их командованию 27-ой и 56-ой стрелковым дивизиям. Комендант включается в 56-ую, как комбат, обучение командиров второй половины УРа — на нём и на командире 2-го пулемётно-артиллерийского батальона. Комдивам придётся выделить на УР по целому полку, зато линия будет закрыта.

— Товарищи командиры, это временная мера, — объявляю, ухмыляясь про себя. Известная всем истина: «нет ничего более постоянного, чем временное», она из моей эпохи. Здесь пока не знают.

— Дмитрий Григорич, а как же война малой кровью на чужой территории? — подсекает, но не меня, а генерала, которому я еле успеваю зажать рот, — я так понимаю, мы должны мощным танковым контрударом смять противника и перейти в наступление.

— А у вас есть мощный танковый кулак? Нет. И у меня нет. Нужны средние и тяжёлые штурмовые танки, а у нас их кот наплакал. Будут только в следующем году. А что до этого делать? Сидеть, сложа ручки? К наступлению мы не готовы, и оборона отсутствует. Будем готовить оборону, пока страна куёт нам танки в нужном количестве и потребном качестве. Одним 6-ым мехкорпусом во все стороны не помахаешь.

И тут же задумываюсь, а какого хрена у меня делает самый мощный и боеготовый 6-ой мехкорпус в Белостоке? Удары фон Бок нанесёт в районе Бреста и Сувалок, затем по сходящимся линиям возьмёт за горло Минск. И почти три сотни Т-34 и КВ-1 ни словом против этого не возразят. Слишком далеко, не успеют. Люфтваффе их просто раскатает по грунту непрерывными бомбёжками и всё. И что делать?

Тут вот в чём дело. Перебросить тысячу танков незаметно невозможно. Либо только этой операцией я и буду заниматься. А вот переместить чуть более двух сотен лёгких танков и бронемашин соседнего 13-го корпуса намного проще. И немцев особо не взволнует передислокация этого легковесного недокорпуса. Сдвину я его куда-нибудь севернее Бреста, поближе к возможному танковому прорыву немцев. Там он нужнее будет, южнее Бреста вермахт с танками не полезет, там болота густо идут.

И ещё одно: усиливать 6-ой корпус больше не буду. Вытаскивать из него танки тоже не дело. Рушить сложившуюся часть не стоит. А вот перебросить 29-ую мотодивизию южнее, для перехвата возможных прорывов можно. Пожалуй, стоит усилить их танковым батальоном из Т-34.

Из внутренних диалогов.

— Чего это Жуков всё профукает? — генерал не доволен моей фамильярностью.

— Сам всё увидишь…

Под конец дня ставлю командарма Кузнецова в неловкое положение, а точнее сказать, сажаю в лужу. Холодную и противную. Требую обеспечить мне радиосвязь со штабом округа. На вид уверенно он ведёт меня по коридору в угловую комнату, которая вдруг почему-то оказывается на замке.

— Сейчас выясню у начальника связи, почему радиопереговорная закрыта, — в его глазах с самого начала замечаю лёгкую тень смятения.

— Не надо ничего выяснять, товарищ генерал-лейтенант, — говорю я мягко, но Кузнецов мгновенно спадает с лица. С имени-отчества я перехожу на официальное обращение, и мягкость моего тона только усиливает давящее впечатление. Мгновенно он понимает, что означает эта перемена. Иначе недолго бы он пробыл генералом. А ещё я успокаивающе похлопываю его по плечу, от чего моего командарма, неожиданно лишившегося обнадёживающего индивидуального звания «Василий Иванович», пошатывает.

— Радиорубка, как говорят моряки, должна работать круглые сутки без выходных. Отсутствие дежурного по радиосвязи приравнивается даже не к оставлению поста часовым, а полному снятию караула по произволу его начальника. С объекта стратегической важности.

Мой тон ещё более смягчается, Кузнецов почему-то бледнеет. Мои глаза, чувствую, тоже светлеют. Совсем не от радости или приступа дружелюбия.

— Вы поймите, товарищ генерал-лейтенант, майор не всегда старше лейтенанта, — заботливо снимаю пылинку с его плеча, — особенно с некоторыми приставками к их званию.

Возвращаемся. Только до холла, всё моё я не ношу с собой, всё мое носимое в руках Саши. На выходе из штаба, а до аэродрома слегка взмокший Кузнецов нас провожает, начинаю давать инструкции. Ему и полковнику Анисимову, ответственному за боевую подготовку.

— Товарищ генерал-лейтенант, — мой переход на официальное звание замечает и Анисимов, — завтра с утра жду вашего доклада, что всё у вас в порядке с радиосвязью. Доклада по радио, как вы, надеюсь, понимаете. И поверьте, я не забуду убедиться, что на уровне корпусов, дивизий и полков тоже всё в порядке.

— Теперь ты, Николай Павлович. Продолжишь священную миссию по проверке боеготовности. Основательным галопом, как ты любишь. С 3-ей армией, считай, завершено. Пойдёшь дальше на юг. Следующая остановка — 10-ая армия. С УРами поступишь по той же схеме, что и я. Так же проведи небольшие учения на уровне батальонов. Постарайся без особых материальных затрат. На боеприпасы и тем паче ГСМ. Нам нужно выяснить уровень командиров младшего и среднего звена. Про высшее звено мы уже знаем, что оно ни к чёрту…

Кузнецов дёргается, на что я и рассчитывал.

— Совсем забыл, — хлопаю себя по лбу, — товарищ генерал-лейтенант, надеюсь, вы догадались списать на учения и боевую подготовку хотя бы сотню мин?

Опять бледнеет.

— Коля, — перехожу на совсем интимное обращение к своему полковнику, — подпиши ему ордер на расход боеприпасов, пусть накапливает сверх нормативов. Патронов никогда не бывает слишком много, их либо очень мало, либо просто мало, когда уже не влезают. С горючим та же петрушка.

Анисимов имеет на это право, с моим одобрением никаких сомнений у него не будет. Кивает и снова смотрит на дорогу, по которой весело бежит автомобиль. Сзади порыкивает бронеавтомобиль охраны.

— Я этих ухарей знаю, — киваю на Кузнецова, — пока мы тут в машине едем, его штабные уже всех соседей оповещают о проверке. Что проверяют, как и зачем…

— Дмитрий Григорич… — чуть не стонет Кузнецов.

— А если не оповещают, то они — идиоты, — заканчиваю я. Мне так удобнее и привычнее, нежели насиловать подчинённых, принуждая их утаивать начальственную угрозу от своих соседей. Как-то это не по-товарищески, не по-советски.

Мне так удобнее. Знаю, что нет необходимости проверять все армии, или все корпуса. Проверил в одном месте и улетел в небо. А по войскам долго круги потом расходятся. Все лихорадочно бегают, приводят всё в порядок, усиленно красят траву. Зная, за что конкретно коллеге уже прилетело. По итогу мне весь округ проверять не надо. Не всегда, по-крайней мере. Нагрянул в одно-два место и обратно, к жене и детям. Обещал ещё к Белову в 1 °CАД заглянуть, может, и загляну, но позже.

27 марта, четверг, время 11:25.

Поле и перелесок рядом в двух километрах северо-западнее Пинска.

— Поле-то уж вспахано, тащ капитан! — на капитана Крайкова сияет веснушками молодой солдат. Не только возрастом молодой, небольшой срок службы выдаёт гимнастёрка. Почему-то она всегда себя так ведёт. С точностью до полугода по ней можно определить срок, отбарабаненный красноармейцем.

Капитан задумывается. Портить пашню не хочется, и деваться некуда. Прокладывать линию по краю, где наездили грунтовую дорогу, такая морока. Через лес, только вручную. С одной стороны, не страшно, у него целое отделение, сто метров для них меньше часа. Парни крепкие, наточенные лопаты в кузове машины, но это время. Опять-таки петлю делать.

— Грабли у нас есть?

Оказалось, что есть, сержант позаботился. Молодец! Сам-то он не догадался. Там ещё пара ломов лежит, топоры, короче, шанцевый инструмент у них в наличии и ассортименте. Всё началось почти месяц назад, когда командующий дал ему фронт работ. Поначалу капитан, привычно держа лицо, про себя поморщился. Но приказ есть приказ, и его надо выполнять. Никого не интересует, хочется тебе в земле ковыряться или не очень. Но с течением времени капитан осознал важность задачи. Прежде всего по вниманию самого командующего, который долго не выпускал его из поля зрения.

— У нас фактически нет связи, товарищ капитан госбезопасности, — немного официально заявил командующий, обычно Павлов не поминал госбезопасность. Симметрично и Крайкову разрешалось именовать его просто генералом. А то и по имени-отчеству.

— Как это нет? А как вы приказы передаёте?

Павлов раздражённо махнул рукой.

— Пользуются гражданскими линиями, по телефону звонят. Радиостанции есть у всех до уровня полка, но никто к ним не подходит. Папуасы хреновы! Боятся!

Генерал объяснил, чего он хочет. Связь по радио это хорошо, но есть недостатки. Разговор подслушать легче лёгкого. Надо шифроваться, любой шифр можно вскрыть или добыть шпионскими способами. Проводная связь в этом смысле надёжнее. Чтобы подслушать, надо знать, где линия, добраться до неё, — а обычно она на своей территории, то есть, сделать это могут только шпионы, — и только потом подключайся и наслаждайся подслушиванием. Пока тебя не застукали за этим неблаговидным занятием.

— Пользоваться радио я их заставлю. Всех. Но иметь резервные линии не помешает, это ещё один канал управления войсками. По узлам связи я расставлю посты ВНОС, и эту сеть раннего оповещения, предупреждения и контроля создашь ты. Они не только за небом будут следить, вообще за всем. Своего рода разведывательная и управляющая сеть на собственной территории, нервная система всего округа. Но пользоваться ею командиры будут только в экстренных случаях, основной канал для них — радио.

После уточнения деталей капитан принялся за дело. Основная тонкость — связь должна быть скрытой. Нельзя на столбах, деревьях и шестах провода развешивать. Глубоко закапывать — слишком много времени уйдёт.

— Людей возьми, сколько надо. Хоть роту. Только секретность как будешь обеспечивать? — нагружал его трудностями генерал.

С секретностью проблем капитан как раз не видел. Хоть и для роты. Всё элементарно. Привозишь людей на место в закрытом кузове, выглядывать запрещаешь. На месте роют длинную траншею, укладывают кабель и уезжают. Роту с севера использовать на юге, южных на западе, западных на востоке и так далее. Можно из Смоленска людей привезти, они вообще не поймут, где находятся.

Вот только долго это, вручную копать, хоть и не глубоко. Генералу достаточно, чтобы рыбак, копая червей, не наткнулся. Или трактор плугом не зацепил. Так что сантиметров шестьдесят-семьдесят в самый раз.

Капитан придумал нужное приспособление, как раз при словах о плуге. Вот что ему нужно! Глубокий узкий плуг! Хм-м… а трактор потянет? Резать на такую глубину?

В итоге, после совещаний с механиками и собственных размышлений додумался до узкого колеса диаметром метра в полтора. Колесо узкое и острое, оно теперь стояло за трактором. На его мощную ось, которая не давала «утонуть» всему колесу, опирались два обрезка рельсов. Чисто оглобли тележные. На концах приварены площадки для груза и дуги для защиты от колеса. Оно не как бритва острое, но всё же.

Капитан боялся, что веса не хватит, но двух красноармейцев габаритами посолиднее обычно хватало. Где грунт плотнее на балки-оглобли вставала ещё пара. А те, на площадках, не бездельничали, подпрыгивали, время от времени, приседали. Колесо и уходило вглубь, вплоть до колёсиков на оси.

За ними разматывали и укладывали кабель, потом ехала машина с остальными довольными парнями в форме. Санаторий, а не работа! Поездка на свежем воздухе в весёлой компании, за них работает трактор, вот это жизнь! Обещала Советская власть счастливое и сытое житьё-бытьё, вот оно! Счастье не бывает полным, и в лесах часто приходится браться за лопаты. Ну, так крепким парням не в тягость пару часов в день руками поработать. Это ж не от зари до зари.

Машина ехала не просто так, а по разрезу, утрамбовывая и заваливая разрез в земле. Один раз по неопытности погнули режущее колесо. Капитан посмотрел бешеными глазами, очень он не любил промахи. Красноармейцы на колесе подпрыгнули не в такт. Пришлось другому попрыгать, а виновному слезть. Выправили. Но теперь строго одновременно.

Надо было площадку между балками поставить, — думает капитан, — в ближайшем МТС слепим…

За неделю бросить линию, длиной в пятьдесят километров, от Барановичей до Пинска это по-стахановски. Капитан надеялся, что до конца мая, как велел генерал, они успеют.

Он ещё больше его зауважал, когда тот нарисовал ему схему и обозвал её «звездой». Но не совсем звезда, потому что концы лучей, идущих из центра, между собой тоже соединены. На сектор велосипедного колеса со спицами больше похоже.

— При таком соединении, чтобы отрезать от сети любой узел, нужны три обрыва, понимаешь? — объяснял генерал, — очень надёжная связь получится.

Первым делом ему надо довести линию до Бреста, а потом на север, огибая Белосток, который будет промежуточным центром.

Они поехали по пашне, красноармейцам пришлось лопатами и граблями восстанавливать культивированное поле. Но это не трудно, траншею копать намного тягомотнее и дольше. А кусочек им надо пересечь небольшой, метров в сто пятьдесят.

29 марта, суббота, время 08:15.

г. Барановичи, штаб округа.

Кирилл Арсеньевич.

— Товарищ Сталин уверен, что Гитлер в этом году не нападёт, — увещевает комиссар Фоминых.

— А если нападёт? Вот не обратит внимания на уверенность Сталина и нападёт? — стараюсь не злиться, но взгляд непроизвольно тяжелеет. Как меня всё достало! Даже к фамилии «Сталин» забыл присовокупить обязательное «товарищ». Хотя правильно. Какой он Гитлеру товарищ? Устроил совещание в своём штабе с утра пораньше, сразу после радиодоклада от командарма Кузнецова. Успел, шельмец! Не успел бы, вылетел бы из генеральской когорты.

Атмосферка царит тревожная. Только что во время зарядки и утренней пробежки, — до сих пор, кстати, не курил, набираю форму, — слышал из громкоговорителя песню про бронетанкистов, сталинских и плечистых. Про руки-крылья и пламенный мотор тоже обязательно. Бодренькое такое из динамиков льётся. А на душе у всех тучки бегают. Уж больно силища за рекой громадная собирается. На пикник собрались?

Все что-то чувствуют спинным мозгом и стараются себя успокоить. А как успокаиваться? Да элементарно! Наша армия рядом, наша доблестная Красная Армия, что от тайги до британских морей всех поставит в позу и… всё сильней. Грозные танки, мощные пушки, быстрые самолёты, всё есть! И Москва говорит, что всё хорошо, с Германией мир и дружба. Эшелоны туда-сюда так и снуют.

Мы — главная защита и повод для спокойствия мирных граждан! Красная Армия ведь всех сильней, не будут же зря каждый день так петь.

И что армия? А доблестная Красная Армия не чешется. Товарищ Сталин сказал, войны в этом году не будет, так что ничего, что у нас чего-то не хватает. В будущем году всё будет. Вот тогда и.

— Что будет тогда? — перевожу взгляд на остальных. Здесь почти все, кроме кадровика, пограничника и некоторых других, что я в Минске оставил.

— Будет плохо, — соглашается начштаба Климовских. Меня это не радует, когда быстро соглашаются. Потом они так же быстро забывают о своём согласии.

— Общие слова. Я вам подробно сейчас объясню, что будет. Немцы разобьют нас в два счёта и через неделю войдут в Минск. И тогда Москва с нас спросит. И что вы ей скажете? Будете лепетать про мнение Сталина? И что вам скажут? Скажут то же самое, что я в ваши головы, блядь, никак вбить не могу! Вы — армия и обязаны быть готовыми всегда!

Перевожу дыхание, немного спустил пар, теперь можно спокойнее.

— Вам скажут именно так, а потом расстреляют всех, кому не повезёт в бою погибнуть. И правильно сделают.

— Андрей Терентьевич, сколько я буду заниматься связью вместо вас? — не сегодня, так завтра никто не уйдёт обиженным, всем перепадёт. Сейчас очередь начальника связи.

— Вы уже давно тут и ни хрена не делаете!

Генерал-майор слегка краснеет от выволочки.

— Я ВЧ-связью с Москвой занимался, Дмитрий Григорич!

Да? — это я так взглядом спрашиваю. И так же молча говорю: ну, ладно, будем считать, прикрылся. И продолжаю, смягчившись.

— Связисты от меня пинок получили, но этого мало. Составьте план периодических проверок знаний немецкого языка и профессиональных навыков. По всем частям. Но это повседневная текучка. Сегодня займитесь вот чем. Подготовьте шифры, кодовые слова и всё прочее. Разошлите по армиям и корпусам. Научите строить разговор так, чтобы строгий доклад напоминал болтовню старых друзей о рыбалке. Или доклад наверх председателя колхоза. Потом, это должно случиться не позже трёх дней, запретите пользоваться гражданской связью. Всем!

Обвожу всех злым взглядом, мой голос начинает неприятно лязгать.

— Никому доклады по гражданским линиям не принимать! Только по радио или своим линиям связи, которых пока нет. Хотя уже есть с Пинском. В ближайшее время будет с Брестом и Кобрином. Но вы этими линиями всё равно пользоваться не будете. В мирное время.

Дальше тон сбавляю. Всегда так со мной происходит, когда объясняю детали.

— Доклад должна делать каждая армия два раза в сутки, если нет происшествий. Утром и вечером. Сделайте расписание. Девять ноль ноль — 3-я армия, девять двадцать — 10-ая армия, потом 4-ая и 13-ая. Вечером так же. И каждый день пусть докладывают. А с восьми до девяти утра корпуса пусть шлют доклады по радио в штабы армиям.

Делаю паузу. Догадается или нет? Ожидание безрезультатно.

— Так, значит, не догадываетесь, товарищ генерал-майор? — смотрю на начальника связи с сожалением, — вы будете слушать доклады корпусов в штабы армий. И если ничего не услышите, то сами знаете, что надо делать. Или этого тоже не знаете?

— Знаю, товарищ генерал армии, — тускнеет генерал.

— Можете пользоваться радио в течение дня. Например, анекдот какой-нибудь можете рассказать начальнику связи армии. Только смотрите, — грожу пальцем, — анекдот не должен быть антисоветским.

От такой шутки мой генерал зеленеет. Остальные тоже скукоживаются. Кажется, я лишку хватил. Зато идея появляется.

— Хорошая идея родилась только что, — извещаю радостно, — рассказывайте анекдоты про Гитлера. Пусть немчура слушает.

Тягостное впечатление сглажено. Мы собрались в субботу, как у всего советского народа, у нас семидневка. Шесть рабочих дней, воскресенье — выходной. Хотя у нас редки выходные даже в воскресенья.

Дальше на очереди инженерная служба. Мне надо торопиться, вечером совещание в Главном военном совете с участием Сталина. Вчера известили. Вот и тороплюсь загрузить всех по самую макушку.

Если я не буду убивать по несколько зайцев за один выстрел, ничего не успею. У меня масса лёгких неисправных танков. На лом их. Но не всё, пушки у них в порядке, как и ряд простых механизмов. Я задумал сделать облегченные огневые точки из танковых башен. Укрепить их защиту, наварить второй слой брони через промежуток к основной. Пространство между ними засыпать гравием. Попробовать, конечно, надо, какой калибр такая защита выдержит. Крупнокалиберную пулю точно сдюжит.

— Понятно вам, товарищи генералы? — займутся этим двое. Главный инженерный генерал-майор Васильев и такой же генерал по УРам Михайлин.

— Надо глубоко продумать систему обороны. Усилить этими точками ДОТы, к которым могут подобраться пехотинцы. 45-мм пушками можно прямо по ДОТу шмалять, ему ничего не будет, а враг будет уничтожен. Возможность круговой обороны обеспечиться тем, что вы сохраните возможность вращения башни. Остальное железо от танка пустите на «стакан», который будет под башней и не слишком длинный выход наружу, либо в ДОТ, либо в другое место. Понятно?

— Сколько таких «стаканов» со «шляпкой» делать?

— Сделайте десяток. Поставьте на место, начав с Гродненского УРа. Опробуйте. Если пойдёт, мы две-три сотни лёгких неисправных танков на это пустим. Двигатели не выбрасывайте. Обдумайте возможность их восстановления. Если мы решим эту проблему на наших заводах, сильно поднимем боеспособность всего округа. Это моторесурс танков, автомашин, тракторов, возможно, самолётов.

— Моторесурс сильно сокращается из-за небрежной эксплуатации, — замечает генерал Васильев.

— Обдумайте меры по повышению культуры эксплуатации, — роняю машинально.

Генералы, и вообще все, смотрят с лёгким недоумением. Иногда прорываются у меня обороты, не свойственные нашему армейско-генеральскому кругу и даже всей эпохе. Но мне есть на что списать. В столицах часто бываю, а ещё немецкий язык учу, — на самом деле совершенствую, — это тоже сказывается.

— Теперь давайте, говорите, что кому нужно и в каких количествах… — составляем общую заявку в наркомат обороны по всем управлениям. Ожидаемо шеф АБТУ затребовал танки Т-34, — увеличил его заявку до двухсот танков, у меня три мехкорпуса «голые», — новые моторы на замену вышедшим из строя, трактора и грузовики.

Подобный же список подаёт Копец, только за самолёты.

— АР-2? — поднимаю на него взгляд, — его же с производства сняли!

— Может где-то осталось? — на мой вопросительный взгляд ответил, — хорошие результаты по бомбометанию даёт. С Пе-2 конкурирует.

— Срочно докладную записку сочиняй! — требую я, — прямо сейчас. С цифрами!

Заметался мой Иваныч, из кабинета к телефону и обратно. Цифирьки по своему управлению добывает. Опять примечательная картинка вырисовывается, Копец по ходу дела излагает. Этот самолёт дал на испытаниях очень приличные показатели. Но госприёмка затребовала увеличения скорости. Всё время им хочется, чтобы бегемоты могли догонять гепардов. Поставили более мощные и тяжёлые моторы, что-то ещё, пересчитали и изменили конструкцию, в результате всё остальное испортили, а скорость до нужного уровня так и не довели. Зато теперь у нас есть Пе-2. Машина не без недостатков, но с перспективой, если специалисты не врут.

Много ещё чего было. По той же связи я не забыл для Крайкова плюс в запасы полевой кабель ПТГ-19. Заявка с сопутствующими бумагами разбухает до десяти листов. Машинистка трещит с пулемётной скоростью.

— Наверняка что-то забыли…

— Бронебойные снаряды, — хмуро подсказывает полковник Иванин, — но можно не записывать, всё равно не дадут.

Точно! Вот про это не вспомнил! И это ни черта не мелочь! Бронебойно-трассирующих 76-мм снарядов у нас не то, что мало, у нас их совсем нет!

Насчёт «можно не записывать» полковник в корне не прав, что я ему тут же объясняю. Обычные бюрократические штучки. Если вдруг начнётся поиск стрелочников, то нам с удовольствием поставят в вину отсутствие заявки. Вы же не просили! — выпучит глаза высокое начальство, — раз не просили, значит, не надо. Вам на месте виднее, что вам нужно.

Но если в наличии неудовлетворённая заявка, то взятки с нас будут хоть чуточку глаже. По сути, у нас сейчас нет штатных противотанковых средств против средних, а в будущем и тяжёлых танков.

Час мы ещё машинистку мучили. Три раза перепечатывали, правда, не с начала до конца, отдельными листами.

— Хватит! Перед смертью не надышимся, — подмахиваю своей начальственной подписью документы, отдаю начштаба. У него тоже право и обязанность подписи есть.

Пора собираться в дорогу. Лететь часа два, на обустройство не меньше часа, обед, зайти в наркомат. А там я столько времени потеряю, что как бы не опоздать. Но нарком обороны маршал Тимошенко, надеюсь, без меня не уйдёт.

29 марта, суббота, время 11:30.

Небо над Барановичами, борт ТБ-7.

Кирилл Арсеньевич.

Обедать на дорогу я не стал, перекусил бутербродами. В самолёте туалета нет. Все пассажиры и экипаж перед полётом обязательно ходят в комнаты размышлений. Кстати, этот вопрос надо решать. Ладно, мне до Москвы два часа всего, а если дальний перелёт на много тысяч километров?

Примерно определился я с задачей, которую надо решить. У меня сотни тысяч народу, тысячи танков, десять тысяч артиллерии и много ещё чего. Всё это надо свести в единый организм, живучий, боеспособный и эффективно управляемый. Из прошлой жизни запал в голову завлекательный оборот: «единый ударный комплекс». Системы обнаружения противника, включая орбитальные спутники, системы наведения ударных самолётов, оповещение наземных войск и флота, системы связи…

Из внутренних диалогов.

— Что такое «орбитальные спутники»? — вклинивается генерал. Б…й высер! Забыл закрыться! Ладно, может больше уважать будет.

— Космические станции, летают вокруг Земли на высоте от 200 до 400 километров. В них куча аппаратуры, могут распознать объект размером до метра. И по радиосвязи дать сведения наземным и воздушным силам. Обзор в несколько тысяч километров.

Ошарашенный генерал замолкает.

Сначала закроемся…

Итак, все эти системы, как нервная система человека в комплексе объединяют все наземные, воздушные и морские силы. Исполняют роль разведчика, корректировщика огня и даже наведения ракеты на цель, хотя последняя опция сейчас недоступна. Управляемых боеприпасов нет, и ещё долго не будет.

Глаза сверху, вот что это. Слышал как-то мнение, над которым некоторые потешаются, но чувствую, резон в нём есть. То, что выше, бьёт то, что ниже. Вертолёты бьют танки, самолёты бьют вертолёты, стратосферные самолёты способны бить остальные аппараты. Тот, кто выше, получает преимущество, поэтому в фильмах о войне есть масса эпизодов о взятии или обороне некоей высоты. Обзор лучше, стрелять удобнее.

И связь, связь, связь! Теоретически можно связаться напрямую даже с отдельным танком и давать ему наводку на противника. Чисто теоретически. Хотя в моём времени, возможно, так и делают.

И вот когда мой округ будет пусть сложным, но многоуровневым и эффективным ударным комплексом, тогда… нет, и тогда я не достоин победы. После этого встаёт вопрос о гвоздях. О всех многочисленных и многообразных мелочах, отсутствие каждой из которых способно привести к поражению. К примеру, очень важный «гвоздик» — бронебойно-трассирующие снаряды. И это «гвоздя» в нашей кузне нет.

Вот такая трудная двухуровневая задача. Создание и настройка сложного механизма, а потом снабжение всем необходимым и расшивка узких мест. Она почти не выполнима. Очень надеюсь на слово «почти», оно даёт зазор, вселяющий надежду. Пока что у меня нет армии, у меня ополчение, которое притворяется армией. Боевые задачи средней сложности мой округ выполнять не способен.

29 марта, суббота, время 16:05.

Москва, наркомат обороны, кабинет наркома.

— Бронебойно-трассирующих не дам, — спокойно и категорично заявляет маршал, — их просто нет.

— У Жукова есть, хоть и немного. У меня ни одного нет, — отступать не собираюсь.

— По Жукову основной удар будет…

— А по мне отвлекающий, — делаю манёвр, разговор с наркомом один в один боевые действия, — который превратится в основной, потому что мне обороняться нечем.

Мы поминаем расчёты генштаба РККА. Генералитет армии резонно полагает, что главный удар немцы нанесут по югу. Украина, Донбасс, Крым, выход на Кавказ. Этим самым они лишают СССР огромной ресурсной базы и если не захватывают Кавказ, то серьёзно затрудняют связь с ним. Планируют прибрать к рукам нефтеносные районы Грозного и Баку. В принципе, они правы, но я тоже прав.

Мои бронебойно-трассирующие где-то всё-таки лежат. Это в процентах их мало, а так-то на первое время всем пограничным округам хватило бы. Полторы-две сотни тысяч их всего, лично мне десятка полтора хватит. Хотя, конечно, я полсотни тысяч запросил. Патронов слишком много не бывает.

— А я, между прочим, Москву прикрываю, — наращиваю давление.

— До чего ж ты настырный! — раздражается маршал.

Вот не пойму я его! В моё время московские чиновники себя так вели. Жлобились на каждую копейку, как будто из своего кармана отдавали. Так и Тимошенко с дефицитными снарядами жмётся. Я привёз с собой начальника АБТУ* полковника Иванина, не всё же мне по наркомату и ГАУ РККА** бегать. Ему ничего не дали, вот и пробую через наркома.

— Семён Константиныч! Я ж большевисткий генерал, мне положено быть таким, неудержимым, — улыбаюсь во всю ширь. Маршал слегка смягчается, снимает трубку.

— Григорь Иваныч, — мелочиться ему не с руки и меньше, чем с шефом ГАУ маршалом Куликом, разговаривать не по чину, — здравствуй. Тебе с западного особого уже приходили? Понятно. Да, знаю, я знаю. Ты вот что, поставь в очередь на первое место, всё-таки особый округ. И отправь пару тысяч бронебойных на 76 миллиметров…

— Пять, Семён Константиныч! — громко шепчу я, — Пять тысяч!

— Григорь Иваныч, пять тысяч. Две будет мало. Ну, это понятно. Пока, Григорь Иваныч.

Кладёт трубку и смотрит слегка осуждающе. Сижу неподвижно, но как бы развожу руками, куда деваться-то, товарищ маршал? Что-то он подозрительно мягкий сегодня, может ещё что-то попросить?

— Тяжёлые платформы тебе зачем? Да ещё сотня штук?

— Тяжёлые грузы перевозить, — я невозмутим, — гаубичные батареи хочу на них ставить. О бронепоездах думаю. В целом, потребность в них большая, танки КВ как перевозить? Железнодорожники меня давно трясут…

Ещё одна виза, как победный скальп на поясе удачливого и смелого индейца. Урезал наполовину, что, безусловно, гадство. Я ещё не вполне привык к местным реалиям, когда в заявках начальству всегда указывают количество в два-три раза больше потребного. Опытным путём все давно поняли, сколько надо просить, чтобы получить примерно по потребностям, а я всё приловчаюсь.

Полевой кабель не урезает, визирует все пять тысяч километров. Конечно, это не гарантия, что будет всё, это почти гарантия, что будет половина. Мне хватит. Но чем больше позиций он пропускает, тем больше растёт подозрение. Это мой генерал мог не заметить, он в чём-то остаётся, хоть и хитрым, но наивным крестьянином. Бюрократические штучки для него лес тёмный, чужой и неизведанный. Подозрение моё вполне определённое, маршал чего-то от меня хочет.

Над строчкой с бомбардировщиком АР-2 он смеётся.

— Этого давно нет. Если только у соседей выпросишь, — думаю, вряд ли, если и дадут, то последний хлам, да взамен последние штаны попытаются снять. — Что-то твой Копец совсем зарапортовался.

Станки и ремонтное оборудование пропускает. Условно.

— По возможности. Если сверхплановый выпуск будет. Сам знаешь, как у нас всё расписано.

Вздыхаю. Не, ну его нахер! Договориться напрямую с заводами можно, тут ничего сложного нет. Я им подброшу металл, даже дюрали немного могу дать, цемента подбросить, а это фонды. И тогда у них будет возможность выпустить сверх плана. Могут перехватить, ушлых ребят вокруг полно, но я знаю, как дела делаются. Только сам я этим заниматься не буду, пробивные мужички, да с большими ромбами и шпалами, у меня найдутся. Усилю их тяжёлой артиллерией в виде самых горластых комиссаров, — а армейские комиссары как бы ни самые наглые, — и дело будет в шляпе.

Изучаю возвращённую мне бумагу. Не то, чтобы совсем всё хорошо, но вполне, вполне. Была б везде зелёная и широкая улица, я бы насторожился. Мой генерал — нет, а я — да. Но, слава богу… не, не ко времени. Слава ВКП(б), всё в пределах нормы. Хорошей такой, благожелательной нормы.

— По ЗСУ что-то не то? — напротив строчки с зенитными самоходными установками знак вопроса.

— Не слышал бы товарищ Сталин про эти установки, решили бы сами. А так…

А так, это камень в мой огород. Понял, не дурак. Признаю, моя ошибка. Как только Сталин вникает в какую-то тему, все остальные становятся жутко осторожными.

— Дмитрий Григорич, — мы выходим из кабинета, нам пора в Кремль, — тут такое дело. Боевые действия в случае чего придётся вести вблизи от границы. Ты подведи мобсклады ближе. У Гомеля, например, у тебя склад стоит…

— Барановичи подойдут? — если бы я не ждал чего-то подобного, мог бы что-то неправильное сказать, но мозг включился и рванул на полную моментально, как разогретая машина при резко отпущенном сцеплении, — достаточно близко, крупный железнодорожный узел, войска рядом.

— Подойдут, — кивает нарком, — про остальные тоже подумай.

— Думаю, думаю, — вздыхаю тяжело, сочувственно и понимающе, — надо бы их ещё разнести. Сильные у меня подозрения, что немцы своей авиаразведкой какие-то из них вычислили.

— Разнеси. Только вглубь не уводи, — расслабляется маршал.

— Единственно мне приказ нужен, — небрежно бросаю я. Наступает момент «Икс», пиковой важности момент. Именно поэтому мой тон такой лёгкий, между делом.

— Какой приказ? — маршал скрывает прорывающееся напряжение.

— Начальники складов непосредственной и прямой связи с наркоматом не имеют. В случае внезапного нападения как они получат приказ о переходе в моё подчинение?

Мы выходим на улицу, я с удовольствием вдыхаю по-весеннему свежий воздух, провожаю взглядом двух симпатичных девушек, спешащих куда-то по противоположной стороне.

— И что ты предлагаешь?

— Да очевидно же, — вытаскиваю пачку «Казбека», пока объясняю, перекурю. Организм настойчиво требует. Особенно сейчас, когда я так счастливо преодолел острый момент. Не ждал бы, мог не среагировать правильно. Зато теперь можно и допинг принять. Честно заработал.

— Напишите приказ, что с момента официального объявления войны все мобилизационные склады без дополнительных указаний переходят под начало командующих округами.

Маршал напряжённо размышляет, закинув руки за спину.

— Иначе в случае чего нас ждёт чистой воды кошмар, — растолковываю я, — склады непосредственно подчиняются вам, а связь может нарушиться. Мало ли как бомбы лягут. Немецкие. И даже если будет действующая радиостанция, не по радио же вам приказы отдавать.

— В этом году нападения не будет.

Блядский высер! И этот туда же!

— Не будет, так приказ и не сработает, — с наслаждением пыхаю дымом, — это соломка, которую надо подстелить на всякий случай. Мало ли что. Фортуна любит рисковых, а осторожные на ней катаются.

На последнюю фразу маршал хмыкает. Хмыкает и что-то сдвигается. Резон в моих словах непробиваемый. Хуже в любом случае не будет, — лучшая мантра для соблазнения чиновника. Распоряжение или приказ издать, плёвое дело, раз материальных затрат не надо. А взамен реальная защита от неприятных случайностей.

— Хорошо, — соглашается, хотя смотрит с сомнением, — так и сделаем. Но ты, в случае чего, особо не резвись.

— Исключительно в пределах необходимого, — я такой лапочка, аж самому противно. Этот сомневающийся взгляд возьму на вооружение. Есть чему поучиться у маршала, есть! Хорошо так выстраивать подчинённых. Типа, ты — молодец, но смотри у меня, не расслабляйся!

Хрен там я буду себя ограничивать. Я же знаю, что будет потом. После 22 июня всех ударит такой шок, что в моей истории Тимошенко и шеф Генштаба Жуков, — у нас его так и поставили на эту должность, — вообще про эти склады забудут. У меня глаза на лоб чуть не вылезли, когда узнал. Шесть миллионов винтовок и тридцать миллионов выстрелов, — всё упоминать язык устанет, — как корова языком слизала. Что-то успели уничтожить, а чем-то фрицев снабдили. А как же! Для них и старались! Но не это меня больше всего потрясло. Тимошенко и Жуков потребовали от ГАУ снабдить войска всем необходимым, начисто забыв про мобсклады. Как-то мне в голову не лезет, как можно на таком посту просто забыть о таком важном. Это тот самый ресурс, в который и предполагалось первым делом руку запустить, если что.

Словно офисная неопытная девочка-неумеха, которая мало что знает и ничего не понимает, честное слово. В моё время так часто промахи объясняли: ой, у нас тут девочка сидит, она немного ошиблась, частицу «не» в предложении пропустила… хуже, чем в мультфильме «казнить нельзя помиловать».

Нет, из-под Гомеля я склад выведу. Но не в Барановичи. К своему штабу я отведу склады из Гродно и Бреста. Что-то там оставлю, без приличного боезапаса мои армии не останутся. Главное, чтобы обещанный приказ был.

* * *

* АБТУ — автобронетанковое управление

** ГАУ РККА — Главное артиллерийское управление Красной Армии. Заведовало всеми вопросами артиллерийского обеспечения. Вооружением армии всеми видами артиллерии, включая миномёты и зенитки, снабжением боеприпасами, разработками новых видов артсистем, кадрами, ремонтом и т. д.

Кроме того снабжение РККА боеприпасами всех видов, в том числе для стрелкового оружия, тоже шло через ГАУ.

Конец главы 6.

Глава 7. Гладко только на бумаге

29 марта, суббота, время 18:50.

Москва, Кремль, кабинет Сталина.

Что-то меня нынче заседание не радует. Маршал Кулик, шеф ГАУ, по-моему, на меня зуб точит. Размышляю, чего это он? Кажется, догадываюсь. Он у нас главный по артиллерии, а я тут зенитные танки под видом ЗСУ протаскиваю. Бронетанкисты руки потирают, артиллеристы обижаются. Взыграло у него ретивое, вот он и разоряется по поводу расточительного расходования народных денег на глупые фантазии очередного Тухачевского. Фамилия опального маршала не звучит, но как-то витает над головами. Тот, помнится, вволю порезвился. Пятибашенный танк, может кто-то представить? Я покопался в памяти у генерала, натурально, хоть и мысленно, на жопу сел. Это что, может воевать?

Когда нашёл тухачевскую идею наземных торпед на колёсиках с проводным управлением, долго икал от смеха. Чувак, сцуко, прожил жизнь не зря! Повеселился всласть.

— Товарищи, я же не против, — картинно прижимает руки к груди маршал, — можно каждый пулемет на машину поставить. Да что там, каждому солдату давайте дадим по машине! Только где мы столько автомобилей возьмём?

Вот козёл! Всё перевирает! Лёгкие танки уже есть, отремонтировать и сделать из них ЗСУ, — вот моё предложение. Особо я не волнуюсь, хотя генеральско-маршальский народ вокруг смотрит уже на меня с подозрением, поддаётся убедительному напору Кулика.

— А ГСМ, товарищи! — восклицает Кулик. Не, хватит ему нагнетать, пора пар стравливать. И я ничего не делаю, только громко хмыкаю и чуточку улыбаюсь, будто маршал сказал нечто очень смешное.

Кулик запинается, у публики в глазах появляется, пока лёгкое, сомнение. Слишком я спокоен и даже скучен. Большое дело — вести себя правильно. Что ГСМ? — спрашиваю я глазами. Тот лёгкий танк, на который мы зенитку навесим, воздухом заправляется?

Что-то Тимошенко помалкивает, и не поймёшь, одобрительно к докладчику помалкивает или недовольно. Подозреваю, что он сам не прочь по мне проехаться, Мерецкова я от него спрятал, мог обидеться. Но в свете его негласных и неофициальных просьб ко мне открыто давить меня нельзя. Вполне возможно, это с его стороны строгий взгляд: смотри у меня, ты у меня на прицеле, если что.

Сталин тоже молчит, только дымом всех травит. Вроде тема его особо не волнует, если я правильно его чувствую. По-крайней мере, глаза жёлтым, как у взбесившегося камышового кота, не полыхают. Ведь вроде уже приняли решение переводить производство лёгких Т-26 на ЗСУ… а, нет! Окончательно принято не было, решили, что надо подумать над этим. Хотя производство Т-26 уже остановили.

Совещание набирает ход. Как пишут в таких случаях в пьесах: «Те же и имярек». Примерно тот же состав, что в прошлый раз, а имяреком выступают Берия и Молотов. Посчитал присутствие Лаврентия Павловича плюсом в свою пользу.

А Кулик тем временем приходит в себя и продолжает метать громы и молнии. Прямо ва-банк пошёл. С чего это он? «А чего ему? Ругать намного безопаснее, ответственности никакой. Это новое продвигать опасно. Не сработает — так огребёшь, что костей не соберёшь», — в рифму догадываюсь я.

— У нас, товарищи, вся страна жилы рвёт, чтобы вооружить нашу Красную Армию, как можно лучше. И крайне вредно, я считаю, отвлекать наших оружейников бессмысленными и никому не нужными прожектами. Тратить на них сырьё, деньги, время наших рабочих и конструкторов. Вот приходит генерал Павлов с очередным затратным и никому не нужным проектом. Вот захотелось ему поставить, даже не на колёса, а на танковые гусеницы спаренный ДШК или лёгкую пушку. Я понимаю, что зенитчики будут довольны. Не на своём горбу таскать. Но зачем это армии? У нас и так не хватает автомобилей, да и танков в нужном количестве не хватает. Вот скажите, товарищ Павлов, сколько вам ещё нужно танков, чтобы доукомплектовать ваши мехкорпуса?

Своему генералу не даю даже рот раскрыть. Брякнет что-нибудь не то. Смотрю, не скрываясь, на Кулика с дружелюбной улыбкой. И нарушаю паузу:

— Вопрос не так прост, как вам кажется, Григорий Иванович. Поэтому я отвечу позже. Когда мне слово дадут.

— Вот! — тычет пальцем маршал, — На простой вопрос ответить не можешь. У меня возникает закономерный вопрос: как расценивать эти попытки бездарно разбазаривать народные средства? А, товарищ генерал армии?

— Что? — оглядываю присутствующих, — можно отвечать? Товарищи, мне предоставляется слово?

Мой вид несколько выбивается из общей картины. Почти все присутствующие смотрят осуждающе. Но осуждение пока такое, не опасное. Видимо ждут моего проигрыша, но не фатального. Берия загадочно поблёскивает своим пенсне. Безуспешно прячу усмешку, на самом деле еле сдерживаю смех. Сдерживает меня генерал, совещание серьёзное, смех не уместен.

— Говорите, товарищ Павлов, — пыхает трубкой Сталин.

— Спасибо, товарищ Сталин. — Встаю, машинально оправляя китель, и одариваю всех вокруг жизнерадостной улыбкой.

— Чему вы так радуетесь, товарищ Павлов? — нейтральным тоном, что, исходя из общей ситуации, можно смело считать большим плюсом, поинтересовался Берия.

— Я поясню, Лаврентий Палыч. Я уверен, что маршал Кулик решил развлечь наше уважаемое собрание весёлой шуткой. Иначе я не могу объяснить его странные слова по поводу идеи о передвижных или самоходных зенитных установках.

Ещё раз весело обвожу глазами весь длинный стол, за которым нет свободного места.

— Многие из вас, товарищи, принимали участие в гражданской войне, — о, это я удачненькую педальку нашёл, — давайте попробуем применить слова товарища маршала к ней? Уверяю, товарищи, получится очень смешно. Примерно так. Конечно, пулемётчики будут довольны. Им не надо таскать на себе максим и патроны к нему. Но зачем это армии? Тратить на каждый пулемёт лошадь, а то и двух. А их так не хватает.

Не удерживаюсь, откровенно смеюсь. Оглядываюсь на мрачного Кулика.

— Простите, товарищ маршал, не сдержался. Кстати, огромная вам от меня благодарность за то, что подняли мой вопрос.

— Итак, товарищи. Я вижу, вы уже поняли, о чём речь…

— Тачанки, — негромко говорит Ворошилов.

— Вот именно, товарищи. Вы все прекрасно знаете, какую роль сыграла в гражданской войне тачанка. А ведь как всё просто, поставил на бричку пулемёт и всё. Получено огромное военное преимущество.

— Какое преимущество даст ваша самоходная зенитная установка? — снова пыхает трубкой Сталин.

— Важнейшей характеристикой войсковой части является скорость совершения маршей. Упрощённо говоря, кто быстрее, тот сильнее. Скорость, часто требуется скрытность и… — делаю паузу, — всегда защищённость. Войска в походном строю очень уязвимы. Недавно мы провели учения с танкистами. Им требовалось совершить марш в восемьдесят километров и атаковать позиции условного противника. На рубеж атаки из тридцати танков вышло только пять.

Вокруг стола разнёсся шёпоток. Сталин удивлённо отставляет трубку.

— Уцелело только пять танков. Самолёты условного противника подвергли колонну пяти налётам во время марша. Три из них мы сочли удачными. Авиационные пушки легко пробивают Т-26 с борта. Ещё пять танков вышли из строя по техническим причинам. И что мы имеем? На рубеж атаки вместо батальона вышло два неполных взвода. На два раза чихнуть четырёхорудийной батарее. Как вы знаете, Т-26 поражается любой полевой пушкой.

Все молчат, даю время на подумать. Потом забиваю последний гвоздь.

— Колонна бронетехники на дороге, да любая колонна, практически беззащитна перед авианалётом.

— Но у нас же есть зенитки! Пачиму их нэльзя использовать? — Сталин докуривает свою трубку и теперь с раздражением вытряхивает из неё пепел.

— Потому что время их изготовления к стрельбе от минуты и более. Машина, буксирующая орудие, должна остановиться. Расчёт высадиться, выгрузить боеприпасы, занять свои места, изготовить зенитку к бою. За это время колонну разбомбят два раза. Вместе с зенитками. Самоходная установка может начать стрельбу через несколько секунд после команды «Воздух!». Сможет и на ходу стрелять. Не эффективно, но мало ли что на войне потребуется.

— А если поставить зенитку в кузов автомобиля? — По делу задаёт вопросы товарищ Сталин, по делу.

— Этот вариант похуже, но тоже хорошее решение, товарищ Сталин, — вынужденно соглашаюсь, — но самоходная зенитная установка всё-таки лучше. Грузовик не даёт никакой защиты от пуль и осколков. К тому же маршал Кулик против.

Откровенно насмехаюсь.

— Грузовик это всё равно колёса, которые вынуждены возить зенитку, — перестаю улыбаться, это лишнее, когда делаешь контрольный выстрел, — маршал Кулик не прав по всем статьям. Никаких особых расходов не предвидится. На Обуховском заводе скопилось сто или двести Т-26, которые армии не нужны. Для комплекта запчастей слишком дорого. Вот их и надо переделать в ЗСУ.

— Ви уверены, что ваша идея сработает?

А вот этого мне не надо! Знаем мы такие подкаты. Скажешь, что уверен, тебе, если что, потом сто раз припомнят. Хоть я уверен на двести процентов, что идея сработает, таких шуточек мне не надо.

— Нет, товарищ Сталин. Окончательный приговор вынесет практика. Мне идея представляется перспективной, но любой человек может ошибиться. К тому же самую замечательную идею может похоронить исполнение.

Как после моих слов оживает и возбуждается Кулик, это надо видеть.

— Сами видите, товарищи, — победный взгляд вокруг, — генерал Павлов не уверен в результате.

— Слишком мелкий вопрос, для того чтобы идти напролом с шашкой наголо, — отмахиваюсь я, — что такое для страны сотня лёгких танков? Меньше, чем ничего, потому что они не нужны. Это, прошу извинить за резкость, откровенный хлам. Я предлагаю из хлама сделать что-то. Если получится — замечательно. Получится другой хлам, мы почти ничего не теряем.

— Сто танков для вас мэлочь, товарищ Павлов? — нейтрально осведомляется Сталин.

— Для меня — нет, а для страны — да, — хрен ты меня собьёшь, товарищ Сталин, — да и не идёт речь о сотне. В таких случаях что происходит? На заводе делают опытный образец, мы его смотрим, делаем замечания, образец переделывают, пока он нас не устроит. Сколько на это уйдёт? Три-четыре, может, пять танков. А вот это уже не только для меня мелочь, но и для командира танковой дивизии.

— Пять танков тоже не мелочь, — хозяйственно заявляет Молотов. Интересно, что здесь МИД делает? И не тут ли собака порылась? Вопрос о ЗСУ, несмотря на его важность, всё-таки не того уровня. Такие вещи в рабочем порядке решаются.

— Если речь о Т-34, соглашусь, товарищ Молотов. Но мы говорим о никому не нужных Т-26, — даже мелкие щипки не собираюсь оставлять без внимания.

Сталин недолго смотрит на Берию. Какой-то неслышимый диалог между ними происходит. Лаврентий Палыч встаёт и подводит итог всей клоунаде.

— Решение по данному вопросу напрашивается само. Поручаем Обуховскому заводу сделать несколько опытных образцов зенитных самоходных установок на базе танка Т-26. Испытание поручим генералу Павлову и маршалу Кулику. Возражения есть?

С трудом удерживаю лицо, даже приветствую улыбкой своего яростного оппонента. Но Лаврентий каков! Так и хочется приложить его матерно, но даже в мыслях на это не решаюсь. Ладно, выкрутимся. Хотя вот та маршальская сволочь будет усиленно палки в колёса вставлять. Не возражаю, как и все остальные, как и Кулик с лицом, будто лимонов объелся.

— Ми собрались не по этому поводу, — подтверждает мои догадки Сталин, — германский посол вручил нам ноту. В вашем округе, товарищ Павлов, сбиты три немецких самолёта. Как это понимать, товарищ Павлов?

Оживлённый шёпоток, вот оно! Кулик он для разогрева, меня на показательную экзекуцию вызвали.

— Не понимаю, товарищ Сталин, вопроса, — пожимаю плечами, — на каком основании этот самый посол вручает такую наглую ноту? Он сам-то понял, что в ней написал? Мой округ это разве Австралия? Или Бразилия? Это территория СССР, которую я обязан защищать. К тому же врёт этот посол, как сивый мерин.

Было такое. Я пропустил, как неважное, мои генералы без меня всё сделали. С уцелевших немцев взяли показания под протокол, приезжал кто-то из МИДа, двух лётчиков отдали, третий сам до границы дотянул с частично обрубленным крылом. Отмахнулся я тогда, не до этой херни мне, забот выше крыши. Но с материалами ознакомился, хоть и шапочно.

— Пачиму врёт?

— Ну, как почему, товарищ Сталин? Как они объясняют полёты над нашей территорией? Опять заблудились? Врут, товарищ Сталин! Разведку они ведут, разнюхивают, где и что у нас находится.

— Можете доказать? — Берия блестит стеклом пенсне в мою сторону.

— Да запросто, — я сам разрешил лётчикам идти на таран, если немцы будут наглеть, но и себя прикрывать не забываю, — изъяты фотопулемёты, проявлена плёнка. На ней наша территория, на которой находятся стратегические объекты. Войсковые части, ж/д узлы, аэродромы. Взяты показания…

— Они что, признались? — Молотов чуть не вскакивает. Вынужден разочаровать.

— Нет, конечно. Но звание обер-лейтенант и капитан. Оба имеют не менее двух лет опыта, принимали участие в боевых действиях. У одного налёт более трёхсот часов, у второго — четыреста. У меня, если лётчик налетал часов пятьдесят, он считается чуть ли не ветераном. Больше восьмидесяти налетали только двое или трое.

— Больше восьмидесяти? — вскидывается Тимошенко. Тебя мне только не хватало! Перебьёшься.

— И возникает вопрос. Почему мои лётчики намного менее опытные за границу не залетают, а их асы постоянно у нас пасутся?

— Товарищ Павлов, вам всё время говорят, не поддаваться на провокации, — Сталин строгости не сбавляет.

— Так мы и не поддаёмся. Стрельба на поражение не ведётся. Гостей выпроваживаем… — на секунду замолкаю, рождается одна идея, — но выдавливание непрошенных визитёров требует сложных манёвров, а я уже говорил, что мои лётчики недостаточно опытные. Вот время от времени и сталкиваются.

— Они говорят, что ваши лётчики намеренно шли на таран, — возражает Молотов.

— А они что, мысли могут читать? — резонно спрашиваю я, — может намеренно, а может, пугали. Как-то надо их выгонять. Я вас заверяю, товарищи. Если немец сразу к себе улетает, его никто не трогает. Мои командиры отдавали лётчиков и обломки под протокол, в котором указано, что огнестрельных ранений и следов от пуль не обнаружено.

— Утверждают, что не всё отдали, — Молотов продолжает наседать.

— Фотопулемёты не отдали, я говорил, это улики. Всё остальное просто не нашли. В Белоруссии большая часть территории — болото. Что-то утонуло.

— Авиационный пулемёт тоже?

— Пулемёт у них интересный, — заулыбался я и резко смыл улыбку, — да, тоже утонул.

— Покажешь потом? — пенсне Лаврентия блестит любопытством.

— Ну, как-нибудь потом… когда найдём…

Кто-то за столом издаёт смешок. Сталин хлопает ладонью по столу.

— Прэкратить смэх! Товарищ Павлов! Провэдите разъяснительную работу срэди лётчиков. А пока вам выговор, как командующему округом. С занэсением.

— Есть выговор, товарищ Сталин! — бодро вскакиваю я и тут же сажусь. Есть повод если не для радости, то для вздоха облегчения. Легко отделался. И понимаю, зачем выговор. Немцам надо бросить хоть какую-то кость. А ещё у меня появились идеи насчёт пресечения этих авиапровокаций.

— Вы мне собранные материалы передайте, пожалуйста, — вот и у Молотова обвинительные нотки из голоса куда-то исчезают.

— Присылайте ваших людей и забирайте, что хотите. Мои могут что-то забыть, лётчиков можете опросить ещё раз, — первое правило начальника: стараться всё свалить на других при малейшей возможности, иначе так загрузят, что не вздохнёшь. И Молотов тоже это знает.

— Вы пришлите, а там видно будет.

На этом всё и заканчивается. Сталину вовсе не улыбается снова слышать жалобы от других округов. Видел я сочувственные взгляды коллег, командующих приграничными округами. И Сталин тоже видел.

29 марта, суббота, время 21:20.

Москва, Кремль, кабинет Берии.

В первый раз обратил внимание, что у Лаврентия в кабинете портрет Сталина висит, а не Дзержинского. Наверное, так правильнее, чего ему портрет предшественника держать. Хотя чего это я? Когда появилась традиция у милицейских чинов вешать на стену портрет Железного Феликса, я понятия не имею. До войны, может, и не было нигде такого обычая.

Кабинет заливает светом люстра, Лаврентий задёргивает тяжёлые шторы, которые уже не могут остановить солнечные лучи по причине их отсутствия.

— Не скажу, что Коба на тебя сильно злится, но пару неприятных минут ты ему доставил, — Лаврентий садится за своё место, я почти опережаю его приглашающий жест и с удовольствием сажусь в удобное кресло напротив. У него всего два таких.

— Полагаю, это мелочи, Лаврентий. Неизбежные. Когда немцы раздолбят аэродромы моих соседей в хлам, а мои останутся целыми, товарищ Сталин по-другому вспомнит мои игры с немецкими лётчиками, — вальяжно произношу я, закинув ногу на ногу.

— Что?! — Берия замирает, пенсне блестит на меня по-змеиному.

— Лаврентий, у тебя перекусить не найдётся, а то время завтракать, а мы ещё не ужинали, — покачиваю ногой, наслаждаясь удобством мебели. Это у него для своих, особо приближённых, креслица, — соображаю я.

— Что ты сказал?! — мою просьбу, впрочем, не оставляет без внимания, вызывает секретаршу и загружает её коротким жестом и указанием «сообразить по-быстрому».

Вкусненький подносик секретарша приносит. Пару консерв, для военных самое то, горочка хлеба, сыр с колбасой и самое большое украшение — небольшой, грамм на двести графинчик с янтарной жидкостью. Жидкий янтарь частично перемещается в две витиеватые стопочки.

— Значит, ты считаешь, что немцы нападут в этом году? — формулирует всё-таки вопрос с требуемой чёткостью Берия и ставит опустошённую стопку. Я налегаю на бутерброды и консервированную рыбку.

— Считаю, что вероятность этого очень высока, — с Лаврентием можно беседовать спокойно, чувствую, что можно.

— Сталин думает иначе, — тон его сух.

— У Сталина острый ум, почему бы ему о чём-то не подумать? — мой риторический вопрос, как приправа к сложному бутерброду, который я сочиняю из сыра и тунца. В моём времени я такого не ел.

— Только ведь нам тоже никто не запрещает пораскинуть умишком, — ха-а-а-а-п! Вкуснотища! От капли коньяка аппетит встал на дыбы. Мне сейчас и пшёнка несолёная влезет, а уж такое…

— И что надумал? Своим умишком? — сухость из его тона исчезает. Наливает под моим одобрительным взглядом ещё.

— За Вождя! Первый, будем считать, за Родину был, — объясняю очерёдность. Думаю, что даже сам Сталин не обидится, если узнает.

— Надумал я вот что. Резон в том, что Германия не готова вести войну зимой, есть. Но это не единственное обстоятельство.

Прерываюсь на очередной бутерброд.

— Не готова зимой, значит, нападёт этим летом? Так ты думаешь? — подталкивает Берия.

— Если б только это, то может этим летом, может следующим. Но Гитлер тоже не дурак и понимает, что через год он может столкнуться с совсем другой армией. Перевооружение-то идёт полным ходом.

— Он тоже перевооружиться может.

Досадливо отмахиваюсь.

— Лаврентий, ты же взрослый и большой мальчик, должен всё понимать сам. Поставь себя на место Гитлера. Он говорит, что его войска у наших границ для отвлечения Англии. А на самом деле готовится напасть на неё. Ага, конечно. Вот я представляю себе эту картинку. К Англии идёт транспорт с дивизией на борту. Пара бомб или торпед и вся дивизия буль-буль, на дно Ла-Манша. Английский флот как бы не сильнее германского. Попытка немецкого десанта — подарок небес, когда всего одной бомбёжкой можно отправить десятки тысяч солдат на корм рыбам.

Хватит! Меня очередной бутерброд ждёт. Берия опять плещет коньяк.

— И вот Гитлер нападает на Англию, захватывает плацдарм, немецкие солдаты героически сражаются, пока Ройял Эйр Форс топит их транспорты с подкреплением и припасами. Сухопутная армия скапливается на побережье в портах, ожидая очереди на игру в русскую рулетку. А в это время на восточной границе стоит сотня наших до зубов вооружённых дивизий. Причем Великобритания с истерической настойчивостью призывает СССР вмешаться, обещая при этом золотые горы.

С удовольствием поедаю бутерброд, на этот раз с тушёнкой. Берия терпит паузу, слушает меня с напряжённым вниманием. А что слушать? Я почти всё сказал.

— Ну, и как ты думаешь, что он сделает? Про Англию он уже знает, что она особо нам помогать не будет. Возможно, надеется, что просто не успеет.

— Неужто ты думаешь, что он надеется за лето нас победить? — напряжённый тон у Берии, очень напряжённый.

— Но он же не собирается до Владивостока нас завоёвывать. Тут трёх лет не хватит, не то что лета. А вот оккупировать Прибалтику, Белоруссию, Украину — в этом он уверен. Потом европейскую Россию, взять обе столицы до зимы и дело в шляпе.

— Ты что же думаешь, он действительно сможет так сделать? — Берия шипит по-змеиному, пенсне блестит на меня почти с ненавистью. Обожаю этого парня, так за Россию болеет.

— Лаврентий! — слегка машу пальцем, — не забывай. Мы сейчас командно-штабные учения проводим и думаем за противника. Гитлер так МОЖЕТ думать. И если он так думает, то соображение Сталина про зимнюю войну теряет силу. И ждать следующего года ему нельзя. Потеря темпа.

Берия посмотрел на меня остро, встаёт и отходит к окну. Задумался грузинский мальчик. Или кто он по национальности? Абхаз? У-ф-ф-ф! Вроде заморил червячка и как раз кончается всё. А Лаврентий почти и не ел ничего.

— Давай теперь подумаем за нас, — не оборачиваясь, каким-то низким голосом предлагает Берия.

Давай, мне что, жалко что ли. Согласно машу рукой, и каким-то образом он мой жест видит. Это как? Вот ведь телепат!

— Сколько твой округ продержится, если немцы нападут? — всё так же смотрит в окно. Приходится разговаривать со спиной.

— Если нападут завтра, то кое-что я сделать успел… нет, глядский потрох! Ни хрена я не успел! — не удерживаю досаду в себе.

— Сколько?!

— Через две с половиной недели они войдут в Минск, — мрачно и честно отвечаю я, — вернее, в его развалины.

— А-а-а…щени дэда!

Этих ругательств я не знаю, надо запомнить. Хорошо ему, оба языка, как родные. В два раза больше крепких выражений можно выучить.

— Не так всё плохо, Лаврентий, — успокаиваю я, — уже через месяц им понадобится четыре недели, а через два — восемь. Или больше.

— Если у тебя… у нас будет этот месяц или два, — бурчит Берия. Присматриваюсь внимательно… вон оно в чём дело! Он в отражение стекла смотрит, а я тут глаза на его затылке ищу.

— Ну, сколько-то есть, — расслабленно утверждаю я, — завтра-то он точно не нападёт. Какие-то проблемы у них там на Балканах.

— Допустим, Гитлер начнёт 1 июня. Что ты сделаешь?

— Задержу его не меньше, чем на месяц. Это самое малое. При удаче — на два.

— Возьмём по среднему. Через полтора месяца возьмут Минск…

— Это триста километров от границы. От Минска до Москвы еще 675…

— Ещё три месяца. Если они начнут 1 июня, то к Москве подойдут…

— В середине октября. Сопротивление будет нарастать, поэтому смело можно прибавить две недели…

Мы перебрасываемся фразами, понимая друг друга с полуслова. Берия наконец-то поворачивается ко мне, на его губах змеится злая усмешка.

— Ноябрь! Начало зимы! — торжествующе заканчивает он.

— Ага, — соглашаюсь, — летнее топливо густеет, смазка замерзает, зимнего обмундирования нет. Начинаются небоевые потери от болезней и обморожений. Танки не заводятся, самолёты не взлетают. Война принимает характер затяжной.

Затяжная война это по большей части война ресурсов. А у нас их больше. И если не возьмут Ленинград, в котором 30 % всего ВПК, то немцам станет совсем кисло. А они его даже в моей истории не взяли. Берии ничего этого объяснять не надо. Он проходит за своё место.

— Что тебе нужно, чтобы так было?

— Сам видишь, что происходит. Паршивые ЗСУ пробить не могу…

— Считай, что пробил, — обрезает мои жалобы Берия.

— Знаешь, Лаврентий, — кажется, очень удобный момент наступает для одной очень скользкой просьбы. Всё никак решиться не мог, а тут…

— Поскреби у себя по сусекам. Мне нужны инженеры и, вообще, специалисты любого профиля. Пуще всего авиаинженеры, конструкторы машин и танков, но возьму всех, даже филологов и агрономов.

— Агрономы тебе зачем? — Берия сразу понимает, что я выпрашиваю у него репрессированных спецов. Даже не уточняет.

— В условиях войны урожайность банального ячменя имеет стратегическое значение. Если найдёшь радиоинженеров, считай, что внёс огромный вклад в обороноспособность наших рубежей.

— Будут тебе спецы, — побарабанив пальцами по столу, слава ВКП(б), у Берии это не означает крайней формы раздражения. — Но помни, что ты обещал полтора месяца.

Всё-таки поймал меня на слове! Ну, да ладно. Если подгонит мне спецов, то я согласен.

— Когда Крайкова мне вернёшь?

Я воззрился на него с искренним недоумением. Отвечаю жирным голосом обожравшегося кота, удачно добравшегося до хозяйской сметаны:

— Никогда. Считай это своим личным вкладом в нашу общую победу.

Повторенная фраза «щени дэда» звучит уже вполне добродушно.

— Будешь должен, генерал Павлов.

— Сочтёмся, Лаврентий Палыч, — это я уже от дверей говорю. Время за полночь, спать давно пора.

30 марта, воскресенье, время 15:05.

Борт № 1 ЗапВО, самолёт ТБ-7.

Хорошо иметь крылатую тачку. С утра метнулся в Казань на авиационный, пришлось вставить фитиль в чувствительное место Михаилу нашему Кагановичу.

— Товарищ Павлов! — радостно трясёт мою руку, — скоро все три самолёта будут готовы!

— Михал Моисеевич, — с трудом освобождаю руку и тёплым дружеским тоном спрашиваю, — вы что, вчера родились, совсем кукушка съехала? У вас что, башка пятнадцать раз штопаная?

Учусь ругаться цензурно, всё-таки я многозвёздный генерал, в высоких сферах вращаюсь. Понимаю теперь, почему Михася из наркомов попёрли, в трёх самолётах, как в трёх соснах запутался. Смотрит на меня слегка обиженными красивыми семитскими глазами.

— Что случилось, Дмитрий Григорич?

Сначала выдерживаю мхатовскую паузу, и только потом… предлагаю вызвать главного его высочайшее конструкторство Петлякова. И уже в присутствии обоих излагаю элементарный и естественный порядок действий.

— Один, Михал Моисеевич! Один!!! — для наглядности, вдруг не поняли, показываю вытянутый вверх указательный палец, — один самолёт надо делать!

— Но как же… — теряется Каганович, Петляков внимательно слушает, — вы же ж сами…

— Не перебивать, — лязгаю голосом, — делаете один самолёт, вызываете меня, я осматриваю и всё проверяю, пишу вам пакет замечаний. Что-то прибавить, что-то не нужно, где-то переделать. Так может произойти не один раз. И вы, как стая придурков, будете всё переделывать пятнадцать раз на всех трёх самолётах?!

Во время паузы вглядываюсь. О-о-у, неужто доходит? Петляков как-то странно смотрит на директора. Наверное, предлагал ему такую схему, а тот решил по-своему, за один приём сбагрить все три машины. Торопится место освободить?

— Доводите до ума один самолёт, навалившись на него всем миром. Как только он меня устроит, на оставшихся двух полностью отрабатываете технологию модернизации. Только тогда я их заберу. Если совсем всё будет хорошо, сделаете ещё штук семь-восемь.

После этого я проверил, что они там наворотили. Не визуально проверил, в воздух сам поднялся. Отговорки, что у них нет лётчика-испытателя на такой самолёт, не принимаю. У меня есть такой лётчик. И вот теперь иду по полю со своим экипажем, а рядом, словно мячик скачет Каганович.

— Почему у вас изо всех щелей дует. На высоте холодно, как на Северном полюсе. Я вам что про герметизацию говорил?!

— Тык-мык… — я особо не слушаю его лепет.

— Почему радио не работает, один треск в наушниках? Попробовал связаться со своим самолётом, хоть бы по краю что-то мелькнуло.

— Тык-мык…

Резко останавливаюсь. Всегда забавно наблюдать, как свита в таких случаях смешивает порядки и после, с виду бестолковых, движений быстро восстанавливает статус-кво. Отсылаю экипаж обратно в самолёт.

— Попробуйте связаться с нашим самолётом сейчас, — у меня родилась идея, вернее, я вспомнил все эти проблемы с радиостанциями на автомобилях. Сам не водитель ни разу, зато приятель сосед на машине повёрнутый, чего только я у него в гараже не нахватался.

Оказываюсь прав. Со стоящих на приколе самолётов связь установилась легко и не напряжно. И дело, так понимаю, не в близости.

— На самолёте, — объясняю директору и Петлякову, — масса электрооборудования. Оно, бывает, искрит, включается, выключается. Двигатель постоянно работает, там какие-нибудь свечи зажигания пропускают электрический импульс. Всё это даёт помехи, при которых хоть есть радиостанция на борту, хоть нет. В обоих случаях эффект одинаково нулевой…

Сам с себя охреневаю. Главного конструктора поучаю, пусть он из другой сферы, но человек для своего времени крайне образованный.

— Все источники помех заэкранировать и что хотите делайте, а связь на летящем самолёте должна быть такая же, как на стоящем.

В салоне я тоже длинный список пожеланий выкатил. Начиная от удобных сидений до переноса на другое место какого-то оборудования. А ещё мне надо место под кинокамеры. Которые, сцуко, тоже придётся экранировать. Так-то технология навешивания на самолёт отработана под фотопулемёты, поэтому надеюсь, что неприступных проблем не будет.

Радостное выражение настолько далеко убежало от лица Кагановича, что я представить уже не могу его восторженным. Крайне удручённый вид.

— Какой срок? — в голосе обречённость.

— Неделя, не больше, — хотел было сказать, что срок — две недели назад, но часто это, наоборот, расхолаживает. Чего спешить, если давно опоздали.

На жалобы о малости времени отвечаю:

— Я найду какие-то недостатки ещё или появятся новые требования и что тогда? Бесконечно по кругу будем бегать?

— Мы же не можем предвидеть, что вам ещё захочется, — всплёскивает руками Каганович.

— Вы заявили ТТХ на этот самолёт, — холодно поясняю я, — плюс мои замечания. Не забывайте об удобстве экипажа… и удобствах. Не забыли про туалетную комнату?

— Будет утяжеление самолёта, — замечает Петляков.

— Постарайтесь сильно не утяжелять. В крайнем случае, разрешаю сократить бомбовую нагрузку. По одной подвеске с каждого крыла можете убрать.

Мне как серпом по яйцам, не хочется лишаться ничего. Но я твёрдо знаю, что за всё надо платить, а Петляков-то как расцветает. Этого запаса на три туалета с душем хватит.

На этом и закончил с ними. А пообедал уже в Ленинграде. Просто так оставлять на самотёк конструирование ЗСУ нельзя. Они без пригляда такого наизобретают.

И вот теперь лечу из Ленинграда, домой уже недели две не заглядывал. Сегодня хоть вечер с семьёй проведу. То есть, мой генерал проведёт. А я — на подумать. Что-то вертится в голове. Радиосвязь — вот главный гвоздь, которого нет в нашей кузне. Копца как-то раз спросил, заметил тень в глазах, услышал невнятные отговорки и больше не поднимал эту тему. Вот и в Казани то же самое, сам этот треск из ушей никак не вытряхну.

Это не единственный гвоздь, которого нет. Тому полководцу из песенки ещё здорово повезло, он хоть до поля боя доскакал. Моя лошадь, хорошо, если подкована только на одну ногу. Те небольшие учения у Гродненского УРа с полком 56-ой дивизии меня едва в депрессию не вогнали. Самое гнусное в том, что я даже сказать ничего не мог. Просто не поймут.

Эта атака кучною гурьбой 2-го батальона меня убила наповал. Одна густая очередь из пулемёта и если от роты останется половина живых и не раненых, считай, крупно повезло. Какое нахрен вторжение или наступление? Таким-то способом? Таким макаром хорошо засевать поля трупами своей молодёжи, выращивая лес из могильных крестов.

Атаковать позиции противника, даже не укреплённые, мои красноармейцы не умеют. Во всём округе нет ни одной роты, способной на это. Это уже не гвоздь, это отсутствие коня. С радиосвязью вопрос чисто технический и, так или иначе, я его решу. Вот что вовремя не сообразили, так это снять радиостанции с разбитых немецких самолётов. Даже обломки могли многое специалисту рассказать. Но когда начнётся веселье, нам в руки немецкая техника попадёт. Пусть в травмированном виде, нам этого хватит, чтобы разобраться и понять, почему у них есть связь в танках и самолётах, а у нас — только пародия.

30 марта, воскресенье, время 18:00.

Минск, квартира генерала Павлова.

Насиделся в самолёте, аж задница заболела. Вышел из машины за километр от дома, намеренно, чтобы пройтись, до того телу тошно. Весной уже не пахнет, весна в разгаре, снег кучками притаившихся диверсантов прячется по глубоким оврагам. Тепло. И от энергичной ходьбы, на беду, а может, на радость моей охране, как от коня пар идёт.

Первое время, что я оказался в грозном сорок первом, меня на улице всё время оторопь брала. Взглядом всё время искал толпы укрывшихся в засаде автомобилей. Вот и сейчас привычно поражаюсь свободной проезжей частью. Вот ведь какое раздолье водителям. Если найдётся обалдуй, который не будет контролировать движение сзади и по бокам, особенно на перекрёстках, очень не скоро он в аварию вляпается. Очень не скоро.

— Папочка приехал! И-и-й-и-и-у! — с трудом успеваю поймать летящую на меня Адочку.

Всё. Я полностью заблокирован, дочка вцепилась, как паучок, всеми лапками. Пока шёл со скоростью спортивного ходока, немного вспотел, перед этим курил, с утра одеколонился. Теперь весь этот букет дочка вдыхает с откровенным восторгом. А я, вернее, мой генерал с удовольствием вдыхает её еле уловимый нежный запах.

— Шурочка, — обращаюсь за помощью к улыбающейся жене. Мне надо снять сапоги, а с таким массивным медальоном на груди это невозможно.

Жена помогает, опускается на пол, стаскивает сапоги. Хм-м, букет запахов слегка меняется, и не в лучшую сторону, но никого это не смущает. Да и не так уж… могло быть намного хуже.

Через полчаса генерал, принявший душ, переодевшийся в халат, накормленный и благодушный, блаженствовал на диване под непрекращающимся приятным давлением Адочки.

— Папочка, почему тебя так долго не было?

— Как почему? — удивляется генерал, — я ж командующий. Знаешь, сколько у меня красноармейцев?

— Сколько? — в предвкушении услышать поднебесной высоты число раскрывает глаза девочка. Борька и жена рядом готовятся хихикать. Эта игра уже становится традиционной.

— Много, Адочка! — веско и с таким видом, будто «много» это вполне себе конкретная цифра.

— Ну-у-у, па-а-а-п! — заныла дочка.

— Тебе точное число надо? — «догадывается» генерал, — если скажу: восемьдесят две тысячи пятьсот двадцать четыре человека тебя это устроит?

Усиленно кивает головой, страшно довольная.

— Хорошо. Восемьдесят две тысячи пятьсот двадцать четыре красноармейца и командира у меня в подчинении, — генерал ласково гладит девочку по пушистой головке. Ей всё равно, для неё разница между восьмьюдесятью и восьмистами только в одной маленькой цифре на бумажке. А военную тайну генерал даже дочке не скажет.

Жена просто улыбается, Борька фыркает. Ада смотрит подозрительно.

— А ты меня не обманываешь? — и взгляд пронзительно испытующий, как у энкавэдэшного следователя. Генерал делает честные глаза.

— Точно-точно?

— Ну, дочка. Как это может быть совсем точно? Кто-то выбывает, срок службы закончился, кто-то прибывает, кто-то заболел и лежит в госпитале, кто-то уехал в командировку. Численность личного состава меняется постоянно, — официальным голосом заверяет сказанное генерал.

— Ада, ты что, немецкий шпион? — сужает глаза Борька.

— Щас как дам! — замахивается на него Ада. Жена легонько хлопает Борьку по затылку.

Хорошо дома! Наблюдая за генералом, сам душой отдыхаю, сознательно и не без усилий отгоняю все заботы. Всё по боку. Красноармейцы, не умеющие атаковать, отсутствие бронебойных боеприпасов, радио, которое не передаёт, а только травмирует уши героев, рискнувших ими воспользоваться. Всё к чертям собачьим!

Зато вечером, после девяти, когда жена пошла укладывать дочку спать, настаёт очередь Борьки.

— Пап, я всё понимаю, военная тайна и всё такое… — мы сидим на кухне, чаи гоняем. Генерал с наслаждением выпускает последнюю струйку дыма. Как он от этого удовольствие получает, не понимаю, хотя сам его чувствую.

— Но мне надо знать точно… — опять пауза, — немцы на нас нападут?

— А если и нападут, то что? — момент напряжённый, Борька напрягшийся, генерал и я сознательно снижаем градус.

— Ну, как что? Мы дадим им отпор? По радио всё время говорят про войну малой кровью и на чужой территории, но…

— И что «но»? — лениво заинтересовывается генерал.

— Ты всё время мечешься туда-сюда, дома не бываешь, озабоченный ходишь, вот я и думаю…

— Ладно, так и быть, — ворошу его рукой по голове, — только даже друзьям ничего не говори. У тебя на всё должна быть одна отговорка: дома я о делах ничего не говорю. И про то, что болтун — находка для шпиона, всё время напоминай. Любые сведения об армии секретные. Даже сколько портянок в часть доставили.

— А какая в этом важность? — удивляется наивный Борька.

— Глупый ты ещё… — вздыхает генерал, — портянки меняют раз в три месяца. Количество завезённых портянок в часть численно равно количеству ног красноармейцев. Одноногих среди них нет, смекаешь?

Борька кивает.

— Ну, так что, пап? Дадим отпор немцам или нет?

— Смотря, когда они нападут, — генерал решается приоткрыть карты. Не мешаю. Кому ещё доверять, как не собственному сыну. Борька задумывается, но не надолго.

— Сегодня… нет, завтра.

— Если завтра, то через две недели в Минске будут идти уличные бои.

Ошеломлённый откровением и жуткой правдой Борька надолго замолкает. Будто тяжёлым мешком по голове огрели. Спокойный генерал наливает себе чаю, накидывает туда варенья.

— И что тогда? — Борька очухивается.

— А что тогда? — генерал пожимает плечами, — вас вывезу отсюда…

— Я останусь, — негромко и твёрдо заявляет Борька. Ну, а как же? Он комсомолец и сын генерала. Если сыновья Сталина воевали, то с чего это генеральский сын будет отсиживаться в тылу?

— Маму и Аду вывезу отсюда, — флегматично поправляется генерал, — а мы останемся.

— А дальше?

— А дальше — нам конец, — завершает генерал жестокий прогноз. С любопытством на побледневшего сына уставились холодные до прозрачности глаза.

— Что, сынок? Ты просил правду, вот она. Доволен?

Борька медленно, но упрямо кивает.

— Хорошо сидим, только спать пора, — поднимаюсь, хлопаю парня по плечу, — не журись, прорвёмся. Или не прорвёмся, но долг перед Родиной выполним.

Ухожу в спальню, ухмыляясь про себя. Глупый, глупый, очень глупый мальчик. Так и не догадался спросить, а что будет, если, к примеру, немцы нападут 1 июня или позже? Я его не обманываю, но как сложится война, от даты начала сильно зависит. Очень сильно.

Конец главы 7.

Глава 8. Суета сует

31 марта, понедельник, время 08:40.

Минск, внушительное здание штаба округа.

— На станкостроительном заводе создают специальную группу инженеров и рабочих, — докладывает генерал-майор Михайлин, главный по УРам, — выделили место в цеху. Пару неисправных танков им завезли вчера…

Это они молодцы, это я одобряю. Оперативно сработали. Перед отлётом в Москву дал команду, а они уже столько провернули. Хотя надо проверить, но не мне.

— Иван Прокофьевич, проконтролируйте. А то наобещают, а хватишься — нет ничего.

Кивает и тут же спрашивает:

— Они просят помощи в постройке отдельного цеха. Нужно знать, чем мы их загрузим.

Прокручиваю в голове потребности. В наш разговор остальные пока не вмешиваются.

— Экспериментальный цех военной техники. Кроме стационарных башен для УРов будем ремонтировать танки, бронемашины, автомобили. Ремонтировать и, возможно, выпускать новые зенитные самоходные установки. Танков Т-26 у нас много, но не бесконечное количество. Какую-то часть лёгких танков хочу переделать в тягачи. Но тут такое дело, Иван Прокофьевич…

Опять задумываюсь. Пускать танки целиком на металл для подземных «стаканов» для УРов как-то расточительно. Металлом мы можем их и так снабдить. Там проблема вот в чём… излагаю Михайлину:

— Надо решить проблему восстановления изношенных танковых и автомобильных моторов. Как это сделать — забота инженеров. Если придумают, как моторесурс поднять, мы их на руках носить будем. Понимаешь, к чему я веду?

Михайлин задумчиво и медленно кивает.

— И вот тогда они примутся за переделку Т-26 в тягачи и зенитные установки. Вполне возможно, впоследствии станут делать их с нуля. С другими моторами, подвесками и прочими приблудами. Пока будем ставить 25-миллиметровый и 37-миллиметровые пушки. Большие калибры ставить не стоит. Надо посмотреть, что будет с этими.

Я ещё подумал и добавляю:

— Пусть предусмотрят отрицательные углы стрельбы. Градусов до пятнадцати, можно и больше. Но по возможности. Если конструкция не позволит, пусть думают, а сделают позже. Мне на Обуховском заводе пообещали партию ЗСУ, но сам знаешь, как бывает. Пока пять раз не переделаешь — не заработает.

Немного молчу в унисон со всеми.

— Башни для УРов — задача ближайшая и очень срочная. Восстановление моторов — перспективная, но в целом более важная. Понимаешь?

— Понимаю, Дмитрий Григорич, — улыбается Михайлин, — всё, как обычно. И того и другого, и как можно больше.

— Правильно понимаешь, — принимаю его улыбку, как удачный пас, — и устная благодарность вам с генералом Васильевым. Где он, кстати?

— Служу трудовому народу, — на автопилоте реагирует Михайлин, — Васильев там, в Гомеле. А я здесь за его службой присматриваю.

— Со «стаканами» поступим так. Десяток танков так и разрежем на железо для них. Но вообще-то это кустарщина. Поэтому сделайте чертёж и прочую документацию, сталь там можно низкосортную, всё равно в землю уходит. Сделайте, как можно быстрее. По-быстрому сделаем заказ на каком-нибудь заводе. Подумайте об экономии, внизу можно сделать стенки тоньше, никакой снаряд два метра грунта не пробьёт. И об удобствах для личного состава тоже.

— Делаем опытный образец, доводим до ума, всегда так, — подводит итог Михайлин. Морщусь, ужасно хочется быстрее, но понимаю, что по-другому никак.

— Подумайте об удобствах. Мало ли что, вдруг им придётся сутками воевать. Хоть дырку в полу.

— Сами придумают, — отмахивается генерал, — дно можно сплошным не делать.

Соглашаюсь. И страшно рад активности генерала. С облегчением понимаю, что можно на него положиться. Но от последнего замечания не могу удержаться.

— Испытания на артогонь проведите. 76-миллиметровый фугасный должны выдержать, — вздыхаю и делаю уступку, — если не удержит, то и чёрт с ним. Только личный состав надо предупредить.

Времени нет. Будет держать 50-мм танковых пушек и то хорошо.

Отмечаю, что Михайлин включился в работу, как спринтер после выстрела сигнального пистолета. В этом времени фанатиков-трудоголиков хоть отбавляй. Его уверенность в том, что линия УРов обеспечит полную неприступность наших границ, меня забавляет, но как раз для его должности. Ещё одно надо ему сказать.

— Нарком Берия обещал мне спецов из лагерей. Если там окажутся механики, то они твои. Продумай заранее, где и как их разместить. Пусть живут, как обычные гражданские, но под плотным приглядом НКВД.

— Александр Яковлевич, — обращаюсь к главному комиссару Фоминых, — у нас из восемнадцати учебных заведений и пунктов шесть проходят по вашему ведомству. Отдайте мне два. Один должен быть в Минске. Нет времени организовывать новые. Мне нужна переподготовка младшего и среднего командного состава. Тактическая подготовка, как выявила моя последняя проверка, ни к чёрту. Случись война, всех наших красноармейцев положат, как стаю куропаток.

— В Минске у меня нет ничего, — Фоминых моментально идёт в отказ, — только партийные курсы при политуправлении и военно-политическое училище.

— Да? — вот ещё проблема. Партийные курсы мне тронуть не дадут. Да и не нужны они мне, только языком работать умеют. И вся инфраструктура — здание в городской черте. Мне полевые условия нужны, с кучей полигонов и стрельбищ. Придётся думать. Но что-то я у него всё равно заберу. Под шумок. На базе училища тоже делать не хочу, незачем его усиливать.

Делаем зарубку в памяти и оставляем на потом. Мне нужна база для обучения командного состава всех уровней.

— Двадцать новых Т-34 прибывают, Дмитрий Григорич, — подаёт голос мой зам Болдин, — куда их? В 6-ой мехкорпус?

— Нет. 6-ой мехкорпус новых танков больше не получит. До осени, по-крайней мере, — прекращаю политику скопления в одном месте могучей техники, которую немцы просто обойдут. Потом Минск будет нечем защищать. Отпиши их в 20-ый корпус, пусть у них будет хоть что-то.

20-ый мехкорпус у меня самый «голый». Хуже его только 17-ый. В 17-ом одна рота лёгких танков. В 20-ом — один батальон. А на бумаге по две танковые дивизии в каждом корпусе, по тысяче с лишним танков в каждом корпусе. Огромная недостача, которая меня особо не волнует. На фоне отсутствия связи даже отсутствие пары тысяч танков не такая большая дыра.

— Ожидаем пять КВ-1, — снова вопросительно смотрит Болдин. Танковое прошлое моего генерала знают все, и в распределение танчиков никто не лезет.

— Один — в 20-ый, остальные в 17-ый, — вызвав в голове карту расположения частей, ответствую я.

20-ый корпус защищает Минск с северо-запада, 17-ый — с юго-запада. Столицу надо прикрыть, мало ли что. Северное направление опаснее, там будет не контролируемый мной прорыв фон Лееба, группа армий «Север». Но и без этих знаний ключевой город без мощной защиты я бы не оставил.

Болдин пришёл в себя. При моём появлении в основном штабе слегка растерялся, как моя Адочка при запоздалом появлении родителей, а у неё конь не валялся ни на одном данном ей поручении. От неожиданности эта растерянность или чует за собой какие-то грешки? Кажется, я знаю, в чем дело. Сейчас закончу с распределением матчасти и…

— Иван Васильевич, Яки пришли? Замечательно. Выдели десяток комдиву Белову, 10-ый САД. Если точнее, комполка Сурину. Остальные по другим истребительным полкам. На будущее запомни: заявки Белова на первом месте. Только проверяй, чтобы не наглел. Нет, МиГи будем распределять только по трём точкам: Минск, Белосток, Барановичи. Сначала. Потом остальные города: Гомель, Витебск, Смоленск.

— Ещё одно. Подготовь ещё одну заявку на краску для самолётов. Защитный камуфляж. Зелёную, белую, коричневую. Соотношение 4:5:1. Сколько, сам не знаю. Выясни. Будем красить самолёты. Все, кроме МиГов и дальних бомбардировщиков. Как раз с Беловым и выяснишь, сколько понадобится, он первый начнёт. Согласуешь с Климовских примерно через неделю сбор на базе полка Сурина всех авиационных командиров, начиная от полка и выше. К тому времени у Сурина должны быть покрашены хотя бы пара самолётов. И-16 и И-153.

Раздаю ЦУ и сваливаю на подчинённых как можно больше. Мне надо развязать руки для самого главного. Ну, сейчас-то всё? Тогда можно вставлять.

— У меня вопрос ко всем присутствующим. Почти ко всем, за исключением пограничного, флотского руководства и Ивана Прокофьевича. Почему на стадионе утром я видел только их? Почему отсутствовали остальные?

Поэтому Болдин растерялся? Понимаю, что да. Может, ещё что-то есть, но одно угадываю. Перевожу взгляд на Фоминых и оставляю остальных в покое. Вот главный виновник.

— Александр Яковлевич, в чём дело? — на обращение по званию пока не перехожу, но голос максимально холоден. Ловлю себя на том, что мне начинает нравиться вставлять горящие фитили генералам.

Вид у Фоминых становится настолько характерно жалобным, что я задумываюсь. Неспроста у него отчество «Яковлевич», ох, неспроста.

— Дмитрий Григорич, ну, не привычно, тяжело…

— А кому сейчас легко? — задаю резонный и любимый вопрос из своего времени и не останавливаюсь, — вы освобождены от всего. Вам не надо думать о танках, самолётах и портянках. У вас одна задача: воспитание личного состава на всех уровнях. А какой самый действенный метод воспитания и обучения? Личный пример. Почему на стадионе было только три человека? Потому что вас не было!

С ответом Фоминых не находится, прячет глаза. Бюрократ коммунистический!

— Всем — устный выговор! Корпусному комиссару Фоминых — с занесением! Формулировка: за пренебрежение физподготовкой личного состава, — дёргается комиссар, дёргается! Испачкать послужной список легко, попробуй потом отмыться. Но я тебе дам такую возможность.

Народу сегодня на стадионе было полно. Ведь я не один нагрянул, а с неотлучной охраной. И почти все с удовольствием пробежались и размялись. Пара человек только периметр контролировали. Утренние разминки сильно помогают держать себя в форме, мне и курить потом долго не хочется. Кстати, после совещания разрешу себе и генералу свидание с «Казбеком».

— Иван Васильевич, из Ленинграда должна была киностудия прибыть, — вопрошающий взгляд на Болдина. Как-то сомнительно он задумывается.

— Я слышал, что у нас появилась киностудия, но они по линии минкульта идут, нам никто ничего не докладывал. Обращений тоже не было.

А, ну да, это ж гражданская организация. Что с того, что я их сюда пригнал? Но это работа как раз для… гляжу на комиссара взглядом отца, припрятавшего для малолетнего сына вкусняшку.

— Вот вам и возможность обелить себя, Александр Яковлевич. Что не снимает с вас обязанности посещать стадион по утрам. Займитесь этой киностудией. Если нужно, окажите помощь.

Излагаю ему, — остальные внимательно слушают, всегда интересно, когда загружают кого-то другого, — суть дела. Мне нужны учебные фильмы для личного состава, прежде всего, для лётчиков. Делюсь надеждой на то, что это поможет сократить налёт часов без ущерба для обучения. Или хотя бы компенсирует. Каждый лётчик, прибывший в полк, первым делом знакомится с зоной его ответственности. Совершает облёт, и причём неоднократный. Возможно, всё равно придётся эти облёты совершать, но и тогда ему будет легче запомнить. Надеюсь на это. Кроме того… впрочем об этом знать не обязательно. Даже моим генералам, это сфера Копца.

На этих фильмах можно научить многому. Про это тоже не говорю. К примеру, натренировать глазомер до того, чтобы точно определять скорость передвижения колонн и отдельных машин. И координаты буквально слёту выдавать. Для разведки неоценимо. За время между моментом фиксации объекта до принятия решения колонна пройдёт некое расстояние, которое надо учитывать. Рождается ещё одна идея… но это потом.

— Иван Васильевич, позвоните на Ленинградский ГОМЗ. Я оставил им заказ на кинооборудование. Кое-что они должны смонтировать на самолёты. Узнайте, как движутся дела, и поторопите, если что.

Болдин педантично записывает поручение. Он вообще всё записывает, и я не знаю, хорошо это или плохо. На начальство, например, на меня сейчас, действует умиротворяюще. Только я одну вещь знаю, чисто психологический выверт: хочешь что-нибудь забыть, тщательно и подробно запиши на бумажку. А потом потеряй, и чёрта с два ты после вспомнишь, что там написано. Мозг такая хитрая штука, если видит возможность для халявы, тут же ей пользуется. Именно поэтому молодёжь моего времени теряет способность к устному счёту. Зачем, когда есть калькуляторы и компьютеры? И запросто сдают экзамены по математике, наполовину забыв таблицу умножения.

Даю своей свите ещё несколько мелких поручений, подписываю нужные бумаги, с резолюциями и без, и вот я свободен. Как перелётную птицу два раза в год неудержимо тянет в далёкие неизвестные всем этим жалким наземным существам прекрасные земли, так и меня давно и властно манит к себе это место.

31 марта, понедельник, время 10:50.

Минск, радиозавод им. Молотова, ул. Красная 7.

— Чем могу быть полезен, ваше превосходительство? — с еле уловимой иронией, однако уважительно, спрашивают меня в том месте, которое меня так манило и пугало в последнее время. Пугало возможностью разочарования, как страстного кладоискателя страшит сомнение, вдруг карта сокровищ фальшивая.

— Старорежимные штучки бросьте, Давид Львович, — грожу пальцем человеку, чей облик моментально оживил в голове образ Романа Карцева, комика из Одессы. Не молодого, а уже в возрасте. Глаза и, особенно, густые брови, крупные уши… как бы они родственниками не оказались. Мне как-то всё равно было, но сейчас отчётливо понял, Карцев из одесских евреев, скорее всего, выходец с Молдаванки.

Из внутренних диалогов.

— Что за Карцев, что за Молдаванка?

— А ты что, песню не слышал? Ах, да её, наверное, ещё нет. Карцев — артист, Молдаванка — еврейский район в Одессе.

Меня почти потрясает нахальство директора Юделевича, в этом времени за подобные шутки запросто можно чудесным и быстрым образом сменить климат не в лучшую сторону. Иногда мысль шальная возникает: а не намеренно ли таким образом советское руководство пополняло население необжитых уголков страны? Это же просто, поощряй доносы и дело в шляпе. Добровольно-то никто туда не поедет. На ходу рождается парадоксальная идея: если что, самому на Дальний Восток рвануть. Добровольно. Тогда кляузная прилипчивая бумажка сама отвалится, как ракета с самонаведением, утерявшая цель.

Хотя в кабинете больше никого нет, адъютанта Сашу я оставил в приёмной с просьбой приглядеться. Так что можно признать риск не таким великим. Люди в больших чинах редко опускаются до доносов на мелкоту. Генерал на другого генерала или, тем более, маршала, запросто. На капитана или майора? Зачем? Он и сам его может загнобить при желании.

Сначала не понял, что меня больше всего поражает в кабинете. Сразу не осознал, что вместо портрета Сталина висит какой-то смутно знакомый мужик, интеллигентного вида с чеховской бородкой.

— Попов Александр Степанович, родоначальник радио в России, — Юделевич легко отслеживает мой взгляд.

Ну, что ж, это вполне приемлемо. Не только портретом замечателен кабинет. На основательных полках стоят разнообразные радиоприёмники, видимо, образцы продукции. Вполне, вполне… могут конкурировать даже с позднесоветскими аналогами. По функциям наверняка уступят, а вот по внешнему виду, пожалуй, и превзойдут.

В углу кабинета в кадке полутораметровое растение пальмового вида. Кажется, эта мода ещё не прижилась. К тому же излюбленным растением советских бюрократов станет фикус. И здесь он от стандарта отклоняется. Совсем не шаблонный мужчина мне попадается.

Вальяжно устраиваюсь в лучшем кресле, генерал я или кто?

— Понимаете, Давид Израилевич… тьфу, ты! Львович. Прошу извинить, при взгляде на вас так и просится на язык именно это отчество.

Директор улыбается, сразу видно, любит пошутить. Как и я.

Предварительно я выяснил историю завода. Это польский «Электрит», антисемитски настроенные поляки придушить сию высокотехнологичную еврейскую вотчину не смогли. Скорее, не успели, если поднялась бы рука на реального конкурента «Филипс» и «Телефункен». И пока они конкурентоспособны. Война их подкосит, а позже — советский стиль управления. Не то, чтобы он совсем плох, этот стиль, только вот не совмещается с чуткой ориентацией на потребителя. Да и потребитель советский сейчас не избалован, ему дай побольше, да подешевле.

Находился завод в Вильно, оттуда его под шумок и вывезли, из буржуазной Литвы. Репарации своего рода. Территорию-то, что поляки у литовцев отжали, — тот же Вильно-Вильнюс, — вернули, а заводик прикарманили.

Потом-то и саму Литву подгребли, но заводик так и остался в Минске.

— Понимаете, Давид… Львович, — на этот раз правильно отчество выговариваю, — у РККА огромные проблемы с радиосвязью. Огромные и разноплановые. Вроде и радиостанции есть, не хватает, но есть. И вроде прилично работают. На уровне от штаба к штабу. Но вот с самолётом или танком связаться почти невозможно. Такой треск в наушниках стоит, что контузить может.

— Радиопомехи, — авторитетно заявляет Давид Львович.

И без тебя это знаю, но послушать надо. Как ещё его квалификацию выяснить?

— Откуда?

— Свечи зажигания, электроприводы, электрогенераторы, искрит многое оборудование, — перечисляет известные мне факторы директор. Хорошо, парень разбирается в радиоделе, можно работать.

— Какое-то время я думал, как решить проблему, — продолжаю ввод в курс дела, — пока не осознал, что у меня под боком самый лучший радиозавод в СССР.

Директор расцветает от комплимента, но при продолжении улыбка увядает.

— Теперь я доволен и счастлив, есть, кому это поручить. И, Давид Львович, это надо сделать очень быстро. Ситуация с радиосвязью просто вопиющая и недопустимая.

Директор Юделевич задумывается. Пытаюсь ему помочь. Он в начале разговора рискнул, теперь я отвечу тем же.

— Давид Львович, ходить вокруг да около не буду. Сами должны видеть, что творится. Вам в скором времени придётся полностью отказаться от производства гражданской продукции.

Почти прямым текстом говорю, но всё-таки он уточняет.

— Война на пороге?

— Да, — и после паузы, — радиоприёмники у населения будут изъяты. Вы полностью перейдёте в ведение наркомата обороны. Скорее всего, ваш завод станет режимным.

Размышляет он не очень долго, моего терпения хватает. Директор встаёт, проходит к окну.

— С чего начнём, товарищ генерал? — спрашивает, наконец-то отвернувшись от окна.

Тот же день, то же место. Время 14:50.

Рабочую группу мы формируем уже после обеда. Старший группы — инженер Хадарович Павел Юрьевич, славянского вида тёмно-русый мужчина, худощавый, чуть выше среднего роста, тридцати лет. И двое парнишек. Один — типичный Арончик, субтильный и кудрявый, хотя зовут Мишей. Второй — белобрысый и сероглазый, похож на местных, а там, кто его знает. Имя Мирон Лисовский тоже близко к местным.

Мне всё равно, лишь бы толк был. Осматриваю троицу, призванную мной для оказания ключевой роли в предстоящих грозных событиях.

— Ну, что друзья? Вынужден вас предупредить, что вас ждут великие дела, тяжёлые испытания, вдохновенный труд и наказание, то есть, награда по итогу. В зависимости от результата.

Миша-Арончик мигнул глазами, Мирон испуганно косится на ухмыляющегося директора. Хадарович остался хладнокровным.

— Саша, они твои, подготовь данные для оформления их, как инженерную группу по радиосвязи при штабе округа.

Адъютант принимается за работу, но сначала все выходим из кабинета. Директор приглашает меня на экскурсию.

— Это основной цех. Сборка готовых изделий, — поводит рукой Юделевич по огромному светлому помещению, где за длинными рядами столов трудится народ. Больше половины — девчонки. Как поясняет директор, стандартные повторяющиеся много раз движения женщины выполняют намного аккуратнее.

— Мужчины работают на сложных станках, на ремонте. Кстати, Хадарович — мастер по ремонту.

— А что, брака много?

— Брака мало, — категорически не соглашается директор, — население несёт. Когда ремонтируем, когда на запчасти принимаем.

Бродим по закоулкам, наверное, всё-таки не всем. Больше изображаю интерес, чем испытываю. Впрочем, к требухе присматриваюсь. Оцениваю с утилитарной точки зрения. Кое-что мне сильно не нравится. Нет, не здешнее. А то, что внутренности нашей радиоаппаратуры сильно напоминают здешние. Но это ведь гражданская продукция, такого быть не должно. Бытовые радиоприёмники работают в спокойной обстановке, их не трясёт часами, не забивает пылью и дымом, не таскают туда-сюда, хотя…

Меня очень впечатляет реальное испытание приёмника и упаковки. Бросают на бетонный пол с высоты полтора метра. Приёмник продолжает работать. Сильно. Я б сказал, удачная комбинация свойств упаковки и крепости конструкции.

После того, как приёмник заработал после падения, директор смотрит на меня с гордостью.

— Запас прочности приличный, — мне не жалко одобрить, это же правда, а человеку приятно.

Возвращаемся. Саша как раз заканчивает с формальностями. Ему недолго, это потом в штабе из парней душу вынут. Адъютант мой только выписки из личных дел сделал и паспортные данные снял.

К концу дня мне становится тошно. Опять эта бюрократия не даёт сразу впрячься в дело. Раздражение удерживает только сравнение не в пользу моего времени. Завтра парни… нет, пожалуй, завтра ещё не начнут.

В штаб отвожу их на своём бронеавтомобиле. Без меня не пропустят.

1 апреля, вторник, время 09:30.

Минск, Красная Роща, авиазавод № 453.

— Если так дело дальше пойдёт, уже в сентябре первый самолёт выпустим, — с подъёмом заверяет меня директор пока ещё не существующего завода Анисимов Виктор Николаевич.

После утреннего разгона в штабе, проведённого в предельно быстром темпе, я сразу сюда. Это второй ключевой фактор после связи — авиация. Два авиационных завода под моим началом — сила неимоверная. Директор настолько фактурен, что может инструктором по какому-нибудь стилю рукопашного боя работать. Высок, дюж и с живым блеском в глазах, которые не пропускают ни одну сколько-нибудь стоящую особу в юбке.

— Вы с ума сошли? — январский холод в моём голосе остужает его восторги, — не позже июня первый самолёт должен быть. И не в ущерб, бл…, качеству.

Анисимов смотрит ошеломлённо. А ты чего думал? Командующий округом зря возле тебя отплясывает?

— И не Ил, — добавляю ему смятения, — Илами меня Смоленский завод завалит. Ты будешь Яки выпускать.

— Но ведь по плану… — теряется директор.

— По плану ты когда должен первый Ил выпустить? В 42-ом году? Вот и не забивай себе голову, — всё так же холодно заявляю я, — к тому времени и планы могут измениться. Не изменяться — будешь выпускать и то и другое.

— Мощностей не хватит.

— Хватит. В две или три смены будешь работать. Ещё один цех построишь.

— Дадите ещё один строительный батальон? — директор мгновенно оживает и тут же стухает, завидев у носа мой кукиш.

Мы как раз стоим на месте, где мой батальон уже возводит стены. Ещё немного и примутся за крышу.

— Нет никакого смысла тебе второй батальон давать. Нечем ему заниматься. Сейчас тебе крышу поставят и можешь оборудование монтировать. А пока ты цех запускаешь, мои строители тебе второй отгрохают.

— Кадров не хватит, — кручинится директор.

— С чего это? Завод в плане, должно быть всё предусмотрено.

— Предусмотрено. Но по плану первый самолёт не раньше конца года, на осень и запланировано комлектование штатов.

— Ускоришься, — я почти равнодушен к чужим бедам. Мне давно известно стремление подчинённых до предела загрузить начальство. Чем больше помощь от начальства, тем легче работать. Но я не золотая рыбка.

— Когда дойдёт дело до сборки Яков, командирую тебе с полсотни авиатехников. Им полезно будет знать самолёт изнутри, руку набить. И тебе не с нуля их учить.

И сразу уточняю, чтобы губы раньше времени не раскатывал.

— Но это будет временно, не позже конца июня я заберу их обратно. С кадрами тебе могут помочь военкоматы. Можем просто призвать на сборы кого угодно и строем с песнями отправить тебе. Выпускников школ сагитируй. Тебе и девчонки подойдут.

— Товарищ генерал, дайте своих авиатехников хотя бы до конца июля, — Анисимов смотрит на меня, как верующий на икону.

До конца июля, ага. Но не говорить же ему, когда война начнётся. Хотя у меня Яков не так много, хватит оставшихся техников их обслуживать. А командированные потом будут возвращаться в части с партиями самолётов. Практически собранными собственными руками.

— Посмотрим, — уклончивого ответа директору мало, вздохнув, уступаю, — ладно, побудут у тебя до июля…

— До конца июля, — негромко и твёрдо заявляет Анисимов.

Сука! Дожимает до конца, я аж лицом темнею.

— Хорошо, — выдавливаю сквозь зубы, — но 30 июля ни одного моего техника у тебя не будет.

— 31-го, — бьётся за каждый день, сучий потрох!

— До 31-го июля, — я отворачиваюсь, снова поворачиваюсь, — но только попробуй мне в начале июня первый самолёт не выпустить.

— До 30 июня.

Ему понравилось что ли?

— До 15-го, — отрезаю окончательно, — и торговаться не будем. Надо!

— И литейно-прокатный цех строй. Сырьё у тебя будет, — уже через плечо бросаю напоследок.

Видимая злость на моём лице быстро исчезает, когда я удаляюсь от успевшего проесть мне печёнку директора. Не так плохо разговор прошёл, как полагает мой адъютант.

— Что, Саш, думаешь, он меня сделал? — выражение из моего времени, но Саша быстро схватывает. Что-то быстро исчезает с его лица, какое-то сомнение, и сменяется безграничной верой в непогрешимость высокого начальства.

— Никак нет, товарищ майор, — заявляю я, — мне выгодно обучить у него авиатехников. Самых мастеровитых ни один командир полка не отдаст. Совсем плохоньких уже я не возьму. Зато теперь я точно знаю: 15 июня отсюда вылетит первый Як.

— А как ты понимаешь, самолёты по одному не собирают, — мы садимся в бронеавтомобиль, — поэтому будет партия. В штаб! — командую водителю.

В штабе займусь бумажной волокитой. Авиатехников надо собрать, уточнить с авианачальством состав командированных, издать приказ, позаботиться о размещении в Минске и организовать ежедневную доставку на завод. Подъёмные выдать. Зарплату им Анисимов заплатит.

Истребительных полков у меня семнадцать, в среднем по три техника… хм-м, можно и по пять человек, и даже больше, пожалуй. На радость Анисимову, думаю, возражать не станет против сотни техников. И качество самолётов будет выше. Не сделаешь что-то толком, потом в полку будешь на коленке переделывать.

1 апреля, вторник, время 09:30.

Минск, Мачулище, военный аэродром.

Аэродром только строится, но взлётная полоса почти готова. Тяжёлый самолёт пока не сядет, но истребитель, а тем более У-2, запросто. 59-ой истребительной дивизии пока существует только на бумаге. И на бумаге не было бы, не ускорь мы с Копцом его создание. Десяток МиГов я сюда отписал, но когда они ещё прибудут. Я и так сильно подстегнул создание авиадивизии. Тут и народу чуть-чуть да маленько.

— Товарищ генерал, когда машины будут? — лицо у комдива Туренко круглое и располагающее. Начинающаяся лысина, как продолжение лба его нисколько не портит.

— Вы нам хоть завалящих ишачков подбросьте.

— Ты это сам с Копцом решишь. У Белова освободиться эскадрилья. И-15 и И-16, вот их и выпросишь. Тебе Минск прикрывать надо. Сошлёшься на меня.

— А если не даст?

— Не даст, тогда посмотрим. Он в курсе, что ты — голый.

Он что-то ещё бухтит, пока мы идём вдоль строений. Недолго идём, кроме штаба, небольшого склада и столовой нет ничего. Есть самое главное — электричество. Вдали рычал трактор, и сновали несколько человек. Взлётную полосу удлиняли.

Нет ничего, и времени нет, чтобы всё по уму делать. Придётся парней на голое место присылать. Но есть и в этом плюс, будут участвовать в строительстве жилья для себя и рабочего ангара.

— Завтра к тебе прибудет специальная инженерная группа. Три радиотехника. Займутся радиосвязью на самолётах. Подумай, где они будут жить и работать. Место для жилья и отдыха на втором месте. Поначалу будут ездить сюда, как на работу…

— Мы все сейчас так, — вздыхает полковник.

— Не понимаю, почему ты самолёты просишь, когда у тебя нет ничего. Ни казарм, ни ангаров, ни складов вооружений.

— Будут самолёты — будет всё, — улыбается полковник. Ещё один хитрец. А мне придётся стройбат сюда перебрасывать? Ага, сейчас! Роту обслуживания без меня сформируют, дело отлаженное.

Стройбатов у меня, на самом деле, немного. Всего четыре, и один уже у Анисимова. А вот строительных участков УРов у меня до чёрта. И делать им особо нечего. Гродненское стройуправление я оставлю на месте, а вот из Ломж заберу. Для них аэродром слишком короткая косточка, работы надолго не хватит. Но мне ещё бомбоубежища надо строить, старую линию УРов восстановить до приемлемого уровня. На всякий случай и не везде, но вдруг пригодится.

Коротко вздыхаю, никак моя заветная мечта не приближается. Бегу изо всех сил, а она, как горизонт, не приближается. Хочу зайти в свой самолёт и связаться, с кем угодно. С любым штабом, а то и отдельным самолётом или танком. Спокойно и без проблем, как в моём времени по сотовому. Вот интересно, ничего им не мешало, плевать на все помехи, хоть в машине говори, хоть в самолёте, хоть в поезде. Особенность сверхвысоких частот? Или цифровой сигнал легче очистить от помех?

Мой следующий задумчивый как бы вопрос вводит Туренко в состояние, близкое к эйфории.

— А не заделать ли тебе бетонную взлётку? — обкатываю эту мысль со всех сторон. Бетонная полоса = независимость от сезона. Дожди и слякоть по барабану. Тяжёлые самолёты могут круглый год ей пользоваться. Дальнебомбардировочная авиация в этой точке получит аэродром подскока. Мне ведь придётся утюжить северные прибалтийские территории, когда заваруха начнётся.

Ещё одно соображение, — я смогу на своём ТБ садиться практически в Минске и, не пользуясь гражданским аэропортом, — устраняет последние сомнения.

— Решено. Будем строить бетонку, — на мои слова полковник расцветает.

На этом и расстаёмся. Бумажная работа в штабе забирает остаток рабочего дня. Ни минутой больше. Такой я себе отдых даю, работаю последнее время согласно трудовому законодательству, самому прогрессивному в мире. А семья-то как довольна! Хотя…

1 апреля, вторник, время 17:30.

Минск, квартира генерала Павлова.

Встречает жена. Есть для неё в этом плюс, сапоги сам могу снять.

— А где Адочка? Гуляет? — вот ещё один признак эпохи, совсем маленькие дети могут играть на улице без пригляда взрослых. Обидеть их могут только другие дети, но тут вступает в дело территориальная солидарность. В своём дворе могут только поссориться и даже подраться, что в самом фатальном случае кончается тем, что проигравший с плачем убегает домой жаловаться мамочке. Победитель дискуссии, кстати, тоже сматывает удочки. На всякий случай.

На мой вопрос стоящий на выходе из прихожей Борька ехидно усмехается. Шура тоже загадочно улыбается.

— Она на тебя обиделась, — жена улыбается всё больше, Борька откровенно ржёт.

Несколько часов назад.

— Пургу ты гонишь, Адка, — выдаёт главный спорщик Митька, — не может такого быть!

Компания пятиклашек весело то ли идёт, то ли скачет по весенней улице. Ада возмущается, её поддерживает подружка Вилена.

— И ничего не пурга! Мне папа сказал!

— Её папа, знаешь кто? — со значением поддакивает Вилена.

— Давайте посчитаем, — предлагает Антон, почти отличник и любитель шахмат, — восемьдесят тысяч красноармейцев…

— Восемьдесят две тысячи пятьсот двадцать четыре! — запальчиво кричит Адочка.

— Ну, я примерно. Как нас Николай Васильевич учил оценку делать? Протяжённость границы… ну, примерно четыреста километров. Разделим на восемьдесят тысяч, — рассуждает Антон, немного задумывается и выдаёт ответ, — получается, пять метров на каждого красноармейца. Двести человек на километр.

— Двести красноармейцев это сила, — утверждает Вилена. Ада смотрит с благодарностью. Митьке хочется поспорить и с Антоном, но необходимость высчитывать деление хоть и круглых, но таких больших чисел, останавливает его страсть к спорам.

— А если на этом километре пойдут в наступление десять танков? — доходит до неприятного вопроса Антон, — а если сто?

— Как будто у нас нет танков, — пренебрежительно поводит плечиком Вилена.

Антон впадает в задумчивость и выпадает из разговора. Слишком много неизвестных, чтобы однозначно решить задачу, но сделать такой вывод он не торопится.

— Да ерунда это! — безапелляционно вступает в бой Митька, — мне папа говорил, что в дивизии десять тысяч человек. У нас что, только восемь дивизий?!

— Правильно! — вступает до сих пор молчавший Андрейка. Говорил этот парнишка редко, но метко.

— Вы что, правда, думаете, что генерал вот так взял и выдал военную тайну этой болтушке? — продолжает Андрейка, кивая на Адочку, — да, как же! А она сразу всё всем рассказала.

— И самой первой, Виленке, — вворачивает Митька, заранее отпрыгивая от замахнувшейся на него девочки, — Виленка, съешь пенку!

— Я только вам сказала! — обижается Адочка.

— Откуда ты знаешь? — спрашивает отбежавший на несколько шагов Митька, — вдруг Виленка — шпионка? А ты болтунья — находка для шпиёнки Виленки!

Болтунья! Ребята хихикают, даже предательница Вилена. Ада мучительно краснеет.

— Сам ты шпион! — заявляет Вилена Митьке.

— Ему она тоже рассказала, — резонно замечает Антон.

— Ничего страшного, — успокаивает всех Андрейка, — папа Ады всё равно её надул. Не может такого быть, чтобы всю Белоруссию защищало всего восемь дивизий.

Ребята правы, это военная тайна, но папа! Как он мог так подло обмануть её? — возвращаясь домой, девочка чуть не ревела…

«Господин генерал, молчать!», — приказываю себе, воочию представив себе эту историю со слов супруги. Очень хочется ржать, но нельзя, не педагогично. Завидую Борьке страшной завистью, тот не стесняется. Нет, ну, каковы детишки! Взяли и расписали всё моей глупой дочке на раз-два. Я даже расстроен, что она такая глупенькая. Будем верить, что поумнеет.

И что теперь с ней делать? В моём времени как-то всё скатывается к положению, когда что бы ни произошло, дети ни в чём не виноваты. Слава ВКП(б), здесь не так. Ребёнок, не ребёнок, накосячил — отвечай. Адочка накосячила, причём два раза подряд. Сначала выпытывала военную тайну, спекулируя на отцовской любви, а потом растрепала её всем подряд. Но этого мало! Ещё и на меня обиделась.

Обожаю бывать дома. Такие маленькие, хоть и животрепещущие проблемы, которые к тому же можно спихнуть на других. И здорово отвлекает от настоящих генеральских проблем, от которых надо отдыхать хоть немножко.

Генерал мой помалкивает и вроде размышляет, не выпороть ли дочку. Очень не хочется ему, но он военачальник, а любой командир должен быть готов наказать подчинённого вплоть до трибунала и расстрела на месте. Но нет, я не сторонник таких радикальных методов. Растить детей надо бережно и продуманно, как экзотические цветы. Примерно знаю, что надо делать.

За ужином задумчиво говорю:

— Как бы меня не арестовали и не выгнали из генералов…

Дочка на меня не смотрела, всё дуется, поэтому не заметила, как я подмигнул жене. Борька сигнал перехватывает и ухмыляется.

— Что-нибудь случилось? — Шурочка совсем не актриса, но мне и дежурного вопроса хватит.

— Ада сказала одноклассникам, те расскажут родителям, братьям, сёстрам, — объясняю, в перерывах между поеданием вермишели, политой соусом и украшенной двумя котлетами, — завтра их родители пойдут на работу и поделятся новостью там. Через неделю будет знать весь Минск. А потом мне позвонят из Москвы и спросят о причине распространения каких-то глупых слухов, вызывающих панику.

Приступаю к котлетке, делая вид, что не замечаю заалевших кончиков ушей дочки. Строго смотрю на Борьку, не время смеяться, друг мой, дело серьёзное.

— Они никому не скажут, — глядя в тарелку, бурчит Адочка.

— Ты уверена? Ты им доверяешь? — участливо спрашиваю я. Дочка кивает. И вот тут я наношу такой удар, что аж мой генерал ёжится. Но не осуждает, нет.

— В тебе я тоже был уверен. Тебе я тоже доверял. И что получилось?

Всё время рвущуюся у Борьки наружу ухмылку, будто резко подрубают под самый корень. Жена на мгновенье замирает и с огромным сочувствием глядит на Аду.

— Ты меня обманул!!! — прямо вопль души рвётся из дочки.

— С чего ты взяла? — удивляюсь с предельной искренностью, — откуда я знаю, какие секреты тебе захотелось выведать? Может я про… но нет, не скажу. Это всё военная тайна, а ты уже доказала всем, что ты — не Мальчиш-Кибальчиш, ты сразу всё всем расскажешь. Тебя даже пытать не надо и подкупать, как Плохиша.

Задумчиво наблюдаю за вылетающей в слезах и соплях дочкой. Автоматически придерживаю рукой супругу.

— Сиди. Пусть проплачется, после утешишь.

Доедаем ужин молча. Никому не хочется говорить. Семье генерала кажется, что происходит нечто ужасно неприятное. До чего же они все наивные и непуганые. А я давно уже раскидал в голове все сектора обстрела из моего дома, точки, где лучше всего разместить снайперов, пулемётчиков. Да за весь квартал и город давно думаю. Всего через несколько месяцев весь Минск может ухнуть в пучину беспощадной резни. Постараюсь этого не допустить, но это вполне возможно. А раз возможно, то к этому надо готовиться.

Проплакалась и утешилась Ада довольно быстро. Часика через полтора сидит у меня под бочком, прижавшись.

— Понимаешь, дочка, у нас так жизнь сейчас устроена. Каждый должен знать только своё. Вот сидит в каком-нибудь управлении какой-нибудь полковник и оформляет нашу заявку на обмундирование. Это военная тайна. Если кто-то узнает, сколько его нужно для моих войск, то будет знать их численность. Понимаешь?

Адочка тут же энергично кивает. Быть со мной в мире ей намного легче, чем лелеять обиду.

— И что он делает? Он разбивает мою заявку на несколько частей и отправляет на разные фабрики. Зачем? Чтобы никто не знал, сколько всего мне надо гимнастёрок. На фабрике отгружают в вагоны сколько-то комплектов, но никто не знает, куда они отправляются. РККА заказало, всё. А потом эти вагоны могут поехать на Дальний Восток, Урал или в Минск. Железнодорожники тоже не знают, что в вагонах. Могут только знать, что груз военный и всё.

Адочка слушает, я продолжаю.

— И никому нельзя лезть в то, что его не касается. Каждый знает ровно столько, сколько ему нужно для дела.

Вздыхаю. Предстоит неприятное.

— Адочка, ты здорово провинилась. Понимаешь?

— И что же делать? — на меня смотрят детские глазёнки. Ты — папа, ты должен знать.

— Во-первых, скажи одноклассникам, что проверяла их, а на самом деле число в восемьдесят тысяч взято с потолка. Придумано тобой. Во-вторых, спроси, говорили они кому-нибудь об этом или нет.

— А если они не скажут или обманут?

— Тебе их ответы не нужны. Скажи, пусть сами про себя знают, можно ли им доверять или нет. И, конечно, военную тайну им никто не расскажет. Поняла?

Адочка с полминуты укладывает мою инструкцию в голове, кивает. Вздыхаю. Самый неприятный момент наступает.

— И раз ты провинилась, то должна быть наказана.

Адочка горестно вздыхает, но не спорит. Мы в комнате одни, остальные деликатно удалились.

— Месяц без сладкого. Никакого мороженого, никаких конфет. Даже если тебя где-то угостят. Понимаешь? — легонько трогаю пальцем её носик, — и не расстраивайся. Если чем-то отличишься, наказание смягчится.

После этого удаляюсь. Генерал пусть без меня с дочкой, а ночью с женой обнимается. Мне тоже надо отдохнуть.

Конец 8 главы.

Глава 9. В час по чайной ложке

2 апреля, среда, время 08:50.

Минск, штаб округа.

— Пётр Михайлович, — обращаюсь к шефу инженерного управления генерал-майору Васильеву. Сегодня он с нами, прибыл вчера вечером из Гомеля. Лицо у генерала интересное, удлинённое в гармонии с большим прямым носом. Уголки рта слегка вниз, что придавало бы тоскливый вид, если бы не умные серьёзные глаза.

— Понимаю, что не совсем ваше дело, но ближе всего к вам. Найдите у себя, да хоть в других управлениях, — при этих словах остальные обеспокоенно шевелятся, — и где угодно, пусть даже гражданского специалиста. Мне нужен человек, ответственный за новые виды вооружений. Разработка, испытания, производство.

Васильев внимает, человек он такой. Вроде никогда не торопится, но иногда удивляюсь, как много успевает.

— Организуйте у себя новый отдел по этому направлению, — тут мои генералы начинают смотреть с лёгкой завистью. Это они рановато, понимаю, что любой начальник стремится расшириться. За счёт количества подчинённых, увеличения подконтрольных ресурсов, всего, но рано они завидуют.

— За счёт чего, Дмитрий Григорич? — задаёт резонный вопрос Васильев. Всё правильно, у него, да ни у кого, даже помещений лишних нет.

Я смотрю на Фоминых, подавив ухмылку. Комиссар ёрзает, но я пока молчу. Нет, пока рано потрошить стратегический резерв.

— Тут вот в чём дело, Пётр Михайлович, — «снимаю» многообещающий взгляд с Фоминых, перевожу на Михайлина, главного по УРам, — давайте говорить прямо, мы люди военные. В случае начала войны, что произойдёт с УРами? Они отработают своё в течение одного-двух дней. А потом всё. Оставшиеся целыми станут позициями передовых частей, да, именно так я и сделаю. И что будет делать ваше управление, Иван Прокофьевич?

— Есть старая линия УРов, — пожимает плечами Михайлин.

— Даже если предусмотреть возможность отступления до старой границы, всё равно я, вы уж простите, плохо отношусь к длинным защитным линиям. Слишком они уязвимы. Стоит пробить её в одном месте, как вся линия теряется. Её уничтожат с тыла.

Генералы молча переваривают мои слова, идущие поперёк некоторым инструкциям и директивам Москвы. Не пугает. Они настолько часто противоречивы, что я между ними запросто проскочу. Тыкнут в глаза одной директивой, сошлюсь на противоположную.

— Поэтому, — делаю неожиданную паузу, это обостряет внимание, — Васильев создаст новый отдел за счёт вас. Ваших помещений, ваших людей и прочего. Коротко говоря, всё ваше управление станет этим отделом. При вашем активном содействии.

Михайлин слегка линяет с лица. Тоже рано огорчается.

— Вам надлежит внимательно и скрупулёзно вникнуть во все эти дела. А когда управление УР будет ликвидировано по факту, вы станете главой управления по новым вооружениям.

Отчётливо слышу лёгкий вздох облегчения, не списываю в тираж, новое и ответственное дело поручаю. Перспективное. В том числе, и в смысле наград и званий.

— Строительные управления № 72 и № 74 из Ломж и Бреста снимайте. 72-ое на строительство аэродрома в Мачулищах, там новая авиадивизия будет базироваться. А 74-ое… — гляжу на Болдина.

— Иван Васильевич, мне нужна железнодорожная ветка, причём с европейской колеёй, — показываю на карте место на юг и восток от Гродно, — вот здесь, с этого места и до… что у нас здесь? Станция Озёры. Можно вывести не из этого узла, а ближе к Гродно. Тогда чтобы замкнуть вокруг Гродно кольцо, понадобиться всего километров сорок.

Генералы внимательно смотрят.

— Зачем там это железное колечко вокруг Гродно? — осмеливается на вопрос Болдин. Хотя почему осмеливается? Сегодня я спокойный, все видят. Видят и знают, что спрашивать можно, о чём угодно.

— Такие кольца нужны вокруг всех крупных железнодорожных узлов, — объясняю кажущиеся прописными логистические истины моего времени. О трёх московских кольцах знают даже младшие школьники. Взрослые, тем более генералы, должны не только знать, но и понимать.

— Чтобы не перегружать их. Зачем гнать транзитные эшелоны конкретно через узел, рискуя загнать их в длинную очередь. В военное время, в случае прорыва противника к городу, мы легко блокируем этот узел. Перебросим войска, тяжёлые танки, поставим в ключевых позициях бронепоезда и… — замолкаю, предлагая желающим закончить.

— И возьмём их за горло, — принимает подачу Болдин. Смотрю с одобрением, именно ты и должен был так сказать. Если бы тебя опередил начальник связи или шеф разведки, я бы начал в тебе сомневаться.

— Такие кольца нужны везде. Но прежде всего у пограничных городов. Вокруг Бреста есть. Вокруг Белостока до конца не замкнутое, но за него я не боюсь, там у нас самая мощная 10-ая армия. У Минска полукольцо, но полагаю, хватит и его.

— Почему? — спрашивает Васильев. Ему любопытно, хотя он инженерный генерал.

— Удар по Минску наиболее вероятен с севера и запада. Как раз полукольцо с востока и юга будет опорным. По нему можно быстро перебрасывать войска, технику. Опять же с бронепоездами можно поиграть. Если по уму разместить тяжёлые бронепоезда с корпусной артиллерией, то можно надёжно прикрыть город со всех опасных направлений.

— Авианалёты? — меняет Васильева Болдин.

— Бронепоезда без зениток не предусматриваются вообще, — пожимаю плечами. А хорошо, что разговор свернул в эту сторону.

— Пётр Михайлович, — высунулся товарищ генерал Васильев, теперь получай, — возьми на себя формирование дивизионов бронепоездов. Начни с лёгких, проконтролируй получение усиленных тяжёлых платформ, но в дело не торопись пускать. Я их в Ленинграде заказывал. Саша, — не успеваю перевести взгляд на адъютанта, как он уже ищет в портфеле бумаги.

— Ты, Пётр Михайлович, займёшься на первое время зенитными платформами облегчённого типа. Мощной брони там не надо. Достаточно, чтобы она держала авиационные пулемёты и пушки. В военное время будем цеплять ко всем эшелонам, хоть военным, хоть гражданским. Две платформы, одна с крышей, на которую можно зенитный пулемёт установить. Там же расчёт будет находиться. И открытая платформа с зенитной пушкой. Как проект приготовишь, покажешь мне. Потом приступаешь к изготовлению. Лучше своими силами.

— Всё своими силами? — сомневается генерал.

— Не сможешь всё, закажешь сложные узлы на заводах и установишь. Целиком я заказывать… нет, заказать можно, конечно. Только вот получу ли их, неизвестно. Увидит кто-нибудь, позавидует, нажмёт на нужные педальки и прикарманит.

На самом деле я не уверен, что в этом времени такие ухари есть. В чём уверен, так в человеческой психологии, которая принципиально меняется крайне медленно. Дисциплину товарищ Сталин насаждает жёсткую и жёсткими методами, но кто его знает. Его самого могут уговорить. Почти у любого большого начальника есть любимчики, есть они и у Сталина.

— После того, как набьёшь руку, сделаешь пару лёгких бронепоездов. Зенитные батареи на них установим. С тяжёлыми бронепоездами вот в чём сложность. Хорошо бы поставить на них МЛ-20, отличная получиться мобильная батарея огневой поддержки. А сложность состоит в том, что отдача слишком сильная. Если не справимся с техническим обеспечением стрельбы с платформы, придётся обдумать способ выгрузки с последующей загрузкой.

— Я заказывал в Ленинграде не только платформы, но и проекты бронепоездов. Тоже бери на контроль. Как будут готовы, мы туда заглянем.

Всё, что ли? Оглядываюсь на Сашу, свой ходячий справочник, ежедневник и блокнот для записей. Роль карманного планшета из моего времени парень выполняет на ять. Он еле заметно кивает: всё.

Не, не всё! И всё никогда не будет.

— Иван Васильевич, отдайте приказ частям, квартирующим в Бресте. Составить план размещения войск вне города. Со складами и прочим. Пусть обдумают способы скрытного перемещения большей части боеприпасов и вооружений. Включая танки. Оставить в городе минимум для обороны и всю неисправную технику. Для неисправных танков подготовить огневые точки с вкапыванием в землю, чтобы только башня торчала. Всё маскировать!

— И вот ещё что. Где-нибудь под Минском и Смоленском расширить, и если надо построить новые, летние лагеря для детей, — смотрю на Михайлина и Васильева, — это пока не горит. Но загорится через три-четыре недели. Так что думайте. Лагеря не должны быть заметны с воздуха.

У моих инженерных генералов и не только у них расширяются глаза. Командующий думает об эвакуации? Командующий обо всём, сцуко, думает! Обязанность у меня такая.

— Всё! — хлопаю ладонью по столу, — хватит на сегодня. Все свободны.

Время почти пол-одиннадцатого. Не слабо мы позаседали, аж Маяковский вспомнился.

— Сочини нам чаёк, Саш, — когда все разошлись, решаю посидеть один. Саша не в счёт.

Мне надо подумать. Куча проблем, к которым не знаю, как подступиться. Младших и средних командиров надо учить полевой тактике. Им надо твёрдо и ясно знать, чему учить красноармейцев и что я буду с них требовать. Старшие… да, вот ещё узкое место, старшие командиры тоже должны знать. Ладно, командующих армиями, наверное, не стоит загонять на тактическое поле… или стоит?

Тру лоб ладонью. Берусь за серебристую ручку подстаканника, вдыхаю дымящийся пахучий аромат. Если заставлять командармов ползать по полю, то и самому надо. Мой генерал внутри ворохнулся, невместно де полнозвёздному генералу… а ну, цыть!

Решено. Начнём с генералов. Не трону только свой штаб, за исключением начальника боевой подготовки. И подкреплю методику запуска импульса сверху. Когда генералы и полковники поползают по полю, они потом с майоров не слезут, а те оторвутся… не, эти уже не оторвутся. Лейтенантов и капитанов я тоже вздрючу сам.

А курсанты? Курсантов тоже я. Их сейчас этому в училищах не учат. И где мне всех их собирать? В Смоленском пехотном училище? А почему в пехотном? Потому что общевойсковая подготовка у всех есть. Но на начальном уровне любой командир должен уметь обращаться с миномётом, пулемётом любой доступной конструкции, самыми распространёнными пушками, худо-бедно водить машину и танк. Знать основы сапёрного дела, рукопашный бой, короче на все руки от скуки. Уметь всё на высоком уровне невозможно, универсал никогда не достанет узкого профи. Но в критических ситуациях любая мелочь может сыграть.

И что делать? Бегать с толпой курсантов-выпускников по всем училищам. Набегаешься так, ага…

— Что? — я смотрел на Сашу, когда он что-то сказал, но я пропустил. Приходится переспрашивать.

— Комкор Никитин звонит.

В голове что-то сходится, но надо брать трубку. Слушаю возбуждённый голос комкора, с трудом заставляю себя реагировать. Генерал страшно доволен полученными танками, увидел, наконец, что корпус начинает запитывать хоть какая-то струйка. Андрей Григорич у меня напористый такой пучеглазик. Вроде и небольшие глаза и не навыкате, а почему-то лезет в голову это слово, когда его вижу.

— Андрей Григорич, хорошо, что позвонил… да откуда ж я знаю, когда ещё техника прибудет? Как слепят, так и пришлют. Всю новую технику буду отправлять тебе и в 17-ый корпус. Пора вас хоть как-то оживить.

Кое-как дожидаюсь, когда он заткнёт свой фонтан.

— Андрей Григорич, перебирайся в Молодечно. Корпус твой будет располагаться между Молодечно и Минском. Где-то в этом районе.

— Едрит мою кобылу, Дмитрий Грыгорич, я всё понял! — в голосе комкора нескрываемая радость. Его тыловой бумажный корпус превращается в реальный, и сообразительный генерал тут же догадывается, что раз его назначение — прикрытие столицы республики, то без внимания его не оставят. Будут люди, будет техника, будет всё.

— Приказ я подготовлю, а ты пока езжай туда и присматривай место. Если у тебя всё, то будь здоров.

— Да пабачэння, Дмитрий Грыгорыч, — как обычно, невыносимо для моего образованного уха, по южно-русски гэкает комкор. Чтоб тебя! Белорусский суржик в сочетании с донским говором можно применять в качестве оружия, способного контузить.

Вот теперь можно и покурить. Допиваю чай и отхожу к окну, пальцами разминаю папиросину. С наслаждением отдаю на растерзание лёгким порывам ветра клубы дыма.

О том, что моё настроение повернуло в положительном направлении, вижу по реакции Саши. Исчезает дисциплинированно подавляемое им несколько дней беспокойство и тревога за начальство. Лицо моего помощника ощутимо светлеет.

Он прав. Не решил я ещё ни одной проблемы, но сегодня последняя крепость пала. Знаю, что и как надо делать с тактической подготовкой всего личного состава. Никто у меня дикой толпой в атаку ходить не будет.

4 апреля, пятница, время 09:25.

Минск, Мачулище, военный аэродром.

— Надо снять радиостанцию и посмотреть, что внутри, — авторитетно заявляет радиоинженер Хадарович. На это я скептически кривлюсь.

Мы внутри моей тэбэшки, которую на выровненную дорожке мой лётчик сумел посадить. Радиогруппа специального назначения приступила к работе, мне на радость. И вдруг такое заявление. Буду надеяться, что это он из чувства педантизма предлагает начать работу по порядку.

— А ты точно радиоинженер? — на моё заявление молодёжь прячет ухмылочки, Хадарович смотрит возмущённо. Я объясняю:

— Радиостанция работает, можете включить и что-нибудь поймать. С этим всё в порядке. Невозможно пользоваться радио в полёте, когда оборудование самолёта работает. Помехи от него всё забивают.

— Надо проверить, — упрямо настаивает Хадарович, но тут я не спорю.

С этого работа и началась. Радиостанция сильная, Москву ловит ещё что-то, да на разных языках. Это если по гражданским частотным диапазонам гулять. Знаю по опыту, что во время полётов что-то можно кое-как услышать, что-то никак. Здесь, на земле намного лучше.

Хадарович быстро реабилитируется. Присоединяет к аккумулятору какую-то штуку, как оказалось, это обычный конденсатор, вернее, их целая батарея. В руке какой-то инструмент, к которому присоединены провода…

Принцип я понял быстро. Конденсаторы заряжаются от аккумулятора, а когда Хадарович сжимает ручки, два игольчатых контакта сходятся на расстояние в доли миллиметра и начинают искрить. В это же время в наушниках начинается треск. Это он здорово подготовился, одобряю.

Оглядываю самолёт изнутри. ТБ-7 один из редких самолётов, в которых фанеру не использовали. Он весь металлический, а значит, помехи до наружной антенны дойти не могут.

— Саша, двери закрой, — после закрывания становится темнее, но нам много света не надо. — Пробуй ещё, Пал Юрич.

Положение изменилось не сильно. Если только измерить уровень шума точной аппаратурой или убедить себя, что это так, то можно заключить, что уровень шума уменьшился. На глаз, вернее, на слух не заметно.

Дверь открыли. Хадарович размышляет, оглядывая салон. Молодёжь молча ждёт ценных замечаний от своего гуру. А мне интересно, догадается или нет. Невместно генералу быть умнее инженера на его же поле. Нет, не догадывается.

— Придётся всё-таки радиостанцию смотреть…

Вот маньяк! Всё бы ему разбирать, попросить у Юделевича другого? А будет ли другой лучше? Он рассуждает, как ремонтник, в привычной манере. Приносят неисправный приёмник, с виду целый, значит, что надо делать? Правильно, разбирать и проверять внутренности.

— Исправно работающую радиостанцию разбирать запрещаю, — поворачиваюсь к лётчику, — если эти ухари в моё отсутствие туда полезут — бей их по рукам. В конце концов, схема радиостанции засекречена, а у вас доступа нет.

Последний аргумент окончательно хоронит извращённые намерения Хадаровича.

— Что ж тогда делать?

— На антенный провод посмотри, обалдуй! — не выдерживаю, вызывая смешки радиомолодёжи. Хадарович почти не обиделся, рассматривает антенный провод.

— Мне часто приходится с инженерами общаться, — обосновываю я свою компетентность, — поэтому знаю, что антенный провод — часть антенны. Ты к нему близко, вот провод помехи и ловит.

Для наглядности провели эксперимент. Хадарович пускает искры внутри солдатского котелка. Треск заметно уменьшается. Не проходит полностью, но это понятно, котелок не закрывали.

— Провод нужно экранировать, — опускаюсь до прямых указаний. Ничо, больше уважения к генералам будет.

— Можно не сплошным слоем металла, а сеткой, — размер ячейки сетки как раз служит геометрическим ограничителем длины волны, которую она может пропустить. Но самые короткие волны, которыми пользуются в это время, измеряются метрами. Хотя помехам разрешённый спектр не указ, могут куда угодно залезть. Но тут природа нас защитит. Высокочастотный сигнал в наши дубовые радиосхемы не пролезет. Он даже на микроскопической индуктивности резко скучнеет и легко проваливается в микроскопические ёмкостные щели.

Изготовить сеточку для антенного провода на месте никак. Хадарович говорит, что на заводе есть экранированный провод, которым можно заменить наш, в простецкой оплётке.

— Поехали! — тут же решаю я.

Молодёжь мы оставили на месте, пусть обустраиваются. И обратно я не еду.

— Заменишь провод, проверишь своей трещалкой. После — доложишь о результатах, — проинструктировал напоследок и отправился домой. Я что, дома пообедать не имею права? Хоть раз в месяц.

Шура довольна, как слон. Прямо, как обыкновенный рядовой гражданский человек пришёл домой обедать. После обеда привольно располагаюсь на диване.

— А не прогулять ли мне поход на службу после обеда? Царь я или не царь?

— Ни разу не царь, — тычет мне локтем в бок привалившаяся жена после паузы. Пауза тоже проходит не зря. За это время она удивлённо на меня посмотрела, открыла и закрыла рот.

— Тебя сейчас адъютант на службу одним звонком выдернет. Как рыбку из пруда.

З-зар-раза! Накаркала! Прямо так и объявляю хихикающей жене, когда в телефонную трубку Саша мне сообщает, что получено известие из ГОМЗа. Моё кинооборудование готово и его можно забирать.

4 апреля, пятница, время 13:35.

Минск, штаб округа.

— Иван Иваныч, не морочь мне голову! — самую малость раздражаюсь, не понимает человек своего счастья, — выделишь пару самых лучших ДБ-3. Всё равно устаревшая модель. И отправим их в Ленинград. Зачем, я тебе очно объясню, не по телефону.

Если там всё готово, то вот оно, свершилось. Киностудия в Минске, самолёты киноаппаратурой оснастят, и работай — не хочу. Ещё одна мечта из моего мечтательного набора обретает осязаемые формы.

Вчера весь день и позавчерашний вечер посвятил доблестному донскому кавалеристу Никитину. Ещё один любитель усиков а-ля Павлов. Очень скучным и очень нужным занимались. Выбирали места для дислокации будущего корпуса. Тоже радуется парень, его корпус начинает обретать хоть какую-то плоть. Двадцати танкам радуется, как ребёнок, заполучивший вожделённый набор красивых машинок.

Для штаба мы удовлетворились зданием церкви. Всё равно полузаброшено. При поляках туда было не зайти, польские власти православных третировали комплексно. Советские власти открыто не репрессируют, но смотрят косо. Батюшка местный колготится в здании с несколькими старушками, вот и все культурное наследие.

Батюшку я обижать запретил. Под его суетливым руководством мои охранные парни пристроили алтарь и прочие священные атрибуты в дальний уголок.

Никитин морщился, пока я ему всё не объяснил.

— Установишь деревянные столбы, смонтируешь деревянные перекрытия, будет второй этаж. Тут есть несколько комнаток. Как раз тебе для всех секретов. Есть шпиль, антенну там повесишь. Ты пойми, здание горсовета нам никто не отдаст, им тоже работать надо…

В этот момент я, признаться, запнулся. Немного не так.

— В горсовете урви себе кабинет или два. Взаимодействие с местными всё равно надо устанавливать. Вопросы снабжения, мобилизации, военных сборов.

Но это всё его проблемы. Мне нужен полигон и мы подобрали место. Стрельба никого не должна задеть, будет вестись в сторону холмистой гряды, так что дальше пули не улетят.

У меня родился план, и я его реализую. И энергичный застоявшийся Никитин мне в помощь. Тактическая подготовка командного состава всего округа будет вестись на базе его корпуса. С командирами по-быстренькому разберёмся, загоним новобранцев и… а вот здесь самое главное. Здесь завершим образование выпускных курсов всех военных училищ. ВСЕХ! Это несколько сотен человек. И они же составят костяк командного состава корпуса. На одну дивизию нужно сотни четыре взводных и ротных командиров. Как раз один выпуск Смоленского пехотного. Артиллеристов, танкистов и политруков тоже сюда. Они пройдут усиленную тактическую подготовку. Никитину разрешу взять столько, сколько ему надо. Не хватит, в пехотных и других командиров переквалифицируем политруков. С оставлением им комиссарских званий. К началу войны корпус будет почти собран.

А как случится 22 июня, мгновенно включим мобилизацию и накачаем корпус личным составом до упора. Пригодным для боёв он всё равно сразу не станет, но потихоньку втянется. Недели полторы ему должно… нет, сцуко не хватит! Одно КМБ займёт месяц, а ему ещё сержантов нужно несколько тысяч.

Так-так-так, постукиваю пальцем по столу. А проведу-ка я на базе корпуса плановые сборы. Это идея! Из ушедших в запас в последние лет пять-шесть рядовых и сержантов сформируем полностью весь корпус, проведём в качестве сборов полноценные учения. И не одни, сцуко! Комплекс учений. Срок конца сборов поставим 25–30 июня. Вот ребята и сами не заметят, как окажутся в составе регулярной армии в военный период.

Я надеюсь, до часа икс мне поставят хотя бы сотню Т-34. Половину, не меньше, отдам Никитину. А когда начнётся, наши заводы начнут работать, как ошпаренные. По законам военного времени. И когда немец подойдёт к Минску, его встретит полнокровный, хорошо обученный и отлично вооружённый механизированный корпус. Автомобильный парк Минска уйдёт ему и 17-му мехкорпусу. Тяжёлых и средних танков у него будет не меньше полутора сотен. По мощи корпус будет примерно равен двум немецким танковым дивизиям. Силища!

Ещё одна мысль у меня родилась. Но пока обмозгую, страшновато сразу выбрасывать в реальность. Сначала надо проверить.

— Чайку? — угадывает раньше меня моё желание адъютант. Да, чайку. Я его честно заслужил. Пока пью, раздумываю о целом пакете приказов, которыми мне придётся разразиться. Может, и не пакет, но один комплексный приказ, в котором будут перечислены военные училища, породит целый букет сопутствующих приказов. Училищам придётся резко изменить, а то и отменить программу обучения последних месяцев. На самом деле заменить на более интенсивную и эффективную. В режиме перманентных военных учений.

В голове всплывает кое-что. Это мой генерал мне помогает.

Приказ Наркома обороны СССР № 070 от 22 февраля 1941 года "О проведении очередных выпусков курсантов из сухопутных военных училищ в 1941 году", согласно ему курсанты осеннего выпуска вместо 1 октября 1941 года должны быть выпущены 1 июля 1941 года.

А мы выпустим ещё раньше, 23 июня, если история не выкинет какой-нибудь фортель и немцы не нападут в другой день.

Слабое место в моём плане есть. Я озадачу кадровиков, но родить пару десятков полковников на должности командиров полков и сотню комбатов они не смогут. Вчерашнего выпускника, если он толковый, можно ещё поставить ротным. Но батальон он никак не потянет. А ведь надо держать в голове ещё и 17-ый корпус, которому после 20-го останутся одни ошмётки. Размазывать по округу я этих ребят не буду. Это будет уже слаженная команда.

Хм-м… взглядом одобряю молчаливое предложение Саши подлить в стакан ещё пахучего янтарного кипятка. Кажется, я знаю, где мне взять комбатов и комполка. Но сразу, — давлю слегка пакостливую ухмылку, — этого делать нельзя. Но вот перед самой войной, в июне, в самый раз.

— Завтра, с самого утра — в Барановичи, — сообщаю Саше наши планы, — оттуда в Ленинград, потом придётся в Москву и… ещё в одной место. Пару-тройку дней придётся помотаться.

— Охрана в обычном варианте?

— Да, — обычный, это пять человек в звании от лейтенанта до капитана, который за старшего.

В Москве мне надо пробить хоть чего-то побольше. Бронебойные снаряды где-то зависли. Возможно, их ещё и не выточили. В Казань мне пока рано, проблема чистой радиосвязи не решена, остальное второстепенно. Т-34 и Як-1 надо побольше выбить. Як-1, с ним отдельная и большая история. А в Ленинград пусть Копец летит, я везде не поспею.

5 апреля, суббота, время 14:15.

Москва, наркомат обороны.

— Дмитрий Григорич, да ты, натурально, охерел! Иди в дупу! Ты где металл для этого возьмёшь? Кто тебе фонды отпишет? — распаляется всё больше Рычагов. Знаю его ещё по Испании, мы почти все друг друга знаем, если в одно время там были. Парень просто красавец, но характер чересчур реактивный. Для истребителя, а он прирождённый лётчик, самое то, а вот для должности зам. наркома абсолютно противопоказано. На такой работе основательность нужна, железная задница, а он избыточно подвижен во всех смыслах. И часто сначала говорит, а думает… хотя нет, часто и потом не думает.

Читал я про него немного. В 29 лет выйти в генералы и занимать заоблачные должности чересчур быстрый взлёт. Как там на Кавказе говорят? Доброе дерево растёт медленно? Сталин его ценит, но есть у нашего вождя один бзик. Он не терпит неуважительного отношения, малейшего хамства в свой адрес. Рискнувший на такое рано или поздно расплачивается. Как правило, жизнью. Расплатится и Рычагов, которому даже война не поможет. Пристрелят вместе с женой без суда и приговора. По приказу моего приятеля Лаврентия. И у меня язык не поворачивается осудить Сталина и Берию за этот поступок, хотя жалко парня до слёз. В высоких сферах, как на большой высоте, свои правила и нарушать их нельзя. Ну, и напортачил он немного, не без того. Я ж говорю, не его уровень, рано ему в генералы. Нам всем рано, если честно, но ему особенно.

Зачем он ляпнул, вернее, скоро ляпнет Сталину, что это он «заставляет летать их на гробах»? Это когда обсуждался (будет обсуждаться) вопрос о недопустимо высокой аварийности. Два-три разбитых самолёта в день, это, действительно, вопиющий факт. Потеря 700–900 самолётов в год в мирное время? И с кого спрашивать? А кто самолёты в войска принимает? Организует комиссии по приёмке, сам в них участвует? Так Рычагов же!

Паша Рычагов, для меня он именно Паша, резко затыкается. Чего это он? А, реакция у него такая на мой скучающий зевок. Честно говоря, больше от нервов зеваю, но со стороны-то не видно.

— Паш, ты чего так раздухарился? — мирно спрашиваю, перехватываю инициативу, а то он вроде опять воздуха набирает, — нет, так нет. Подумаешь…

Первый раз, что ли спотыкаюсь? Не нарисует мне положительную резолюцию, обойдусь на первое время без неё. Позже получу.

— Что-нибудь ещё у тебя? — напускает на себя официальный вид, не удерживаюсь от глумливого совета:

— Лицо попроще сделай, Паша. А то треснет.

Смотрит мрачно, но удержать улыбку в ответ на моё веселье не может. Пацан он всё-таки ещё.

— Ты не хочешь меня похвалить? — в моём голосе насмешка. Мне в голову пришла идея, как предотвратить ту глупую, дерзкую и грубую фразу в адрес Сталина.

— За что?

— Например, за то, что аварийность полётов в моём округе резко сократилась. С начала марта всего пять самолётов разбились. И то, три штуки столкнулись с немцами. Разлетались, понимаешь…

Рычагов задумывается. Примерно знаю, о чём. В моём округе полторы тысячи исправных самолётов. Примерно десять процентов от всего ВВС РККА, не считая учебных. За месяц у нас бьётся 70–80 машин. Вместо двух у меня должны были разбиться семь-восемь машин. В других округах ведь немцев на таран никто не брал.

— А учебные? — догадывается спросить Рычагов.

— Учебные по нашей отчётности не проходят. И не разбился никто в прошлом месяце. На У-2, сам знаешь, разбиться почти невозможно.

— Как ты это сделал? Не случайность? — поворачивает всё-таки разговор в нужное русло.

— Проводится огромная целенаправленная работа, — длинный рассказ заменяю туманной фразой, — сначала должен тебе, Паша, сказать, что генерал ты липовый.

— Это почему? — обиженно хмурит брови.

— Потому что решение принимаешь без внимательного изучения всех нужных подробностей. Это как в атаку послать подразделение, без изучения обстановки. Где у противника огневые точки, как располагаются позиции, нет ли минного поля. Я у себя за такие дела командирам сразу голову отрываю.

— Ты про свой завод? — продолжает хмурится Рычагов.

— Про него. С чего ты взял, что я про фонды не знаю? Прекрасно знаю. Просто у меня есть возможность дать заводу дюраль. Немного на первое время, но дальше легче будет. Ты сам знаешь, Як — самый лучший истребитель на сегодня. Но он многое проигрывает в деревянном исполнении. Масса больше, а маневренности чуть теряет, от пушки потряхивает, фанерка еле держит.

— Як-1 — хороший самолёт, — соглашается и тут же меня разочаровывает, — но если его хватает, то зачем?

— Затем, Паша. Затем, что враг не дремлет. И как только увидит, что Як ему не по зубам, тут же начнёт искать выход и совершенствовать свои истребители. Да и без того будет. Нельзя стоять на месте.

— Ну, и подкинь свою дюраль в Саратов, — советует Рычагов, — тебе же легче будет.

— Глупый ты, Паша, — я разочарован, — совсем ничего не понимаешь.

Приходится объяснять банальные вещи. Я ж говорю, пацан он ещё.

— Вот появилась у директора неучтённая дюраль. Да, он пообещал мне слепить пару самолётиков. Но у него план, который он хронически не выполняет, а из моего металла можно изготовить пять-шесть полудеревянных Яков. И что ты думаешь, он сделает? Я ведь пожаловаться на него не смогу, меня сразу спросят, где я её взял?

— А где ты её взял?

— Не твоё дело, Паша, — грубо отшиваю, — у поляков стибрил и припрятал. Устроит такой ответ?

— Яковлеву тоже выгодно, — продолжаю пояснения, — ему наверняка хочется сделать цельнометаллический аппарат с лучшими характеристиками. Пушку сможет навесить помощнее, боезапас увеличить, ещё что-то придумает.

— Не дадут Яки на другом заводе делать, — неуверенно заявляет Рычагов.

— И не надо, — стиль джиу-джитсу, используй движения противника, — пусть будет экспериментальный цех или небольшой филиал Саратовского завода. Пусть даже себе частично производство приписывают. Но это как договоримся.

— А договоришься? — скепсис в голосе есть, но осторожный.

— Не знаю, — пожимаю плечами, — пока даже с тобой договориться не могу.

Дожимаю я его. Пишет резолюцию, затем письмо на завод и докладную наверх. По моим сведениям, Яковлев имеет вес в верхах и легко продавит решение в мою пользу. Оно ведь и ему выгодно. Взамен расплачиваюсь с Пашей рассказом, как я планирую поставить учёбу для лётчиков.

Выхожу слегка заморенный. Добился своего, но крови Паша из меня выпил изрядно. Сейчас мне лишь бы не столкнуться с Тимошенко… сука! Сглазил! Выходим с Сашей на главную лестницу, он навстречу. И что ему говорить? У меня, если честно, конь не валялся. Хотя почему не валялся? Дело идёт, хоть и неспешно, но быстрота нужна только при ловле блох.

— Здравствуй, Дмитрий Григорич, — нарком крепко жмёт руку, пара сопровождающих почтительно стоит поодаль, как и мой Саша, — как у тебя дела?

— Здравия желаю, товарищ маршал, — бодро отвечаю и так же бодро жму руку, — сейчас занят… да много чем занят. Склады вот планирую перебазировать, озадачил командармов места подыскать, строителей туда подгоняю.

Нарком одобрительно кивает и делает движение идти дальше. Только у меня тоже есть вопросы.

— А как там с бронебойными, Семён Константинович?

Нарком поиграл бровями, видимо, вспоминает.

— Скоро первая тысяча придёт.

Ну, хоть так. Теоретически это тысяча подбитых танков, практически не меньше сотни, если жёстко контролировать каждый выстрел.

Спустившись, услышал из коридора голоса. В том закоулке управление кадров, заглядываю. Меня приветствуют два майора и подполковник. Старший — из моей гильдии бронетанкистов, майоры — родственные артиллеристы, могучи и плечисты.

— По какому поводу толпитесь, товарищи командиры?

Узнаю, что прибыли за новым назначением, переглядываюсь с адъютантом, на его лице отражением моей расплывается улыбка. Табличка на двери гласит: «Отдел по назначению и перемещению начсостава». Нагло вламываюсь туда и через пять минут приглашаю войти командиров.

Уходим из наркомата все вместе. Командиры довольны, их направляют в неплохое в бытовом отношении место. Столица республики, европейская часть страны. Сибирь это холод и удалённость от центра, Средняя Азия — жара и автохтонное население со своими примочками. Европейская часть России — самая привлекательная для службы и жизни. Не зря здесь самая густая заселённость.

Комбаты и комполка, мне таких для 20-го и 17-го мехкорпуса нужны десятки. Но рубль начинается с копейки, а мне обламывается целый алтын.

— На аэродром, — командую свите. — Товарищи, мы заглянем в Саратов, там прогуляетесь пару часов, пока я свои дела утрясу, переночуем, а уж после — в Минск.

5 апреля, суббота, время 20:10.

Саратов, ресторан «Красный парк».

— Город какой-то старорежимный, — высказывается подполковник Климов после того, как мы расправляемся с борщом.

— А чего ты хочешь? — пожимаю плечами, — ему лет четыреста. Вот у тебя есть бабка где-нибудь в деревне? Попробуй её отучить креститься или выбросить икону из красного угла. А ей не четыреста, а лет семьдесят всего…

— Семьдесят восемь, — соглашается подполковник.

После ужина стоим у барьерчика в прилегающем дворике. Пейзаж так себе, вид на частный сектор города. Сады пока голые, по-весеннему расцветают только самые ранние травы. Скоро набухающие почки выбросят клейкие листочки, что развернутся за два-три дня. И несколько дней деревья будут радовать глаз уникальным нежным салатовым оттенком, который быстро загрубеет и загустеет в привычный махрово зелёный цвет. Но потом начнётся цветение садов, красиво весной в России.

— Товарищ генерал армии, — осторожно обращается майор Никонов, — а война будет?

— Будет, — спокойно отвечаю, хотя человека со слабой психикой эти вопросы давно довели бы до цугундера, — только не спрашивай, когда. Не я ж её буду начинать.

Саша смотрит на меня с лёгким сочувствием и берёт на себя дальнейшие объяснения.

— Все знают, что война будет, только гражданским это нельзя говорить. И вообще, нельзя на эту тему трепаться. Мы в округе исповедуем принцип: армия должна быть готова к войне в любой момент.

— На этой вдохновляющей к служебным подвигам ноте тему закрываем, — директивно закругляю я. — Вы мне лучше вот что скажите, товарищи доблестные артиллеристы. Стрелять из гаубиц, пользуясь только картой, можете?

Над ответом я долго смеюсь. Не скажу, что сквозь слёзы, особо не расстраиваюсь. Ожидаемо всё.

— Можем, отчего не смочь, — «радует» меня ответом второй артиллерист, майор Тихомиров, — только такая ерунда получается…

Это я анекдот про секретаршу вспоминаю, когда её спрашивают, может ли она пятьсот знаков в минуту напечатать. Ничего особо страшного действительно нет. Есть артразведка, есть корректировщики огня. По карте попасть в цель с первого раза практически невозможно. Но с корректировкой со второго раза должны, кровь из носу. Иначе они сами ерунда, а не артиллеристы.

6 апреля, воскресенье, время 14:20.

Минск, аэродром Мачулище.

Мои работают вовсю. В зимних условиях пока не сядешь, бетонку только начали, но летний вариант готов. Вот я и воспользовался. Плотной группой идём к штабу. Не успеваем подойти, как из ангара неподалёку выбегает какой-то гражданский и спешит наперерез. Хадарович.

— Ни слова, Пал Юрич, — затыкаю ему рот сразу. Он гражданская штафирка, нормы соблюдения секретности для него пока лес тёмный.

— Мой самолёт в твоём распоряжении, — делаю широкий разрешительный жест.

— Товарищ генерал…

— Бегом! — откровенно рявкаю на него. Вроде доходит, ошеломлённо оглядываясь, уходит к ангару.

В штабе не задерживаюсь. Приветствую Туренко и остальных.

— Товарищ полковник, с оказией или как, срочно отправь командиров в штаб округа, — оставляю троице записку, чтобы приписали их Никитину, и оставляю всех. Мне интересно, чего Хадарович такой возбуждённый.

Снаружи вижу своих радиотехников, что уже крутятся у моего ТБ.

— Вот теперь можешь докладывать, — разрешаю после короткого приветствия, — и строго-настрого запомни на будущее: при посторонних о служебных делах говорить нельзя. Иначе плохо кончишь. По приговору трибунала.

Через полминуты пришедший в себя Хадарович принимается за рассказ. Тем временем его мелкота снимает боковую панель с радиостанции и отпаивает антенный провод. Хадарович светится счастьем, у него получилось! Я радоваться не спешу.

В моё отсутствие он поэкспериментировал с радиостанцией штаба. Искровая «трещалка» там тоже наводила помехи на антенный провод, но после облачения его в металлическую оплётку помехи, как рукой сняло.

— Нам теперь Сталинскую премию дадут?

— За то, что вы один провод заэкранировали? — искренне удивляюсь наивности и заоблачной амбициозности.

— Матвей Степанович, — поворачиваюсь к лётчику, — давай запускай движок на холостые и опробуй разное оборудование. Ну, закрылками там пошевели, ещё что…

Через пару минут прижатый низким гулом движка, — лётчик запустил только один, — а пуще треском и невыносимыми щелчками в наушниках Хадарович сникает, как придавленный. И трещалка его для проверки не понадобилась.

— Думай, голова два уха, — останавливаем движок и всей компанией отправляемся на обед. Перед полётом домой мы в Саратове перекусили, но наедаться не стали. Мало ли что. Когда они там в Казани ещё туалет сконструируют.

В Саратове я встретился с Яковлевым в неофициальной обстановке. Побеседовали в парке, куда он выбрался с семьёй. Зря надеялся на визит на завод. И чертежи цельнометаллического Яка его создатель отказался мне давать.

— Не стоит, товарищ генерал, — отмахнулся от моей просьбы. Но не без причины.

— Эти чертежи уже устарели, доработка идёт постоянно. Но мы сделаем вам новые, с учётом всех изменений. И даже опытный образец изготовим. Проверять ведь всё надо. После этого можно и ваш завод подключать. Но плату я с вас возьму…

Сторговались на тонне дюраля. Но отдам ему цельными авиадвижками с истраченным моторесурсом, сам пусть их потрошит. Ему сподручнее. Лишь бы чертежи дал через пару недель, как обещал. Ну и подправить его не помешает.

— Опытный образец у нас изготовите, — предложение не без минусов. Так-то я вправе рассчитывать, что как раз из моей дюрали он самолёт и сделает. А если у нас, то материал они на месте и возьмут. Опять у меня.

Поэтому он быстро согласился. Ладно, лишь бы чертежи сделал.

— Мадам! — по-гусарски прищёлкиваю сапогами, приветствуя подошедшую жену конструктора, — возвращаю вам супруга целым и в хорошем настроении.

В Саратове мне пришлось его ловить. В Москве в наркомате авиапромышленности мне его поймать не удалось, вот и дал крюк в Саратов.

Конец главы 9.

Глава 10. Тяжело в учении…

7 апреля, понедельник, время 10:20.

Главный полигон 20-го корпуса близ Молодечно.

— Заправь боевыми, — кладу руку на плечо пулемётчика. Красноармеец испуганно косится, но как ослушаться генерала, особенно когда у него такие холодные глаза. Трясущимися руками заправляет ленту.

— Пристрелян хорошо? — на мой вопрос красноармеец не по-уставному согласно трясёт головой. Замечания не делаю, непроизвольно он выполняет мою жёсткую установку: в боевых условиях строевой устав отменяется.

Цепочка военных лениво и чересчур вальяжно подбирается к позициям. Всё, как учили, по методу попеременных бросков. Сначала одна половина перебегает метров на двадцать-тридцать, вторая прикрывает огнём, а когда цепь первых залегает, тут же совершают бросок они. Со стороны смотрится, но я не доволен. Сейчас я им перчика подсыплю.

Зло стучит максим, в нескольких метрах перед только что залёгшим левофланговым со свистом ввинчиваются в грунт пули. Его сосед, уже вскочивший, тут же падает обратно. Идиот! На то же самое место падать нельзя и в любом случае при падении надо быстро смещаться в сторону. На полтора метра.

Перевожу ствол на правый фланг наступающих. Уже не так уверенно наступающих. Выбираю момент, очередь на шесть патронов. Пули ложатся метрах в пятнадцати от первых бегущих. Те тут же падают. Злорадно и гнусно ухмыляюсь. Это не всё. Тщательно прицеливаюсь, своих командиров за просто так класть не собираюсь, и выпускаю длинную очередь над всеми атакующими. Метра на три от земли, не меньше.

Рявкает в рупор комкор Никитин. Что-то ободряющее, нецензурное и мобилизующее.

— Трассеры есть?

Красноармеец опять не по-уставному кивает, заправляет следующую ленту. Следующую минуту нервы атакующих щекочут расчерчивающие воздух запретные линии.

Потом командиры, немногочисленный пока состав Никитина ротно-батальонного звена хмуро слушает наш разбор полётов. По большей части на рычащих нотах. Или издевательских.

— Бегаете, как беременные черепахи, — невысоко оцениваю их мобильность, — не все и не всегда перемещаетесь после падения. Я вам что говорил? Стрелок, который берёт вас на мушку, когда вы падаете, будто команду стрелять получает. Доводит ствол и нажимает на спусковой крючок. Эту команду вы даёте своим падением. Вы как бы пометку ставите на этом месте, стрелять туда. Поэтому когда производится выстрел, на этом месте вас быть не должно. Я заметил троих, которые не сдвинулись после падения.

— Я — пятерых, шенкеля вам в зад, — бурчит стоящий рядом Никитин. Сам я на чурбачке сижу, Саша озаботился.

Мы с Никитиным в полевой форме, без выделяющихся знаков различия. Надо бы подумать над камуфляжем. И вообще, много над чем надо подумать. Например, над тактическими перчатками. Я, конечно, понимаю, что эпоха брутальная, некоторые гвозди ладонями забивают, но не у всех ладони по крепости с копытами поспорят. Так что перчатки нужны. Без наколенников и налокотников учёба передвигаться ползком мигом превращает гимнастёрку в одежду бомжа. Разгрузка ещё очень помогает, а у нас почему-то не в ходу.

— Дмитрий Грыгорыч, ещё разок?

— Давай, и один раз маловато будет, — давлю гуманиста, который пищит откуда-то из закоулков сознания: пожалей ребят, пусть отдохнут! До обеда ещё далеко, пару раз успеем порезвиться.

Я решил погодить с генералами и старшими офицерами. А также курсантами и прочими добровольно-принудительными волонтёрами. Сначала надо технологию обкатать. С кем это лучше всего сделать? С людьми Никитина, они с самого начала должны знать всё изнутри. Им придётся обучать подопечный личный состав. И младших командиров и рядовых.

Обедаем все вместе. Совместная трапеза сближает, народ уже не хмурится при виде меня и обидок не строит. После обеда устраиваем совместный мозговой штурм, что добавляет мне авторитета.

— Вы будете делать со своими людьми то же самое, что сейчас я, — втолковываю внимательно глядящим на меня парням, — и чем больше пота вы из них выжмете, тем меньше их погибнет потом. Грубо говоря, капля пота заменяет каплю крови. Поэтому каждый должен пролить пять литров пота, не меньше. Столько, сколько крови у человека.

Всё с мотивацией или добавить? Вроде понимают, можно продолжать. О том, что могут перенимать мои методы, не стоит упоминания. И так собезьянничают. Вплоть до матерных выражений, что употребляем мы с Никитиным.

— Нам надо составить схему ежедневных тактических занятий и прогонять через них людей, как через конвейер. Иногда слегка меняя задачу. Маршруты коротких марш-бросков, длинных не надо, они потом на тактическом поле набегаются.

— Насколько коротких, товарищ генерал? — после разрешения спрашивает один из командиров.

— Не более трёх километров, не менее двух. Большая точность расстояния не нужна, это просто разминка. Можно сделать так…

Тут я немного подумал.

— Можно сделать так. В самом начале две соревнующиеся роты кидают учебную гранату. Сначала на дальность. Результат суммируется по всей роте. От него отнимается три тысячи. Допустим, остаётся пятьсот. Тогда марш-бросок сокращаете на пятьсот метров, которые они пройдут спокойным шагом.

— По окончании занятий после обеда командиры будут заниматься индивидуальной и групповой подготовкой. Например, для обучения бросков гранаты пусть бросают камни сначала в одну сторону, потом собирают их и кидают обратно. Если кто-то плохо бросает, целую кучу пусть перебрасывает туда-сюда.

— Можно организовать групповую дуэль между взводами, отделениями и ротами. Не настоящую, конечно. А выставить перед каждым одну мишень, можно небольшую, какую-нибудь консервную банку метров за сто. Выдать по одному патрону, пусть по команде открывают огонь. Установить временные рамки. Несколько секунд. Кто больше собьёт мишеней, тот победил.

— Если и те и другие все собьют?

— Тогда тот, кто быстрее. Это ж и так понятно, — объясняю я, — исходите из обстоятельств настоящего боя. Потом перенесёте стрельбу на тактическое поле. По бокам поставим вкопанные в землю танки. Они будут стрелять из пулемётов холостыми…

— Как вы сегодня? — бурчит кто-то.

— А что, обделался? — откровенно ржу, — вам надо сделать вот что. Жёстко установить пулемёты так, чтобы пули атакующих не задели, но свист их был слышен. Проверять эту установку строго и ежедневно. Понимаю, что опасно, но другого способа не вижу. Опечатывайте что ли, пулемёты после фиксации.

Много мы чего обсудили. После обеда заключительный аккорд на сегодня.

Обкатка танками. Боец должен лечь, танк проезжает над ним. Глядя на немного растерявшихся командиров, равнодушно извещаю:

— Необходимый элемент боевой подготовки. Боец не должен бояться танка.

Адъютант стелит на землю плащ. Бормотнув «Ну, мне положено, я ж всё-таки генерал», ложусь. Т-34 с открытыми люками осторожно надвигается и проезжает с десяток метров. Немного меня потряхивает, только чёрта с два кто-то это заметит.

— Примерно так, товарищи командиры. Можно прогонять танки над окопами. И каждый красноармеец после этого обязан бросить в танк камень. Ну, как бы гранату. Или бутылку с зажигательной смесью. А теперь давайте, по одному…

После того, как танк аккуратно проезжает над всеми, решаю, что на сегодня уделил достаточное внимание личному составу. Теперь можно и в штаб вернуться.

В штабе озадачиваю зампотылу камуфляжем, разгрузками и перчатками.

— Такая тебе боевая задача, — с садистким наслаждением возлагаю неподъёмное на плечи полковника Виноградова.

— На всех? — поражается он.

— Зачем на всех? Летчикам, танкистам и всяким интендантам это не нужно. Только пехотные части первой линии.

— Их много, — кручинится полковник.

— В первую очередь группы диверсантов и бригаду ВДВ, после них — все остальные. Первую партию — диверсантам, и паре рот ВДВ. На них обкатаем и закажем на всех.

Все гвозди нужны, большие и малые. И эти тоже. Удобство амуниции и оружия — стратегическая необходимость. Но есть один гвоздь такого размера, что больше напоминает рельсовый костыль нестандартно большой длины. Размером с лом.

7 апреля, понедельник, время 16:20.

Минск, аэродром Мачулище.

— Я больше не знаю, что делать, — разводит руками Хадарович, — мы закрывали, чем придётся, источники помех, их меньше не становится.

Ребята упёрлись лбом в стенку, легко свои тайны природа не отдает. Требую подробности.

Подробности скучные и примечательные. При заведённом двигателе помехи носят приемлемый, хотя и малоприятный характер. При включении устройств самолёта резко усиливаются и слабо реагируют на экранирование.

— Займитесь экранированием. Не временным, как делали, а изготовлением и монтажом металлических или сетчатых кожухов или что там нужно?

Выпрыгиваю из самолёта. Я тоже не знаю, что делать, не всезнающий я и не всеведающий.

— Пал Юрич! — кричу ему уже снаружи, тот высовывается, — посоветуйся на заводе. Ты ж не один там специалист.

На дальнем конце ещё возятся рабочие в военной форме. Взлётка растёт с каждым днём. Всё у меня, гадство такое, растёт, но никак не вырастет.

— Поехали домой, — командую зеркально потемневшему лицом от моих неприятностей Саше.

7 апреля, понедельник, время 18:45.

Минск, квартира генерала Павлова.

— Па-а-а-п, ну, давай, ходи! — тормошит меня Адочка, а я никак не могу отделаться от занозы в мозгу. Радиосвязь в авиации! Неужто у меня её не будет? А я-то размечтался. Если в нашей истории не смогли её наладить вовремя, значит, были веские причины. Кроме той, что бросается в глаза, которые чисто психологические. Попадались мне отрывочные сведения, что иногда лётчики даже освобождали свои машины от радиостанций, чтобы больше бомб взять. А чего её зря таскать, если ни вдохнуть, ни… выдохнуть.

— А ты что, уже сходила? — дочка играла со мной в шашки, пока я не выиграл. После этого переходит на «уголки». Какой древней оказалась эта игра. Хоть так отвлечься попробую.

Делаю ход. Заеду завтра в штаб, узнаю новости. Если ничего срочного, то придумаю ещё какую-нибудь пакость подчинённым. Караси дремать не должны, пока я жив и в твёрдой памяти. О, я знаю, какую жирную и грязную свинью надо подложить своим генералам и прочим военным.

Ещё один ход.

— А я так, вот так и так! — торжествует Адочка и с ликующим стуком скачет своей шашкой по небывало длинной траектории. Моё лицо вытягивается от неприятного удивления. Пока я раздумывал, какую свинью подложить своим подчинённым, мне в родном доме её подсунули.

— Да как так-то! — кричу расстроенно, что радует дочку несказанно.

Пару раз я ещё «ошибся», чем привожу Адочку в полнейший восторг. И закономерно проигрываю, вводя дочку в состояние экстаза. Хмуро смотрю на неё и «подло» мщу.

— Раз такая умная, иди уроки делай. И только попробуй мне тройку получить, — грожу кулаком хихикающей Аде. В весёлом настроении ускакивает делать домашние задания. Пусть теперь попробует сказать, что чего-то не понимает. Тут же ей напомню, что она обыгрывала генерала армии и Героя СССР.

Вечером перед сном сидим, чаи гоняем.

— Пап, — спрашивает Борька, — а ты меня в армию отпустишь?

Жена смотрит обеспокоенно, Ада таращится с любопытством.

— Не буду скрывать. Я — отец и мне не хочется посылать тебя под пули…

— Пап!

— Не перебивай, — останавливаю пытающегося что-то возразить Борьку, — тебе небось хочется на коне, с шашкой наголо? Или ворваться на танке в расположение врага и яростно его крушить? Я тебе, как генерал, скажу. Мне героев, готовых с голой грудью переть на пулемёты, и так хватает. У меня специалистов страшная нехватка.

Все слушают внимательно, а жена ещё и с надеждой. Понятное дело, ей тоже не хочется, чтобы родной сын сгинул в огне войны.

— У тебя же с математикой всё хорошо? — знаю и сам, для связки слов нужен риторический вопрос, — значит, самое лучшее для тебя место в армии — корректировщик огня. Самая мощная артиллерия — гаубичная, дальнобойная, калибром 152 или 203 миллиметра. Ей плохо маневрировать, очень тяжёлые пушки. Поэтому ближе восьми-десяти километров к передовой их редко ставят. За ними противник гоняется, ищет их и норовит разбомбить. Если в полосе наступления есть хотя бы две-три такие батареи, наступление под большим вопросом.

Лекция затягивается, но семья слушает, стараясь даже дышать беззвучно.

— И никто из моих артиллеристов… хотя нет, может, и есть, но пока не встречал. Никто не умеет стрелять вслепую, по карте. А ведь теоретически это просто. Снаряд ведь летит вполне предсказуемо. Не по параболе, сказывается сопротивление воздуха и ветер. Но эти поправки легко учитываются.

— Понимаешь? — на мой вопрос Борька кивает замедленно и не уверенно. Надо объяснять.

— Из-за большого расстояния сам снаряд летит минуту, а то и полторы. Обстановка на поле боя меняется каждую секунду. Поэтому некогда сидеть и вычислять по таблицам требуемые установки для прицельных устройств. Опытный командир должен за несколько секунд их выдать. И всё равно не попадёт, какой бы опытный не был. Но хоть в пределах видимости для корректировщика огня, который может сказать: ближе на триста метров или правее на двести. И главное, по своим не попасть, поэтому лучше брать с перелётом.

— Теперь понимаешь, насколько это важно? Быстро, точно, да по своим не угодить, — делаю небольшой перерыв, глотаю горячий чай.

— И что делать мне? Ставить вчерашнего крестьянина, в лучшем случае, тракториста на это место? Открою тебе секрет: он никогда этому не научится. Даже некоторые выпускники военных училищ с картами неуверенно обращаются. И он будет стрелять, куда попало. А в это время ты, который может это делать, будешь сидеть в окопе, проклиная того идиота, который на его же голову сыпет нашими же снарядами.

— Предлагаешь мне в артиллерийское училище идти? — задаёт резонный вопрос сын.

— Самое лучшее место для тебя, — соглашаюсь, — можно ещё в связь пойти. С радиосвязью у нас натуральная беда.

Невольно мрачнею и едва удерживаюсь, чуть не вываливаю свои проблемы на домашних.

— Если не решим проблемы с радиосвязью… впрочем, решим. Ты тут пока ничем не поможешь.

— Почему?

— Ну, потому что сначала долго учиться надо. Радиотехника — сложная наука.

Последнее слово сын оставляет за собой.

— Сам-то ты вдоволь повеселился, пап. И с шашкой наголо и в танке. А мне, значит, запрещаешь.

Времена такие были, — отвечаю только взглядом. Должен понять.

Что-то у меня свербит в голове. Всё сильнее и сильнее. Именно связанное с проблемами, которые бессилен решить Хадарович.

Ночью деликатно отстраняюсь, пусть генерал общается с супругой, спит с ней и не спит, у меня свои сны.

Обычный городской дворик.

Кирилл Арсеньевич наблюдает за мучениями соседа, ковыряющегося в своей «Ауди». Время от времени мужчина средних лет в серой от пыли и пота майке разражается цветистыми фразами. Греющийся на солнышке пенсионер с любопытством слушает. Не бог весть что, зато сколько экспрессии!

— Чего ты там колдуешь, Лёш? Машина у тебя вроде на ходу? — расслабленно спрашивает Кирилл Арсеньевич недовольного чем-то мужчину, присевшего рядом передохнуть.

— С машиной всё в порядке, — машет рукой Лёха, — музыку на ходу слушать не могу. Щёлкает время от времени, аж ушам больно.

На мгновенье выныриваю из сновидения-воспоминания. О, как! Проблема из разряда вечных? И как её решали?

— Откуда помехи идут, никак не пойму, — делится грустным сосед, — всё заэкранировано, чуть ли не забронировано. Всё равно трещит.

И зачем мне это снится? Подсознание что-то пытается подсказать, шенкеля ему в мягкое место. Плохо, что у меня машины не было, как-то мимо прошло это типично мужское увлечение. Наверняка какие-то идеи появились бы, раз и в моё время эти проблемы возникали. И что у него там заэкранировано, речь ведь о сиди-проигрывателе, насколько я понял. Там никакой антенны нет. Что-то не то сосед лепит. Впрочем, он и в школе в науках не блистал, слышал, как жена его в сердцах двоечником обзывала.

— С друзьями посоветуйся, — рекомендацию пенсионер даёт стопроцентную. Не знаешь сам — найди эксперта и спроси.

Обрываю сновидение. Решения нет, но сдвиг в наличии. Теперь я знаю, что в моё время такие трудности перешли на нижний, бытовой уровень. И с ними боролись домашними средствами. Хм-м, и где-то в моей памяти хранится какой-то мелкий эпизод — ключ к решению моей главной проблемы, с которой в моё время будут разбираться совсем не специалисты. И часто успешно. Я бы пожалел, что не стал радиотехником, но я и не механик, не конструктор, не строитель, мало ли чего я не знаю, а знать хорошо бы.

8 апреля, вторник, время 10:40

д. Стригово в 10 км на север от Кобрино.

123 ИАП, 10-ой САД.

Аэродром моего любимчика майора Сурина. Смотрю на несколько изготовленных капониров, в которых прячутся камуфляжно раскрашенные Яки. Придирчиво осматриваю и решаю, что не зря записал его в любимчики. Ему, конечно, не скажу, а то мало ли…

Всё, как доктор, то есть я, прописал. Опускать уровень грунта он не стал.

— Решили, что не стоит, товарищ генерал армии, — поясняет майор. Он ещё и с полувзгляда всё понимает? Хм-м, есть кадр для дальнейшего роста. Можно положиться на этого парня.

— Затрудняется выезд, тратятся драгоценные секунды, чтобы преодолеть даже маленький подъём, — продолжает Сурин. На самом деле речь может и о минутах пойти, скромничает майор, щадит генерала.

— Чтобы сократить те же секунды, обращайся ко мне проще. Просто «товарищ генерал», — это у меня особый жест. Судя по тому, как на мгновенье осветилось лицо майора, все уже об этом знают.

Яки стоят в укрытиях, как в гнёздах, разделённые грунтовыми стенами почти метровой толщины, высотой по грудь мне.

— Не слишком высоко?

— Мы всё рассчитали, товарищ генерал, — на всё у него есть ответ, — высота такая, чтобы осколки от взрыва бомбы здесь…

Майор слегка топает ногой у одной стенки.

— …не задели соседний самолёт. То есть, они полетят вот так, — показывает рукой, — и пройдут строго над машиной.

Этого я не подсказывал, сами сообразили.

— Не забудь об этом рассказать всем, — всем, это командирам полков и дивизий, что собрались сегодня.

Копец ходит за нами, помалкивает и цветёт за своего подчинённого. Давно я его не видел, оба в делах, но мы ещё поговорим.

— Как тебе Яки, майор?

— Слов нет, какая замечательная машина, — опять расцветает Сурин. Останавливаю его жестом. Замечательная и ладно. Подробностей мне не надо, ТТХ и так знаю.

— Старые самолёты в Мачулище отправил?

— Так точно!

Бравый, сил нет. Ладно, это не порок. Возвращаемся к штабу. Погодка замечательная, поэтому все гости располагаются на улице. Расставили скамейки, поставили впереди стенд со схемой. Замечаю там обоснование высоты стен, о котором говорил Сурин. Схематично обозначен взрыв, от него идёт прямая по касательной к краю стены и проходит над соседним самолётом. Они и методически всё обдумали. Мне таких людей пару десятков и можно быть спокойным за округ. Пока возвращаемся, вспоминаю утро и лицо начальника связи, когда я подал ему приказ с пылу с жару. На лицо сама собой наползает пакостливая улыбка. А что не так? Приказ был учить немецкий язык? Был? Отчитывались об исполнении? Очень бодрые доклады на эту тему читал. Про морзянку я уж и не говорю. Об этом и напоминаю Андрею Терентьевичу, человеку и генерал-майору. Крыть тому нечем.

— Андрей Терентич, с того времени почти полтора месяца прошло. Когда я твоих связистов озадачил немецкий язык учить? 22 февраля, если мне память не изменяет. Полтора месяца прошло.

— За полтора месяца невозможно язык выучить, — неуверенно возражает генерал.

— Вердамт дейн мутер! — выплёвываю ему в лицо, — Габ ес ейнен бэфел? Аусфурен! (Чёрт возьми твою матушку! Приказ был? Исполнять!).

Переводить я ему не стал. По смыслу разговора и так всё ясно. К тому же он тоже должен учить. Какие у него глаза растерянные, как-то по-садистки прямо млею внутри. Это имеют в виду, когда говорят о сладости власти? Да, что-то в этом есть.

Наверняка акцент у меня дикий. И наверняка немец меня поймёт.

— Почему я выучил? — холодно интересуюсь я, — хотя у меня намного меньше времени, чем у твоих подчинённых. Я, бывает, неделями дома не бываю.

Страшно передёргиваю, очень страшно. Таскаю с собой немецкий словарь и тексты, слушаю по возможности немецкое радио. Но я из прошлой жизни его неплохо знал. Худо-бедно и с помощью жестов мог объясниться с носителем языка. С чтением вообще было отлично, это я разговорным владел не очень. Сейчас лучше.

Но ведь об этом никто не знает, а личный пример сильно мобилизует подчинённых. И требовательность. Кто-то из моих командиров мог рукой махнуть, очередная генеральская блажь сверху идёт. Ничего, перетерпим. А вот и нет! Начальник связи округа генерал-майор Григорьев держит в руках приказ. Очень неприятный для подчинённых.

Первым пунктом описывается порядок подачи ежедневных рапортов в штаб округа. Рапорт переводится на немецкий язык, шифруется и отправляется морзянкой по радио. Это армейская ступень. Ответ они тоже получают на немецком.

Вторым пунктом они должны в течение дня, — каждой армии отводится время, — перетранслировать доклады от корпусов и дивизий. Для проверки и сверки данных. Естественно, доклады от дивизий и корпусов в той же форме: на немецком языке, зашифрованные и радиотелеграфным способом.

Этим приказом я убиваю трёх зайцев. Корпуса и дивизии научатся пользоваться радиостанциями. А то до сих пор боятся пользоваться шайтан-устройствами. Далее, осознают необходимость знания немецкого языка. Хотя бы для того, чтобы исполнить каприз начальства, которому шлея под хвост попала. И третье. Радиотелеграфисты получат постоянную тренировку. Будут каждый день выполнять боевую задачу. Навык, который не используется, имеет склонность к деградации. Ну, и шифровальщики без дела сидеть не будут.

Расстаюсь со слегка бледным генералом очень довольный. Утро мне сегодня удалось. Так что прибыл я в 10-ую САД в прекрасном настроении.

С нашим подходом к авиакомандирам разговоры стихают, все вскакивают по команде «Смирно!», приветствую всех, небрежно дёрнув рукой к голове, и тут же отдаю команду «Вольно».

— Рассаживайтесь, товарищи командиры. Сейчас командование полка и дивизии вам всё расскажут и объяснят. Через месяц у вас всё должно быть точно так же. Особо отмечу одно обстоятельство. Сверху, с помощью авиаразведки, изменения не должны быть заметны. Если что, то поставите самолёты в капониры только по команде из округа. Но там мы что-нибудь придумаем. Ещё одно напоминаю. Дальнебомбардировочную авиацию и МиГи красить не надо. Это высотные самолёты, им ни к чему.

— А маскировка на земле? — спрашивает один командиров. С одной стороны, прав. А с другой, на земле можно и под сетью прятать. О чём и поясняю.

— Всё, товарищи. Я вас покидаю. Терзайте вопросами полковника Белова и майора Сурина, как хотите. Они всё знают.

Уходим с Копцом в штаб. Тем для обсуждений накопилось много.

Штаб 123 ИАП, время 11:30.

— Как со связью, Дмитрий Григорич? — от первого же вопроса настроение резко ухает вниз. Настолько, что ответа Копцу не требуется.

— Ещё есть время, — бурчу я, — новости давай слушай…

— Рычагов дал добро на производство Яков прямо у нас в Минске. Понимаешь перспективы?

— А як же? — каламбурит от избытка чувств Иван Иваныч. Настроение моё потихоньку восстанавливается после жестокого удара.

— Директору выделишь на первое время авиатехников. Человек восемьдесят-сто. Сборкой Яков будут заниматься. Ну, это когда цех построят. Его уже возводят.

Копец понимающе кивает и улыбается. Молодец, на лету схватывает. Авиатехники, зная заранее, что сами будут ремонтировать самолёты, брака не допустят и шурупы молотком вбивать не станут. Самый эффективный народный контроль.

— Яковлев тоже не против. Сейчас готовит нам чертежи на цельнометаллический самолёт. Подозреваю, что это будет новая модификация. Як-2 или Як-3. Но придётся дать ему тонну дюраля. Прикинь, сколько это будет моторов, сними с неисправных машин и отправь на Саратовский авиазавод. Возможно, придётся сколько-то на наш завод отправить на первый экземпляр.

— Когда ждать массового выпуска?

— Не раньше начала войны. Тогда у нас руки будут развязаны, нам многое простят, если мы спать не будем.

— А фонды?

— Ты сбивать чужие самолёты не планируешь?

На мой вопрос Копец опять цветёт. Я его радую. А тебе-то есть, чем меня порадовать?

— Три экипажа пешек хорошо натренировались на бомбометание, — докладывает генерал. Действительно, неплохая новость, требую подробностей.

— За пределы круг радиусом в пятьдесят метров бомбы практически не вылетают. Пятнадцать процентов попадают в круг радиусом в десять метров.

— Так-так, — прикидываю, — значит, если три самолёта скинут на мост тридцать бомб ФАБ-100, то…

— То пара бомб обязательно угодит в мост.

— Может и больше, — размышляю я, — там ведь не точечная цель, а линия.

— Потери только будут, если успеть зенитки поставить.

— Если успеть, а если бомбить до подхода основных сил, зная, что уже не удержим, то может и одного самолёта хватить, — успокаиваю его. Я не собираюсь зря тратить лётчиков… кстати.

— Вот что обдумай, Иваныч. Самолёты будут сбивать, это неизбежно. Надо организовать службу эвакуации лётчиков. На У-2 или других лёгких самолётах, которые могут, где угодно сесть и откуда угодно взлететь.

Опять подхватывает идею. Есть преимущество в том, когда лётчиками командуют лётчики. Не надо ничего объяснять.

— Тебя хоть раз сбивали?

— Нет, — улыбается генерал, — пару раз почти сбили, но выкрутился.

Всё равно понимает, что это такое, оказаться за десятки, а то и сотни километров от родного полка. На самолёте это мелочь, а пешком попробуй добраться.

— Топлива на тренировки много истратил? — смотрю строже, лимит на радости исчерпывается.

— Ну, Дмитрий Григорич, никак по другому…

— Здесь ты не прав. Слушай внимательно… хотя давай, сначала на обед сходим, — это мне заглянувший в кабинет Саша на часы показывает.

После обеда сидим с Копцом над картой почти два часа. И не только над картой.

— Порочную практику бомбометания вживую надо прекращать, — твёрдо начинаю я.

— Дмитрий Григорич! — Копец аж вскидывается и на меня обрушивается горячий и почти связный водопад аргументов, подкреплённых кипящими эмоциями.

Пропускаю мимо ушей, терпеливо жду, когда он иссякнет. Подробно объясняю, что и зачем я хочу. Зря я что ли кинооборудование получил, плюс целую киностудию в помощь?

— Замысел понятен? — на мой вопрос Копец соглашается.

— Нам нужен учебно-тренировочный полк, — раздумываю вслух, — централизованно нам учёбу будет легче организовать. А уж после, само по дивизиям расползётся.

— В Мачулищах?

Это он точно подмечает. Опыт с 20-ым мехкорпусом прямо напрашивается. Устроить учебный центр на основе новой части, заодно попутно создать эту часть из опытнейших людей. Кто может летать лучше лётчика-инструктора? Только такой же инструктор. Обмозговываю эту возможность и отбрасываю. В Мачулищах мы будем заниматься радиосвязью. Это важная и большая задача. И не стоит мешать вместе первое и третье, суп и компот.

Я не волшебник, я только учусь. Учусь управлять огромными массами народа и ресурсов. И наработки есть. Знаю, с чего начинать.

— Выбери командира, — говорю Копцу, когда мы выбрали место для нового отдельного авиаполка, — на уровне комэска, который пересидел свою должность и готов расти.

— Хочешь вырастить из него комполка? — догадывается Копец. Тоже успешно учится нелёгкому генеральскому труду. Соглашаюсь, но с поправками.

— Поставь рядом толкового командира с опытом из своего штаба. На первое время. Пусть курирует его работу и учит по ходу дела.

— Как только 72-ое стройуправление закончит бетонку в Мачулищах, перебросим её в Столбцы. Подгони туда батальон обеспечения, авиатехников…

— Где я их возьму?

— Снимешь с восточных частей. Ими потом займёмся. Обеспечь скрытность работ хотя бы с воздуха.

— Кинокамеры на самолёты тебе смонтировали? В Ленинграде?

— Так точно! И даже на Як-4 что-то поменьше установили.

Ого! Не ожидал, если честно. Да и сейчас не ожидаю…

— Куда на Як-4 камеру установили?

— В кабину. Я смотрел, немного пилоту мешает, но справиться можно.

Ага, это тебе, опытному пилоту, можно, хотя… на Яках у нас все опытные. Они постоянно наблюдение за войсками ведут. Прежде всего за диверсантами.

Так незаметно за делами два часа и проходят. Когда мы отдаём кабинет хозяевам, вижу, что посторонней публики уже нет. Разлетелись по своим частям. Ну, и нам пора.

9 апреля, среда, время 08:35.

г. Барановичи, штаб округа.

— Дмитрий Григорич, вас Голубев слёзно просит к телефону, — Климовских (Владимир Ефимович, нач. штаба округа) старательно давит смешок.

— К телефо-о-н-у? — тяну с удивлённым видом. Я ж запретил разговаривать по гражданским линиям. Более того, запретил общаться по-русски. Ибо нефиг.

— Очень просит, — повторяет Климовских.

— А ты чего хихикаешь? — придираюсь к начштаба, — шпрехен зи дойч?

— Айн бищен, — не смущается начштаба, — же парле ан франсе, трэ бонн.

— Полиглот старорежимный, — поминаю его царско-офицерское проклятое прошлое, — Франции уже нет, теперь в Европе везде практически одна Германия. Так что нажимай на немецкий.

— Есть, товарищ генерал! — ёрничает Климовских. Мы между собой давно так не разговариваем.

Иду всё-таки к телефону. Меня ж там целый командарм ждёт, не хрен собачий. Только я не пойму, почему у него затруднения? Я связистов озадачил немецкий язык учить, ну, и командование, а у него целый батальон связи. И что, ни одного человека не нашлось, который бы перевел доклад на немецкий язык? Поднимаю трубку.

— Я, майн генэраль, — и на русский язык переходить не собираюсь.

— Дмитрий Григорич, ну, перестаньте, — с ходу начинает ныть командарм, а ещё женераль, тьфу ты! Генерал.

— Шпрехен зи дойч! — рявкаю в трубку, а потом разражаюсь долгими и не всегда цензурными речами на языке истинных арийцев.

Когда кладу трубку, замечаю рядом Климовских, который корчится от еле сдерживаемого смеха. Вознаграждаю его гневным взглядом, тут дело серьёзное, а он — смешочки, гы-гы-гы…

— Слушай, Ефимыч, — обращаюсь, когда мы успокоились, — а не перейти ли нам на немецкий в разговорах между собой?

— Это не сложно, — успокоившись, говорит Климовских, — как раз разговорный немецкий я немного знаю. Думаешь, над чем я смеялся, когда ты с командармом-10 говорил? Акцент ладно, но ты такие ляпы в произношении делал…

Мрачно смотрю на ржущего начштаба. Хорошо ему. Французский с гувернёром выучил, проклятый эксплуататор трудового народа, немецкий в гимназии, а потом обточил с немцами, живущими в России. А Павлову как быть? Чуток по-испански и всё. Ну, в академии немного того же немецкого. И то, как дополнительные занятия, на которых мой Павлов особо не упирался.

Нашу смехопанораму в моём кабинете нарушает Саша.

— Товарищ генерал, вас Москва по ВЧ вызывает.

ВЧ-связь у нас в отдельном, подвальном помещении. Под постоянной охраной. Допуск у пятерых: меня, начштаба, Фоминых и двух замов.

— Здравствуй, Дмитрий Григорич, — слышу и узнаю в трубке голос Рычагова.

— И тебе привет, Паша.

Не радует меня Паша, совсем не радует. Вызывает меня в Москву, на совещание. И когда? А сегодня. Хорошо, что хоть ближе к вечеру, в 16:00.

— Я специально выбил твоё участие, — говорит Рычагов, — лучше тебя про твою работу в этом направлении всё равно никто не расскажет.

Придётся лететь. Выхожу, отдаю команду Саше готовиться. Сам думаю.

Фигура Берии вызывает у меня уважение. Много полезного и большого сделал для страны. Один ядерный щит чего стоит. Но вот зачем расстреляли сорок или больше генералов, старших офицеров и крупных работников оборонной промышленности 23 февраля 1942 года? Причем без суда. Меня настораживает пара фактов. Для всех остальных, — того же Тухачевского, — был суд, представлены какие-то доказательства, они сами признались. В случае с Рычаговым, Штерном и многими другими ничего подобного. Расстрел оформлен обычным предписанием наркома НКВД Берии. Если СМИ моего времени не врут в этом деле, конечно.

И второй факт. Многие из расстрелянных — «испанцы», и от этого мне становится как-то холодно. Ещё с моим Копцом какая-то тёмная история. То ли он сам застрелился 23 июня, то ли его застрелили люди Берии. Может и Меркулова, но что в лоб, что по лбу. Ни для кого не секрет, что Меркулов — человек Берии.

Тогда очень многих уложили в одну зимнюю могилу, и в большинстве своём, авиационных начальников. Генералов ВВС. Не связано ли это с реакцией на высокую аварийность в военной авиации? А что? Есть вопиющий уровень аварийности, и как говорит товарищ Каганович, у неё должны быть фамилии и должности. Не одна, одному такое не провернуть. Вот и подозрения на заговор. А где они могли снюхаться? Да в Испании же, без пригляда НКВД. Ну, и понеслась езда по кочкам. Время-то такое, лучше лишнего пристрелить, чем виновного пропустить.

Это версия, гипотеза. Для установления истины надо быть историком, и не просто историком, а доступ во все архивы иметь. Но версия рабочая, у меня других просто нет. Даже что-то придумать и сочинить на пустом месте не могу. Берия мог и понимать, что расстрелянные не виноваты, но оставить без реакции гнев вождя тоже не мог. Надо бы ярость Сталина как-то купировать. Вот аварийность — вот фамилии виновных. Всё понятно. Ну, а там случись война и тогда на аварийность никто не посмотрит. Упал самолёт, значит, немцы сбили. Так что с меня взятки гладки, — так мог рассуждать Лаврентий, которому поручили разобраться с этим делом.

Попробую. Попытка — не пытка. Если не получится, Копца всё равно не отдам, друг мне Берия или нет.

9 апреля, среда, время 16:15.

Москва, Кремль, кабинет Сталина.

— Политбюро, товарищи, очень обеспокоено крайне высокой аварийностью в военно-воздушных силах. И есть мнение, товарищи, что виной всему расхлябанность и халатность лётчиков. Нельзя снимать вину и с руководства, которое покрывает случаи нарушения дисциплины.

Сижу, поглядываю на притихшее начальство, ожидающее кому сейчас прилетит и сколько. Впрочем, непричастные к ВВС спокойны. Не их сегодня «праздник». И я спокоен, и не просто так сижу, когда попадаю в поле зрения вождя, еле заметно улыбаюсь. Намеренно это делаю. Рассчитываю, что ничего мне не будет, не мой день, а прикрыть авиаторов очень хочется.

— Два-три самолёта каждый день! — раздражение в голосе Сталина становится ощутимым, — это нэ допустимо!

О, уже акцент пошёл. Когда Сталин начинает злиться его кавказский акцент становится более тяжёлым.

— Вам смишно, товарищ Павлов?! — Сталин резко останавливается и упирается в меня пожелтевшими, — ещё один признак гнева, — глазами.

Как я ни готовился, как ни старался незаметно вызвать огонь на себя, подскакиваю от неожиданности.

— Никак нет, товарищ Сталин! — гаркаю, но тут же сбавляю тон, — о своём вспомнил, забавном. Я вам потом расскажу, товарищ Сталин. Вам понравится — обещаю.

Вождь ещё посверлил меня глазами, но чувствую, гнев отступает.

— Ви что-нибудь можите сказать по поводу аварий?

— Мне предоставляется слово, товарищ Сталин? — уточнить не помешает.

— Да. Гаварите, товарищ Павлов.

— Хорошо, — одёргиваю китель, — а с чего, товарищи, мы взяли, что аварийность чересчур высока? Да, это крайне неприятно, что у нас разбивается столько самолётов, гибнут лётчики. Но почему мы решили, что это недопустимо много?

В зале зависает тишина, многие переглядываются: «Куда это Павлова заносит?». Сталин тоже не находит слов, но глаза опять наливаются жёлтым.

— Для того, чтобы что-то оценить, надо это что-то сравнить, — поясняю свою мысль. — А с чем или с кем мы сравниваем свою аварийность при обучении лётчиков? Вот, смотрите!

Выставляю перед собой вертикально расположенные ладони, показываю всем.

— Какое здесь расстояние? Как узнать? Приставить линейку, правильно? То есть, сравнить с каким-то эталоном. С каким эталоном мы сравниваем нашу аварийность?

Только сейчас присутствующие и сам Сталин задумываются. Доходит моя мысль. Ну, и слава ВКП(б).

— Есть у нас статистические данные по аварийности в Германии? В Англии? В уже поверженной Франции? Они же занимались подготовкой своих пилотов?

Оглядываю всех. Лица озадаченные, действительно, а с кем мы сравниваем? Сталин сужает глаза, но жёлтый блеск притухает.

— Насколько я понимаю, таких данных нет. Значит, оценить объективно уровень аварийности мы не можем. Если, к примеру, в Германии разбивается при обучении пилотов полсотни самолётов в год, то наши восемьсот выглядят ужасно. А если две тысячи? А если пять тысяч?

— Это вы хватанули, товарищ Павлов, — удивляется моим фантазиям Молотов.

— Мы этого не знаем, товарищ Молотов, — парирую я, — но пусть, к примеру, в Германии разбивается пятьсот-шестьсот машин. Всё равно, в таком случае, мы выглядим неплохо. У них педантизм рабочих в крови, промышленной культуре лет двести, если не больше, так что заводского брака должно быть меньше. Это мы только-только становимся индустриальной державой, а они давно такие.

Задумчивый Сталин успокаивается окончательно. Напряжение в кабинете спадает, всем кажется, что гроза миновала.

— И всё-таки, товарищ Павлов, что ви предлагаете?

— Предлагаю подумать над тем, как уменьшить заводской брак и по-новому выстроить обучение пилотов.

— Мы слышали, что вы что-то делаете в этом направлении. Почему не доложили об этом? — акцент почти совсем исчезает, публика в кабинете отчётливо расслабляется. Кажется, головы сегодня не полетят.

— Так не о чем докладывать, товарищ Сталин, — развожу руками, — у меня, как и присутствующих планов в голове может быть много. Дайте мне возможность, я вам три дня подряд о своих планах и мыслях буду рассказывать. Только какой в этом толк, если результата нет?

— Почему нет результата?

— Ну, как почему, товарищ Сталин? Завод не может выпускать продукцию, если он ещё не построен. Мы пока не выстроили полноценную систему подготовки пилотов, с целью повысить качество их обучения и одновременно снизить аварийность.

— Вы уже снизили аварийность. Мне докладывали.

— Да это не то, товарищ Сталин, — слегка досадливо морщусь, — я просто запретил летать неопытным лётчикам. Но это временная мера. Могу рассказать, как мы планируем решать этот вопрос.

— Рассказывайте.

Я и рассказал. Что мне, жалко, что ли. Зря что ли я выписал себе сотню У-2.

— Есть такая у лётчиков беда. Ночные полёты, — кто-то одобрительно хмыкнул. — Зачем лётчикам летать на Мигах или ишачках по ночам, рискуя разбиться. Надо выпускать их на У-2. Даже если заблудиться, сядет на любое поле или дорогу. Разбиться на У-2 практически невозможно. Даже если лётчик вдруг сознание потеряет, самолёт сам плавно снизится и, если не угодит в препятствие, благополучно сядет.

Перевожу дыхание.

— Опыт лётчика он не только в искусстве управления самолётов. Способность к ориентированию. Разве обязательно её развивать на дорогих истребителях или тем более бомбардировщиках. А кто это сказал? Совсем нет.

— Мы ещё не знаем и никогда не узнаем, сколько самолётов разбивается из-за того, что лётчик теряет сознание при перегрузках. В лётных училищах есть проверка на устойчивость к перегрузкам? Я просто не знаю.

Народ переглядывается, ответа не слышу. Да мне и не надо. На самом деле я знаю, что на центрифугах курсантов в училищах не тренируют. Не додумались ещё.

— Мы заказали и уже получили кинооборудование. Хотим делать для лётчиков, а может и не только для них, учебные фильмы. Тоже помогут натренировать умение ориентироваться. Строим тренировочные комплексы на основе неисправных или разбитых самолётов. Лишь бы кабина была цела.

Делаю паузу. Пора заканчивать.

— Примерно так, товарищи. Но прошу понять меня правильно. Всё очень сыро, и как система пока не работает. Вот создадим учебно-тренировочный полк, сможете всё увидеть своими глазами.

— Когда вы его создадите? — вождь опять сажает меня на крючок. Ненавижу, когда со мной так делают, но деваться некуда. Возьму с запасом, все так поступают.

— К лету, если препятствий не будет, учебный полк заработает, — так-то, кровь из носу, планирую в мае начать работу на полную катушку. У меня под задницей уже давно горит.

— Хорошо, — против своего обыкновения вождь не ужесточает мне сроки, — товарищу Рычагову поручим оказать вам всевозможную помощь. И первого июня вы поделитесь опытом с начальниками училищ и ВВС округов.

Мирно при моём вмешательстве заканчивается это заседание. Правда, мне приходится уделить вечером массу внимания Паше Рычагову. Озадачил его созданием центрифуги. А Паша озадачил мой организм таким количеством алкоголя, который он выдержал с большим трудом. Чувствует Паша, что сегодня был его второй день рождения?

Видно, что вождь удовлетворён. Да, много самолётов бьётся, но как говорит товарищ Павлов, ещё неизвестно, так ли уж много. Может, это неизбежное зло, болезни роста. Наверняка озадачит разведку разнюхать, а как там у немчуры дела? И даже если мы будем выглядеть не совсем, гнев ужё улёгся, работа в этом направлении ведётся, нэ будэм мэшать товарищам, товарищи…

И память у Сталина цепкая. Я и сам за разговорами забыл, что обещал что-то смешное поведать, а он меня задерживает и заставляет исполнять обещанное. Рассказываю о случае с командармом Голубевым, который смешно пугается немецкого языка. Иосифу Виссарионовичу действительно понравилось, как хитро я заставил подчинённых учить немецкий язык и пользоваться радиостанциями.

Домой вырываюсь только рано утром. Дремлю в самолёте, меня в округе мои недокованные гвозди ждут.

Конец главы 10.

Глава 11. Тяжело в учении — 2

9 апреля, среда, время 14:25.

г. Гомель, станкостроительный завод.

— Владимир Ефимович, здравствуй, — в кабинете директора трубку держит генерал Васильев Пётр Михайлович, — мне бы командующего. Что? В Москву улетел? Сегодня вечером вернётся? Но это поздно будет.

— Тут вот в чём дело, Владимир Ефимович, — Васильев садится на стул, поняв, что разговор затягивается, — мы изготовили огневую точку для УРов. Да, «стакан». Надо бы испытать и командующему посмотреть. Хорошо, понятно.

Васильев кладёт трубку, смотрит на своего собрата по инженерным делам. Михайлин (Иван Прокофьевич) молча ждёт.

— Климовских говорит, чтобы мы ехали на Бобруйский артполигон. «Стакан» будем испытывать завтра, как раз и командующий подъедет.

— Покидаете нас, товарищи генералы? — спрашивает до сих молчавший директор завода.

— Не надолго, — то ли успокаивает, то ли угрожает генерал Михайлин, — если командующий примет работу, то вам заказ будет, не меньше сотни.

— Заказ, это хорошо, — осторожно высказывается директор, — а металл будет?

— Если что, танки переплавишь. Но это в крайнем случае, — Васильев взялся отвечать на вопросы, — броневую сталь расточительно пускать на второстепенные части. Разберёмся. Транспортом нас обеспечишь?

— Куда ж от вас денешься? — директор вздыхает и берётся за телефон.

10 апреля, четверг, время 10:35.

Бобруйский артполигон.

— А зачем со всех сторон закопали? — смотрю на двоих не из ларца, неодинаковых с лица генералов, — как смотреть, что происходит внутри?

Генералы переглядываются.

— А зачем, Дмитрий Григорич? — отвечает Васильев, — снаружи всё прекрасно будет видно.

— Да? — тяжело задумываюсь. Тяжело после вечерних посиделок с Пашей Рычаговым мозги включаются. Вроде есть в словах резон.

— Если не закапывать со всех сторон, может наклониться в ту сторону после попадания, — выдвигает ещё один аргумент Михайлин. Тоже верно.

— Ладно, пошли, — тяжело встаю, тяжело иду на позицию, где разворачивают сорокопятку. Поодаль, пока зацепленная за грузовик стоит трёхдюймовка образца 30-го года, как подсказывает мой генерал. То-то она мне древней кажется. Колёса не обрезинены.

Смотрю на водителя, который что-то у меня спрашивает. Что-то вспыхивает в голове. Он говорит «аккумулятор»? Почему меня так колыхнуло от этого слова? Что он там мне сказал? Ага, спрашивает, куда пушку лучше везти, боится за аккумулятор, который вот-вот сядет.

Смотрю на оставленный нами вкопанный «стакан» под укреплённой башней от Т-26. Стрелять надо с двух сторон, но не напротив друг друга, чтобы не угодить по сослуживцам. Под углом градусов девяносто будет нормально. Хм-м, соображаю ещё, будь проклята та наливка, которой меня Паша угостил.

— Отъезжай вон туда, — показываю рукой, — видишь тот чахлый кустик? Вот сразу за него пушку надо поставить.

Водитель козыряет и бежит заводить свой тарантас. Оживляются и остальные. Смотрю им вслед и всё думаю, зачем мне аккумулятор?

Стреляли с двух сторон, целясь по «щекам», двум сторонам от башенной пушки.

— Совсем слабо помяло, — заключает Васильев о повреждении внутренней оболочки. Пробой внешней был гарантирован. Что может сталь в семь миллиметров? Толстую, если она не пятьдесят мм, ставить нет смысла. Любую другую снаряд пробьёт. Самое главное препятствие наполнитель между простенками, обычный гравий.

— Надо было песком ещё засыпать, — высказываюсь я. Васильев пожимает плечами, по лицу вижу, что он сомневается.

— Если гравий будет пересыпан песком, то при входе снаряда трение будет больше, — объясняю я. Точно я не уверен, плотную засыпку может ударной волной разметать. Решить всё окончательно может только эксперимент. Поэтому даю отмашку на выстрел из трёхдюймовки.

Подходим. Дырища во внешней оболочке намного больше и живописнее. Васильев нетерпеливо убирает камни, обращает сияющее лицо.

— Не пробило! Есть трещина и прогиб, но пробоя нет!

Ну, и замечательно. Кисло улыбаюсь и заставляю красноармейцев досыпать песком и грунтом с тыла башни. Пушку приходится перетаскивать, башню заклинило, не повернёшь. Если экспериментировать, то до конца.

Пушка бахает ещё раз. Промахнуться со ста метров трудно. Идём смотреть. Х-ха! Пробоя тоже нет и вмятина внутри не такая уж и страшная. Интересно, а бронебойный возьмёт? Но таких у нас нет.

— С песком лучше, — фиксирует результат Михайлин, — башня будет тяжелее, надо поворотный механизм усилить.

— Выкапывайте и увозите обратно, — командую генералам. На начальника полигона стоит только глянуть, как он вытягивается и рапортует:

— Транспорт будет предоставлен, товарищ генерал армии.

— Доберетесь до места? — спрашиваю своих генералов, — я в Барановичи, если кому надо поехали.

Поехал Васильев, ему в штабе что-то понадобилось. Что же мне так засело это слово «аккумулятор»?

Решён вопрос с ещё одним гвоздём. УРы будут усилены. Директор обещает за месяц склепать не меньше восьмидесяти «стаканов», если металл будет. Металлопрокат мне в наркомате обещали. Эти двое из ларца пройдутся сначала по Гродненскому УРу, потом Осовецкий, Замбровский, Брестский. Неисправных танков категории IV у меня не хватит. Дополним категорией III, хоть они ещё дышат. Сниму с них башни и на УРы. С самими танками надо думать, что делать. Надо спросить завтра Васильева, как там дела с оживлением моторов.

11 апреля, пятница, время 08:35.

Барановичи, резервный штаб округа.

— Изнутри вашу работу не посмотрел, — с лёгким осуждением смотрю на Васильева, — личному составу удобно будет?

— С мягким креслом не сравнить, — после короткого раздумья отвечает генерал, — но воевать можно.

— Сделайте вот что, — Америку не открываю и велосипед не изобретаю, всё придумано до нас, — поставьте один «стакан». Выберите место, наиболее неудобное для атаки с той стороны, там и поставьте. А потом внимательно выслушайте, что скажут красноармейцы, которые опробуют огневую точку. Кстати, вентиляцию продумали?

— Там длинная щель есть для ствола пушки. А делать какие-то дополнительные отверстия опасно. Лишняя возможность для вражеских огнемётов.

— Ладно. Действуйте, — и перехожу к другому вопросу. — Что там на заводе говорят по поводу ремонта двигателей?

— Говорят, что нет оснастки и профильных станков, — докладывает генерал. — Советуют отправить на завод-изготовитель. В Рыбинске.

— Выясните эту возможность, созвонитесь с дирекцией Рыбинского завода. И командируйте туда кого-нибудь толкового, пусть изучит возможность ремонта движков у нас на месте.

— Если они возьмутся, — замечает Васильев.

— Если возьмутся, — соглашаюсь и думаю: а если нет? Не должно быть вообще-то. Как-то они делают цилиндры и поршни. То, что быстрее всего из строя выходит.

— Параллельно продумайте изготовление из Т-26 тягачей. Партию штук в пятьдесят надо сделать. Убрать всё лишнее. Башню, боковую броню подрезать, пусть будет открытый, лишь бы легче стал. У Т-26 мотор слабый, столько груза не тянет. Если получится шеститонный тягач, замечательно. Хоть что-то сможет утащить.

— Боковую броню на Гомельский завод отправлю, — тут же пристраивает будущие обрезки Васильев.

— Владимир Ефимович, — смотрю на Климовских, — приказ из наркомата о переподчинении мобскладов пришёл?

— Так точно! Только там указано: «в случае особых обстоятельств», в расшифровке в числе прочих указаны «военные действия по любой причине».

Всё правильно, так и договаривались. В приказе никто не будет прямо писать, что мы ждём нападения Германии. Нам за это фуражки быстро снимут, вместе с головами.

— Когда какое-то из стройуправлений освободится, пусть займётся строительством аэродромов. И основных и резервных. Не обязательно бетонных. Бетонку разрешаю только в Белостоке и здесь, в Барановичах. Все остальные — восточнее Минска. Подробности утрясёте с Копцом…

Занимаюсь текучкой, а в голове будто шип сидит. Ночью приснился сон, из которого помню только эпизод, короткий фрагмент, всплывший из глубин памяти. Возвращаюсь домой откуда-то, из подъезда выходит тот сосед, который возился со своей «Ауди», с каким-то приятелем. Дежурно здороваемся и расходимся. Одну фразу мельком улавливаю, когда они отходят. Приятель соседа говорит ему: «Подсоедини сидюк к отдельному аккумулятору…». Это всё. И что это значит?

Совещание идёт по накатанной, дела как-то идут, обучение войск усиливается, оборонительные редуты подготавливаем к укреплению… так, я обещал Тимошенко сдвинуть мобсклады!

После того, как всех отпустили, сидим с начштаба целый час, прикидываем, где лучше и удобнее разместить склады. Те самые, из-за бессмысленного уничтожения которых в начале войны, страна потом года полтора опомниться не могла.

Принципы здесь простые, что я и объясняю Климовских.

— Крупные мобилизационные пункты будут в Барановичах, Гомеле, Минске. Поэтому львиная доля снаряжения для мобилизованных должна быть в этих городах. Остальные — на востоке: Витебск, Орша, Могилёв, Смоленск. Восточные начнут работу чуть позже, хотя для них тоже надо запасти обмундирование, снаряжение, оружие и боеприпасы.

— А Белосток?

— Белосток, Кобрин, Пинск, Гродно и прочие — вне учёта. Там надо оставить столько, сколько им не хватает для укомплектования полных штатов.

— И всё?

— И всё, — взглядом предупреждаю против дальнейших расспросов. Все эти приграничные территории в зоне повышенного риска. Не собираюсь рисковать своими ресурсами сверх необходимого.

— Командарму-10 ГСМ оставить километров на пятьсот движения всей массой. Остальное — лётчикам. Вооружения: пушки, пулемёты — вывезти в Барановичи.

Потом наметили новые точки дислокации для нескольких складов с востока. Я напирал на те, которые слишком близко находятся к Киевскому и Прибалтийскому округу. Потом кое-что вспоминаю и, тыча в карту, говорю:

— Айн, цвай, драй… — перехожу на немецкий. Климовских улыбается и поддерживает.

— Trophäe Waffen zu verschenken… — поднимаю вопрос трофейного польского оружия. Его надо отдать УРам. Со всеми припасами. Это вещь одноразовая. Там калибр 7,9 мм, 9 мм, у нас такого нет.

Ещё раз уточняю по карте все решения. По аэродромам и складам. Убеждаюсь, что начштаба всё усвоил.

— Auf Wiedersehen, — прощаюсь, отпуская его из своего кабинета.

Стою у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Аккумулятор, мать его! Что это значит? А если просто и тупо поступить по рецепту, запитать радиостанцию от независимых аккумуляторов? Где только их столько набрать, радиостанция энергию жрёт, как не в себя… Стоп!

Встряхиваю головой, хватая всё время ускользающую мысль за хвост. Питание радиостанции идёт от генератора. Генератор даёт энергию всем устройствам, значит, они все висят на нём параллельно, на общем проводе. Вот оно! Помехи идут по питанию! Скачки напряжения при включении/выключении, всё это лезет в радиосхему…

Не мальчик, чтобы бегать, но быстро покидаю штаб, на машину и в Мачулище. Моё крылатое такси меня там ждёт.

11 апреля, пятница, время 12:35.

Минск, аэродром Мачулище.

— Твои радиотехники ходят, как варёные, — посмеивается комдив Туренко.

Мы сидим, обедаем, и у лётчиков обедать всего лучше. Даже не знаю, кого наша любимая страна кормит лучше, своих доблестных генералов или сталинских соколов. Кажется, им даже шоколад положен, но только летающим. Это правильно. В который раз поражаюсь брутальности эпохи. Все хладнокровно рассуждают о потолке самолётов и не задумываются, а каково лётчику? На высоте пять тысяч метров кислорода почти в два раза меньше, чем на земле, за бортом даже летом минус пятнадцать-двадцать. А если высота десять тысяч? Плотность воздуха ровно в три раза меньше, за бортом минус пятьдесят. А кабина, между прочим, не герметичная!

Поэтому реально самолёты редко залетают выше пяти-шести километров. И не важно, что там у них в ТТХ записано. Потому я и требую от казанцев герметизации кабины и салона. В моих планах висеть на высоте восемь-девять километров часами. Работа при минус сорока и давлении меньше половины атмосферы это не работа, это каторга для самых отъявленных висельников.

— Мои техники сейчас проснутся, — прикончив рассольник, уверенно заявляю я, — за тем и приехал.

Туренко Евгений Георгиевич у меня пока полковник. И долго им ещё будет, он же это звание недавно получил, при переводе ко мне.

Мою охрану и адъютанта Туренко широким жестом тоже накормил. Столовая переполнена народом. Но никакого перерасхода комдиву нет, мои ребята отдали часть сухого пайка. Они всегда его с собой носят, мало ли куда их генерала занесёт.

Своих техников что-то не вижу. На мои оглядывания Туренко поясняет:

— Уже пообедали. Сейчас около вашего самолёта слоняются.

Не тороплюсь, хотя нетерпение нарастает. Устойчивое ощущение, что проблема фактически решена. Как часто бывает, разгадка некоей тайны или загадки поражает своей простотой и очевидностью. Именно ощущение очевидности, вызывающее чувство досады, — почему сразу не догадались? — первый признак стопроцентного попадания. Да, именно в этом всё дело…

Допиваю компот, встаю. Не сразу. Мой генерал не додумался бы, а я подождал, когда закончит мой адъютант и парни охраны.

Через десять минут. В салоне ТБ-7.

Ш-ш-дын-нь! Полёт Хадаровича останавливает борт самолёта. Тяжёлая у генерала рука, в своей жизни в числе слабосильных никогда не ходил, но и таким крепким не был. Хладнокровно наблюдаю, как главный радиотехник всех моих ВВС после генеральской затрещины сползает на пол. Мой Саша ещё более хладнокровен, чем я. Зато еврейско-белорусские клевреты Хадаровича испуганно забиваются в угол.

Внимательно оглядываю внутренности радиостанции. Особых разрушений не наблюдаю, слава ВКП(б).

— Я же запретил тебе лезть в радиостанцию, — мирно сообщаю Хадаровичу, который начинает оживать. — Ты знаешь, что за невыполнение приказа я могу пристрелить тебя, и мне за это ничего не будет?

Лукавлю. В военное время могу, в мирное только под трибунал. Хотя неизвестно, что хуже. Кому как.

— Если радиостанция не будет работать, под трибунал пойдёшь, — сейчас не лукавлю, это я запросто.

— Работает она, что с ней будет… — бурчит Хадарович. Вставать не спешит, это правильно. Инстинкт у него есть, я не всё выплеснул, могу и добавить.

— Есть, чем похвастаться?

Все трое грустно переглядываются. Понятно, можно не допытываться. И в радиостанцию полезли не от хорошей жизни, от безысходности. Ладно, развлекаться гноблением подчинённых приятно, но у меня времени мало.

— Слушай внимательно, Хадарович, и не говори потом, что не слышал. Поговорил я со знающими людьми, не тебе чета.

Делаю паузу, мне нужно, чтобы мои слова отпечатались в их мозгах глубокой гравировкой.

— Помехи идут по питанию от генератора. При работе остального оборудования неизбежны скачки напряжения. Они и воздействуют на входной контур радиостанции. К питанию надо повесить мощный конденсатор, тогда…

Здесь делаю паузу намеренно, как бы спотыкаюсь. Мне надо сделать вид, что я тупо запомнил, как попугай. Не будем до конца рушить миф, что у генералов весь мозг ушёл в лампасы.

— …тогда переменная составляющая тока уйдёт через него. Можно ещё включить последовательно индуктивность, но не будем спешить. Конденсатор побольше найдётся?

— Дополнительный сглаживающий фильтр, — потрясённо бормочет Хадарович, — да, найдётся конденсатор…

— Действуйте, — направляюсь к выходу, спускаюсь на волю. Пройдусь по взлётке, гляну на работу строителей, моим радиотехническим юношам надо время дать.

— Скоро до конца дойдут и повернут обратно, можно будет тяжёлые самолёты сажать, — голос у Туренко довольный.

Да, строители время зря не теряют. Надо бы…

— Саша, запиши для зампотылу: премировать личный состав за ударную работу. И надо им дать хотя бы пару дней на увольнительные.

О подчинённых надо заботиться.

— Товарищ генерал, а нельзя ли нам тоже Яков побольше, — рожает сокровенное полковник. Надо же, никто МиГ-3 не хочет. Уж больно сложен в управлении.

— Нет, полковник, — разочаровываю мужика, — твоя дивизия будет решать задачи ПВО, поэтому МиГ-3 и точка. Говорят, они на высоте очень не плохи. Если будет возможность, дадим сколько-то Яков, но особо не надейся. Больше одного звена точно не получишь. Возможно, будет эскадрилья дэбэшек, — дальние бомбардировщики по звукосочетанию ещё «дубами» можно обзывать, но не уважительно будет, — но это мы позже решим.

Поставку МиГ-3 жду с содроганием. Вот где аварийность начнётся. Очень осторожно надо подходить к их освоению.

— Ты же был у Сурина? Усвоил, как капониры строить? — на мои слова Туренко кивает.

— Да. Как раз здесь, — показывает на лесок, — и поставим. Завтра линию электроснабжения начнём тянуть.

Идём к лесочку, заходим вглубь. Так себе лес, жиденький и кое-где узенький.

— Пустые места засади деревцами. Сразу не вырастут, но за лето сколько-то подрастут, — без ЦУ не могу обойтись, генерал я или хто?

— Лес-то ладно, — мы выходим к полосе, — а вот как тебе поставить ложные цели? Неисправных самолётов у тебя не скоро накопится.

— Сделать макеты? — предлагает полковник.

— На макеты тоже материал уйдёт, — во мне часто просыпается прижимистый крестьянин, что считает каждую копейку. Это мой генерал себя проявляет, я-то городской человек по жизни. Что-то негодное просто выбрасываю, а дореволюционный селянин за каждую стеклянную бутылку руками и ногами держался.

Но сейчас я с ним согласен. Макет надо делать деревянным, обтягивать тканью, рисовать на ней что-то. Ткань жалко, даже мешковину. Деревьев у нас хватит, но это сколько человеко-часов уйдёт. У меня тысяч шестьсот в подчинении, но чувствую, как это мало.

— Где будешь зенитки ставить? — вопрос на засыпку, но полковник не тушуется. Уверенно показывает места. Всё правильно. При заходе хоть на ложное расположение, хоть на реальное, как раз самолёт будет напарываться на зенитный огонь. Линейное расположение прямо приглашает бомбить и стрелять именно по линии. Правда, немцы тоже наверняка об этом знают. Но и тогда, баш на баш. Малоэффективный зенитный огонь меняем на малоэффективную бомбёжку.

Мы уже собирались возвращаться, как зарокотала движками моя тэбэшка. Хадарович не спит, вот что генеральская животворящая затрещина делает.

Когда подходим, торопиться у меня нет желания. Появляется и крепнет уверенность, что всё в порядке. И настолько я перегорел, что и радости особой нет. Может потом появится?

Из самолёта выглядывает Хадарович. Завидев нас, выпрыгивает и бежит навстречу. Ну, точно, всё в порядке. Вон как сияет.

— Товарищ генерал! Всё в порядке, надо бы в полёте опробовать, не все устройства можно включать на земле, — торопливо объясняет радиотехник, яростно жестикулируя.

Слегка переждав взрыв эмоций, выдаю очередные ЦУ.

— Товарищ полковник, выдели самолёт, отдай этим ушлёпкам. Пусть сделают то же самое. Надо добиться, чтобы связь между самолётами была, когда движки обоих работают. Опробуйте связь со штабной радиостанцией…

— Да я самую лучшую машину выделю! — полковник заражается энтузиазмом от Хадаровича.

— Не надо самую лучшую. Самые лучшие потом, когда всё отработано будет.

— Хадарович! Ты подбери самый подходящий вариант конденсатора. По надёжности, цене, габаритам и всё такое. А то выберешь самый редкий и дефицитный. Нам несколько тысяч надо. По всем самолётам пройтись, а потом танками займёмся. Понятно?!

Хадарович неуклюже делает под козырёк.

— Так точно, товарищ генерал!

— Сделаешь два истребителя у полковника, пусть попробуют в полёте между собой поговорить и со штабом.

В Минск забираю с собой Хадаровича. Ему надо решить вопросы с комплектующими. А я время с семьёй проведу. Опять их долго не видел.

14 апреля, понедельник, время 09:35.

Барановичи, резервный штаб округа.

Аэродром 187 ИАП, 60-ой авиадивизии.

Аэродром тоже не бетонный, нашим стройуправлениям есть куда силы приложить. Иван Иваныч идёт рядом грустный. Мы проходим мимо двух учебных самолётиков, на которые он смотрит с досадой и жалостью. Ещё одна дивизия, которой нет. Копец отговорил меня от стройки аэродрома в Столбцах. Нет, резервный мы там приготовим, так на всякий случай. Но учебный центр решаем сделать здесь. Поодаль стоят ДБ-3, те самые с киноаппаратурой.

— Ты чего такой квёлый? — знаю причину, риторически спрашиваю.

— Как чего? Авиадивизия только на бумаге.

— Так это ж хорошо, — беззаботность так прёт из меня, — как раз центр построим, личный состав прибудет, вот и начнём обучение.

— Да когда он прибудет? — на лице главного лётчика вселенская скорбь.

— 1 мая, как-то так, — выкладываю припасённые козыри, — так что тебе придётся повертеться…

— Дмитрий Григорич, да где вы их возьмёте?! — боится верить своему счастью генерал. Но радости я ему убавлю.

— Нам начинают МиГ-3 массово поставлять, вот несколько десятков и получишь.

Не смущает его тип предлагаемых машин. Хотя всё про них знает.

— Откуда лётчиков возьмёшь, Дмитрий Григорич?

Откуда, откуда? От верблюда! Откуда они берутся?

— Да из училищ же, Иван Иваныч! Откуда ещё мы лётчиков получаем?

— А-а-а, — разочарованно тянет главком, — я-то думал…

— Думать никогда не вредно. Но лучше не подражать твоему тёзке Иванушке-дурачку, — и начинаю втолковывать политику партии и правительства в интерпретации командующего округом, то есть, меня.

— Мы затребуем крупную партию выпускников. Заканчивать обучение будут здесь, — топаю ногой по земле. — Свои требования подкрепим тем, что у нас налажено обучение с использованием новых методик. Сюда пригоним человек триста-четыреста, может больше. И будем выжимать из них всё. Они весь день будут проводить за тренажёрами, в полётах на учебных самолётах, в просмотрах учебных фильмов. Ни одного часа без занятий быть не должно…

Прерываюсь. Грусть на лице моего главкома ВВС меняется озабоченностью пополам с предвкушением. Несколько сотен, пусть неопытных и молодых, но лётчиков! Это ж какой приток народа! Двести лётчиков — уже дивизия полного состава.

— Пригонишь сюда У-2. Те, которые с имитацией кабин истребителей, все сюда. Учи сразу на новые истребители, Яки, МиГи. Со старыми, как получится. Работы у тебя непочатый край.

Мы прошлись по взлётке, я глянул на карту, огляделся.

— Смотри, какой овражек симпатичный, — мы идём туда. Оглядываю его и остаюсь удовлетворённым.

— Здесь удобно будет кинозал сделать. Крыша вровень с землёй, чуть выпуклая, водонепроницаемая и закрытая грунтом в полметра.

— Стальную крышу придётся делать. Иначе не выдержит.

— Какую надо, такую и сделаем, — но я задумываюсь. Быстро такого не сделаешь даже ударными темпами. Придётся делать резервный кинозал, но это не страшно. Их всё равно нужно два, как минимум.

— Второй кинозал сделаешь в другом месте, — тычу пальцем в карту, — к примеру, здесь. Главное подальше, чтобы одной бомбёжкой всех не накрыло. Барачного типа, по-быстрому. Только учти, что это кинозал, поэтому барак нестандартный с наклоном пола, хотя бы лёгким, чтобы всем было видать. Человек на сто, больше не надо.

Копец молчит, что-то прикидывает. Окончательно ставлю задачу.

— 25 апреля я приеду сюда и буду смотреть в этом зале первый учебный кинофильм.

Копец смотрит с ужасом, я — хладнокровно.

— Что? Один взвод строит барак за десять дней. Особо не торопясь. Пригони роту…

— Всё равно не успею.

— Возьми людей и технику из Столбцов. Взлётку там пусть заканчивают, остальных сюда, — жалость к парню берёт верх, — ладно, можно на пару дней позже. Но больше не дам. У нас кроме этого полно работы. Посоветуйся с киношниками, вдруг у них какие-то особые требования. И начальник строуправления вроде опытный мужик, что-то может подсказать.

— И сразу берись за второй кинозал. Или даже параллельно, у нас времени совсем нет. Там тренажёры будут стоять, — валю и валю на его плечи, аж совесть мучает. — Не переживай. Я тебя не оставлю. Любую помощь окажу. Ты главное — не тормози.

— Где тренажёры брать? — мрачно спрашивает Копец.

— Не твоя забота, — грубо и насмешливо обнадёживаю я. — Видишь, я тебе уже помогаю. Да и эти киносъёмочные самолёты не ты ведь пробивал. Ты их только получил.

— Скажи, Дмитрий Григорич, а куда ты так лошадей гонишь? Куда спешишь? Что-то знаешь, чего мы не знаем? — Копец смотрит испытующе. Прямо в точку угодил, но признаваться в своих нелегальных знаниях мне никак нельзя.

— Война начнётся в июне, — спокойно говорю я и вперяю в генерала холодные глаза, — через пару месяцев, если нам повезёт. Если не повезёт, то раньше.

— Москва так считает? — осторожно, очень осторожно спрашивает Копец.

— Москва, — в этом слове надо слышать слово «Сталин», — не исключает такой возможности. Но этого не говорят даже наркомам.

Поверит или не поверит? Краем глаза, но внимательно наблюдаю. Всё-таки он ещё очень молодой, такого развести, раз плюнуть. Поверил. Многие считают, что у генерала Павлова особые отношения со Сталиным. Демонстративное сближение с Берия возносит мой авторитет на высоту Эльбруса. Не важно, что сам я точно знаю: если что, то Лаврентий и меня, не моргнув глазом, в распыл пустит. Это я знаю, остальные так не думают.

Так что верит мне Копец. Брутальная эпоха и очень доверчивая.

— Но об этом никому ни слова. Брякнешь — под трибунал пойдёшь, — предупредить не вредно. И тоже в духе эпохи. На каждой радиостанции надпись: «Помни! Враг подслушивает!».

Надо бы мне ещё кое с кем поговорить…

16 апреля, среда, время 14:15.

Концлагерь близ монастыря «Оптиной Пустынь» под Козельском.

— Пся крев! Курва генеральска! — отчаянно вырывающегося человека в потрёпанной военной форме с незнакомыми знаками различия выволакивает в коридор пара дюжих конвойников.

У-ф-ф-ф! Какой яростный молодой человек! Набросился сразу, как только я представился, пришлось снести его правым боковым, а там и Саша с переводчиком подоспели.

За закрывшейся дверью слышится азартное хеканье, глухие удары, яростные вопли сменяются рычаньем и стонами. Источник звуков быстро удаляется и стихает.

— Я вас предупреждал, товарищ генерал армии, — совсем молоденький лейтенант НКВД не избегает соблазна, присущего людям в таких случаях, — этот Казимир у нас из самых…

Вместо словесного определения крутит рукой у головы. Понятно, «повёрнутый на всю голову», как-то так.

— Что у вас тут, товарищ генерал армии? — в допросную входит плотный среднего роста майор.

— Ничего даже не успел, товарищ майор госбезопасности, — развожу руками, — только поздоровался. Я надеюсь, вы его сразу не расстреляете?

Это я так пошутил.

— Зачем? В карцере посидит — остынет. Карцер же для кого-то организован, — как-то я и не определил, поддержал мою шутку майор или не понял.

— Будете ещё с кем-то разговаривать, товарищ генерал армии?

— Конечно. Давайте кого-нибудь поспокойнее.

Чуть не два дня сюда добирался и через полчаса уехать? Не, выжму из этой поездки всё, что можно. Зря что ли до самого Лаврентия дошёл, чтобы допуск получить?

Через пять минут вводят третьего. Первый отказался разговаривать, второй ещё хуже, посмотрим, что дальше будет.

— Поручик Янек Даменски, — представляется вошедший. Ну, и слава ВКП(б), вроде, действительно, спокойный, судя по тону.

— Генерал армии Павлов, — предыдущий поляк среагировал именно на это. Видать, слышал что-то обо мне или сталкивался с моими ребятами и воспоминания не самые счастливые. Нет, этот не дёргается. Переводчик предлагает сесть, поляк устраивается за столом напротив меня.

Ломаться поляк не стал, хотя смотрит хмуро. От предложенной папиросы не отказывается. Меня местные энкаведешники инструктировали, как вести допросы, но не специалист я в этой области. Мой генерал ещё знает, как выбивать сведения, но подходы всякие искать, нет, это совсем другая опера.

— Господин поручик, меня, как военачальника давно мучает один вопрос, — говорю после заверения, что это не допрос, а просто беседа, делаю паузу, всё-таки попытаюсь вызвать у поляка интерес к разговору. И надо дать время переводчику. Поручик его останавливает.

— Я понимаю разговор по-русски, — останавливает переводчика поляк, — спрашивайте, господин генерал.

— Всегда считал польскую армию не самой сильной, но вполне боеспособной. По моему мнению, польская армия могла доставить большие проблемы любой армии Европы, — не совсем так я считаю, но погладить вдоль шерсти, почему нет? — как так получилось, что немцы разбили вас настолько быстро?

Поручик аж темнеет лицом. Настроение его явно портиться. Ну да, кому охота вспоминать, как его поставили в позу и попользовали лихо и с азартом. Поручик разражается длинной, очень длинной тирадой по-польски. Переводчик смотрит на меня с усмешкой: переводить? Давлю свою ухмылку, не надо, и так понятно. Приступаю, когда поляк иссякает. Впрочем, в конце уже говорит нечто осмысленное.

— Наши маршалы, пся крев, только на параде хороши!

— Нападение было неожиданным?

— Да, пся крев! Адольфы напали рано утром, без предупреждения. Сначала по аэродромам…

— В какое время они напали?

— Рано утром. Точно не знаю, нас подняли по тревоге, когда ещё пяти часов не было, — поляк иногда сбивается на родной язык, но частично я понимаю и переводчик рядом.

Их часть находилась на юге, по правый фланг наступающей южной группы вермахта. Насколько поручик знает из разговоров с другими офицерами, второй удар немцы нанесли с запада. Дальше ни мне, ни генералу ничего объяснять не надо. Два удара по сходящимся линиям и оставшиеся в котле обречены. Половины польской армии нет, а там и до Варшавы рукой подать.

— Что случилось с вашей авиацией? — возвращаю разговор назад.

— Её почти всю уничтожили одним ударом, — мрачнеет поляк, — я только раз видел в воздухе наш самолёт…

На этом месте останавливается, видно, не хочет говорить, что польский самолёт сбили на его глазах. Следующий вопрос его возбуждает.

— А как ваши зенитки? Хоть что-то они могли сделать?

— А как же! На моих глазах сбили пять юнкерсов! — сияет глазами поляк, — горели, как сухие дрова. Они потом эти места облетали подальше.

— В вашей армии были противотанковые ружья. Как они себя показали?

— Наши жолнежи сожгли пару лёгких танков. Но у адольфов есть танки, которые противотанковые карабины не берут.

— Что-нибудь ещё делали немцы неожиданного для вас?

Поляк задумывается так надолго, что я устаю ждать.

— Не знаю точно. Но мои товарищи говорят, что за день до нападения начались перебои с телефонной связью.

Можно заканчивать. Узнаю, что должен был узнать и что, в принципе, я и так знаю. Мой генерал не знает. И легендировать мои знания абсолютно не повредит. Кое-что для меня новость, оказывается, немцы применили к полякам ту же методику нападения, что и к нам. Неожиданное нападение без объявления войны, рано утром, удар по аэродромам, предварительная засылка диверсантов, уничтожающих линии связи. Всё, как немецкий доктор прописал. Отсюда неприятный вопрос: почему советские генералы внимательно не изучили польский опыт?

Беседую с поляком ещё полчаса. По большей части ни о чём. На прощание дарю пачку Казбека, кури на здоровье, поручик.

На выходе из здания, куда мы добираемся через длинный, мрачный коридор, меня ждёт майор Борисов. Насчёт фамилии врёт наверняка, да и чёрт с ним.

— Ну как, товарищ генерал? Есть польза от поляков? — самую малость, но фамильярничает майор, сокращая моё звание.

— А как же! Пару новых польских ругательств услышал, может пригодиться, — начинаю не серьёзно, но что-то ответить надо. — Всегда лучше учиться на чужих ошибках, товарищ майор.

Тоже сокращаю его звание. Раз ему можно, то мне тем более.

Майор провожает нас до выхода, за которым меня ждёт машина с охраной. Две машины. Спасибо коллеге Тюленеву Ивану Владимировичу, не отказал в любезности. Мне вот интересно, он сам с поляками разговаривал? Они же у него под боком. Спрашивать майора якобы Борисова не стал, мало ли что. Излишне любопытных у нас не любят.

До аэродрома под Козельском добираться не меньше часа. Неудобно мне передвигаться не у себя в округе. Это там могу любой транспорт использовать, от телеги до бронепоезда и самолёта. Сейчас моя летающая тачанка ждёт на ближайшем аэродроме, способном принять тяжёлый самолёт.

Трясусь на попадающихся кочках и выбоинах, думать мне это не мешает. Свои знания я залегендировал, никто не удивится, когда я буду готов и к нападению ранним утром и утренней же побудкой моих частей водопадом бомб. Всё узнал от поляков. Даже то, что они мне не говорили, ха-ха-ха.

На самом деле, предугадать всё несложно. О том, что немцы напали без предупреждения, весь мир знает. Обеспечение господства в воздухе путём неожиданных бомбёжек аэродромов — естественный шаг. Удары танковых групп от Сувалкинского и Брестского выступов вполне предсказуемы, мы даже на учениях именно это отрабатывали. Далее, немцы сойдутся двойными клещами вокруг Минска. Такая тактика у них, не просто два клина с двух сторон, а каждый клин раздваивается. Организуются два котла, основной и дополнительный. Те, кто очутился в дополнительном, ничем помочь большому котлу не могут, сами в окружении. Они ещё могут вырваться, но те, кто попал в основной котёл, обречены.

Предупреждён, значит, вооружён. Первым делом постараюсь выполнить две задачи, первая — замедлить скорость продвижения клиньев. На первый взгляд, достаточно просто. Засады и минирование. Немцы поневоле замедлятся на разведку и разминирование. Вторая задача встанет во весь рост, когда немцы продвинутся на 50-100 километров. Перерезать коммуникации, разгромить второй эшелон и тылы. Они сами почувствуют опасность окружения и либо остановятся, либо повернут назад. Так или иначе, им придётся тратить время и ресурсы на устранение угрозы окружения. Войска, представляющие для них угрозу, придётся плотно блокировать. И вот тут появляется огромное поле возможностей для тактических игр.

Даже если я проиграю, и мои войска первой линии будут разбиты, вермахт затратит на это недели полторы-две и до Минска им будет ещё очень далеко. Не меньше двухсот километров. И за каждый километр я заставлю их платить драгоценной арийской кровью.

Смотрел я, сколько мин на мобскладах и в запасах сапёрных частей. Более двухсот тысяч единиц, надолго хватит, я не собираюсь усеивать ими сплошные поля. Не везде, по-крайней мере. Нечего делать немцам подарки, бросая без присмотра огромное количество мин. И ещё одна идейка у меня есть. Мне нужны детонаторы особого рода.

Когда выпрашивал у Лаврентия допуск, тот параллельно затребовал моего прибытия. Зачем, не сказал. Ладно, выясним на месте, лишь бы не арестовал, ха-ха-ха…

16 апреля, среда, время 17:25.

г. Москва, аэродром Тушино.

— Стойте, товарищ генерал армии! — красноармеец сдёргивает винтовку с плеча. Слава ВКП(б) хоть на меня не направляет.

Останавливаюсь. Требование часового свято. Гляжу с огромным и совсем не праздным любопытством на грузовик с закрытым фургоном. В моё время их кунгами называли. На крыше фургона тощим по-зимнему безлистным деревом раскинулась антенна. Явно радиоантенна, только я здесь такой никогда не видел. Что это значит?

— Что это такое, боец? — киваю на машину с такой необычной оснасткой.

— Не положено, товарищ генерал армии, — невпопад, но вполне понятно, отвечает часовой, молодой, худенький, немного лопоухий красноармеец. Впрочем, полных в этом времени я вижу только людей, начиная с полковника или сопоставимых гражданских чинов.

— Зови своё начальство.

Начальство в виде капитана, явного «пиджачка», откликается на зов часового, но моё любопытство тоже удовлетворять отказывается. Сначала не уверенно, генеральское звание внушает, но потом всё твёрже. Штатский, сравнительно недавно надевший военную форму, видно из инженеров, однако порядки уже усвоил.

По виду несолоно хлебавши удаляюсь. Только я уже узнал всё, что мне нужно. А подробности мне расскажут.

16 апреля, среда, время 18:45.

Большая Лубянка 2, главное здание НКВД.

— И что тебе понадобилось от польской шляхты? — первым делом после всех приветствий, когда я занял самое удобное кресло, спрашивает Берия.

За это я его одобряю. При его должности что самое главное? Информация. Информация обо всём и обо всех.

— Сначала скажи, зачем я тебе понадобился? Про шляхту ты мог по телефону спросить.

— Скажу, — пенсне поблёскивает на меня вполне мирно, — новости есть. И не одни. Но всё-таки сначала ты.

— Для завязки разговора? — слегка усмехаюсь, — тогда слушай. Приезжают в гости к деревенскому Ване пара друзей, Вася и Петя. Сидят они в садочке, пекут картошечку на костерке, уху варят, самогонкой балуются…

Лаврентий Палыч сначала хмурится, но легкомысленный анекдот увлекает.

— Кончаются дровишки, Ваня и говорит: Петь, сходи в сарай за дровами. Петя заходит в сарай, бам! На выходе из сарая, бам! Принёс несколько поленьев. Под обоими глазами по синяку. Потом история повторяется с Васей. Сидят они, украшенные парой блямб, посматривают на Ваню. В третий раз, настаёт его очередь, идёт Ваня за дровами. Заходит — бам! Выходит, и ни звука. Друзья удивляются, почему у них по два фонаря, а у Ивана только один.

— И почему? — не выдерживает напора интриги Берия.

— А потому, отвечает Иван, что только городские могут на одни и те же грабли два раза подряд наступить.

С удовольствием артиста, сорвавшего аплодисменты, гляжу на мелко хихикающего Берию.

— Понял теперь, зачем я шляхту тряс?

— Ты всё-таки поясни, — требует нарком.

— Я хочу быть умнее этого Ваньки. Только дураки учатся на своих ошибках, умные учатся на чужих. Вроде бы нам всё известно, но вот лично я много интересного узнал. И нового.

Берии не надо меня поторапливать. Молча ждёт.

— Лаврентий, давай по чайку, — моё предложение проходит сразу. Пока его готовят, продолжаю рассказ.

— Немцы отработали эффективную схему неожиданного нападения. Если они решат начать с нами войну, сделают точно так же, как с поляками. Следи внимательно, Лаврентий. Первое, они за два-три дня до начала забрасывают диверсантов. Их задача порушить линии связи и подготовиться к захвату важных мостов на направлениях главных ударов. Второе. Мы не знаем точной даты нападения, но точное время суток знаем. Это время восхода солнца, или несколько минут до него…

— Почему? — Берия не выглядит непонимающим, но ему нужны ещё доводы.

— Потому что самое лучшее, это ночная бомбардировка, но ночные полёты для лётчиков всегда трудны.

— У немцев опытные лётчики.

— У немцев всякие лётчики. И асы, и просто опытные пилоты, и совсем молодые выпускники лётных училищ. А бомбардировка проводится массированная. Вылетают все. Момент восхода солнца — самое лучшее время, вроде ещё ночь, но уже светлеет. Лётчики не заблудятся.

Берия мои доводы принимает, пенсне блестит одобрительно.

— Третье мы давно знаем. Удар по моему округу будет нанесён сходящимися клиньями от Сувалок и Бреста в сторону Минска.

— У тебя там что-то есть?

— Почти ничего. Мои войска сконфигурированы так, чтобы удобнее всего было нанести удар 10-ой армией в сторону Варшавы. Если оставить, как есть, немцы достигнут своих целей.

— Надеюсь, не оставишь, как есть…

— Не оставлю, но скажи мне, это что? — отставляю давно принесённый и почти допитый стакан чаю в сторону, беру у Берии лист бумаги с карандашом и довольно разборчиво рисую машину с антенной на фургоне.

— Похоже на «Редут», — рассматривает Берия рисунок. Я ж говорю, они в своём НКВД всё знают!

— Да, РЛС «Редут». Где ты его увидел?

— В Тушино.

— Всё правильно. Радиолокационная станция «Редут», отслеживает воздушные цели, — подробно поясняет Берия. Он же не знает, что мне долго объяснять не надо. Доливаю себе чаю, хватаю печеньку, самое время для сакраментального вопроса.

— Почему у меня такой нет? Вернее, двух? — гипнотизирую его немигающим взглядом. Его этим не проймёшь, легче удава переглядеть. Но я не давлю, я жду ответа.

— Хорошо, хорошо, попробую, — сдаётся Берия, — кстати, вот для тебя ещё…

Он достаёт из ящика, немного порывшись, лист бумаги. Список. Ага, это репрессированные, напротив фамилии указана специальность. Просматриваю по-быстрому, спотыкаюсь на где-то слышанной фамилии Таубин, конструктор артвооружений.

— Лаврентий, должен тебе сказать одну вещь, только ты не обижайся, — жду, когда Берия согласится выслушать и не обидеться.

— Я прекрасно понимаю, что в чём-то они провинились. Но не слишком ли легко мы их под расстрел подводим? — опасную я тему поднимаю, ох, опасную. Но мне главное до начала войны продержаться, а там я буду практически не досягаем.

— Вы про что, товарищ Павлов? — пенсне блестит угрожающе.

Вот. Это и предполагал. Разозлился.

— Понимаешь, Лаврентий, я — крестьянин. Я до сих пор, хоть и генерал, но увиденный на земле гривенник подберу. Эти специалисты стоят намного дороже. Кто-то из них, — тычу пальцем в список, — запросто на тонну золота потянет.

— Кто-то из них, может, и больший ущерб причинил, — холодно заявляет Берия.

— А я не спорю, — перехожу на максимально легковесный тон, — больше, так больше. Только вот скажи, Лаврентий, — упорно не перехожу на предложенный стиль общения, — почему у меня до сих пор бронебойных снарядов нет? Как я немецкие танки бить буду? Знаешь, почему их нет?

Берия отрицательно качает головой и слушает внимательно.

— Квалифицированных токарей и фрезеровщиков не хватает. Даже их у нас мало. Директора завода можно к стенке поставить. Может, и есть за что. А новый директор где токарей возьмёт? Родит?

Перевожу взгляд на список, забираю его.

— Кстати, огромное тебе спасибо за них. Радиотехников среди них нет?

Вроде оттаивает, молча разводит руками «Увы». Кстати, чай великолепен. И что интересно, это грузинский чай. В моё время часто смеялись над ностальгирующими по сталинским временам. Де, знаем, знаем! И трава тогда была зеленее и небо ярче и чай вкуснее. А вот правы они, ностальгирующие. Никакого сравнения с грузинским чаем 70-ых или 80-ых, вкус которого, вернее, отсутствие вкуса, я помню. Скорее всего, сказался типичный для брежневского времени подход к производству всего с точки зрения вала. Часто в ущерб качеству, зато есть победная строчка в газетах и сводках, на сколько-то десятков или даже сотен процентов выросло производство чего-то там. И с 1913-ым годом модно было сравнивать, что уж вообще удивление вызывало.

— И всё-таки, зачем ты меня вызвал? — он ведь так и не сказал ещё.

— Ну, хорошо, — окончательно отходит Берия, — скажу. Завтра летим в Ленинград смотреть твои зенитные тачанки. Ты что, не рад?

— Рад, — отвечаю, немного подумав, — но это ж только опытный образец?

— Всё тебе не так, — бурчит Берия.

— Всё так, Лаврентий. Не знаю, чтобы я без тебя делал. Просто времени почти не осталось, — тяжело вздыхаю.

— Есть немного, — не соглашается нарком, — немцы на Балканах увязли.

Когда в десятом часу ухожу в гостиницу, посещает меня примечательная мысль. В то, что немцы вот-вот нападут на нас, Берия уже верит?

Конец главы 11.

Глава 12. Ни шатко, ни валко

21 апреля, понедельник, время 10:05.

Минск, аэродром Мачулищи (84-ый иап, 59-ая иад).

— Здесь будете работать, Пал Степанович, — гостеприимно повожу рукой по ангару Хадаровича. Притащил сюда профессора БГУ Никоненко, которого уже давно загрузил заданием по линии РЭБ.

Мои радиотехники смотрят ожидающе и с лёгким испугом.

— Ваша работа под грифом «совершенно секретно», поэтому за любые вопросы в этом направлении от ваших коллег, смело и без сомнений сажайте их на гауптвахту. Даю вам такое право. Полковник Туренко вам в помощь.

Хадаровичам широко и приветливо улыбается упомянутый полковник.

— Для вас построим отдельное помещение, чуть поодаль. Товарищ полковник позаботиться. Решите какого размера оно вам нужно и какое требуется оборудование.

— И, — смотрю на профессора уже без улыбки, — я жду результата, Пал Степаныч. И не через год и даже не через месяц…

На лице профессора возникает мученическое выражение, будто его на дыбу пристраивают.

— Хорошо, — мой генеральский лик аж перекашивает, так мне не хочется этого говорить, — ровно через месяц — первый результат, который можно пощупать.

— Ребята, — киваю на хадаровичей, — по мелочам вам помогут. Радиодетальки подкинут, с дирекцией завода сведут, если вам что-то особенное понадобиться.

Хлопаю по капоту стоящую рядом машину. Трёхтонка, ЗИС-5.

— В твоём полном распоряжении. Делай с ней, что хочешь. Единственное требование: она должна остаться на ходу.

— Кузов коротковат, — обходит машину вокруг Никоненко.

— Удлинишь, прицеп подгонишь…

— Прицеп! — мгновенно решает и озадачивает уже меня Никоненко, — раза в полтора длиннее кузова.

Вот зараза! Мгновенно превратил меня в своего снабженца. И кто это сказал, что генералам жить легко? Я что ли? Не может быть!

— Хорошо, Пал Степаныч, будет тебе прицеп. Только ты сначала оборудование для этого прицепа собери, — нахожу способ вернуть пас.

Обсуждаем некоторое время габариты. И подходит очередь хадаровичей.

— Наверное, вас некоторое время эта машина покатает. Ты всё привёз?

Хадарович, который главный, докладывает. Конденсаторов на заводе ему выдали двести с лишним штук. На остальные завод сделает заказ.

— А я уже хотел начать машину портить, — делает разочарованный вид Никоненко.

— Это я для красного словца сказал, — поясняю я, — зачем тебе её портить?

— Генератор мощный хотел на двигатель подключить.

— Не надо. Возьмёшь какой-нибудь мотор после капремонта. С какого-нибудь автомобиля. На него и повесишь генератор. Вместе с запасом топлива разместишь в кузове. А все свои приблуды на прицепе разместишь.

— Значит, с вас двигатель, — тут же загружает меня профессор, мать его. Только ты меня так не возьмёшь.

— Поехали!

И везу его в автобронетанковую мастерскую. В ближайшую, минскую. Там подбираем для профессора мотор от грузовика. Новенький. Причём чуть ли не вместе с руками у начальника мастерской оторвали. Начальник, поначалу недовольный, что его раскулачили, быстро оценил перспективы. Под профессора обещаю раздобыть любые нужные станки и приспособления.

Когда вернулись на аэродром, отправляю хадаровичей в Кобрин. Начинать радиофикацию буду со своих любимчиков.

Один самый большой и важный гвоздь начинает выковываться. Если к началу войны будет надёжная радиосвязь с авиацией, скорость её реакции возрастёт в десятки раз. Где без связи придётся ждать поддержки авиации не меньше нескольких десятков минут или нескольких часов, дежурная авиагруппа может появиться через минуту-другую. Безнаказанного избиения моих войск с воздуха не будет.

Если Никоненко выкует ещё один гвоздь, то будет мне счастье в виде волшебного десерта — безнаказанное избиение с воздуха немецких войск. Фрицы узнают на своей шкуре, что значит не иметь безусловного господства в воздухе.

21 апреля, понедельник, время 13:40.

Минск, штаб округа.

Сижу один в кабинете, даже неотлучного Сашу выставил. Мне надо подумать. Не учёл я одну вещь. Средств для войны можно набрать много. И связь у меня будет отличная, и красноармейцы подготовленные… как там в «Мальчише-Кибальчише» было? И снаряды есть, да некому поднести, и пушки есть, да стрелять некому?

У меня немного не так, но чувствую, чего-то я не доделываю и не додумываю.

В Ленинграде мне показали версию ЗСУ. Берия почти не вмешивался, пока я опускал заводских на площадке у цеха. Индустриальный пейзаж Обуховского завода, кстати, внушает. Чувствуется в нём силища, не уступающая моему округу, только сконцентрированная на небольшой площади.

Заводские сделали вариант заниженной установки пушки. Не прямо наверху вращающуюся платформу поставили, утопили ниже линии борта. Пытаются мне что-то объяснить про более сильную раскачку от выстрелов, если пушку расположить выше, я обрываю взмахом руки. Мне не надо объяснять про момент сил, в физике прилично разбираюсь, даже преподавал курс механики в педе несколько лет. Из тех же соображений сильно ограничен горизонтальный угол поворота. Суммарно, всего семьдесят градусов в обе стороны. Короче, только назад пушка стреляет. Я не ругаюсь, прекрасно понимаю, что «Тунгуску» из моего времени или «Панцирь-С1» мне тут никто не сделает.

— Какой предполагается вес с полной загрузкой боеприпасами, полным баком и экипажем на борту?

— Восемь тонн шестьсот килограмм, примерно, — пожилой и несколько задёрганный представитель дирекции, кажется, ведущий конструктор озадачен. Видимо, сильно боялся моих капризов про малый сектор обстрела, готовился уговаривать и вдруг, как неосторожный боец, «проваливается» в атаке.

— Сделаете семь… — вздыхаю и делаю уступку, — ладно, семь с половиной тонн, без слов подпишу приёмку.

— И как? — несмотря на вопрос, вижу, начинает прикидывать на месте.

— Борта можно сделать толщиной 10 мм. Лоб пусть остаётся такой же, но форму надо изменить, — показываю рукой, — пусть здесь остаётся отрицательный угол, а дальше изменяете на положительный и здесь обрезаете. Опорную площадку попробуйте совместить с днищем, либо можно в этом месте дно ослабить. Оно будет дублироваться поворотной площадкой.

— Корму ослаблять не надо?

— Нет. Если стрельба в ту сторону, то корма играет роль передней, боевой части. Будут ещё идеи, согласовывайте со мной.

На этом и закончил свой визит.

А во время полёта в Ленинград Берия всё-таки сумел меня развеселить. Давно я так не смеялся, до сих пор при воспоминании не могу от улыбки удержаться.

17 апреля, четверг, время 09:35.

Борт ТБ-7 командующего ЗапВО.

Под мерный рокот моторов на не очень удобных сиденьях Лаврентий вдруг говорит:

— Самую хорошую новость я тебе ещё не рассказал, Дмитрий Григорич.

Настроения болтать у меня не было, поэтому просто жду. Шум моторов, экипаж в отдалении, радист ближе, но он в наушниках. И всё равно Берия понижает голос, наклоняется.

— Получил разведсводку из Германии, буду ещё проверять неоднократно, но предварительные данные такие…

Главный интриган Советского Союза делает паузу и сообщает нечто, заставившее меня открыть от изумления рот.

— У немцев в процессе обучения и эксплуатации боевых самолётов за год набирается тысяча восемьсот аварий, часто вплоть до полного разрушения машины и гибели лётчика.

— Сколько-сколько? — как ни был я поражён, но переспрашиваю шёпотом.

— Тысяча восемьсот, — вижу, что Берии самому доставляет удовольствие называть это число. Не осуждаю.

— Это что? — спрашиваю через паузу, за которую мне с трудом удалось подобрать отвисшую челюсть, — я ткнул пальцем в небо и попал?

Потом минут десять мы оба, глядя друг на друга, ржали почти до слёз. Еле успокоились. Мы оба испытываем несказанное облегчение. Гнев Сталина от таких сведений угаснет, как свечка под проливным дождём.

— Я знал, что тебе понравится, — Берия первым берёт себя в руки.

— Ты сделал мне не только сегодняшний день счастливым, неделю, точно. Сталину докладывал?

— Нет ещё. Я ж говорю, проверять надо. Уж больно цифры большие. Может не поверить.

21 апреля, понедельник, время 14:05.

Минск, штаб округа.

Вот такие дела. Что-то в своё время попадалось мне про мессеры. Они нам много крови испортили, стали символом мощи люфтваффе в той войне, но как, оказалось, были у него серьёзные болезни. В сердцах немецкие лётчики говорили, что посадка самолёта — русская рулетка. Именно в этот момент и происходили многочисленные аварии. Как-то так. Сталин бы расстрелял господина Мессершмитта на месте Гитлера. Не глядя.

Вообще, если вспомнить, то Гитлер намного мягче относился к своим немцам, чем Сталин к нам. Всё-таки мы — Азия, нас не удивишь видом обезглавленного высшим правителем ещё вчера всесильного визиря.

Что-то я отвлёкся. Отхожу от окна, подхожу к большой карте своего округа, висящей на стене, как в кабинете географии. Смотрю сквозь неё. Каждый вопрос по отдельности я решаю, и вроде успешно, но почему меня гложет пакостное чувство, что упускаю нечто более важное, чем даже радиосвязь.

Без радиосвязи никак, но великолепная связь это… как бы имущество, инструмент. Надо умело ей пользоваться? В этом дело? Нет. Слишком очевидный ответ и вопрос узкий. Это не ключ к победе. Это материал для ключа.

Как-то смутно всё понимаю, не находя подходящих слов для определения, чего я хочу и чего добиваюсь.

Ну, хорошо. Размеренно вышагиваю по кабинету туда-сюда. Что я говорил своим генералам? Немцы — наши учителя. Вермахт — лучшая армия в мире, и надо у неё учиться. Как делал в своё время Пётр I со шведами. Карл XII сначала умыл нашего Петю так, что наши еле ноги унесли. Царь урок усвоил и начал всерьёз реформировать армию. Выводить её на качественно иной уровень. И через несколько лет под Полтавой русская армия с честью выдерживает экзамен.

Итак. Что первым делом предпринимают немцы? Обеспечивают себе господство в воздухе. Это я давно знаю и усиленно готовлюсь противодействовать. Что ещё?

Останавливаюсь на полминуты. Это я вспомнил разговор с одним опытным и много чего знающим перцем. Когда я высказал недоумение по поводу отсутствия засад на походные колонны немцев, он, с лёгкой брезгливостью к моему наивному дилетантизму, по-менторски устроил мне, то ли лекцию, то ли выволочку. И то и другое, думаю так.

Дословно не помню, но смысл его речей был в том, что согласно тогдашнему уставу вермахта, как и современному российской армии, передовая войсковая группа передвигается не просто так. Устав требует бокового охранения и авангардной разведки. И немцы, по его словам, устав свой свято соблюдали. А вот когда не соблюдали, де, тогда и попадались. Как и наши в чеченскую кампанию и в Афганистане. Забивали командиры на устав и платили за это кровью солдат.

Хм-м. Этот перец, возможно, с реальным военным опытом, что вряд ли, чепуху несёт. Нет, наверное, он прав, у нас много есть бумаг, красиво и правильно написанных. Только как соблюсти этот устав в горных условиях Афганистана, например? Кто это там и каким способом должен скакать по горам параллельно передвигающейся колонне? Где бы найти таких стремительных парней, которые олимпийских чемпионов по бегу и прыжкам в длину обставят и не заметят? В боевой выкладке, между прочим. С серьёзным оружием вроде пулемётов и лёгких миномётов, между прочим.

Меж тем хорошо известно, что ударные группы вермахта в иные дни делали по сто километров в сутки, возможно, временами больше. А дороги у нас в России даже сейчас далеко не везде многополосные. К тому же для выполнения этого требования устава, — если тот перец не соврал, и оно действительно существует, — каждая дорога должна иметь пару параллельных сателлитных дорог. Только тогда боковое охранение будет способно поддерживать высокую скорость основной колонны. Пешком это невозможно.

И нигде, никогда, ни в литературе, художественной и документальной, ни в кино, художественном и документальном, мне не попадались упоминания о таком порядке передвижения немецких войск.

Но тогда возникает вопрос. Как вермахт добивался такой скорости? Войска в походном строю страшно уязвимы, не могли немцы проигнорировать такую опасность. Что-то у них было. И что?

Первое я уже знаю. Предварительная засылка диверсантов и разведчиков в ближний тыл противника. Захват мостов, диверсии и прочие пакости на фоне постоянной связи с командованием. Мотаем на ус. Надо тоже отработать эту технологию.

Второе. Связь и авиация. Не то, что я знаю и что уже делаю. Авиация прикрывает колонны и не только прикрывает, а внимательно отслеживает угрозы с воздуха. Им не надо постоянно висеть над войсками, именно над наступающей группой. Просто каждый лётчик немедленно докладывает начальству обо всём замеченном. Он может и за двадцать километров пролететь, другие самолёты можно заметить на большом расстоянии.

Прикрытие тоже немаловажная часть работы авиации. Как только замечается намерение отбомбиться по колонне, бомбардировщиков или штурмовиков немедленно перехватывают мессеры.

Но это не всё. Что-то есть ещё. Хм-м, кажется, я знаю, что. И я точно ни читал и ни видел этого нигде. Сам додумался. Гарантировать не могу, но нечто подобное немцы наверняка использовали.

Их подстраховывает тяжёлая артиллерия, с которой они тоже постоянно на связи. И время от времени они её подтягивают как можно ближе к себе. Сами в это время стоят. Немецкие артиллеристы наверняка умеют стрелять по карте. Пусть не с первого выстрела, но подготовленную засаду они накроют. Это если её не заметит авиаразведка и предварительно засланные разведгруппы. Именно поэтому немцы никогда не передвигались со скоростью больше ста километров в сутки, хотя их полностью моторизованные части могли легко делать и по триста.

Морщусь от собственной глупости. Не так уж не прав был тот надменный перец, толковавший мне о боковом охранении. Только у передовой группы его не было. Но вообще-то оно было и постоянно шло вслед за ударной частью клина. Оно занималось охраной уже пройденной полосы. Моя глупость в том, что я планировал с лёгкостью неимоверной перерубать основание клина. Ща-а-а-з-з! Три раза мне немцы позволят это сделать, ага. Раньше я думал, что стрелки, показывающие направления ударов войск на карте, имеют широкое основание и сужаются к вершине из эстетических соображений. Воля художника, изображающего на картах ход боевых действий. Так красивее. Пусть и прихоть художника, но она совпадает с реальностью. Основание, из которого вырастает шип наступления, действительно намного шире вершины.

Мы не умеем воевать. Все не умеем воевать, все, начиная от солдата и заканчивая генералами, не исключая меня. Поэтому немцы нас и сделали в 41-ом с такой потрясающей лёгкостью. Всё время у нас так, пока кровью не умоемся, думать не начинаем.

Мы не умеем воевать. Вот главная причина, почему в 41-42-ом годах немцы делали с РККА всё, что хотели. Вот о чём умалчивают учебники истории и генеральские мемуары. Всё остальное, — танки не той системы, несовершенные самолёты, недообученные лётчики, даже отсутствие работоспособной связи, — растёт на этом стволе: мы не умеем воевать. И прежде всего, генералы.

Что делать в стратегическом плане ясно. Учиться воевать. Как это делать? В моей истории делали на ходу, путём проб и ошибок, ценой крови сотен тысяч солдат и офицеров. Уж про себя-то назову их, как привычнее. Пока что учатся воевать только два элемента огромной системы. Красноармейцы и младшее командное звено и то, только у Никитина. Второй элемент — я. Что-то делает Копец, только три боеготовых опытных экипажа тяжёлых бомбардировщиков хоть и хорошо, но очень мало. Про зенитчиков и, в целом, артиллеристов мы даже не вспоминали. С диверсантами я хорошо придумал, это как раз в будущем передовая разведка и захват мостов в полосе наступления. Всё, как немецкий доктор прописал.

Вопрос с превентивным авиаударом по моим аэродромам я решу. Он уже решается. В самом худшем для меня случае люфтваффе господство в воздухе придётся выгрызать. В подарок, как случилось в моей истории, Геринг его не получит. В самом лучшем случае, господство в воздухе будет за моими ВВС. Вот только что они будут с ним делать, мои малоопытные лётчики?

Картина целиком пока не вдохновляет. Всё происходит фрагментарно и бессистемно. Окончательно проясняется только тема летающего командного пункта. Хотя нет, не проясняется. Надо усилить вооружение, а при установке мощных пушек конструкцию самолёта начнёт трясти. Не так просто это сделать. Отдам на откуп конструкторам, им руки выкручивать, себе дороже. Одну пару бомбовых подвесок сократят, а вторую можно переделать в гондолы для стрелков. Мне не бомбардировщик нужен, а летающий КП. Небесный филиал штаба.

Решение принято? Ещё раз обдумываю со всех сторон. Принято! Берусь за телефонную трубку, командую дежурному связисту:

— Соедините меня с Казанским авиазаводом.

21 апреля, понедельник, время 18:45.

Минск, квартира генерала Павлова.

— Ну, па-па-а-а! — кричит обиженная Адочка. Что случилось? Спускаюсь к самому себе из заоблачных генеральских дум, никак меня не отпускающих.

Вон оно что? Так задумался, что на автопилоте разгромил дочку в уголки два раза подряд. Да с треском разгромил.

— Извини, Адочка, — каюсь, делаю страшно виноватый вид, — задумался и не заметил.

Борька покатывается со смеху, Ада непонимающе таращит глазки. Старший брат от её вида хохочет до икоты.

— Иди сюда, — улыбающаяся жена утешает дочку, взяв её на колени.

Кажется, я раскрыт. Адочке можно голову заморочить, но подлый Борька наверняка её теперь дразнить будет. Как папа её обманывал, нарочно поддаваясь.

Сегодня поговорил с Мишей Кагановичем, а потом и Петляков подтянулся. Конструктор заверил, что они добились уверенного полёта на высоте 10 тысяч 200 метров.

— Я помню, Дмитрий Григорич, что вы просили двенадцать с половиной, но там огромные трудности. Если мы и добьёмся надёжной работы двигателей, то экипажу там будет очень непросто. Минус пятьдесят за бортом, атмосферное давление в одну четверть. Испытания нагнетателя воздуха в салон удовлетворительных результатов не дают.

— Владимир Михайлович, сделайте вот что, — морщусь, ну почему я должен их учить? Они ж инженеры, учёные, должны соображать лучше меня, — прямо на земле включайте двигатели, ваш нагнетатель и помещайте в салон источник дыма. Вот и увидите наглядно, где у вас нарушена герметизация. Если необходим кто-то внутри, пусть противогаз наденет, да хоть костюм водолазный.

Мне совсем не интересно работать на высоте несколько часов в режиме кислородного голодания. Заодно и про всё остальное выкладываю. И про более мощное вооружение и про ненужные бомбосбрасыватели.

— А в гондолах лучше по два стрелка разместить, — мечтаю я прямо в уши конструктору, — с крупнокалиберными пулемётами. Один пулемёт в передний нижний сектор, второй в задний нижний. Так у нас самолёт будет защищён со всех сторон.

— Возможно, придётся вам ещё бомбовую нагрузку снизить… — задумывается Петляков.

— Из-за дополнительных огневых точек?

— Нет. На большой высоте расход топлива больше.

— Снижайте, — мне действительно большое количество бомб на борту не нужно, так, на всякий случай, — полтонны мне хватит.

— И давайте так договоримся, — надоедает мне эта история с самолётом, времени нет, — добьётесь приемлемой герметизации, высоты уверенного и продолжительного полёта на десять с половиной тысяч, поставите эти четыре пулемёта — будем считать, что мои требования удовлетворены. Таких самолётов мне нужен десяток.

— Но принимать образец всё равно будете лично?

— Конечно. Там ещё нужны мелкие доработки по обеспечению устойчивой радиосвязи, но с этим мы справились. Привезу вам готовое решение.

Для того, чтобы это самое решение им привезти, мне не нужны никакие документы. Ни чертежи, ни спецификации, ничего, кроме самого самолёта, на котором я прилечу. Сами всё посмотрят и сделают. Не генеральское это дело — чертежи рисовать.

— Пап, — спустя полчаса меня прижимает Борька. Такое моё отцовское дело, отдавать иногда себя детям на растерзание.

Борька напоминает мне наш разговор про артиллеристов.

— А ты из винтовки стрелять умеешь? — артиллерист ты или лётчик, стрелять из личного оружия уметь обязан.

— На первую ступень «Ворошиловского стрелка» нормативы выполняю, — гордится Борька.

— Да? Что-то я у тебя значка не вижу, — первая ступень это замечательно, но есть и вторая, ещё круче, но там практически подготовка снайперов идёт. Борька отмахивается.

— Ой, да они там в клубе рубят всех под корень. Один раз комсомольское собрание пропустишь, из списков сразу вылетаешь. У нас многие нормативы сдают, а значки только троим дали, — Борька разочарованно кривится. Вот те на! Генеральского сынка из списков турнули! Нравятся мне эти времена, это как бы ни самое брутальное, что мне встречалось.

— Так я чего хотел, пап, — сворачивает Борька на свою тему, — а ты не мог бы дать мне артиллерийские таблицы для стрельбы? Я бы с друзьями потренировался.

Смотрю на него, не мигая. Озадачил!

— Ты одну вещь не предусматриваешь, — размеренно, пытаясь собрать мысли в кучу, начинаю я, — тактико-технические данные наших вооружений засекречены. Там не сильно высокий допуск нужен, но всё-таки он есть.

— Решим так, сын, — кому, как не генералу на ходу решения принимать, — я подробно вопрос в ближайшие дни проясню. Если можно, я тебе дам таблицы. На 50-мм или 82-мм миномёт, к примеру. Если сразу нельзя, подумаем, как оформить допуск. Возможно, с тебя и твоих друзей подписку возьмут.

Борька взахлеб начинает рассказывать, что он придумал. А я удивляюсь, почему до этого сам не додумался. Это же так просто! Очень просто тренировать артиллеристов стрелять по карте. Там главное и самое элементарное, — всё по приборам делается, — направление. А вот установку угла стрельбы и надо тренировать. По сути надо заучить таблицу наизусть, хотя бы примерно. Дальше, при набирании опыта, появится чутьё. Охотник по таблицам ничего не высчитывает. Сознательно не высчитывает, этим подсознание занимается на основе предыдущего опыта.

Борька затрагивает только идею. Остальное сам додумываю.

— Мы, то есть, я, например, высчитываю по таблицам нужный угол. Потом спрашиваю парней и говорю: недолёт, перелёт…

Молодец! Говорить ему не буду, но он подсказал мне методику тренировки артиллеристов всех специальностей. При таком способе львиная доля времени уйдёт на заочное обучение. Мне потом остаётся только по-быстрому провести экзаменационные стрельбы на полигоне. Причём сделаю это очень быстро. Несколько десятков артиллеристов, — корректировщиков, командиров батарей, наводчиков, — пропущу за один день. За неделю всех в округе. Забывать о постоянной боеготовности нельзя. Отсутствие даже одного расчёта из состава батареи её ослабляет, потому и надо изворачиваться на предельной скорости. Сразу же решаю, что нет необходимости вытаскивать расчёты целиком. Выучку по скорости вывода на новые позиции и изготовлению к стрельбе можно провести на месте.

Нюансы будут. Наверняка у каждого орудия свои индивидуальные особенности. В эпоху товарного массового производства всё стандартизировано, но какие-то допуски всегда есть. Надеюсь, они заметно не скажутся.

Всё представляется исключительно элементарным и простым, как ответ на каверзную загадку, когда его услышишь. Как научить артиллериста стрелять по карте? Да по карте же и научить. Не всё так просто, конечно. Был бы под рукой компьютер или хотя бы калькулятор, можно было бы быстро высчитывать вертикальный угол стрельбы. Как имеющий педагогический опыт знаю, что чем быстрее реакция учителя на ошибку, тем быстрее проходит обучение.

— Что? — впав в задумчивость, пропускаю слова сына.

— Миномёт это здорово. Хотя он только навесом стреляет.

— Хватит для начала, Борь…

Не всё так просто будет в обучении. Без компьютера.

22 апреля, вторник, время 09:05.

Минск, штаб округа.

Можно и без компьютера, — приходит ещё одна очевидная мысль. Мы с Болдиным расписываем перебазирование части мобскладов, в некоторых точках резервные склады уже готовы. В расположении 10-ой армии и недалеко от Барановичей

— Начинаем перебазирование части складов, — говорю Болдину, — по возможности скрытно и без промедления.

— Что значит скрытно?

— Это значит, не привлекая внимания гражданских и немецкой авиаразведки. Некоторые склады так близко к границе, что могут заметить движение, даже не залетая за неё. Если смогут ночью без включения фар, пусть перевозят ночью.

Обсуждаем всю эту текучку, но параллельно обдумываю методику обучения артиллеристов. Не было раньше такой способности. Говорят, мужчинам такое вообще не по силам. Но сейчас нас двое, наверное, поэтому и. Можно без компьютера. Даже я, артиллерист ниже среднего, могу квалификационный экзамен провести. Нужно на каждый тип орудия составить подробные таблицы, с шагом в одно малое деление угломера…

Из внутренних диалогов.

Павлов: Ты чего несёшь, штафирка?! Такие таблицы давно есть!

Кирилл Арсеньевич: …у, глядь!

Ну, тем лучше. Насколько я понял из презрительного бурчания генерала, стрельба по карте не есть самое сложное. Ну-ну, посмотрим…

— До конца мая не успеем, Дмитрий Григорич, — ограничивает Болдин мои хотелки по перебазированию складов.

— Готовь приказ на снятие с УРов ещё одного стройуправления.

— Какого?

— 73-ого. Ему этим летом там нечего будет делать. Все УРы снабдит «стаканами» Гродненское управление.

Дальше расписываем фронт работ для 73-го стройуправления. Всё пойдёт в приказ.

Болдин тоже в курсе моих планов по складам. Большая часть снаряжения, требуемого для мобилизованных, — личное оружие, обмундирование, пулемёты, лёгкие миномёты и полевая артиллерия, боеприпасы и запасы ГСМ, — должно быть сосредоточено рядом с крупными городами. Минск, Гомель, Барановичи, Витебск, Орша, Могилёв, Смоленск. Тяжёлое и зенитное вооружение переместить в Минск и Барановичи.

— Васильев докладывал, что вариант изготовления тягачей из Т-26 готов. Говорит, что общий вес получается меньше семи тонн.

— Возьми решение на себя, Иван Васильевич, — сбрасываю заботы на его крепкие плечи. — Если есть возможность быстро уменьшить хотя бы на сотню килограмм, не упускай её. Затем перебрасывай все Т-26 четвёртой и третьей категории в Гомель. Изготовленные стаканы — Гродненскому стройуправлению. Движки на завод на капремонт.

22 апреля, вторник, время 14:40.

Минск, кинозал Минской киностудии.

— Херню они, конечно, сняли, — говорю в пространство про первый пробный фильм, который сняли с самолёта. Я не о качестве, для этого времени оно на уровне. Самолёт просто летал по случайной траектории и снимал всё подряд.

Рядом со мной кроме Саши, директор киностудии, тот самый невысокий и лысенький Игольников, которого мне пришлось вышибать из Ленинграда чуть ли не пинками. Всех остальных выгнали из зала, ссылаясь на секретность.

«Они» тоже здесь, пара командиров из политуправления, поставленных на это дело комиссаром Фоминых. Не полностью фильм не пригоден. Для ознакомления с местностью вокруг Минска пойдёт. Но нет акцента на реки, именно их легче всего увидеть и опознать ночью. И лучше с разных сторон. Лесные массивы не так легко узнать, но видеть, что это именно лес, тоже можно.

Самая главная ошибка фильма в том, что не отсняли момент взлёта и посадки. А это почти самое главное. Ставлю задачу политрукам. Объясняю и про взлёт и про посадку.

— А ещё мне нужны фотоснимки местности, имитирующие ночной вид, — поворачиваюсь к Игольникову, — это ведь возможно?

— Делать снимки вечером при ослабленном освещении, а потом передерживать в проявителе, — тут же пускается в объяснения наш главный кинодеятель.

— Вы слышали, — поворачиваюсь к двоим из ларца. Похожи они друг на друга и звание одинаковое: политрук. Поэтому двое из ларца, одинаковых с лица.

— Серьёзно в это дело вникайте, — наставляю я, — кино это не только искусство, но также оружие и средство обучения командиров и красноармейцев.

С ними я потом отдельно беседу провожу. Всяк солдат должен понимать свой манёвр, вот я подробно и объясняю, чего от них хочу.

— Сделаете, как надо, можете смело рассчитывать на следующее звание и благодарность в приказе, — мотивирую ребят. Кнут им уже показан, теперь очередь пряника.

В конце дня в штабе даю разгон по армиям и корпусам. На этом уровне уже освоились с докладом в виде радиошифровок на немецком языке. Иногда встречаются ошибки, при виде которых не могу удержаться от смеха. А на уровне дивизий пока нет. Как там любили говорить при Брежневе? Кое-где у нас ещё встречаются отдельные недостатки. «Кое-где» это добрая половина дивизий.

С удовлетворением читаю доклад моего надёжного Васильева. Он уже изготовил дюжину зенитных платформ, это шесть комбинированных огневых зенитных точек, — пулемёт плюс пушка, — для сопровождения эшелонов. Эти у нас на советскую колею поставлены, будут сопровождать поезда в восточной части округа.

А ещё нам пригнали первый бронепоезд. Даже смотреть его не буду. Он на широкой колее и всего четыре броневагона. Пусть Васильев его обнюхает до последнего винтика, а потом уж и я нагряну. Но позвонить на завод надо, берусь за телефон…

— Мне не нужна большая скорость, — объясняю конструктору, главному по бронепоездам, — хватит и 30 километров в час. Это, во-первых. Во-вторых, могли и бы мощнее тепловоз поставить. В третьих, можно поставить два тепловоза, спереди и сзади. Это нужно и для обеспечения большей живучести. Будет повреждён один тепловоз, вывезет второй. В определённые моменты можно даже расцеплять бронепоезд на две части. Зачем? Мало ли зачем. Затруднить бомбёжку, например. Две цели бомбить сложнее, чем одну. Либо сбрасывать разгромленные броневагоны.

Приходится выслушивать типичные инженерные жалобы. Отсекаю их несколькими аргументами.

— Я хоть и прошу у вас усиленные платформы, но некоторые из них открытого типа, для установки гаубиц. Там нагрузка всего десять-пятнадцать тонн с боеприпасами. Платформы усиленные, чтобы держать отдачу при выстреле. Не вижу препятствий прицепить четыре-пять таких платформ. И дайте мне ещё узкие колёсные пары. Часть бронепоездов будет ходить по европейской железной дороге.

— Считаете, что нельзя обеспечить стрельбу с платформы тяжёлых орудий? Почему поляки и немцы могут, а вы — нет?

Пришлось ещё объяснять, как изворачивались упомянутые поляки. Как-как… поворотная площадка с задней частью, которая нависает над поверхностью и упирается в неё выносными опорами.

22 апреля, вторник, время 19:40.

Минск, Дом Красной Армии.

Сижу и, странное дело, не скучаю на праздничном, в честь 71-ой годовщины рождения Владимира Ильича Ленина, концерте. Тут тебе и хор, буквально сочащийся пафосом, который я уже воспринимаю, как воздух вокруг меня. И сольные песни, и ансамбли с плясовыми танцами.

Концерт это что… мне пришлось работать с докладом, который я самодурно сократил до двадцати минут. Сократил, а читать спихнул на Фоминых. Часть штаба, что работает в Барановичах, там сейчас тоже сидит в местном кинозале, с похожим докладом. И с той же программой.

После концерта фильм. Если б я не знал, то всё равно легко бы угадал. «Ленин в октябре», какой же ещё? Но в таком по-настоящему искренне внимающем окружении я нахожусь впервые. И больше не фильм смотрю, а исподволь наблюдаю за окружающими. И подумать мне есть над чем. И совесть не мучает, я же ломаю голову, как защитить завоевания Октября, в конце концов.

Двадцать миллионов погибших, — я не верю раздутым данным в тридцать-сорок миллионов, — означают, что погибло целиком первое советское поколение. Это родившиеся в двадцатых годах. По большей части, мужчины, конечно. Вот они, почти все вокруг меня, все должны сгореть в огненной лаве, хлынувшей с запада.

СССР вышел победителем, но такие потери не могли не сказаться. Сильно подозреваю, что развитие страны пошло бы по-другому, если бы войны не было. Или не в таком жутком варианте. В моей истории, — для меня это окончательно ясно, — в тяжёлых поражениях виноваты генералы. Не Сталин, не надо искать крайних не в том месте, именно генералы. Сталин, как верховный правитель, отвечает за стратегическое развитие страны. Он коллективизацию провёл? Провёл. Её результаты использовал для индустриализации? Да. Меня когда-то восхитило изящество его главного решения. Мелкие крестьянские хозяйства не могли быть потребителями большой индустрии. На экспорт при международной изоляции тоже рассчитывать не приходилось.

Сталин всё провернул почти исключительно на внутренних резервах. Коллективизация при всех издержках дала стране крупного потребителя изделий машиностроения: тракторов, сельхозмашин, комбайнов. В виде колхозов и совхозов. Есть рынок сбыта, появляется и производство. Одно без другого существовать не может.

В какой-то момент чисто сельскохозяйственный экспорт начинает менять свою структуру. За границу сначала идут полезные ископаемые: руда, другое минеральное сырьё, древесина. Дальше продукция первого передела, не просто руда, а обогащённая или концентрат, а потом готовый металл. Вот-вот дело дойдёт до станков и сложных машин. Можно считать, дошло. В Испанию мы чего только не поставляли. За золото, между прочим. И танки, и самолёты, и артиллерию, не говоря о стрелковой мелочи.

И в 41-ом году Советский Союз получает нокаутирующий удар. Мы каким-то чудом вывернулись, но двадцати миллионов пар рабочих рук лишились. А сколько светлых голов потеряли? Кто их сосчитает?

У меня и так подозрения, что коммунистический режим обречён. Обречён на перерождение, ремиссию капитализма. Есть для этого глубинные причины. Сейчас он устойчив, вследствие быстрого развития. Это как колесо, пока катится — не падает. Остановится — упадёт. Когда СССР рухнул? В момент, когда во весь голос заговорили о застое. Застой и означает конец развития, мы упёрлись лбом в какую-то стену.

И у меня интересная мысль рождается. Если при моём участии удастся сильно сократить потери СССР, то развиваться он будет быстрее. Более короткая пауза на восстановление, народу выживет больше, а разрушений случится меньше. Хм-м, и мы быстрее упрёмся лбом в ту же стенку. Скажем не в середине 80-ых, а в середине 70-ых. Но есть надежда на какой-то другой исход. В середине 70-ых фронтовики ещё живы были и в полной силе. Родившиеся в 20-ых годах на вершине карьеры, им всего около пятидесяти лет. И в моём варианте их будет много. Короче, есть надежда на качественно иной поворот, а не такой катастрофический излом.

На экране харизматичный большевик, за спиной которого толпа революционных солдат и матросов, извещает Временное правительство об их новом незавидном статусе низложенного. Конец фильма близок, революция победила.

23 апреля, среда, время 10:20.

Барановичи, аэродром 187 ИАП, 60-ой авиадивизии.

— И который МиГ ты уже разбиваешь? — ловлю Иван Иваныча на горячем. Приезжаю на аэродром, когда с него куда-то в сторону увозят скапотировавший самолёт.

— Третий… — Копец старается не смотреть в глаза.

— Здорово! — «радуюсь» я, — недели не прошло, как из пяти новых самолётов три — в лепёшку. Нахер нам война, Иван Иванович? Мы и без неё сами всю технику угробим.

— Да на нём хрен знает, как летать?! — взрывается главком. Дальше я не слушаю, только делаю вид равнодушно внимающего. Жду, когда иссякнет. А то я без него не знаю, что такое МиГ-3. Только я и другое знаю. То, о чём Копец представления не имеет, и чего я ему говорить не буду. Мессер тоже несовершенен и садиться на нём, как бы не хуже, чем на МиГе. И знаю, что МиГи сбивали Мессеров за милую душу.

МиГ-3 в какой-то момент перестали выпускать, а уже готовые машины после короткого опыта воздушных боёв перевели в ПВО, высотные перехватчики. И там они показали себя неплохо.

— Показывай свою стройку, — Копец не переспрашивает, сразу понимает, о чём речь. Одна у нас большая и общая забота — обучение пилотов. Куём, мля, воздушный щит Родины.

Работа кипит. Уже на втором объекте, где будет второй, особый кинозал, в котловане установлены железобетонные столбы. Они с общим фундаментом не связаны, это мне позже начальник строительства объяснил. На фундаменте ставят стены по интересной технологии, грунт смешивают с известью и небольшим количеством цемента. Дёшево и сердито. Установленные колонны впритык к стенам, они для железных ферм, которые будут держать крышу и полметра грунта.

Заходим в первый кинозал. Оглядываю. Сцена метров семь, общая ширина не больше восьми. Чёрта с два найдёшь прочные деревянные балки такой длины, поэтому каркас крыши сделан в виде буквы «А». Концы всё равно в грунт упёрты.

Рабочие заканчивают с полами и ступеньками. Три уровня, один выше другого, в конце окошечки из киноаппаратной. Скоро появятся первые зрители.

— Здесь ты молодец, Иван Иванович. Успеваешь.

Выходим на улицу, там выдаю главкому свой вердикт после одного уточняющего вопроса.

— Сколько у тебя пилотов, уверенно управляющих МиГом? Уверенно и надёжно. Ведь ради чего-то три машины разбиты?

— Один, — мрачно отвечает Копец, — ещё трое на подходе.

Немного размышляю, а вот теперь — приказ.

— Полёты на МиГах прекратить! Кроме самого опытного, который станет твоим первым инструктором. Этот инструктор пусть летит в Кобрин к Белову. Там моя радиотехническая группа пусть по-быстрому сделает ему хорошую радиосвязь. По возвращении, возьмёт другой МиГ и повторит то же самое. Когда у тебя появится два самолёта с радиосвязью, тогда сможешь возобновить обучение. Пока только с теми, что у тебя на подходе. Вылетают вдвоём, прямо в воздухе, на высоте репетируют посадку, дальше обучаемый пилот, строго следуя командам инструктора, совершает посадку уже на полосу. Чуть что, команда на отмену, пусть снова пробует.

Делаю паузу и добавляю.

— Наказывать за три разбитых самолёта я никого не буду. Но лимит ошибок ты исчерпал, Иван Иваныч. Совсем неопытных на МиГи не сажай.

Когда уезжаю, даю совет:

— Хорошо бы заснять на кинокамеру прямо с самолёта взлёт, а пуще посадку. Тогда намного легче было бы. Но как это сделать, не знаю. Там в кабине совсем места мало. Извести все части ВВС: неопытных лётчиков к МиГам на расстояние выстрела не подпускать!

От Копца уезжаю в Гомель. На бронепоезд и зенитные вагоны всё-таки надо посмотреть. Несмотря на разбитые самолёты, Копец меня порадовал. По моим ощущениям дела идут вперевалку, но это если только одним заниматься. В целом… в целом, картина та же, ни шатко, ни валко, но медленно и со скрипом передвигается огромная махина дел.

О Борьке я не забыл. Николай Александрович Клич, начальник артиллерии и генерал-лейтенант, презентовал мне таблицы стрельб из 82-мм миномёта, плюс руководство по миномёту. Просто так я Борьке не дам. Только без права выноса из квартиры, пусть переписывает, если что. И подписку они все мне дадут. Серьёзное дело требует серьёзного отношения.

Конец главы 12.

Глава 13. На последнем круге

Приказ № 51 от 23 апреля 1941 года

С целью повышения уровня боевой подготовки во всех артиллерийских частях округа организовать ежедневные занятия для следующих должностей: командиры орудийных и миномётных расчётов, корректировщики огня, командиры батарей и их заместители, личный состав артиллерийской разведки, начиная от младшего сержанта.

С целью повышения эффективности обучение проводить в форме индивидуальных состязаний. Примерный регламент в Приложении к приказу.

Надзор за занятиями в форме судейства, выявления лучших результатов с еженедельным подведением итогов возложить на политработников частей.

Общий контроль за исполнением приказа возлагается на командующих армиями.

Командующий ЗапВО генерал армии Павлов Д.Г.

Приказ № 52 от 24 апреля 1941 года

С целью повышения уровня боевой подготовки зенитных подразделений округа организовать ежедневные занятия для следующих должностей: командиры орудийных и пулемётных расчётов, стрелки-наводчики, командиры батарей и их заместителей.

Способ обучения.

Довести до всех командиров, ответственных за обучение график пролёта самолётов округа с точным указанием времени, высоты, курса полёта. Личный состав должен без использования приборов, «на глаз», определить тип самолёта и все параметры полёта, необходимые для производства стрельбы. Доводить до личного состава действительные значения параметров полёта следует сразу после фиксации результатов в письменном виде.

Так как заданный курс полётов будет меняться не каждый день, занятия следует проводить в разных точках наблюдения.

1. Командующим армиями для каждого зенитного подразделения назначить ответственного за занятия из состава политработников, либо начальствующего состава частей, в которые входят зенитные подразделения.

2. Политработникам подразделений организовать выявление лучших результатов еженедельно. Военнослужащих, добившимся наилучших показателей, следует поощрять.

3. Общий контроль за исполнением приказа возлагается на командующих армиями.

Приложение. График полётов.

Командующий ЗапВО генерал армии Павлов Д.Г.

Приказ № 49 от 22 апреля 1941 года

Командующему ВВС округа генерал-лейтенанту Копцу И.И.

1. В рамках обучения пилотов и дежурных полётов детализировать участки полёта рядом с зенитными подразделениями.

2. Составить график полётов по этим участкам с точным указанием высоты, направления и координат участка полёта. Также указать тип самолёта.

3. Так как обучение зенитчиков должно включать в себя опознание силуэтов своих самолётов, тип самолёта время от времени менять. Рекомендуется чаще использовать малочисленные и незнакомые личному составу типы самолётов.

Командующий ЗапВО генерал армии Павлов Д.Г.

2 мая, пятница, время 10:05.

Полигон 20-го корпуса близ Молодечно.

— Ха-ха-ха! — ржу так, что чуть не сваливаюсь с наблюдательной площадки. И бинокль бы уронил, если бы он на шее не висел.

Смеющийся Никитин придерживает своего начальника, то бишь, меня. Этот парень сделал мой день, настроение, чувствую, поднимется надолго.

— Устная тебе благодарность, генерал! — хлопаю его по плечу, — в приказе потом укажу.

Несколько человек из командиров ВДВ и диверсантов внизу вышки тоже прячут ухмылки. С трудом делаю строгое лицо, смотрю вниз.

— Не сметь ржать над своими командирами!

Никитин хват, конечно. Оборудовал полигон так, что пальчики оближешь. И не всегда с помощью моих подсказок. Пулемёты в огневых точках зафиксированы так, что захочешь кого-то реально пристрелить — не сможешь. А пули свистят настолько угрожающе, что поневоле пригибаешься. Плюс тарахтят пулемёты с холостыми патронами.

А вот закладку взрывпакетов по всему полю высшая инстанция в лице меня не заказывала. Собственно, это не взрывпакет, это граната РГД без рубашки, к которой подключили электровзрыватель. Заряд заложен на глубине сантиметров двадцать. Всего на поле, как объяснил Никитин, семь закладок.

Присматриваюсь к тренируемому подразделению, пребывающему в растерянности. Атака уже захлебнулась.

— Ну-ка добавь им, — командую оператору. Лейтенант из числа сапёров замыкает перемычку, обозначенную цифрой «четыре». Невдалеке от группы из трёх тревожно оглядывающихся военных хлопает небольшой взрыв. Группа прижимается к земле, все остальные обеспокоенно оглядываются.

Снова заливаюсь хохотом, удержаться невозможно. Никитин и лейтенант улыбаются.

— Ладно, генерал… — справляюсь с приступом веселья, — давай отбой и всех сюда.

Никитин выпускает вверх красную ракету, военные с поля бредут к нам.

Оглядываю всех с вышки. Посторонних, включая оператора закладок, удаляю. Нечего им слушать, как я генералов буду чихвостить. Да, я всё-таки пригнал всех высших командиров на учебный полигон имени генерала Никитина. Сейчас они все хмуро смотрят на меня снизу. Тут Голубев, Коробков и все остальные со своими замами и командирами корпусов и дивизий. Ниже полковника среди них никого нет. Один полковник мой, Анисимов, начальник боевой подготовки. Единственный среди всех не хмурится, гадко улыбается. Не знаю, пошёл бы я на такое сам, если бы не он. Его эта идея буквально зажгла, его мнение окончательно меня склонило к сегодняшней комедии. Спасибо ему. Никогда не забуду, как генералы, сначала нервно втягивающие голову от свиста пуль, скакнули прыгучими зайчиками от взрыва гранаты и заметались по полю. Боевые генералы, ёксель мне на голову! Понимаю, что от неожиданности, но они же генералы! Давлю ухмылку на корню, смотрю на подчинённых злыми глазами. Притворяться не надо, злости тоже хватает.

— Ну, что товарищи генералы и примкнувшие к ним? Боевую задачу вы успешно завалили. Вражеские позиции не взяты, вы все условно уничтожены, — с садистким наслаждением довожу результаты учебного боя.

— Дмитрий Григорич, что за шутки? Предупреждать же надо, — бурчит Голубев, командарм-10, пожалуй, мой самый авторитетный генерал.

— А разве вам не сказали, что учения проводятся «в обстановке, максимально приближённой к боевой»? — удивлённо расширяю глаза, — хорошо, Константин Дмитриевич, как только добьётесь, что все армии мира перестанут пользоваться гранатами, минами, снарядами и бомбами, то мы сразу уберём с поля минные имитаторы.

Генеральский народ замолкает. У меня ещё не все сюрпризы выложены. Отворачиваюсь на мгновенье, чтобы согнать гадкую ухмылку. Помню, как меня самого при этом потряхивало. И почему я один должен это испытывать?

— Товарищи генералы и другие начальствующие лица! — торжественно начинаю я на танковой части полигона, — разрешаю обосраться, но приказ исполнить во что бы то ни стало.

Через пять минут мерно рокочущий Т-26 неторопливо наезжает на длинную линию уложенных в колею генералов. Иду рядом, страхую грозными окриками «Лежать! Голову не поднимать!», водитель с открытым люком внимательно следит за дорогой. Я, не менее внимательно оглядываюсь назад, никого на гусеницы не намотало?

Самое весёлое на этом заканчивается. Мои командиры вид имеют довольно пришибленный, но всё-таки никто не обгадился. Идём обратно. Сейчас им ВДВ мастер-класс покажет. Я их уже видел много раз, несколько дней с полигона не вылезаю. При том уровне атаки, что они демонстрируют, не реально выбить больше четверти атакующих даже плотным огнём. Пробовал тоже, всё время ускользают с мушки. Бегут со сменой направления, недолго, при падении сразу смещение в сторону, очень неудобные мишени.

— Разбирайте винтовки, занимайте позиции, — командую генералам, которых загнал на роль новобранцев, — ваша задача поймать атакующего на прицел и успеть выстрелить, условно выстрелить, до того, как он спрыгнет с мушки.

Десантники атаковали так, что просто загляденье. Лично я, — и то, используя полигонный опыт, — подловил только одного. Не гарантированно.

Считаем, кто сколько «поразил». Набирается одиннадцать человек. Не скрывая скептической усмешки, говорю:

— Итак, из восьмидесяти человек вы вывели из строя только одиннадцать. Вы проиграли. Рота подошла к вам на расстояние броска гранаты. Сами понимаете, что после этого сопротивление будет подавлено.

У меня ещё много работы. Генералы с недоумением осматривают позиции. Для меня новость, что в 41-ом году РККА не считала нужным использовать окопы полного профиля. РККА как хочет, а мы — будем. Вот об этом и многом другом мне надо рассказать своим подчинённым.

2 мая, пятница, время 14:15

Минск, квартира генерала Павлова.

Сегодня, между прочим, красный день календаря. Праздник. Поэтому я с чистой совестью покидаю своё рабочее место после обеда. И всех, кто пришёл, отпускаю. Но дома тоже приходится «работать». Меня потащили гулять в парк. Я б может и не пошёл, но ведь Адочка!

— Ты с лица спал, Дима, — жалеет меня супруга.

Мы сидим в парке, Борька рядом на спортплощадке друзе встретил. Весна уже готовится совсем повзрослеть и стать летом. Тепло, листья появились и начинают набирать силу и цвет. Вдыхаю свежайший воздух и сразу извращённое искушение закурить. Не буду поддаваться, сначала надышусь.

Шура утверждает, что вид у меня не очень. Наверное. Себя не могу оценить, а вот Копец мой точно с лица схуднул. Зато не зря. Успел он всё-таки к установленному сроку первый кинозал запустить. И со вторым заканчивает. Там сложнее, там тренажёры предусмотрены. С дюжину штук. Три уже стоят. Это неисправные МиГ-3 без крыльев. Задумка простая. На экране идёт кино, где видно, как сквозь прозрачный круг вращающегося винта набегает на зрителя взлётная полоса, затем уходит вниз, а горизонт отступает. И вот земля внизу, мы в небе! Поворот налево, вираж направо, хватит на сегодня. Теперь посадка.

Так я всё себе представляю. Пока такого кино нет. Но есть инструкторы, которые уже дрючат молодёжь на этих тренажёрах. Так что уже не зря Копец похудел и слегка позеленел лицом.

В первом, барачном кинозале молодым лётчикам гоняют фильмы, снятые с высоты. Так они знакомятся с зоной ответственности авиачастей. Сначала учебной, они ж там летают. Затем будут «осматривать» окрестности родных аэродромов. С помощью кино.

И сразу рождается мысль. Надо не забыть сказать Копцу, что ночным полётам прежде всего надо учиться лётчикам ДБ-3 и СБ. Эти дубовые конструкции днём нельзя выпускать, махом посбивают. Машинально оглядываюсь, но Саши тоже нет. От огорчения закуриваю.

— Фу-у-у, папа… — Адочка морщит носик и отодвигается со своим леденцом подальше.

Борька играет в школе со своими друзьями в «миномёты». Им нравится и не надоедает. А надоест, я им другие таблицы подкину. Пусть командно-штабные игры осваивают, в виде аналога военно-стратегических компьютерных игр. Мальчишки любят играть в войнушку. Скоро, очень скоро мы наиграемся так, что скандальная брань склочной ведьмы тёщи мужикам покажется пением райской птички. Главное ведь, что не стреляют.

— Главное, Шур, что не зря, — спустя длинную, неприлично длинную паузу отвечаю жене.

— Что не зря? — влезает в разговор вернувшийся Борька.

— Хлопоты мои не зря, боеготовность армии взлетела на небывалую высоту, — но скашиваю глаза на Адочку, показываю, что не надо развивать тему при ней.

Борька тут же отсылает сестру за очередной порцией леденцов. На всех. Дочка весело убегает, зажав рублик в ладошке.

— Процентов на шестьдесят мы готовы, — в отсутствие дочки могу детализировать ответ, и предупреждаю вопросы, — это много. Пару месяцев назад наша готовность к войне болталась около нуля.

— И сколько времени надо на сто процентов? — жена молча присоединяется к вопросу сына.

— На сто процентов, возможно, ни одна армия никогда не готова. Но чтобы мне не тревожиться сверх меры, нужен месяц. Лучше больше, но хотя бы месяц.

Возвращается Ада, угощает всех, дружно хрустим леденцами. Кстати, мороженого почему нет? Непорядок. Сразу после войны завалим Минск мороженым. Надо не забыть про ту подсказку Копцу, а пока можно провалиться и поплавать в легкомысленном щебете дочки. Кто кому и какую глупость сказал или сказала, как свирепы и строги учителя, какие глупые у них в классе мальчишки…

Чувствую, как меня отпускает.

— Адочка, а ты чем-нибудь занимаешься? — пользуюсь паузой, она же не беспрерывно трещит. Смотрит вопросительно.

— Я же в школе учусь!

— Все учатся, я не про это. Гимнастикой какой-нибудь, плаванием или танцами? — дочка мотает головой — «нет». Да я и сам знаю, что нет.

— А зря. Спортсменки или, к примеру, танцовщицы намного красивее остальных. Разве ты не хочешь, чтобы глупые мальчишки за тобой табуном бегали?

— Нет! — Адочка страшно возмущается, зачем ей эти бестолковые, но в глубине глаз вижу неясное сомнение. Святое ведь задето, внешность.

Борька опять хихикает. Обожает он, когда я Адочку дразню. Ада показывает ему язык.

— Как? — страшно изумляюсь, — ты не хочешь быть красивой?

— Хочу. Только мальчишки мне не нужны, — заявляет дочка. Борька опять смеётся.

— Хорошо, — соглашаюсь с ненаглядной дочкой, глажу её по пушистой головке, — ты становись красивой, а от мальчишек я тебя избавлю. Всех в армию заберу и на войну отправлю.

Борька что-то хрюкает, жена улыбается, дочка задумывается, я безмятежен.

— А их там не убьют? — спустя минуту осторожно интересуется дочка. Развожу руками, всяко может быть, это война.

— Ну, кто-то же вернётся, — в голосе надежда. Мне становится грустно. Дошутился, блин! В моём времени мало кто вернулся. Те, кто был в армии на момент начала. Их почти никого не осталось. Так что могут и не вернутся.

Возвращаемся. Всё-таки здорово время с семьёй проводить. Ощущение, будто подзарядился и ослабил до предела сжатую внутри меня пружину.

Но в принципе меня отпускает. Огромная махина округа сдвигается в нужную сторону. Копец уже отрабатывает почти полную версию обучения пилотов в режиме имитации, то есть, без практических полётов. Хотя, как без практических? На У-2 они летают. Вчера сумел взлёт и посадку на истребителе заснять, использовав Як-4. Теперь инструкторы будут натаскивать молодёжь прямо в кинозале на тренажёрах. Лётчик должен делать всё, чтобы самолёт вёл себя именно так, как на экране. Чуть что не так, вместе с воплями разъярённого инструктора в лицо полетят брызги. Подзатыльники, материальные и моральные — одна из самых эффективных мотиваций. Многим нотаций не хватает.

Взлёт ещё не такая проблема, как посадка. В реальных полётах трудно переоценить роль хорошей связи, которая у них есть. Первым делом её на МиГи ставим.

Обуховский завод железно пообещал пару бронепоездов, на которые можно поставить по батарее МЛ-20. Калибр 152 мм это серьёзно и стрелять можно будет прямо с платформы, хотя подготовка займёт до пятнадцати минут. Переставить на узкую колею проблема, но железнодорожники успокоили. Это быстро трудно, а если не торопиться, то ничего сложного, — так мне сказали.

Васильев сейчас работает над заданием обеспечить перевозку гаубиц калибра 203 мм. Это совсем жуткие штуки. Снаряды весом до ста килограмм, фактически авиабомба. Обеспечивать их стрельбу с платформ даже не пытаюсь, только перевозить. И опять усиленные платформы нужны.

Сделали первые тягачи из Т-26. Так себе тягачики, но по сухой дороге, худо-бедно 122-мм пушку утянут. Большой партии пока нет, движки на ремонте.

Что у меня там ещё? Курсантов выпускников с завтрашнего дня начинаю перегонять к Никитину. Сначала пехотных, обкатаем обучение на них. Затем за остальных примемся. Никитин расстарается, для себя ведь готовить будет.

Авиазавод строится в темпе бразильской самбы. Сейчас литейный цех к запуску готовят. Яковлев пока мне самолёт-образец не сделал и чертежи не шлёт. Хотя движки я ему отправил, мы перезванивались. Он с ними какую-то мудрёную схему рисует, для кого-то их отремонтирует, взамен возьмёт окончательно списанные на утилизацию, дальше обменяет на прокат… короче, я не вникал. Мне главное, что движение есть.

Надеюсь, немцы не разнюхали, что мы вовсю к войне готовимся. Очень хочется им сюрприз сделать.

Всего я не успею. Тот же Обуховский завод только-только приступает к изготовлению моих зенитных тачанок. Согласился я на вес при полной загрузке 7850 килограмм. Должен бодренько мотор тянуть, это он при десяти тоннах с лишним задыхался.

Всего не успею. Чувствую, что не все задумки к 22 июня реализую. Но всё равно такого эпического разгрома не ожидается. Блицкриг на мне больно споткнётся. Но если меня выдавят из Белоруссии, могут сильно дать по шее за авиазавод, который я спешно строю. Для кого, товарищ Павлов строил? Для немцев? Хм-м, ладно, выкручусь. В моём времени под бомбёжками станки грузили и ничего, смогли.

Что бы мне ещё такого изобразить, чтобы уж совсем быть готовым? Что там Суворов по этому поводу говорил?

Июнь, время 15:45.

Зона ответственности 3-й армии.

— Ты какого хрена батальон на пулемёты бросил без артподготовки? — втыкаю горящий гневом взор в мятущегося капитана. И ведь опытный по виду командир.

Мы стоим в небольшом распадке, прикрываясь небольшим заросшим деревьями холмом от вражеских позиций. Как раз их распекаемый мной комбат и не смог взять. Охренеть! Там всего два взвода с четырьмя ручными пулемётами. Чуть в стороне от вражеской высоты тянется, лениво забираясь вверх, расширяющийся шлейф тёмно-серого дыма.

Погода сегодня пасмурная, настроение у меня ещё хуже. И что мне больше всего не нравится, бои идут уже далеко от границы.

— Почему ваши красноармейцы не умеют атаковать? Я вас как учил? Короткими перебежками, попеременно, со сменой позиции, с непрерывным точным огнём по противнику, — всё больше накаляясь, перевожу взгляд на командарма Кузнецова и его комдивов.

Группа командиров передо мной мнёт сапогами траву и прячет глаза. С трудом обуздываю вспышку злобы. Сколько раз я всем втолковывал о недопустимости атаки беспорядочной толпой! Сколько раз угрожал всеми карами за этот способ группового самоубийства. Не доходит! Как привыкли в первую мировую густой толпой на пули переть, так и продолжают эту славную и губительную традицию. Лишь бы «Ура» громче проорать. Обалдуи!

— Охренительно вы войну встретили! Во всеоружии, бля! Гаубичная батарея разгромлена, две миномётные батареи в пыль, стрелковый полк почти уничтожен. И каков результат? Офигительный результат! Суток не прошло, противник продвинулся на пятьдесят километров!

— Товарищ генерал армии, — начинает вякать Кузнецов, — но почему войска Прибалтийского округа ничего не делают?!

— Об этом ты своего однофамильца потом спросишь, — обрываю я, — мне он не подчиняется. Пока слушайте моё решение. Этого ухаря, — тычу в проштрафившегося комбата, — переведите в другую дивизию с понижением до ротного. Если там нет вакансий, выберите толкового комроты и переведите на его место. Либо на освободившееся место у вас, когда вы замените комбата.

Обвожу всех разъярённым взглядом.

— Командарм и комдив понижаются в звании на одну ступень. А то я смотрю, чем больше у нас генералов, тем меньше толку. Ситуацию выправите сами, резервов не дам. Разгромленный полк на переформирование и обучение. Поддержка авиацией только ночными бомбардировками, поэтому готовьтесь наводить лётчиков на цель. С вами всё. Не справитесь… — чуточку запнулся, расстреливать вроде рано, — ничего хорошего вас не ждёт. За вас думать и воевать не собираюсь.

Удаляюсь быстрым шагом к броневику и на аэродром. Меня моя птичка ждёт. И ещё два допущенных и не блокированных прорыва обороны.

Июнь, время 16:50.

Зона ответственности 10-й армии, к северу от Бреста.

— На этом участке дежурным нарядом был отмечен переход границы немецкими танками, — докладывает, указывая на точку на карте, начальник местной погранзаставы. — Танки, с виду обычные, всего два, перешли на другой берег по дну реки. На каждом торчала длинная трубка, высовывающаяся из-под воды. Выйдя на наш берег, они встали на расстоянии тридцати метров друг от друга и заняли оборонительную позицию. Почти сразу к ним присоединилась пехота, переправившаяся на лодках.

— Что предприняли ваши пограничники? — равнодушно интересуюсь я. Действия немцев понятны, заняли небольшой плацдарм для прикрытия инженерных частей, которые привычно принялись за установку понтонной переправы.

— Наряд обстрелял пехоту и отступил. Доклад о нарушении границы был отправлен ещё раньше. Невдалеке есть скрытая телефонная точка.

— И что, никто из вашего наряда не догадался попробовать снайперским огнём повредить эти трубки? Когда танки по дну ползли? Это специальное оборудование на них стояло, для забора воздуха, без которого двигатель не работает.

В ответ растерянное молчание. Нет, не нашлось настолько сообразительного. Для порядка выслушиваю всех. Доведённый ранее порядок действий соблюли. Полк, прикрывающий этот участок, по сигналу тут же занимает подготовленные для обороны позиции. Как и вся линия защиты. Пограничники отходят за УР.

Дальнейшие действия признаю удовлетворительными. Под пулемёты никто не бросался, оборону вели грамотно. Итог намного лучше, чем у Кузнецова. Немцы прошли до наступления ночи всего двадцать километров. И спать спокойно им никто возможности давать не собирается.

— Как удалось затормозить противника?

— Заминировали управляемыми фугасами часть дороги, — докладывает командир диверсионного отряда.

— Какими фугасами?

— Авиабомбы ФАБ-50, восемь штук, — приводит подробности диверсант, — подорвали одновременно. Два танка, два грузовика с пехотой, три орудия, два миномёта, несколько бронемашин. Суммарно уничтожено примерно две роты. После подрыва мы причесали колонну плотным пулемётным и снайперским огнём. Сразу отошли. Через семь-восемь минут после подрыва нас там уже не было.

— Сразу после этого движение колонны резко замедлилось, — продолжает командир полка, который и выполнял приказ затормозить движение противника. — Диверсантам противника удалось захватить мост по пути движения и выбить их оттуда мы не успевали.

Внимательно слушаю комполка, и послушать его полезно было бы подчинённым Кузнецова. Впоследствии они решили вопрос элементарно, подвели батарею полевых пушек и разнесли оборону моста в клочья. После того, как остановили колонну. Подрывом передовой части немецкой колонны с её дальнейшим обстрелом дело не кончилось. Подразделения 49-ой стрелковой дивизии атаковали основание клина немецкого прорыва. Грамотно атаковали, одобряю. Перерезать полноценно не смогли, немцы организовали плотную оборону. Но связав артиллерию противника контрбатарейной борьбой, пристрелялись и к дороге. Спокойно не могла пройти даже одиночная машина, снабжение ударной танковой группы прекратилось. Танковый клин был жёстко взят за горло.

Движение неотъемлемый элемент не только наступления и атаки, но и защиты. Если противник остановился, то моментально становится мишенью для наших бомбардировщиков. И днём и ночью.

— Мост в чьих руках?

— Ни в чьих, товарищ генерал армии. Мы артогнём не даём им приблизиться, они — нам.

Рождается в голове ещё одна идея, но всему своё время.

Хорошо, что у нас там дальше? Прорыв с юга и уличные бои в самом Бресте. Продолжим разбор полётов и раздачу серьг всем сёстрам…

Заканчиваю поздно вечером. Утомительное это занятие терзать своих подчинённых, начиная от генерал-лейтенантов и заканчивая сержантами. Но день прошёл не зря. В округе стало меньше на двух генералов, ещё комдива 75-ой стрелковой дивизии понизил в звании. Тоже не научил личный состав атаковать. А как они наступать будут, если придётся, и представить боюсь.

Кроме того понизил в должностях и званиях трёх комбатов и двух комполка. Короче, день удался. Завтра закрутим учения ещё жёстче… да, все нынешние доклады основаны на вводных моих посредников. И хоть это учения, понижение в званиях и должностях очень даже настоящее. Нашёл ещё один ключик к решению своих проблем. Даже два. Подчинённые должны бояться своего командира больше, чем врага. Это первый ключик. Со вторым помог Суворов Александр Васильевич. Окунаю весь округ в кошмар непрерывных учений, устрою им такое «тяжело в учении», что в бою им будет не только легко, но и радостно. Это второй ключик.

* * *

9 июня, понедельник, время 09:05.

Полигон 20-го корпуса близ Молодечно.

курсант Евгений Степанов.

— Я ж тебе говорил, что у тебя будут люди… — улавливаю слова одного генерала с жёсткими глазами другому, проходя мимо со взводом салаг.

— Эх, Дмитрый Грыгорыч… — что дальше сказал второй генерал, не расслышал. Новобранцы неуклюже исполняют на ходу команду «Смирно! Равнение налево!», генералы лениво козыряют, продолжая разговор.

Мне, курсанту пехотного училища, не надо дослушивать второго генерала. Я с ним полностью согласен. На кой ляд мне приказали привести в полную боевую готовность эту банду, именуемую взводом, в которой прошли армию всего четыре человека? Как раз их я на сержантские должности и поставил. Но их тоже ещё учить и учить. Не были они в армии сержантами. Но к чему с ними возиться, если после сборов все разойдутся по домам?

Взвод надо вывести на тактическое поле, провести первое занятие, а потом их ждёт марафон. Сдохнут они на нём, — я не гадаю, уверен, что так и будет. Сам месяц бегал по этой невероятно длинной полосе препятствий. За пару недель взвод подготовлю и получу звание, это как экзамен. И единственный смысл всей затеи.

Они пятые. Четыре взвода уже ушли на этот адский серпантин. Так мы в своём курсантском взводе называли эту марафонскую дистанцию. Краем уха слышал, что пригнали сюда пять тысяч человек. Из Минска и республики, в основном. Но кто-то, выпучив глаза, уверял, что на сборы пригнали двадцать тысяч. Брехня! Видел свежеостроенные бараки, — сами в таком живём, до сих пор запах свежераспиленных досок не забит казарменной вонью, — и знаю, сколько там народу помещается. Дюжина здесь, говорят, ещё пара мест есть. Но это на три полка, не больше.

— Товарищ курсант, а, товарищ курсант! А куда мы идём? — раздаётся голос из строя.

Идти осталось недалеко, но останавливаю взвод. Нас учили использовать любой первый попавшийся повод, чтобы всё расставить по своим местам. Если примитивно, то я и сержанты — всё, они — никто. Красноармеец должен, как огня боятся недовольства командира. Командир должен страшить больше, чем вражеские пули.

— Взвод, стой! Раз-два! Нэ-Пра-Во! — прохожу от головы до середины строя, — Слушаем меня внимательно. Разговоры в строю — запрещены! Я для вас — товарищ командир. Курсантом мне быть недолго, через две-три недели получу звание. Стандартное наказание за провинность, которую ты допустил, — смотрю на разговорчивого, которого моя нотация никак не смущает, — один наряд вне очереди. Это неприятно. Вы лишитесь нескольких часов своего личного времени и сна, работая на нашего славного повара.

— Ещё одно. Наказывать никого с первого раза не хочу, но показать, что вас ждёт, обязан.

Через полминуты взвод добирается до позиций, всего-то сорок метров, гуськом. Передвигаться, сидя на корточках, нетренированному человеку трудно. Бёдра мгновенно каменеют.

Зато следующие четверть часа новобранцы отдыхают, заняв позиции в окопах. «Сержанты» стоят сзади, контролируя всю банду.

Перебежка одним рывком, бросок влево! Прыжок на землю, мгновенное смещение! Тут же подскок! Удивляюсь сам себе, как легко стало получаться. Из положения лёжа одним прыжком перейти в состояние бега. Переход — сложная процедура, сначала делаешь ползущие движения, раз-два, сгибаешь под себя ноги, неуловимый миг стоишь почти на четвереньках, резко отталкиваешься руками и резкий рывок, напоминающий затяжное падение.

Я один, поэтому тормозить на одном месте нельзя ни секунды. Всё! Метров тридцать пять осталось. Вперёд летят две «гранаты».

— Ох, ё..! — от пылевых всплесков шарахается пара парней.

Подхожу к окопам. Командую сомкнуться, не выходя оттуда.

— Вы должны были взять меня на мушку и условно «застрелить». Скажите честно, кому это удалось сделать?

Насчитал троих, которые до конца не были уверены.

— Я два раза попал, — заявляет кругломордый и плотный, назвавший меня курсантом.

— Хорошо, — спорить не собираюсь, но запоминаю всех «снайперов», — вас тридцать человек, раза по четыре… ладно, вы пока зелёные, по три раза. Из девяноста пуль, выпущенных в меня, попали, возможно, попали в меня, только пять. Пять попаданий. Если бы вас атаковал взвод, он потерял бы всего пять человек.

— Больше, — бурчит кто-то.

— Нет, не больше, — даже голос не повышаю, — стрелять по группе сложнее, надо цель выбирать. Итог грустный, противник подобрался на бросок гранаты и уничтожил вас.

— А у нас что, гранат не будет? — удивляется напоказ кругломордый. Кажется, я знаю, кто у меня будет игрушкой для битья. Нас учили, что иногда такое бывает.

— Граната не лучше пули, — приходится объяснять, но это ещё ничего. Такой момент не так просто понять.

— Полёт гранаты виден, увернуться от неё несравнимо легче, чем от пули. При броске человек на миг приподнимается и подставляется под пули. Гранату можно сбить выстрелом в воздухе.

Сразу несколько человек недоверчиво хмыкает. Когда вытаскиваю свой штатный ТТ и передёргиваю затвор, испуганно замолкают.

— Брось камень туда, — показываю рукой, — вверх и в сторону.

Один бросает. Конечно, я хитрю, выжидаю, когда комок земли достигает верхней точки траектории, когда его скорость почти нулевая. Хлопает ТТ, кусок глины весело разбрызгивается широким веером.

— Принцип вам понятен, — обрываю дальнейшие разговоры, — товарищи сержанты, ваша очередь.

Увожу их на исходную. Рядовых можно не контролировать, такое зрелище, как бегающие и прыгающие под их «пулями» сержанты, никто не в силах пропустить. Губы распирает улыбка: веселье начинается.

Когда добиваюсь хоть какого-то подобия на правильную атаку, уставшие и запылившиеся «сержанты» принимаются за рядовых. От души отводят душу. Теперь я могу немного отдохнуть. Над полем разносятся злые крики «Позицию менять, дубина!», «Зигзагами беги, окурок!», «Быстрее, быстрее!». Отмечаю все ошибки, считаю.

После очередной «атаки» все стоят хмурые и пыльные.

— Я насчитал тридцать две ошибки. Какие-то мог не заметить, — подвожу невесёлые итоги, — вас всех «убили». Кого-то не по одному разу. Поздравляю, товарищи красноармейцы, вы все — мертвы. Либо серьёзно ранены и не способны продолжать бой.

— Мы — не красноармейцы, — бурчит кругломордый «снайпер». Надоел он мне! Не торопясь подхожу и после неуловимого движения правой рукой, отхожу. Кругломордый падает на четвереньки. Этому нас тоже учили. Быстрый скользящий удар по подбородку временно рушит вестибулярный аппарат. Часто человек сознание теряет. Этот крепкий, не потерял.

— Ещё раз пасть без разрешения откроешь, — сухо информирую с трудом поднимающегося «снайпера», — я твою круглую морду быстро сделаю квадратной.

— Довожу до вашего сведения, товарищи красноармейцы, — встав напротив середины строя, — то, что я сейчас сделал, тоже в рамках устава. А в военное время, любого из вас за косой взгляд могу пристрелить, и ничего мне за это не будет. Моя главная задача, как командира, добиться железной и беспрекословной дисциплины. Я запрещал разговоры в строю?

Взвод хмуро молчит и мнёт ботинками траву. Вздрагивает от моего окрика, бьющего по ушам, как хлыст.

— Запрещал!!? Или нет?!

— Так точно, товарищ командир, — с подсказки сержантов нестройно отвечает взвод.

Поехали дальше. Точнее, побежали. Ездить нам выпадет не часто. Трёхкилометровый кросс до следующего пункта. Там нас ждут кучки камней, штук по сорок в каждой. Взвод будет перебрасывать на другую сторону полосы. Потом соберёт снова в кучки, перебросит обратно, и пойдём на следующий пункт, оставив кучи камней в том же состоянии, что получили. Не пойдём, конечно, побежим. Одна из моих обязанностей в том, чтобы заставить новобранцев забыть о ходьбе, как способе передвижения.

Стрельбище. Выдаю всем по три патрона. Результаты разнообразные, три мишени поразило восемь человек. Это пока временные рамки не установлены. Когда дам на каждый выстрел по пять секунд, результаты сильно сядут.

Кругломордый «снайпер» не попал ни разу. Стою напротив, смотрю и молчу, долго молчу. В мишень парень не попал ни разу, но нельзя сказал, что он совсем не попал. Очень сильно попал, я бы даже сказал: вляпался. Со стороны взвода раздаются смешки, и я их не останавливаю. Запрет был на разговоры в строю, на смешки — нет.

— Винтовка не пристреляна, — бурчит кругломордый, стараясь не встречаться глазами.

Так же молча забираю у него винтовку, выхожу на линию огня. Оператор по моему сигналу поднимает мишени, которые через десять секунд, — это мой лучший результат, — дисциплинированно ложатся. Бросаю винтовку обратно.

— Руки у тебя кривые, — сухо замечаю и не останавливаюсь, — и как только ты исхитрился в меня попасть на тактическом поле? Аж два раза?

Со стороны взвода опять смешки. А кто его заставлял выделываться и привлекать к себе внимание? Терпи казак — снайпером будешь…

Сейчас обед, а после ещё много интересного и весёлого. Танковая колея совсем рядом, но сразу после обеда нельзя. Некоторых от страха выворачивает.

Когда возвращаемся в казармы, вдруг доходит одна вещь, заставляющая проникнуться уважением к командующим. Никитину и Павлову, не знаю, кто из них придумал. Мы, курсанты пехотного, тренировались месяц назад оборудовать позиции. Мы их сделали, а теперь ими пользуются новобранцы, которые строят потихоньку свои позиции уже дальше. Ими тоже кто-то будет пользоваться. Полигон растёт, будто сам собой, как растение. И ещё мысль в голову приходит. По-разному расположены позиции, но в основном, смотрят на запад…

2 июня, понедельник, время 09:15.

Полигон № 2 20-го корпуса в районе Молодечно.

«А нас-то за шо?», — такое выражение лица было у моей роты охраны, когда я их загнал в общий режим подготовки курсантов училищ.

— Это новейший курс подготовки командиров, сержантов и красноармейцев. Вас буду обучать, как сержантов и командиров. Пора вам расти, чтобы мхом не покрываться, — объясняю я.

Вытираю пот со лба, солнышко сегодня припекает. Мне и самому надо встряхнуться, засиделся в штабах с бумажной текучкой. Мы стоим рядом с оборудованной позицией. Стенки извилистой линии окопов аккуратно обделаны жердями и горбылём. Оборудованы блиндажи, пулемётные точки и всё остальное, вплоть до отхожих мест. Тактический полигон № 2. Никитин взялся за работу по-взрослому, сейчас занят оборудованием полигонов № 3 и № 4. Места выбираются тщательно и с дальним прицелом. Все эти позиции через месяц-полтора запросто могут стать боевыми. И стрельба холостыми патронами прекратиться, и пули начнут не только над головами свистеть.

Мы все переоделись в полевую рабочую форму, нам придётся и побегать и поползать. Да, мне тоже…

Через пару часов взмокшие от пота слушаем лекцию инструктора-зенитчика. Когда самолёт летит в таком-то направлении и с такой скоростью, упреждение такое, и так далее. Подробно объясняет, какой прицел выставлять на винтовке или пулемёте.

Потом тренировка. Вокруг нас летает У-2, с которым есть радиосвязь, — Хадаровичу и его группе надо весомую премию выписать, озадачиваю этим Сашу, — а мы в него целимся и условно стреляем.

— У-2 медленно летает, — объясняет инструктор, артиллерийский лейтенант, — для него вам упреждения больше одного корпуса не надо. Но вы берите два, а когда он дальше — три…

— А когда ещё дальше? — я генерал, мне можно и перебить инструктора.

— Когда ещё дальше, стрелковое оружие бесполезно, товарищ генерал армии.

На этом пункте обучения потренировал своих стрелять по воздушным целям залпом, концентрированным огнём. Вероятность поражения при таком способе намного выше, чем при размазывании по длинной траектории полёта.

— Зачем нам это всё? — тихонько интересуется комроты, когда мы отошли от остальных.

— Вы должны быть полноценной боевой единицей, — не ухожу от объяснений, всяк солдат должен понимать свой манёвр, — кто его знает, куда вашего генерала занесёт. Опять-таки, почему ты исключаешь вариант, что на меня предпримут авиационную или танковую атаку? Вы должны быть способны на отражение любой угрозы, Коля.

Он у меня Коля в квадрате, Николай Николаевич. Фамилия только выпадает из николаевского ряда. Майор Костюшин, командир роты охраны.

— Впрочем, от обучения противодействию торпедной атаки я воздержусь, — утешаю и посмеиваюсь, — пока воздержусь.

Майор неуверенно смеётся.

После обеда оставляю их на полигоне. Им надо учиться, а мне дюжины преодолённых километров хватит, не мальчик уже. Надо увеличивать численность охраны до батальона, но пока людей не хватает. Когда после 22 июня начнётся весёлый сабантуй с вермахтом, пару дополнительных рот планирую сформировать из погранцов. Систему охраны не только командующего, а всего генералитета округа надо продумывать по-новому. И подчиняться она должна только мне. Исключительно мне. Никакое НКВД в моём округе ни одного генерала и даже простого командира без моего ведома не тронет. Хорошо бы ещё не только в моём округе, но тут понятные сложности.

После обеда с Никитиным корпим над картой. Буквально цветёт генерал последнее время. По его виду, бьющей через край энергии, догадываюсь, насколько он засиделся, командуя корпусом, существующим только на бумаге. Половина всех поставляемых танков идёт ему. Формируется второй полноценный танковый батальон. Начали приходить первые ЗСУ, тоже ему в первую очередь. Прикрепил ему несколько эскадрилий, У-2, Су-2 и звено Яков. Пока хватит. Потом сформируем штурмовой авиаполк. Корпус растёт на глазах.

Вообще-то я подозрительно отношусь к идее подчинять авиачасти наземным войскам. Они их моментально спалят. Но идея имеет право на существование, не придётся кланяться авиаторам, когда твои позиции бомбят, как хотят. Или достаёт какая-нибудь дальнобойная артбатарея в глубине вражеской обороны. Оперативность дело не последнее. В качестве эксперимента можно придать корпусам истребители и штурмовики. Поглядим, что получится, много давать не буду.

— Знаешь, что, Андрей Григорьевич, — задумчиво говорю я, откидываясь на спинку стула и бросая на карту карандаш, — пожалуй, не будем делать тебе мехкорпус…

Наслаждаюсь растерянным видом генерала, так похож сейчас на мою Адочку, когда её чего-то очень желанного лишают.

— Будешь моторизованным корпусом, — продолжаю, и постепенно Никитин светлеет лицом. — Сильные у меня сомнения, что количество танков главное. Много танков в одном месте — большая сила. Большая сила, которая привлекает большое внимание. Их бомбят, их обстреливают пушками, подтягивают противотанковые средства. Как ни странно, чисто танковые части не так мобильны и слабо защищены. Ударные войска должны представлять собой комплекс разных родов войск. Лёгкие подвижные подразделения на мотоциклах и бронеавтомобилях, зенитные части, пехота, снабжённая средствами передвижения, авиация для разведки и поддержки с воздуха. Само собой, артиллерия всех видов.

Во многом это есть. Нет ни одной танковой дивизии без артиллерийского полка. Но перекос в танковую сторону просматривается явно.

— Видишь ли, друг мой, — утешаю дальше, — когда ты ещё получишь тысячу танков? Через три года? А вдруг немец завтра нападёт?

Киваю на его главный стол, где лежит газета «Правда» за вчерашний день. Заметку «Отступление англичан на Крите» мы внимательно прочли. Немцы заканчивают зачистку Балкан и, в частности, Греции. Крит — последний греческий оплот, который продержится недолго.

— Думаешь, после Грэции за нас возьмутся?

— Не исключаю такого варианта. А раз не исключаю, к нему надо готовиться, — после двухсекундного раздумья принимаю решение, о котором те самые две секунды назад даже не помышлял. — Андрей Константинович, подумай вот о чём. Тебе надо взять под свою руку пехотное училище. Подумай, как. Могу и просто подчинить тебе, но мне не нравится решать вопросы тупо в лоб. К тому же выпускники остальных училищ — тоже твои.

— Грыгорыч, эта же просто, — Никитин опять меня удивляет, — делаешь меня хглавным экзаменатором, вот и всё.

Правильно!

— И они должны заранее знать об этом! — поднимаю палец вверх.

Вечером со своей ротой возвращаюсь в Минск. Последние дни основное внимание уделяю 20-му мехкорпусу, который одновременно выполняет функцию окружного учебного центра. Измотался бы в конец, если бы не ежедневное общение с семьёй. Давлю лёгкий смешок. Адочка сама не представляет, какую важнейшую стратегическую задачу в масштабе всего округа она решает. Восстанавливает работоспособность командующего, прямо хоть медаль ей за это выписывай. За боевые заслуги, ха-ха-ха…

Всех остальных я тоже не забываю. На моём ТБ летает полковник Анисимов и не даёт засиживаться всем командармам. По согласованной со мной и во многом мной придуманной программе.

2 июня, понедельник, время 8:55

Вокзал г. Брест.

— Внимание отъезжающим! — рокочет над перроном громкоговоритель. — До отправления спецрейса Брест — Могилёв пять минут! Просьба провожающим покинуть вагоны!

Суета на перроне мгновенно усиливается. Провожающие, на девять десятых состоящие из женщин, вразноголосицу дают последние наставления, — в холодную воду не лезть, без панамки не ходить, — детским рожицам, которые судя по их виду, с трудом сдерживают бурную радость от избавления от родительской опеки.

Проводники вежливо, но настойчиво выпроваживают особо настырных и не желающих расставаться с ненаглядными чадами женщин.

Свисток заглушает последние выкрики, паровоз выпускает несколько порций дыма, его мощные суставы шатунов начинают двигаться. Металлическое «Ох!» с лязгом прокатывается по всему составу. Начинается традиционное и безнадёжное соревнование провожающих с бездушным разгоняющимся всё быстрее железом. Заканчивается оно, как всегда, на конце перрона, когда скорость поезда уже такова, что только тренированный человек может угнаться.

— Зря я согласилась Полиночку в пионерлагерь отправить, — вздыхает светловолосая симпатичная полноватая женщина лет тридцати пяти. Похожий на неё паренек лет четырнадцати удивлённо глядит на мать.

— Мам, комендант же приказал!

Женщина кривится, но контраргументов не находит. Приказ коменданта ясен и не двусмыслен. До 12 июня в крепости не должно остаться ни одного гражданского, не работающего на стратегических объектах. Электростанции, железной дороге, хлебопекарнях и так далее. Детей требовалось вывезти всех. До 16 лет включительно. Основание простое и железобетонное: в городе требовалось провести некие военно-технические мероприятия. Лишние глаза — ни к чему. Да и какие могут быть возражения? Дети будут содержаться почти бесплатно, под постоянным приглядом. И родителям временами надо от них отдохнуть.

После обеда и ещё раз до вечера картина повторяется. Вечером в городе не осталось ни одного ребёнка младше четырнадцати лет. Несколько человек лежали в больнице. Нетранспортабельность — единственная признаваемая объективной причина остаться в городе.

В этот день, а также третьего и четвёртого июня, то же самое происходило в Кобрине, Белостоке, Гродно, Лиде и целом ряде маленьких городков и посёлков в стокилометровой приграничной зоне. Согласно передовице «Советской Белоруссии» республиканское правительство и ЦК компартии Белоруссии взяли на себя обязательство обеспечить всех детей республики полноценным летним отдыхом.

(Брестский вокзал, 1941 год)

Конец главы 13.

Глава 14. Тучи на границе

21 июня, суббота, время 17:40

Сталинская школа II ступени № 4, актовый зал.

Если завтра война, если враг нападёт

Если тёмная сила нагрянет —

Как один человек, весь советский народ

За свободную Родину встанет.

Грянул небольшой хор восьмиклассников со сцены. Зал, заполненный учителями, родителями и выпускниками школы, как будто повлекло непреодолимым течением мощной реки. Непроизвольно все подпевают. Боря Павлов тоже не может удержаться и чувствует, что если б захотел, всё равно не смог бы. Особенно начало, дальше слова идут торжественно и размеренно, но вот начало его всегда уносит.

Как и всех остальных. Митька слева тоже шевелит губами, еле слышно, но мелодично напевает Зоська справа. Весь зал несёт в одном потоке. На заднике сцены в близкую, но только ему одному видимую цель, смотрит великий вождь всего советского народа и мирового пролетариата.

Торжественное вручение аттестатов закончилось полчаса назад. Игорь Корнейчук, сидит сразу за Митькой, как лучший ученик, получил его первым. Борис замкнул первую четверть лучших в классе. Неплохой результат, с учётом того, что троечников почти нет. В слове «почти» виновата Зоська, схлопотавшая трояк по физике.

Затем поздравительная речь директора школы Ильи Фёдоровича Крюка. Неугомонная Зоська подталкивает локтем.

— Борь, у директора усики, как у твоего отца…

— У моего отца нет усиков, — отмахивается Борис, — сбрил. Хватит болтать!

Игорёк, худощавый, лёгкий, но крепкий паренёк, — не гляди, что очки носит, как «хтиллигент», — время от времени обзывает Зоську «находкой для шпионов», намекая на её неисправимый характер безудержной болтушки.

— Дорогие выпускники! — гремел голос директора, — наша страна идёт вперёд семимильными шагами, вперёд в светлое будущее. Жить и работать в этом будущем, вам, юным строителям коммунизма. В нашем городе только за этот год построили три новые фабрики, запустили несколько новых цехов и начали строительство нескольких заводов. Расширяется Белорусский университет, открываются новые учебные заведения. Все дороги открыты для вас, и никто нам не сможет помешать.

— Несмотря на сложную международную обстановку и происки мирового империализма великий вождь и учитель товарищ Сталин уверенно ведёт наш Советский Союз к новым и новым победам и свершениям. Будьте достойны доверия товарища Сталина, коммунистической партии и советского правительства, надежд ваших учителей и родителей, дорогие выпускники! А сейчас торжественный концерт.

Бурные аплодисменты провожают уходящего со сцены директора. У Бориса даже ладони заболели.

Концерт был разнообразен. Стихи, сольные песни, акробатические этюды, всё как положено. Потом отодвинули стулья, организовали стол и начинается самая волнующая и приятная часть — танцы. Борис с друзьями начал тренироваться за две недели, кое-как освоил вальс. Туго у него с танцами шло. Чуть получше у Митьки и совсем хорошо у Игоря.

Борис с друзьями время от времени, пытаясь делать это незаметно, рассматривают девочек. Все в новых лодочках босоножках с ослепительно белыми носочками. Самые смелые в вызывающих платьях в горошек, да ещё с фонариками. Кто-то расхрабрился на отложной воротничок немного другого цвета с платьем и необычной формы. На таких смотрят чаще, перешёптываются одноклассницы и родительницы, девушки смущаются. Прямо в глазах рябит.

Девочек в классе заметно меньше, но им повезло. Их троих «обслуживает» Зоська с подружкой Люськой. Так-то на одну девушку приходится два парня.

Бориса во время обучения вальсу всё время заносило, он не мог удержаться от неконтролируемого ускорения вращения. Спас его Игорёк.

— Борь, всё элементарно. Когда притягиваешь партнёршу ближе — ускоряешься, когда отодвигаешь — замедляешься. Чистая физика.

Он хлопнул тогда себя по лбу. Эврика! Надо держать дистанцию, тогда ускорения не будет. Так он постиг главный секрет вальса.

И теперь ведёт сияющую Зоську за руку. Грамотно с ней кружит по залу и с облегчением передаёт подружку Митьке. Люську оккупировал Игорёк. Борис отходит к матери с сестрой. Его тут же забрасывает вопросами о подружках-одноклассницах Адочка. Спасает только то, что ответы ей не очень нужны. С трудом Борис успевает назвать их имена. Мама улыбается, бережно держит в руках фотографию класса. Умопомрачительные десять рублей стоит фотография, но не жалко.

— Ой, какое у неё платье красивое! Мам, а это как называется? Вот тут?

— Вот такой же воротничок хочу!

— Как здорово твоя Зося танцует!

Ух, как перевёрнутой солдатской каской по голове! Когда это она успела стать моей? — мучительно размышляет Борис. Впрочем, без особого протеста, лёгкие прикосновения нежных рук, плеч и один раз бедром во время танца его не на шутку взволновали.

Приказ № 68

Командующим 3-ей, 10-ой и 4-ой армиями

15 июня в лесу близ Гродно силами НКВД была блокирована и уничтожена группа диверсантов в количестве 18 человек. Все диверсанты были одеты в форму военнослужащих НКВД, вооружены СВТ, пистолетами ТТ и пулемётом Дегтярёва. Документы полностью соответствуют всем требованиям и правилам.

Наряду с указанными фактами обнаружен ряд признаков, позволяющих распознать переодетых в нашу форму диверсантов. Командирам всех родов войск, осуществляющим патрулирование, внимательно ознакомиться с Приложением, где перечисляются и описываются приметы, характерные для диверсантов и лазутчиков.

1. Вскрыть пакет с пометкой «Фаза А».

2. Приступить к исполнению описанных в пакете мероприятий.

Обстоятельства ненадлежащего или неполного выполнения приказа будут рассматриваться военным трибуналом.

16.06.41 г. Командующий округом генерал армии Павлов Д.Г.

21 июня, суббота, время 20:10

Местечко Страдеч, в 15 км к югу от Бреста.

— Ты что, с ума сошёл?! — возмущённо кричит лейтенант госбезопасности невозмутимому пехотному старшине.

Лейтенант почти бежит к охране небольшого моста, возмущённо размахивая руками. Есть чем возмутиться! Его, командира госбезопасности, тормозят на месте очередью из автомата. Крытый грузовик пришлось остановить почти в сорока метрах от поста охраны. Попробуй не остановись, когда стоящий рядом с мостом БТ-7 ненавязчиво шевельнул башней.

— На месте стой! Раз-два! — весело командует старшина и бросает быстрый взгляд на автоматчика справа. Ствол ППД тут же пересекает линию между старшиной и лейтенантом невидимым шлагбаумом.

— Старшина, ты совсем охренел! — разоряется лейтенант, но ближе подойти уже не пытается. Стоит в трёх метрах.

«Положено в четырёх», — думает старшина и приказывает лейтенанту отойти на шаг. Матерясь, тот делает шажок назад.

— Стоять на месте! Руки на виду! Документы бросайте мне! — спустя минуту после непродолжительных пререканий старшина внимательно изучает новенькую (новенькую!) книжицу лейтенанта.

Очень внимательно изучает, чуть ли не обнюхивает. Смотрит каким-то новым взглядом на лейтенанта и вдруг засовывает документ в карман. Лейтенант не успевает в очередной раз возмутиться, его застигает ещё одно вдруг.

— Хенде хох!

На команду лейтенант как-то непонятно дёргается, то ли отпрыгнуть, то ли оглянуться. Среагировал быстро, надо признать. Прыжок в сторону старшины был хорош, да что там хорош, великолепен. И не его маленький шажок назад был виной неудачи, а педантичность старшины. Сказано в приказе держать дистанцию в четыре метра, значит, надо её держать, поэтому недостающие полметра старшина возместил сам. Отступил назад. Служи по уставу — завоюешь честь и славу. А не по уставу — получишь взыскание и похоронку.

Автоматчик успевает перечертить очередью ноги лейтенанта выше колен. Старшина тут же бросается на раненого сверху, автоматчик ныряет в кювет. Сколько там народу в машине неизвестно. Рядом стоит пятеро, водитель, сколько осталось в кузове… ещё восемь. Высыпают словно горох. Мгновенно разгорается бой, который быстро заканчивается. Без артиллерии покрыть козырь БТ-7 краснозвёздной масти невозможно. И удрать сложно.

Через полчаса старшина заканчивает паковать оставшихся в живых, хоть и раненых, рядовых диверсантов в количестве трёх штук. И стонущий в окровавленных бинтах лейтенант — одна штука.

Ещё через полчаса сдаёт передвижному посту. Машина с двумя белыми поперечными полосами на капоте. Была б такая метка у диверсантов, смогли бы подобраться ближе. Ну, ещё они пароль не знали, который старшина не нашёл нужным спросить, увидев нержавеющие скрепки в новеньком документике, пахнущем вовсе не тройным одеколоном.

Таких и подобных стычек по приграничным районам уже набралось за два десятка. Но вечер только начинается.

21 июня, суббота, время 20:55

Минск, Дом Красной Армии.

Вечер в самом разгаре. Сижу и пытаюсь сосредоточиться на великолепном спектакле «Тартюф» в исполнении гастролирующего МХАТа. Кроме Саши со мной инженерные генералы, первый зам Болдин, комиссар Фоминых и несколько чинов помельче рангом. Все остальные на службе, а мы демонстрируем своим присутствием спокойствие наших границ, на которых уже давно не спокойно.

И мне не очень спокойно. Нехорошие ощущения, как в детстве. Что-то тёмное, невидимое и грозное прячется где-то рядом. Странное чувство. Меня не так вермахт беспокоит, мощный и зубастый зверь, изготовившийся к прыжку, как непонятная угроза неизвестно с какого направления.

Был звонок с претензиями от Тимошенко. Не все, видите ли, склады я придвинул вплотную к границе.

— Семён Константинович, склады из глубины тыла я придвигаю. В Минск, Барановичи, Пинск. А Белостокские склады я, во-первых, рассосредоточил с целью повысить скорость их работы…

— Каким образом? — ой, какой голос строгий.

— Ну, как же? С трёх складов одновременно быстрее получить боеприпасы, чем с одного. И разбомбить один склад противнику проще.

— Не проще. При умелом концентрировании зенитных средств.

— Все склады в одной позиционной зоне ПВО, — немного лукавлю, но самую малость. Зато возразить ему нечем.

— Зачем ты вывозишь из них имущество? — и об этом ему доложили!

— В приграничных районах мобилизационные пункты нельзя разворачивать. Это зона вероятных боевых действий. Поэтому имущество я перевожу ближе к крупным городам, будущим центрам мобилизации. Именно то, что для этого нужно. Обмундирование, стрелковое вооружение с боеприпасами, лёгкую артиллерию.

Кое-как отбрехался. Официально он прижать меня не может, его устные указания идут вразрез с официальными директивами. Но подгадить по мелочи, запросто. А мелочей на войне не бывает. Подсунут гранаты не той системы, и мучайся с ними потом.

А неделю назад пожаловал ко мне Мехлис. Буквально через пару дней, когда я собрал всех, — ну, почти всех, кому-то работу тянуть надо, — политработников рот и батальонов, выше не трогал. Собрал в учебном центре под Смоленском. На базе пехотного училища Никитин организовал полигоны по образу и подобию. Оставил там своих инструкторов, и они взялись вытряхивать пыль из комиссаров. Наверное, те и наябедничали.

Мехлиса я встретил, организовал сопровождение, в которое включил Крайкова со строгим наказом не давать уважаемому Льву Захаровичу рушить налаженное дело. Крайковзакончил строить параллельную телефонную сеть, Копец сейчас занимается организацией на её основе сети ВНОС.

Перед отъездом Мехлис меня посетил.

— Всё понимаю, Дмитрий Григорич, но вашу идею сделать из политработников пехотных командиров, одобрить не могу. Вынужден буду доложить товарищу Сталину.

А как же? Для того ты сюда и прилетел.

— Вынужденная мера, Лев Захарович. Дайте мне три тысячи командиров, я тут же верну всех политруков на место.

— Вы уже забрали себе всех выпускников своих военных училищ, — раздражённым тоном отвечает комиссар.

— Ещё три тысячи надо, — упрямлюсь, а что делать, — у меня несколько корпусов только на бумаге существуют. Личный состав, если что, из мобилизованных наберу. А командиров где возьму. И вообще, не понимаю я вас, Лев Захарович. Если где-то дыра, разве не коммунисты должны закрывать её? Своей грудью, если понадобиться?

Что-то он ответил, но не уверенно. Я даже не запомнил. С тем Мехлис в Москву и улетел. Слава ВКП(б), Сталин пока молчит. Но непонятная тьма вокруг меня сгущается.

Моя военная машина, которую я упорно и методично строил несколько месяцев, наконец-то работает. Проверил её по всем параметрам во время непрерывных трёхнедельных КШУ. Иногда внатяжку и со скрипом, но работает.

Сталин молчит. Не знаю, как воспринимать его молчание. Как угрозу или одобрение? Он молчит, зато позавчера позвонили из секретариата вождя и пригласили на внеочередное расширенное заседание Политбюро. Мой пункт повестки дня — состояние дел в войсках округа. Вроде ничего страшного, мне даже есть чем похвастаться, центр обучения пилотов работает на полную катушку. Особенно меня радует, что центрифугу запустили. Кстати, небольшой процент молодёжи отбраковали. Не совсем, поставили в личное дело пометку: запрет летать на истребителях. Теряют сознание при пиковых нагрузках. Вот почему в космонавты в своё время только лётчиков принимали. Они уже проверены на перегрузках.

Похвастаться мне есть чем. Но, как всегда бывает, при больших объёмах работ неизбежно большее количество ошибок. Не ошибается только тот, кто не работает — во всей красе. Так что найдут, к чему придраться, а дальше дело техники. Специалистов и мастеров раздувания из мухи слона у нас всегда хватало.

Радует одно. Заседание запланировано на 24 июня. Ха! Меня даже 23 число устроило бы. Только бы немцы не подвели. Блядский высер! Своих начинаю опасаться, а прихода немцев жду, как спасения, будто кулацко-троцкисткий недобиток.

Добавляет ненужного мандража ещё один скользкий моментик. Мне не удалось договориться насчёт активного сотрудничества с управлением Белорусской железной дороги, но пассивную помощь мне оказали. У меня в руках оказался график эшелонов, идущих в Германию с указанием грузов. И большую часть из них я притормозил. Пропустил всякую ерунду типа бобовых культур, рогов и копыт, с болью в сердце выпустил из рук необработанный лес. Пиленые доски оставил. Хотел ещё отдать низкосортную железную руду, но вспомнил, что мне нужно закончить одну важную железную веточку южнее Гродно. А железная руда это тот же самый щебень. Сойдёт.

Так вот. Если Москва не вовремя узнает о моём самоуправстве, мне прилетит. За срыв сроков исполнения международных экономических договоров меня так по головке погладят, что она долго будет лететь, отдельно от тела. И никого не взволнует то обстоятельство, что, — по сведениям той же Белорусской железной дороги, — из Германии поток грузов иссяк до нуля в последние две недели.

Потому то, война по графику — моё спасение. До этих эшелонов никому не будет никакого дела.

На сцене Тартюф вовсю охмуряет Эльмиру, супругу Оргона. Складная, цветистая речь пылающего страстью мужчины не может поколебать добродетельную неприступность Эльмиры.

А вот это враки, — усмехаюсь я при очередной попытке отвлечься от мрачных мыслей. По крайней мере, для моего времени. Женщины падки на красивые, сладкие речи, они любят ушами. Мало кто устоял бы под таким напором, подкреплённым стихотворным гением Мольера.

Слегка шевельнулись и снова поникают тяжёлые занавеси нашей ложи. К уху наклоняется Блохин, шеф разведки.

— На границе неспокойно, Дмитрий Григорич.

— Да? И что там?

— Наблюдатели и авиаразведка замечают продвижение войск к границе, слышен шум моторов… — Блохин замолкает, не в силах скрыть удивление. Чего это он?

Хм-м, это я виноват, непроизвольно прорывается чувство облегчения. Камень, тяжесть которого ощущаю последние недели, рушится с плеч. Не подвели немцы, слава ВКП(б)!

— Копцу приказ. Привести в действие план «Утренняя звезда». Обзвони командующих по нашей сети, передай, чтобы приводили войска в полную боевую готовность в 2:30. Как получишь подтверждение, сразу ко мне с докладом.

Опять чуть качнулась занавесь, Блохин неслышно исчезает. Других приказов отдавать не надо, всё расписано в пакете с пометкой «Фаза А». В казармах остались только дежурные подразделения, в чью задачу входит имитация обычного распорядка дня. Включение-выключение света, хождение по части, звуки горна, подъём флага и всё прочее.

Ещё они напоказ играют в футбол, загорают в дальних концах военных городков, короче, усиленно изображают беззаботность. Самолёты стоят ровными рядами напоказ, бомби, как в тире.

Раньше расслабиться было нельзя. Три дня в приграничных районах вспыхивают локальные стычки диверсантов Бранденбурга-800 с подразделениями НКВД и моими диверсионно-разведывательными группами. Мной отдан очень гуманный приказ стрелять на поражение при малейшем неправильном телодвижении. Незнание пароля, либо ошибочный пароль, не исполнение команд «Руки вверх!», «Лицом в землю!», «Оружие на землю!» и тому подобных. Очень гуманный приказ по отношению к моим людям, а личный состав противника — не моя забота. Пусть сразу учатся правильно сдаваться.

Стрельба вроде стихла, но усиленный режим с негласным комендантским часом не отменяю. Его, наверное, теперь только после взятия Берлина отменим. Все передвижения гражданских только с разрешения НКВД и в сопровождении их нарядов.

Поводом для ввода комендантского часа послужило обнаружение и ликвидация группы вражеских диверсантов в Гродненском лесу. Группа, по правде говоря, была нашей. И «ликвидация» в кавычках. Постреляли мои парни в лесу по консервным банкам, пошумели и утекли оттуда. А я сделал морду кирпичом и ввёл чрезвычайное положение. Позвонил Жукову.

— Привет, Георгий Константиныч.

Долго я не говорил. После приветствий сразу карты на стол.

— Немцы начали засылать диверсантов. У себя я ввёл особое положение в приграничных округах. И тебе советую.

— Доказательства есть? Ты панику не разводишь? — Жуков почему-то доверия моим словам не выказал. Я ему что, тургеневская барышня от вида мышки в панику впадать?

— Доказательств полно. Только некогда мне доказывать. Помнишь, как немцы на поляков напали?

— И как они напали?

У-п-п-п-с! Этот перец не озаботился с поляками поговорить? Ну и ладно. Вольному — воля.

— Засылают диверсантов, через три-четыре дня наносят массированные авиаудары, тут же артподготовка и прорыв обороны в выбранных направлениях. После этого объявляют войну, — кратко описываю немецкий стиль.

— Нас предупреждали, что провокации могут усиливаться, — голос Жукова спокоен и невозмутим.

На этом я и закруглился. Кузнецов был более внимателен к моему сообщению. Сказал, что примет меры.

На сцене меж тем господин Оргон, в приступе дружбы и в знак примирения навязывает Тартюфу своё имение в дар.

Кабздец тебе, Оргон, — теперь могу предаться наслаждению игрой великолепных актёров. Хм-м, и красивых актрис. Сейчас начнётся самое интересное, Тартюф вступит в полные права и начнёт резвиться на полную.

Мольер по моим временам оборвал пьесу прямо на пике. О-о-о, графоманы моей эпохи, при полном отсутствии цензуры, живо расписали бы приключения Тартюфа не на два часа, а на множество серий. Очень пикантных серий, в которых Тартюф развернулся бы во всю ширь своей подлой и энергичной натуры. Именно после вступления в права. Живо оприходовал бы и супругу Оргона и дочку, не пропустил бы горничных. А там глядишь, и до мужского пола бы добрался… хотя этот вариант на редкого любителя.

В антракте приветствуем гражданские власти, здесь сам Пономаренко и другие официальные лица. Перебрасываемся словами, обмениваемся впечатлениями о спектакле. Первый секретарь ЦК Пономаренко — первый человек в республике. Последний день он первый, — тьфу-тьфу-тьфу, вермахт, не подведи! — завтра я им стану. А эта штатская штафирка получит гордый статус мальчика на побегушках при моём штабе.

Блохин подходит с докладом в конце антракта. Приказ в армии спущен.

— Генерал Копец велел передать «Утро будет недобрым», — улыбается, — кодовая фраза?

— Я, майн фройнт! (да, друг мой).

Конечно, кодовая фраза. Приказ принят к исполнению, ВВС всего округа готовится. Новые самолёты вроде Яка взлетают быстро, а вот ишачки заводить довольно муторно.

21 июня, суббота, время 22:35

Минск, Дом Красной Армии, кулисы сцены.

— Обожаю выступать перед военными, — звонко щебечет Марианна, плохо запоминаю фамилии. Чокаемся с ней фужерами с шампанским. Прямо пир на фоне надвигающегося тайфуна.

Стрекозы. Они все стрекозы из басни Крылова. Артисты и актрисы, с ними понятно. Но мы, армия, тоже были беззаботными стрекозами. Вот и обрывал я им легкомысленные крылышки, отращивал челюсти, превращал в муравьёв.

— Друзья мои! — обращаюсь ко всем, — вынужден вас покинуть. На границе опять не спокойно. Но вы не волнуйтесь, армия на страже.

С тем и уходим, под восторженные женские восклицания и аплодисменты.

В двенадцатом часу ночи направляюсь в Барановичи. Первый блок-пост на выезде, пулемётные точки не вижу, — браво, ребята! — Т-26 нацелен вовне. Нас подпускают близко, нос броневика пересекают две поперечные полосы. Краткий обмен пароль — отзыв, едем дальше.

До Мачулищ нам недалеко, поэтому только при подходе к аэродрому нас останавливают ещё раз. До Барановичей на колёсах часа два с половиной, этого я себе позволить не могу. Не вовремя МХАТ к нам пожаловал, но препятствовать не стал. Пусть народ порадуется последним мирным дням.

У штаба дивизии меня встречает полковник Туренко. Как всегда, сияет лицом, никакая тревога этому парню нипочём.

— Приказ до тебя довели, Евгений Георгиевич? — на Копца надейся, а проверять не забывай.

— Да, товарищ генерал, — на секунду вытягивается полковник и докладывает, — дежурный самолёт над городом постоянно. Радисты в эфире. Лётчики, как приказано, пока отдыхают. По тревоге их разбудим.

Полковник провожает нас к моей грозной ласточке.

— Товарищ генерал, а когда ждать сигнала? — не удерживается от вопроса комдив.

— Буди своих орлов в два часа ночи. Если до того отмашку не получишь. Успеют перекусить. Веселье жду часа в три, но сам понимаешь, первый ход не за нами.

ТБ уже рокочет, моя свита один за другим исчезает в его объёмистом корпусе. Последний наказ полковнику.

— Самое главное, Евгений Георгиевич. Самое главное — не команда сверху, а собственное решение. Если команды не будет, но твой дежурный доложит, что к городу приближаются вражеские самолёты, немедленно поднимай всех. Не жди разрешения. Мало ли что. Связь нарушится, ушами кто-то прохлопает… давай, полковник. Чистое небо над Минском — твоя забота.

21 июня, суббота, время 23:40

г. Барановичи, резервный штаб округа.

За что я взялся первым делом, когда прибыл в родной штаб? Никто не угадает. Улёгся на диван и заснул, как коней продавши.

— Товарищ генерал, Дмитрий Григорич, — разлепляю лениво глаза. Полутёмную комнату наполовину загораживает силуэт адъютанта.

— Что случилось, Саша? Неужто война началась? — позёвывая, перехожу в положение сидя, с наслаждением и хрустом потягиваюсь.

— Директива из Москвы, товарищ генерал, — Саша протягивает радиограмму. Быстро проглядываю. Ага, после ритуальных заклинаний «не поддаваться на провокации» войскам быть готовыми к внезапному отражению удара немцев. Или их союзников.

— Сколько времени?

— Два часа пять минут, товарищ генерал.

— Проснулись они, значит, в Москве? Ну, и хорошо. Положи на стол.

Саша включает свет, а я отхожу в угол, там у меня гирька. На полтора пуда. Разомнусь, время есть ещё.

— Саш, чаю организуй.

Вместе с чаем Саша приносит ещё одно сообщение. С той стороны есть перебежчики. Предупреждают о готовящемся нападении. Настроение ещё больше поднимается. Теперь мне точно не снимут голову за припрятанные эшелоны.

— Зови всех.

Все, это Климовских, Копец, начальник артиллерии Клич, зампотылу полковник Виноградов, мой зам Курдюмов. Болдина я на Минске оставил. Иван Васильевич звёзд с неба не хватает, но надёжен, как пулемёт максим.

Так-то мне никто не нужен, но личный состав натаскивать надо. Глядишь, так потихоньку и наберутся. Заметное место в предстоящей свистопляске отведено только Копцу. На стол расстилаю большую карту. У меня заготовлены деревянные фишки, навроде шахмат. Такие кругляши, на которых нарисованы пушка, самолёт, танк, пехотинец. Часть фишек чёрные, понятно, кто это, часть фишек — белые, лень мне было их в красный цвет красить. Вернее, приказывать было лень. И то ещё отличие от настоящих шахмат, что чёрные делают первый ход.

Всё, как в предыдущих многодневных КШУ. Излагаю всем то, что до сих пор знали только мы с Копцом.

— Первую атаку, диверсионную, мы отбили. Гражданские линии связи работоспособны, — сообщаю первым делом, — теперь ждём массированных авиаударов. Немцы поднимут в воздух всю авиацию, кроме транспортной и вспомогательной. За транспортную не уверен. Могут снова попытаться диверсантов сбросить.

Ближе к трём часам ночи в кабинет стучат, с разрешения заходит капитан-связист, кладёт сводку нам на стол.

— Замечательно, — задумчиво вчитываюсь, — Иван Иванович, по твою душу.

В сводке сообщалось, что к границе приближаются, — на текущий момент наверняка пересекли, — армады люфтваффе. Три огромные группы, в каждой не менее полутора сотен и четыре относительно небольшие на несколько десятков.

— Иван Иваныч! — успеваю притормозить главкома ВВС уже в дверях, — я наверху буду, если что.

— Дорогие друзья, — обращаюсь к оставшимся, — следите за обстановкой, я вас покидаю. Связь по радио.

Ага, три раза я связался по радио. Нет, не то, чтобы совсем нет, но проблемы начались.

22 июня, воскресенье, время 03:30

Минск, ул. Пролетарская, мост через Свислочь.

Борис Павлов

— А я в артистки хочу пойти, — дерзко заявляет Зоська, кутаясь в мой пиджак. Это мы рассуждаем, кто куда нацеливается.

Мы стоим на мосту всем классом, смотрим на подмигивающие нам с поверхности тёмной воды звёдные светлячки. Чудная ночь заканчивается, восток начинает светлеть, предупреждая о скором восходе. Ночь подходит к концу, а расставаться не хочется. Последний день, когда мы вместе.

— Зося Микульская, — эдак задумчиво вертит на языке Игорёк.

— Что-нибудь не нравится? — нацеливается на него прищуренными глазами Зоська.

— Любовь Орлова, Валентина Серова, Зося Микульская… — не обращает на неё внимания Игорь, — пожалуй, звучит. Давай, Зося, действуй. Будем потом все гордиться, что с тобой в одном классе учились.

— В Москву поедешь? — спрашивает Митька.

Зося как-то притихает и переводит разговор на меня.

— А ты, Борь, куда пойдёшь?

— Ты хочешь в артисты, а я пойду в артиллеристы, — для меня самого звучит неожиданно. Кажется, я на рифму купился.

К нам подтягиваются остальные, прислушиваются.

— Ты же вроде в танкисты хотел? — уличает меня Митька.

— А почему не в лётчики? — одновременно с ним спрашивает Люська.

— Отец сказал, что ему хороших артиллеристов не хватает, — пожав плечами, прячусь за отцовский авторитет. Это правда. Но всё равно, неожиданно для самого себя ляпнул, теперь думаю, почему.

— В лётчики ещё труднее попасть, чем в артисты, — авторитетно заявляет Стёпа Назаров, широкоплечий среднего роста парень, пожалуй, самый сильный в классе, — мы все на медкомиссии были. Ты ходишь вперевалку — не годишься, у тебя глаза навыкате — от перегрузок совсем вылезут…

Его заглушают смешки. Девчонки пристально всех осматривают, у кого это глаза навыкате?

— …у тебя уши торчат — шлемом сомнёт. Чуть что не так — в сторону.

— А тебя приняли? — хитренько спрашивает Алёнка, не самая красивая в классе, зато самая ехидная.

— Меня тоже не взяли, — солидно объясняет Стёпа, — сказали слишком здоровый, в кабину не влезу.

— Тогда пошли со мной в артиллеристы, — хлопаю его по могутному плечу, — в артиллерии как раз тягловой силы не хватает. Один будешь гаубицу ворочать.

Остальные слова и выкрики заглушает общий смех. Стёпа не обижается, скорее, чувствует себя польщённым.

— Ой, смотрите! — Зося тычет пальчиком вверх. Только что о них говорили! По небу, красиво выстроившись наконечником копья, летят самолёты. Шесть троек.

— Откуда столько Яков? — бросает вопрос в воздух Игорь, — и куда летят?

— Это не Яки, это МиГи, — не началось ли то, чего так ждал и к чему напряжённо готовился отец? — а что, куда? Тренировка группового пилотажа в ночных условиях. Не такое простое дело, между прочим. Неопытные лётчики так не смогут.

— Откуда ты знаешь? — слегка пренебрежительно смотрит Игорёк. Есть у него такое, изредка самомнение выплёскивает через край.

— Ты чо, дурак? — ехидная Алёнка крутит пальцем у виска, — забыл, кто у него отец?

— МиГ-3, — подытоживаю я, — Яков в Минске нет, их вообще очень мало. Немудрено, что ты спутал, они похожи. Только у Мига кабина дальше от носа сдвинута.

Не удерживаюсь от того, чтобы продемонстрировать свою осведомлённость. И замолкаю. Не похож ли я сейчас на Зосю, самую болтливую из нас? Нет. Такие вещи должны знать все.

— Ты ж в артиллеристы нацелился, а не в лётчики, — щурится Игорь, не желающий сдаваться просто так, — откуда ты знаешь… то есть, зачем тебе это?

— Зенитчики тоже артиллеристы, — не поймаешь, я — сын генерала, — считаешь, что они не должны в самолётах разбираться? А как они будут узнавать, где свои, где чужие?

К ироничной Алёнке присоединяется почти весь класс. Игорёк бурчит что-то невнятное под напором осуждающих возгласов.

Вдруг по мосту проходит какая-то дрожь.

— Ой, что это?! — вскрикивает кто-то из девчонок.

Следом с севера доносится грозный гул, как далёкие раскаты грома. Замираю только на секунду, а потом делаю то, за что тихо про себя долго буду собой гордиться. Совершил самое простое действие — при угрозе скомандовал покинуть опасное место.

— Все на берег! Живо! — класс бросается за мной и Зоськой, которую я тащу за талию.

По улице навстречу нам бежит какой-то парень, машет рукой, что-то кричит. Весь класс замирает в ступоре, когда разбирает страшное слово «Война!!!».

22 июня, воскресенье, время 03:10.

Небо над Барановичами.

Южное направление, начиная от Бреста в зоне ответственности 60-ой авиадивизии. К ней добавлена 43-я, истребители которой перебросили в Барановичи. Так что буду иметь счастье или разочарование наблюдать, как порезвятся сталинские соколы двух авиадивизий.

Шесть тысяч метров.

— Загерметизироваться! Поднимайтесь до девяти тысяч!

Чем дальше в небо, тем больше обзор. Своих, барражирующих на относительно небольшой высоте, я быстро потерял из виду. Чему несказанно порадовался. Маскировка срабатывает. Если пристально вглядываться, кого-то можно засечь на светлом фоне реки. А так, бесполезно.

Теперь мы болтаемся километров за тридцать к западу от Барановичей, который, тем не менее, прекрасно виден. Да я даже Кобрин и Брест могу в бинокль разглядеть с такой-то высоты. В ту сторону я и вглядываюсь. И всё равно, не я первый замечаю.

— Ракеты, товарищ генерал! Под нами — двойная красная, — докладывает лейтенант-наблюдатель. Их у меня двое, лейтенант и старлей.

Смотрю вниз. Красные ракеты из двух точек рядом. И вдали кое-где вырастают в небо и вспыхивают там красным огнём стометровой высоты цветы. Посты ВНОС дают знать, что заметили вражеские самолёты. Те, что под нами, заметить немцев не могли, они так внимание лётчиков привлекают. Ага, ландшафт украшают две белые чёрточки ракет, пущенных под небольшим углом. Указывают направление, откуда приближается противник.

Двойной сигнал красными ракетами имеет ещё один смысл. Сигнальщики ждали команды, а центр ждал сообщения от наблюдателей. Право первого выстрела за немцами, так хочет Москва. Двойная красная означает, что первая немецкая бомба на нас упала. Можно начинать, немцы дают «добро», ха-ха-ха…

— Дай мне связь с Копцом, — командую радисту.

Сержант кивает, что-то переключает на радиостанции и начинает стучать ключом. Телеграфный способ требует больше времени, зато надёжнее. И задействован довольно сложный протокол, который мы вырабатывали и обкатывали почти месяц. Всеми каналами связи управляет наземный диспетчер. Он единственный, кто с нами постоянно на связи. Диспетчер — название условное, там целый узел. Через пять минут обмена пакетами из точек и тире протягивает наушники и микрофон.

— Сокол, Сокол, я — Сорока, приём.

Копец отвечает. Небольшое потрёскивание, — всё-таки небольшие помехи идут от внутренней схемы, — общению не мешает. Позывной «Сорока» выбрал намеренно, чтобы непонятно было, кто старший.

— Сокол, уже засёк движение с запада?

— Сорока, да. У меня всё готово.

— Сокол, удачная диспозиция. Удобно сверху начать. На высоте солнце раньше поднимается.

— Сорока, вас понял.

— Товарищ генерал, штаб, — почти без паузы докладывает сержант, и подсказывает, — Кукушка.

Кукушка это Климовских.

— Сорока, это Кукушка. Дойчи атаковали по всему периметру. Идёт массированная артподготовка, — ого! Я полагал, сначала по аэродромам ударят и сделают паузу. А зачем им делать паузу? Ладно, не страшно, у меня всё равно всё готово.

— Огонь открывать только при нарушении границы. Ни один снаряд на ту сторону залететь не должен! — дурацкая ситуация, но ничего не поделаешь.

Заканчиваю общение. Требую от связиста подать мне Сокола. Даю общее разрешение для всех его соколят нападать на немцев в воздухе без предупреждения и политесов. Оторвутся его парни, они давно злятся, что даже за предупредительные выстрелы могут шею намылить.

Надеюсь, нас не слышат. Мы научились регулировать мощность сигнала. Километров за тридцать-сорок по прямой связь надёжная. Если напрягаться, использовать более чувствительную аппаратуру, нас можно услышать в сотне километров. Но до границы намного дальше, а на самолётах такого оборудования не бывает. Хотя немцы могут что-то подобное изобразить, но не на штатных бомбардировщиках.

Парни Копца в выгодной позиции. Сейчас поднимутся на максимальную высоту и пойдут встречать юнкерсы двумя сходящимися клиньями со стороны солнца. В наши иллюминаторы светило уже садит своими стрелами. Рассвет для нас наступил. Пока наши развернутся, поднимутся и встретят нежеланных и долгожданных гостей, солнце как раз успеет обеспечить им тыловую поддержку. Зачем ждать реальных боевых действий, когда можно заранее перенять опыт люфтваффе.

Наблюдаю, где-то больше угадываю манёвр наших лётчиков. Они сначала смещаются южнее. Немцы обошли Брест и Кобрин с юга и заворачивают в сторону Барановичей. Прочухали, что у меня здесь штаб или планируют бомбить всё подряд? После сдвига к югу мои ребята уходят на восток двумя расходящимися потоками, на развороте, — каждый в свою сторону, — поднимаются. Картина сверху общей траектории движения один в один масть червей, сердечко, своим острым расщепляющимся концом (единственное отличие от классического «сердечка») упирается в немецкую армаду.

— Сорока… ой! Товарищ генерал армии, — краснеющий от смущения сержант протягивает гарнитуру.

— Я Сорока, приём.

— Сорока, я — Сокол. Ещё одна группа летит следом на Кобру. Кобра запрашивает разрешения на встречу.

— Сокол, сколько гостей?

— Сорока, две стаи, — две стаи это две эскадрильи, так себе шифр, ну и фиг с ним. Сейчас это не важно. Мы больше привыкаем и язык вырабатываем.

— Сокол, встречу разрешаю. С хлебом-солью. И больше не спрашивай. Атакуйте везде, где увидите. Запрещено уходить за периметр, — это означает по полной программе. Сверху истребителями (соль) и снизу — зенитками (хлеб).

— Сорока, вас понял.

По большому счёту я здесь в небе не нужен. Мне просто интересно своими глазами всё увидеть. Ну, и каналы связи отработать в боевых условиях не помешает.

— Давай за ними, — командую лётчику, — близко не подходи. Посмотрим сверху.

Даже если меня одного заметят, не испугаются. Опять-таки солнышко прикроет. Утром оно на нашей стороне воюет.

Так, наши пошли в атаку, уже объединёнными силами. Немцы широко идут, места всем хватит. Поглядим сейчас, прилипаю биноклем к холодному стеклу. Х-х-а! Немчура до сих пор ничего замечает!

22 июня, воскресенье, время 03:13

Небо юго-западнее Белостока.

— Вперёд, Людвиг! Подрежем русским крылышки! — Курт Райнер, пилот BF-109F, махнул напарнику рукой. Тот поднял в ответ сжатый кулак. Пара Мессершмиттов заходила на цель.

Курт сразу пренебрежительно скривил губы. Точно, унтерменши. До границы рукой подать, а они выстроили самолёты, как на смотр. Никакого понятия о маскировке. Когда они подлетали, он сразу вычислил, где должны стоять зенитки. Хоть и успокоили их тем, что у русских приказ «огня не открывать», но бережёного коня и зверь в лесу не берёт. Начать атаку следует с зенитной позиции… вот они, Курт замечает торчащий ствол и поодаль ещё один.

— Людвиг! Зенитки видишь? Слева моя, справа твоя. Начинаем!

Курт ловит в прицел тёмный и слишком прямой для дерева ствол, торчащий из какого-то бесформенного в слабом свете нагромождения железа и кустарника. Гашетку! Рокочут пулемёты, кучно кладутся пули по задрожавшим веткам, сыпятся на землю куски коры и листья. Дальше!

Курт выходит на линию стоящих под ним самолётов и снова поют свою грозную песню пулемёты, поражая белеющие силуэты самолётов, взрывая землю в красивой цепочке фонтанчиков. Справа вдруг замечает пульсирующий двойной злой огонёк, Курт слышит стук по корпусу, как горох просыпали. Что-то мощно толкает его в правое плечо, рука бессильно обвисает.

— Ку-у-у-рт! — пытаясь поднять самолёт, краем глаза Курт видит, как самолёт его напарника и друга дёргается, выправляется и мотор его, — о, ужас! — дымит.

Штурвал не слушается, земля и недостреляные самолёты всё ближе. Злой огонёк вспыхивает впереди, с противным визгом разлетается остекление кабины. За секунду до падения мутнеющий взгляд Курта кое-что замечает, а сквозь боль мозг вспоминает. Почему фонтанчики от пуль были неотличимы от таких же при попадании в обычный грунт? Он же отчётливо видел, как пули ложатся точно в силуэты самолётов!

Курт оглянулся. Проклятые унтерменши! Только на высоте нескольких метров, — самолёт упорно не желал подниматься, — Курт отчётливо видит, что он обстреливал не самолёты. Эти дикари обвели его вокруг пальца, там не самолёты и даже не макеты! Они нарисованы прямо на грунте! Краской или известью… К-р-р-р-а-к!

Мессер с раздирающим уши звуком рвущегося металла врезается в деревья.

Курту Райнеру и его напарник Людвиг Хортман удостоились чести приведения в активную фазу плана генералов Павлова и Копца «Утренняя звезда». Райнер ещё не успел умереть, как по эфиру расходится короткий сигнал, означающий разрешение стрельбы.

На уже нацелившуюся на Белосток армаду по-змеиному снизу вверх выпрыгивает большая стая советских истребителей. Ишачки, Чайки, МиГи. Над Белостоком, как и над многими другими городами вспыхивает воздушный бой.

Юнкерс-87, «лаптёжник» или «штука», самолёт для воздушного боя непригодный абсолютно. Юнкерс-88, тот покрепче, но против истребителя, заточенного чисто под воздушный бой, тоже слабоват. Достойное сопротивление оказывают только мессеры, но их в четыре раза меньше.

Время от времени гремят взрывы, юнкерсы спешно избавляются от бомб, куда попало. Избиение, — боем это назвать невозможно, — продолжается до близкой границы и немного дальше. Как только немецкие зенитки цепляют неосторожную Чайку, вся краснозвёздная стая дружно отворачивает домой.

Северная часть округа, 03:12

Две эскадры 8-го авиакорпуса 2-го воздушного флота люфтваффе общей численностью около двух с половиной сотен самолётов летят строго организованным роем в сторону Минска. Им можно ничего не бояться, на такое количество самолётов никто не посмеет напасть. Пусть большая часть бомбардировщики, истребителей тоже много. У них важная цель, вернее цепочка целей от Гродно до Молодечно. Аэродромы, в основном, но не помешает и железнодорожные узлы пощипать. Самая лакомая цель, Менск, пока не доступен. Слишком далеко. Но это не надолго.

Менск — транспортный узел, промышленный центр, там верховное командование войск, противостоящих доблестному генерал-фельдмаршалу Фёдору фон Боку. Это он принимал парад вермахта у Триумфальной Арки в Париже, ему же фюрер доверит парад на Красной площади в большевисткой Москве. Завтра. Менск — завтра. Всё разбомбить не удастся, да и не надо, это наш будущий город. Но мощный бомбовый удар обеспечит шок этим русским, подорвёт их раздутый красной пропагандой боевой дух. Унтерменши почувствуют кожей всю мощь тысячелетного рейха.

Лётчики с презрением замечают редкие красные ракеты. Унтерменши паникуют.

И вдруг, как указательные пальцы стометровой длины, предательски к ним протянулись белые ракеты. За спиной откуда-то сбоку и снизу появляется примерно пара дюжин чужих самолётов. Беспокоится не о чём, их слишком мало. Запугать пытаются большевики… вас ист дас?!

Те пилоты, что в этот момент не глядели точно вперёд, только они не испытали суеверного ужаса, когда само солнце метнуло в них непонятно каким образом материализовавшиеся лучи. Выпавший вслед за реактивными ракетами злой рой большевистких машин немедленно вцепился в могучие эскадры люфтваффе…

Сигнал получен, и вскипает небо. На линии от Сувалок до Минска. Немцы летят к Минску, но отдельная группа из пары десятков самолётов отвлекается на бомбёжку частей и аэродромов близь Гродно. Они же не знали, что бомбят неисправную технику и брошенные помещения со всяким хламом. Но за бомбёжку даже такого мусора пришлось платить щедрую дань зенитчикам.

Основную немецкую авиагруппу, крадучись, окружало три "клина" истребителей. После кажущегося хаотичным, — на самом деле всё отработано не раз и в разных вариантах, — кружения в воздухе, истребители сформировались в две группы. Один "клин" поближе к границе, второй прикрывал Минск. Немецкая группа оказалась в тисках, ещё не зная об этом.

Узнала через несколько минут. Их зажимают с двух сторон рядом с речкой Березиной, более полноводная тёзка которой восточнее Минска отметилась в русской истории. Приветствуют залпом эрэсов, которым даже кого-то сбили. По инерции немцы попытались прорваться к Молодечно и предместьям Минска и полутора десятку машин это удаётся. Но это был на сегодняшний день их единственный подвиг. Последний для большинства. Километрах в двадцати от Минска их встречают МиГи полковника Туренко. Взрывы сброшенных второпях бомб и слышали минчане.

«Собачья свалка», в которой мессершмитты сопровождения были неприятно для себя уязвимы и ничем особым помочь своим бомбардировщикам не могли, продолжалась не больше пяти минут. И-16, составлявшие основу истребительной авиации западного округа, получили возможность использовать своё преимущество — лучшую маневренность. И без того не очень поворотливые «юнкерсы» с изрядной бомбовой нагрузкой стали лёгкой добычей для юрких Ишачков. Их безжалостно сбивали пачками. МиГ-3 кружили сверху, подстерегая выскакивающие на «верхние этажи» мессеры.

Немцы, после первоначального замешательства, стали сбрасывать бомбы, куда попало, и разбегаться в веером на запад от Березины. Только сейчас мессеры сопровождения могли помочь хоть кому-то. Советские истребители тоже рассредоточились в погоне за уцелевшими бомбардировщиками. И мессеры в итоге сумели прикрыть несколько групп, общей численностью до полусотни самолётов, считая дюжину уцелевших мессеров. Почти все они добрались домой, потеряв по дороге пару юнкерсов от зенитного огня.

Из прорвавшихся к Молодечно полутора десятков самолётов не уцелел никто. Все пропали в плотной завесе зенитного огня и в горячих объятиях Мигов 59-ой авиадивизии.

22 июня, воскресенье, время 03:20.

Небо близ Барановичей.

Обо всех подробностях узнаю позже. А пока наслаждаюсь зрелищем. Немцы прохлопали начало атаки. Застрельщиками выступили Чайки (И-153), снаряжённые эрэсами. От стрельбы реактивными снарядами не жду ничего особенного. Точность там не ночевала.

Я ждал и дождался удара по немецким нервам. Когда армаду перечёркивают десятки огненных стрел, впадаю в состояние эйфории, подобно наркотической. Гляди-ка, они ещё в кого-то угодили! Два пылающих комка падают вниз. Или три можно записать на счёт ракет? Уже не разберёшь, начинается стрельба, немецкие самолёты разбили строй, заметались. Воздушная схватка, как обычно, сразу после начала, принимает характер уличной потасовки.

Мы договорились с Копцом сразу. Лётчики с небольшим опытом должны заниматься юнкерсами-87, они самая лёгкая добыча. Асы рубятся с мессерами и юнкерсами-88.

Замечаю первый таран. Мессер и Ишачок падают одновременно. От обоих отделяются и расцветают парашютами темные фигурки. Только наш дома, а немца ждёт не очень комфортный и очень не почётный плен. Вряд ли пехотинцы пристрелят сразу. Озлиться мы ещё не успели. Никто пока не видел, как они будут расстреливать колонны беженцев и санитарные машины и поезда.

Тараны мы тоже заранее одобрили. Согласен разменивать с немцами истребители один к одному. У немецких асов два года войны за плечами, сотни часов налёта. У многих счёт сбитых вражеских машин идёт на десятки. Так что сбитый над нашей территорией мессер это минус машина и опытный пилот для люфтваффе. И всего лишь потеря одной, обычно устаревшей, машины для нас. Наш-то лётчик вернётся в родной полк. И получит новый самолёт, лучше прежнего.

Тараны и для Мигов разрешены. Якам не рекомендовал, считаю Як-1 на сегодняшний день самой лучшей машиной, которых у меня, к тому же, мало. Допустимо только для ссаживания немецких асов первой величины.

Всё! Недолго музыка играла. По первому впечатлению сбито десятков пять немцев (сорок, как позже уточняет Сокол, то бишь, Копец). Остальные улепётывают назад, кидая бомбы, куда попало. Горючее пока есть, можно гнать, а если что, сесть в Кобрино, мы у себя дома. У нас под каждым кустиком и стол и дом. О чём и говорю связисту.

— Передай, пусть гонят до упора и садяться в Кобрино. Там заправяться и вернутся домой.

— Летим ближе, — это я лётчику, — поглядим, что возле Бреста творится.

И вот здесь мы нарвались. Очень мне не понравилось, когда при пролёте над Кобрино, связист доложил, что почти все каналы забиты помехами.

Конец главы 14.

Глава 15. Горячая встреча

22 июня, воскресенье, время 03:50

г. Барановичи, резервный штаб округа.

— Дежурного по связи мне, быстро! — утробным рыком обрываю доклад дежурного по штабу.

От броневика до крыльца дошёл таким широким шагом, что догнать можно было только бегом. Меня рвёт изнутри бешенство. Вот с-суки эти мемуаристы-документалисты, писаки и киношники, наполненную жидким дерьмом каску им всем на голову! Обо всём писали, подвиг народа во всех красках и всех ракурсах! Тут тебе и русиш партизанен, и Матросов, и Гастелло, но хоть бы одна тварь рассказала, что РЭБ (радиоэлектронная борьба) уже тогда существовала!

Блядский высер! Будет ли моя глушилка мейд бай Никоненко работать ещё неизвестно, а немцы это в рабочем порядке используют. Радиоэфир, оказывается, уже давно поле боя, где у нас конь не валялся.

— Где у нас нет радиосвязи? — гневно, будто он в чём-то виноват, вопрошаю подскочившего капитана-связиста. Тот быстро перечисляет. Вытаскиваю в памяти карту. Получается круг с центром близ Бреста и радиусом чуть больше половины расстояния от Бреста до Барановичей.

— Слушай приказ! Хоть наизнанку вывернитесь, но чтобы связь была со всеми соединениями, начиная от дивизии!

— Разрешите доложить, товарищ генерал армии! Гражданская телефонная сеть работает почти везде. Разрешите пользоваться ей.

— Только несекретные доклады. С использованием позывных. Разработайте какую-нибудь кодировку для устной речи.

Возникает одна идея. Пиндосы в своё время придумали.

— Найдите среди красноармейцев и призывников представителей редких народностей со своим языком. Любым, кроме распространённых. Каких-нибудь якутов. Обучите их, и пусть работают в паре. Сажайте их на разные концы линий. И тогда им можно разговаривать по телефону открыто.

По мере того, как объясняю, лицо капитана светлеет, глаза светятся восхищением перед гением командующего. Они, спецы по связи, не догадались, а генерал додумался. На самом деле, затупил твой генерал, как ученик школы для дураков. Догадаться, что немцы тут же слепят из радио новый вид оружия, не мог. Хотя это в воздухе витало.

Пока иду, успокаиваюсь. Дежурный нет, не успокаивается, пока обо всём не доложил. Так и крутится сбоку, поливая меня пулемётной скороговоркой. Дослушиваю его у дверей в кабинет.

— Копца и весь остальной командный состав ко мне. Всех, кто здесь.

Часы показывают без четырех минут четыре. Пока народ собирается, размышляю. Как бы мой резкий отлуп не вышел мне боком. Ладно, только мне. А если после такого жуткого афронта немцы пойдут на попятную, заявят о неспровоцированном нападении на невинное Люфтваффе и обвинят СССР в агрессии?

Нет. На севере и юге немцы наверняка сильно продвинутся. Но только если начнут. А то ведь могут отыграть назад, потеря за одну ночь нескольких сотен самолётов за раз может и остановить. Нет, не остановит, — очередной раз отвечаю сам себе. Не успеют. Пока доклады дойдут до Берлина, да потери наверняка преуменьшат. Потом начнут разбираться. А приказ уже в войсках, моторы прогреты, пушки заряжёны, хлопцы готовы, кони запряжёны. И всего минута до команд «Огонь!», «В атаку!» и тому подобных, как они там на немецком звучат? Просто не успеют приказ отменить.

Немного покатал эту мысль в голове. Нет, артподготовка уже идёт вовсю. Значит, на попятную идти поздно.

Звонит телефон. Комендант Брестской крепости. Очень взволнованный.

— Товарищ генерал армии! Немцы не прекращают массированный артиллерийский огонь! Буг на всём протяжении форсируют немецкие подразделения, к мосту подходят танки!

— Мост взорвёшь, когда там немцев побольше будет. И дальше по плану. Если что не так, а меня на связи не будет, действуй самостоятельно. Ты знаешь, как, — в противовес звенящему от адреналина тону полковника мой голос не просто спокойный, а усталый и даже удовлетворённый. А чего волноваться? В пакете с меткой «Фаза А» для Бреста всё расписано.

Всё! Слава ВКП(б), не смог я сорвать немецкое наступление. Начал понимать всю сложность положения военных только пару месяцев назад. Руководство страной действительно допустило гигантский просчёт. Он выражается не вещественными показателями. Катастрофические материальные потери были следствием. И просчёт был не в ошибочном прогнозе начала войны. Совсем в другом.

Правильно предсказали, не правильно, дело третьестепенное. И неоконченное перевооружение армии тоже не аргумент. Оно на самом деле никогда не кончается. А военные обязаны уметь воевать тем, что есть. И всегда быть готовыми ко всему. Как пионеры.

Вина Кремля в том, что он заморочил голову собственным военным. Первая фаза войны им же планировалась, как оборонительная, а Устав понуждает к наступлению. Пусть в своей самонадеянности и вере в несокрушимость Красной Армии они считали, что она отразит нападение в считанные часы. Допустим. Но эти считанные часы РККА должна всё-таки обороняться. А так как к обороне не готовились, — он, Павлов, исключение, — то и часами никак обойтись не могло. Устав РККА выявил свою полную ублюдочность в своём нынешнем виде. Его политруки составляли. На основе рецепта для митинговых речей. Политработники, а не профессионалы.

Плюс к этому Москва невзначай фактически спланировала крупные поражения на первом этапе в своём стремлении наглядно показать себя всему миру, как жертву вероломного нападения подлого агрессора. Мир должен увидеть разбомблённые города, бесконечные толпы беженцев, разбитую и растерянную армию, чтобы поверить в то, что СССР к войне не готовился и готов не был.

Тогда зачем придвинули войска максимально близко к границе? Ладно, он, — в нарушение, кстати, некоторых директив Генштаба, — отвёл части на резервные позиции, оставив на старых местах заслоны для имитации шевеления. Зачем так подставлять под первый удар огромные массы войск? На что они там рассчитывали? На то, что немецкие бомбы и снаряды лишь ласково погладят по головке бравых красноармейцев, которые потом в едином порыве зададут перцу наглому фашисткому захватчику?

Заигрались! — решил я. Заигрались, а потом будут искать виноватых стрелочников. Среди генералов. Не себя же они к стенке ставить будут. Теперь я лучше понимаю положение Павлова и остальных генералов. Их заставляли идти по двум дорогам одновременно. Подставится под удар немцев, любой ценой избегнуть обвинений в провокациях. И эффективно отразить нападение, буде такое случится. Поэтому генералы метались, отдавая противоречащие друг другу приказы. И воевать по-настоящему почти никто не умеет.

Хорошо, очень хорошо, что я не смог отменить вражеские планы. Немцы всё-таки напали, сейчас Прибалтийскому и Киевскому округу прилетит на полную катушку. Они отступят, немцы что-то оккупируют и после этого никак не смогут откреститься. Перед всем миром они — подлые захватчики. Стоит, конечно, поразиться тупости этого мира, который как-то исхитрился до сих пор этого не заметить, хотя уже вся Европа под ними.

Немцы не смогут откреститься, а он сможет. В результате систематического искажения, а иногда и прямого игнорирования приказов и директив из наркомата реальная конфигурация его войск при кажущемся сходстве принципиально отличается от данных генштаба. Хмыкаю, поговорка "война всё спишет" повернулась счастливой стороной. К тому же есть ещё одна, "победителей не судят". А он будет победителем, будет!

— Собрались? — оглядываю собравшихся генералов. Все, кроме Копца.

— Тогда начнём. Иван Прокопьич, настал ваш звёздный час. УРы уже строить не надо. Снимай оставшееся стройуправление и отдавай Болдину в Минск. Пусть первым делом займутся бомбоубежищами и укрытиями. А ты, как я тебе обещал, возглавляешь новое управление по вооружениям. Будешь заниматься трофейной техникой и трофейными боеприпасами…

Создаю условия для снятия последних немецких достижений. Кумулятивных боеприпасов, всяких там подкалиберных, и всего прочего. Приходит почти не опоздавший Копец.

— Вместе с тыловыми службами и железнодорожниками организуй сбор разбитой немецкой техники… Иван Иваныч?

Копец подскакивает, ему не терпится похвастаться.

— Сбито 298 немецких самолётов…

— Не могли до трёх сотен довести? — сварливо перебиваю я.

— Почему не могли? — обижается Копец, — смогли, только полтора десятка за линией границы упали. Наши потери — сорок девять самолётов, но лётчиков мы потеряли только восемнадцать, погибших и тяжелораненых. На аэродромах разбито в щепки сто семьдесят неисправных самолётов. Со снятым вооружением и без моторов.

Вижу, как моих генералов отпускает напряжение. Оптимизмом Копец заражает всех. Это победа и вовсе не пиррова, хотя нам и такая бы сгодилась. Считать надо по лётчикам. Мы потеряли восемнадцать пилотов, по большей части неопытных. Немцы лишились почти трёх сотен асов. Это не нокаут, на той стороне было полторы тысячи самолётов с пилотами. Не нокаут, но удар сильнейший.

— Хорошо, Иван Иваныч, с тобой потом всё обсудим. Пётр Михайлович, — обращаюсь к Васильеву, своему инженерному генералу, — у нас остались эшелоны, которые должны были уйти немцам. Там есть пара эшелонов с железной рудой, а мы ж/д ветку у Гродно не закончили. Используй эту руду, как щебень.

— Дмитрий Григорич, а нам по шапке не дадут. Наверное, это стратегический груз?

— Ни черта не стратегический, — отмахиваюсь, — это низкосортная руда, наши металлурги не умеют с ней обращаться. Никому она не нужна, кроме немцев. Освободившийся подвижной состав оставь пока у себя, под свои нужды.

— Владимир Ефимович, с остальными «немецкими» эшелонами поступим так. Лес и зерно оставляем себе, остальное отправляем обратно. Лес на наши нужды, половину зерна — колхозам. На хранение! — строго поднимаю палец, — остальное оставим себе. У нас же тоже лошадки есть.

— Иван Прокопьич, — надо закончить с шефом по вооружениям. Отвожу ему главную базу здесь в Барановичах. Мастерскую по ремонту автобронетанковой техники он сам расширит. Гомельский завод ему в помощь.

— И самое главное, чуть не забыл, — тычу пальцем в Михайлина, тыловика Виноградова и Климовских, — организовать сбор немецких самолётов, вплоть до обломков. Радиостанции, даже разбитые — на радиозавод, пусть ремонтируют и приспосабливают к нашим самолётам, вооружения — Михайлину в его центр, всё остальное — на авиазавод, для них это ценнейшее сырьё. Иван Прокопич, попадутся целые движки — снимай, пригодятся.

Немного посоветовался сам с собой и решил.

— Поступим прямо и без затей. Озадачим все части транспортировкой обломков самолётов к дорогам поближе. А вы потом соберёте.

Хозяйственные и организационные дела, — надо было ещё распределять мобилизованных, — после дальнейшего получасового обсуждения завершаю приказом начальнику штаба:

— Владимир Ефимович, распредели мобсклады по соединениям. Ты знаешь, как.

— А если начальники складов не подчинятся?

— Тогда под арест, пока не поумнеют, — они действительно на формальном основании могут не подчиниться. Пока не все поняли, что война началась.

С пограничниками вопрос решается сам собой. Они и без меня под НКВД уходят. Будут диверсантов и шпионов ловить и за порядком следить.

В конце выгоняю всех, оставляю только штабиста Климовских, Копца и начальника связи Семёнова. С этой чёртовой немецкой глушилкой надо разобраться. Получив ЦУ, Семёнов уходит. С главкомом ВВС ещё один важнейший вопрос надо обсудить. Этот день мы как-нибудь продержимся, если вермахт где-то сумеет пройти дальше сорока километров, — не сомневаюсь, что где-то они прорвутся, — то мне будет из кого штрафбат формировать. А вот что делать дальше?

— Ну, что, Иван Иванович? Первый удар мы парировали, давай думать, как ответить… — говорю, дождавшись, когда он по моему телефону отдаст приказы своим летунам.

22 июня, воскресенье, время 04:45.

р. Буг, 15 км северо-западнее Бреста

На восточном берегу недолгая стрельба вспыхивает только один раз метров за триста от переправы. Перебравшийся на большевисткую сторону батальон занял позиции и проверил прилегающий лес с обеих сторон.

Можно отправлять танки, майор панцерваффе отдаёт короткую команду, подкрепляя резким жестом, «Форвертс!». Первая пара танков Pz.Kpfw.III, снабжённых трубками-шнорхелями, рыкнули моторами на старте и полезли в воду.

— Аларм!!! — истошный вопль заставляет все экипажи скопившихся на берегу бронемашин и танков спрятаться внутри и закрыть люки. Пехотинцы, включая бравого майора, прячутся за танками.

Но миномётный удар обрушивается не на них, а на переправившийся батальон. Несколько мин падают в воду. Рассекающие поверхность трубки вздрагивают, перекашиваются и останавливаются. Слишком близкие разрывы не могут повредить танкам, ползущим по дну. Но мощный гидравлический удар нарушает герметизацию. Через четверть часа экипажи затопленных танков один за другим появляются на поверхности. Кто-то не умеет плавать и просто держится за шнорхель. Их снимают на лодки.

Разрывы мин стихают, расторопность обученного личного состава принимает характер лихорадочной. Забот прибавляется. Передовой батальон частично уходит влево, стрельба велась оттуда, ему на помощь спешит второй. Инженерные подразделения не торопяться наводить понтоны, переправа пока под угрозой обстрела.

Генерал-полковник Хайнц Гудериан, командующий 2-ой танковой группой, наблюдает за переправой в бинокль. Не очень гладко начинается форсирование. Через пару минут над Бугом появляется четвёрка Bf 109, сейчас они быстро разгонят немногочисленные подразделения русских. Если нужно, юнкерсы помогут. Оборона красных в этом месте разрежённая, остановить ударный кулак вермахта они никак не смогут.

Гудериан морщится. За Бугом, на стороне красных завязывается воздушный бой. Ну, как бой? Смешные русские тупоносые машины не способны догнать Bf 109F, поэтому те, огрызнувшись, немедленно уходят вверх и на свою сторону. Зачем им, четверым, связываться с двумя тройками. Надо вызвать помощь.

Генерал-полковник опять морщится. У русских неплохо поставлено оповещение, глушение радиосвязи не особо помогает. В воздухе начинается какая-то непристойная возня. Уже дюжина мессершмиттов заставляет русских уйти, но только до тех пока, не подоспела целая эскадрилья каких-то других самолётов. Гудериан вглядывается, это совсем другие с острым носом и сдвинутой назад кабиной. Большевисткий Миг-3.

Над Бугом раскручивается воздушный бой. Генерал досадливо кривится, асы люфтваффе несут первые потери. Не заметили вовремя подкравшиеся со стороны солнца Миги. Один самолёт, оставляя за собой шлейф дыма, снижается в сторону запада. Мерзавцы! Когда они успели перенять тактику наших асов?

— Герр генерал-полковник, — ему козыряет посыльный офицер, — в двух километрах северо-восточнее передовой батальон натолкнулся на русские оборонительные позиции. Координаты целей артполку выданы.

Гудериан кивает. Обученной и опытной армии нужно меньше команд. Многое делается само собой. И вдруг… о, майн гот! У русских тоже есть дальнобойная артиллерия! На тот берег обрушиваются тяжёлые фугасы. Авиация ничего сделать не может, занята увлекательной бойней с советскими истребителями. Бомбардировщикам и разведчикам соваться не стоит. Соьбют и не заметят. Ещё три машины люфтваффе падают вниз, и только один дотягивает до родного берега. Красных сбито пять, насколько мог заметить генерал. А нет, уже шесть! Наши лётчики опытнее и сильнее… Ш-шейссе! Вердаммт! К большевикам прибывает еще подкрепление! Задымив, вываливается из боя ещё один Bf 109F. Или люди Кессельринга приврали или у большевиков намного больше самолётов, чем насчитала разведка.

Там же, время 09:15.

Генерал-полковник нервничает. Форсирование продолжается, на том берегу почти вся 18-ая танковая дивизия. Но артобстрел время от времени продолжается. Один раз снаряд, калибра не меньше 152 мм, разбил понтонную переправу. Её восстановили, но время идёт. И сам он не рискует переправляться.

Генерал переправился в шесть часов вечера, когда на том берегу закрепились и оборудовали позиции зенитчики. Иначе справится с советской авиацией невозможно. Теперь пилоты люфтваффе при каждом удобном случае уходят под прикрытие своих зениток. Со скрипом и спотыкаясь, но 2-ая танковая группа неумолимо перебиралась на противоположный берег.

22 июня, воскресенье, время 05:50

г. Барановичи, резервный штаб округа.

Только что уходит Копец реализовывать наши наполеоновские планы. Немцы сделали ход в радиоэфире, надо дать ответ, желательно неадекватный. Для начала надо хотя бы примерно вычислить координаты постановщика помех. Это должна быть мощная многоканальная радиостанция или специализированный источник широкополосного радиошума. Так или иначе, это довольно громоздкая штука, наверняка на колёсах, но быстро уйти вряд ли сможет.

Сейчас Копец разошлёт самолёты с чётким приказом, и уже через час-два мы будем знать, где расположилась эта радиотварь. Почему-то Копец тоже глядел на меня с огромным уважением, когда я расписал ему элементарную схему действий.

— Твой разведчик должен лететь на одной и той же высоте. Допустим, в три тысячи метров. Строго на ней. Фиксирует координаты, где начинаются помехи. К примеру, здесь, — показываю карандашом на карту, — далее летит в сторону Бреста и отмечает вторую точку, где помехи полностью забивают связь.

Помечаю вторую точку, получившийся отрезок смотрит концом на Брест.

— Потом летит с другого места, сместившись километров на сорок. Повторяет манёвр, — второй отрезок «глядит» на Брест, — пусть сделает так раз пять. После этого мы вычислим, где эта гадина расположилась. Лучше всего летать над небольшими населёнными пунктами или отмеченными на картах высотами. Их координаты мы точно знаем.

Сияющий, как начищенный пятак, воодушевлённый Копец убегает.

— И помни! — кричу вслед, — обязательно на одной и той же высоте.

Теперь сижу в кабинете, как паук в центре паутины. Выслушиваю доклады, отдаю приказы, координирую действия частей. Но накал спадает, я сейчас даже при собственном сильном желании навредить войскам дурными приказами не смог бы сильно помочь противнику. Всё катится само.

Обескураженные немцы наконец-то поняли, что лёгкая прогулка не удалась. Их активность резко сокращается, видимо, приступили к перегруппировке, переброске резервов и корректировке планов. До обеда выпадали паузы до четверти часа, когда я не получал ни одного доклада.

Часов в семь, когда подошедшие к Бресту части 75-ой дивизии надёжно закупорили в городе до полка немцев, раздался звонок из Минска. Я в это время основное внимание уделял Гродно. Этому городу досталось немного, но больше всех, без учёта Бреста. И немцы упорно рвутся к нему. Как мёдом им там намазано.

Снимаю трубку, на другом конце голос Болдина.

— Товарищ генерал… — Болдин мнётся, — я звонил в Москву…

— Иван Васильевич, у меня времени нет. Или говори сразу, или иди нахер!

— Маршал Тимошенко приказал огня не открывать, — выдавливает из себя Болдин.

Мощным усилием воли давлю рвущееся изнутри желание послать Болдина и Тимошенко со всем генштабом и наркоматом в самое глухое, тёмное и отвратно пахучее место. «Пусть нахрен идёт этот сраный маршал!», — бурчу про себя. Но, разумеется, не вслух.

— А какого хрена ты туда звонил? — спрашиваю через паузу и почти мирно.

— Ну… запросить инструкций…

— Ещё раз так сделаешь, будешь моим самым лучшим подразделением командовать. Штрафбатом. Дай мне разведку.

— Слушаю вас, товарищ генерал армии, — голос у Блохина бодрый. По-крайней мере, на слух. И отзывается так быстро, будто они с Болдиным в одном помещении.

— Семён Васильевич, у меня такой вопрос. Что говорят иностранные радиостанции? Немецкие, английские, испанские, да хоть турецкие?

— Э-э… — полковник от вопроса подвисает, — мы такого не отслеживаем.

— Замечательно, полковник, — произношу с радостным подъёмом, — у тебя огромный шанс сделать карьеру. Если через четверть часа ты мне не скажешь, что говорят западные новостные источники, станешь аж майором. Хватай переводчиков и слушай вражеские радиоголоса. Берлин, прежде всего, остальные столицы тоже. Жду звонка через пятнадцать минут. Отбой.

Кладу трубку. Снова поднимаю, придётся отвлечь Копца. Удар немцев по Гродно надо притормозить.

Блохин почти укладывается. Звонит через двадцать минут.

— Товарищ генерал армии! Докладываю. Поймали и перевели сообщения берлинского радио и других немецких городов. Передают и комментируют речи Риббентропа о вторжении германской армии в большевисткую Россию. Упоминают обращение Геббельса к немецкому народу о выступлении против еврейских властителей большевисткого центра в Москве. Примерно так. Это что, война?

— Более дурацких вопросов я ещё не слышал, полковник. Немцы открыто всему миру говорят, что начали против нас войну, а ты переспрашиваешь. Объясни там Болдину, а то он тоже до сих пор не понимает…

В кабинет около девяти часов заглядывает адъютант.

— Товарищ генерал армии, вас Москва требует по ВЧ-связи.

Вздыхаю. Пункт ВЧ-связи в подвале. Соображения секретности.

— Побудь здесь, отвечай на звонки. Народ должен знать, что всё в порядке.

— Что отвечать?

— Что есть. Говорю с Москвой, скоро буду.

Внизу, куда спускаюсь по крутым ступенькам, за стальной дверью, в конце коридора комнатка с дежурным связистом. Сажусь, беру трубку, сержант тихо выходит.

— Слушаю. Генерал Павлов.

— Что у вас происходит, товарищ Павлов? — раздался знакомый всем голос с лёгким акцентом.

— Здравия желаю, товарищ Сталин. Я думал, вы знаете, что происходит. По масштабам боевых действий можно заключить, что началась война. Немцы нанесли авиаудары, провели артподготовку по расположению войсковых частей, атаковали погранзаставы и перешли границу на всём протяжении округа.

— Какие потери, товарищ Павлов?

— В целом, пока не знаю, товарищ Сталин. День не закончился, бои ещё идут. Ждём второй атаки.

— Ви что, хотите сказать, что первую атаку отбили?

— Да.

— На всём протяжении границы?

— Докладов о крупных прорывах немецких войск не поступало. На севере у Сувалок, севернее и южнее Бреста немцы захватили плацдармы на нашей стороне. Мои части ведут с ними бой.

— Ви хотите сказать, что не отдали ни одного города и ни одна ваша часть не отступила?

— А зачем их отдавать? Нет, товарищ Сталин. Пограничники только отошли на резервные позиции.

Сталин удивлённо хмыкает и прощается. Осторожно кладу трубку. Сталин очень удивился моему успеху. Значить это может только одно. Остальные округа «успешно» отступают. И несут тяжёлые потери. Не помогли мои предупреждения соседям. Хотя, насколько я помню, в моей истории Львов взяли только 30 июня. Я поразился, когда узнал. Он ведь у самой границы стоит. Что-то около 50 километров. Минск за три сотни от границы и его взяли 28 июня. Удивительно.

Поднимаясь наверх, ругнулся про себя. Совсем забыл спросить, разрешается ли стрелять по территории за линией границы? Остановился. Перезвонить? А, ладно, машу рукой. Пока не горит. Если что, без приказа врежу, война всё спишет. Тороплюсь наверх. Подходит время для следующей фазы.

В кабинете вызываю начальника штаба и отдаю ряд приказов.

— Возмутятся, Дмитрий Григорич. Вроде успешно отбили нападение и отходить.

— Будут артачиться, пригрози трибуналом. В штрафбате для всех место найдётся. Оперативная необходимость. Зачем нам жертвовать людьми, когда можно этого не делать? Короче, выполняйте приказ, генерал!

Климовских уходить не спешит.

— Дмитрий Григорич, с «Гекатой» нет связи… из Бреста докладывают, что южная ветка повреждена.

Твою мать! Совсем забыл!

— Где повреждена? На каком километре?

— Они не знают. Проверили на целостность рельсов. Разрыв. Или снаряд или бомба угодила в пути.

Я решил слегка облегчить дорогу немцам в районе Сувалок и южнее Бреста. Пусть идут на Минск, как задумали. Хотят меня окружить? Милости просим, ха-ха-ха. Поманю немцев перспективой отрезать Белостокский выступ. Сама собой на лицо наползает гаденькая ухмылка.

Дивизии, расположенные южнее Бреста, оставив заслоны, начинают стягиваться к городу и северу вдоль трассы Брест-Кобрино. Будто приглашали немцев к окружению и сами окружали успевших прорваться в город немцев. У Сувалкинского выступа тоже давали немцам окна, под интенсивным давлением понемногу отступая и сдвигаясь в сторону.

Такой у меня план, вернее, его начало. Хочу дать немцам увязнуть, потрепать их по дороге, затем уничтожить. Но один из любимейших бронепоездов терять не хочется. У меня их таких всего два, «Аврора» и «Геката», снабжённые тяжёлыми 152-мм пушками. Стратегический ресурс. Новость плохая, но не совсем паршивая. Железнодорожники проверяют пути на электрический контакт. Если рельсы разорваны, цепь разомкнута, электричество не проходит. Но если бронепоезд разбит, то цепь должна быть замкнута, если хотя бы один вагон на колёсах. Но может быть и то и другое. И рельсы повреждены и бронепоезд разгромлен.

— Согласуй с Копцом и вышли туда самолёт-разведчик. Если обнаружит их, пусть передаст им пакет с приказом. Если есть необходимость и ход не потерян, разрешаю им уйти на юг. Насколько далеко, пусть решают сами. Обеспечь им авиаприкрытие. Пошли У-2, он сможет ответ привезти. Он где угодно сядет и взлетит.

Блядский высер на мою лысую голову! Не дошли у меня руки, и времени не было построить ещё одну ж/д ветку рядом с Брестом. И не хотелось в этот капкан «Гекату» совать, и поддержать надо было Брестский гарнизон и 75-ую дивизию, заслоняющую южный фланг. В принципе, если «Геката» на ходу, ей не поздно уйти в Киевский округ. Но там её быстро Жуков к рукам приберёт. Приберёт и профукает, чужого-то не жалко. Обратно вернуться сможет? Надо карту смотреть.

А ведь сможет! Километров триста придётся пройти. Железная дорога там образует трапецию с широкой стороной сверху, в правом углу — Брест. Спуститься к Ковелю, потом на восток в Сарны и вверх на Лунинец. Дальше можно хоть в Барановичи, хоть в Пинск и Кобрин.

Шанс есть. Если Жуков ушами прохлопает. Этого хапугу боюсь больше, чем немцев. Из-за него я перед войной на сотню меньше танков получил. И с полсотни самолётов не досчитался. Уже распределённую по округам технику умудрился увести.

22 июня, воскресенье,10:35.

Примерно 15 км строго на север от Бреста.

Полковник Хельмут Шефер, командир передовой группы 18-ой дивизии панцерваффе, осматривает мост через речку Лесная. Мостик очень важный, удастся захватить, операция окружения Бреста пройдёт намного веселее. Но оберст не торопится, изучает местность на безопасном удалении от моста почти в километр.

Надо быть хуже, чем примитивные недолюди, чтобы не учиться на своих ошибках. Он уже потерял один PzKpfw IV, несколько мотоциклов с экипажами и полтора десятка убитых подлым снайперским огнём из леса. Потери русских — всего полдесятка, накрытых миномётным огнём.

Мост не может быть без охраны, но её не видно. Оберст хмурится, слишком много времени прошло, чтобы большевики не озаботились разрушить мост. Если не разрушен, значит, заминирован. Ему много не надо, чтобы стать осторожным. Первым делом русские отучили его посылать разведку на мотоциклах. Хватило одного раза. Час назад, заслышав стрельбу, послали помощь на двух бронетранспортёрах. Те застали только разбросанные у дороги трупы своих камрадов. Мотоцикл обнаружился только один, повреждённый. Ещё два русские угнали. Преследование он запретил и, как оказалось, правильно сделал. Через два километра подрывается на мине танк, на фугасе огромной мощности. Взрывом его отбросило в сторону и перевернуло, экипаж погиб, пострадал экипаж идущего следом бронеавтомобиля. Через пару минут после инцидента авангард, состоящий из лёгкого танка Pz-38(t), бронетранспортёра и пары мотоциклов, присылает странный доклад.

— Герр оберст, обнаружена странная табличка. На ней по-немецки, хотя и с ошибками, написано: «Внимание! Заминировано! Проход дальше воспрещён!». Мы остановились в пятидесяти метрах от неё.

Передовая группа подходит к авангарду и останавливается. Вперёд выходит сапёр, осторожно исследует миноискателем дорогу. Через десять метров после таблички, которую он тоже внимательно осмотрел и трогать не стал, останавливается и поднимает руку. Яволь! Мина обнаружена! Сапёр достаёт короткую лопатку и опускается на колени перед заложенной миной.

Бу-дум-м!!! Ш-шейссе! Оберст изрыгает длинное ругательство, сапёра, вернее его изорванное тело, отбрасывает назад. Только после этого оберст догадывается, в чём дело. Мина с электроподрывом, на ней хоть пляши, она не сработает, пока оператор не нажмёт рычаг машинки.

Оператор где-то рядом, оберст инстинктивно оглядывается. Вокруг поля, холмы, перелески и леса. Он может быть где угодно. Где угодно? Найн! Оберст отдаёт отрывистые команды, место подрыва с двух сторон дороги выстраиваются ряды танков и бронемашин. Надо перекрыть обзор возможному наблюдателю.

Через десять минут электропровод был обнаружен и место, куда он был направлен, немедленно обстреляно. По проводу же нашли лёжку оператора, которого, понятное дело, на месте уже не было.

Остановить их русские открыто не пытаются, но скорость продвижения крайне не высокая. Сначала идут сапёры, прячась за бронемашинами, что идут вдоль дороги, после их отмашки колонна продвигается на треть километра. Скорость продвижения — бег черепахи. Десять километров за пять с лишним часов!

Издевательства русских на этом не кончаются. Километра через полтора опять табличка с предупреждением. Под прикрытием бронемашин, где-то ползком, сапёры исследуют участок. Мин нет! Вердаммт! Проклятое азиатское коварство!

Мины обнаружились за четвёртой табличкой. Но на фугас с электроподрывом нарвалась одна из бронемашин. Еще одного неосторожного сапёра подстрелил снайпер.

Близко к мосту оберст подводить свою группу не стал. В ту сторону приказал развернуться батарее лёгких пехотных пушек le.IG.18 калибра 7,5 см. Через две минуту после получения командиром батареи указаний, пушки начинают выплёвывать снаряды. Оба берега у моста подвергаются обстрелу.

Оберст учёл только что полученный опыт. Наверняка русские заложили такой же фугас, соединённый проводом с машинкой или к аккумулятору с ключом. Густая сеть разрывов осколочно-фугасных снарядов неизбежно разорвёт связь оператора с миной, и мост останется цел.

Шайссе! Как они это сделали?! Когда на мост с разгону влетает танкетка, мост рушится от взрыва. Надежда на быстрое и лёгкое продвижение окончательно обрушивается вместе с мостом. Здесь они застрянут надолго, весь опыт еще с первой мировой войны говорит об этом оберсту во весь голос.

За километр с лишним от оберста на том бережку по небольшой впадинке отползает красноармеец со снайперской винтовкой. Маскировочный комбинезон делает его абсолютно невидимым на фоне прибрежных кустов. Зелёные лохмотья свисают не только с костюма, вся винтовка обмотана ими.

— Как, как? Каком об пенёк, — бурчит красноармеец, — стрелять надо уметь.

Красноармеец возвращается с докладом на центральный НП, вокруг которого располагается сеть наблюдателей. 42-ая стрелковая дивизия, которой приказано держать рубеж по реке Лесной, не собирается выстраивать традиционную оборонительную линию. Оборона держится на мобильных узлах вокруг миномётных и артиллерийских батарей.

22 июня, воскресенье, 04:00

Ж/дорога в 6 км от Бреста в сторону Ковеля (Украина)

Тяжёлый бронепоезд «Геката».

В командирском вагоне командор «Гекаты» снимает трубку, выслушивает приветствие.

— И тебе привет, Петя. Что скажешь?

— Немцы пошли в атаку… — полковник перечислил все участки, — Как думаешь, не пора ли тебе в дело вступать?

— Моё дело маленькое, Петя. Сегодня ты дирижёр. Как скажешь, так и будет.

— Готов?

— Да. Когда начинать? И поберегись там, а то зацеплю.

— За меня не волнуйся. Я глубоко сижу. Прямо сейчас начинай. Точки два, три, семь.

— Хорошо. Дай поправку по первому выстрелу.

За шесть километров от города, наваленные большой длинной кучей прямо на пути кусты и деревья вдруг шевельнулись и раздвинулись в двух местах. Вблизи можно было разглядеть, что под зеленью маскировочной сети прячется бронированный монстр. Бронепоезд частично убирал маскировку. С двух вагонов, одинаковых, но не соседних. От центра вагона с круглым верхом поползли к краям затворные бронированные крыши, открывая половину коробчатой платформы с метровой высоты стенками. На платформе сноровисто работают красноармейцы, поднимая 4-метровые стволы пары гаубиц, переводя их из походного положения в боевое.

За два вагона то же самое происходило с такой же артплатформой. В командирском вагоне майор-артиллерист Николай Сергачев, 35-летний крепкий мужчина с весёлыми насмешливыми глазами, командир бронепоезда «Геката» 4-го дивизиона кидает последний взгляд на расчёты для стрельбы. Теперь вызвать командира первого орудия, продиктовать данные по стрельбе. С другой стороны стола сидит помощник, сержант-связист.

— Семён, дай крепость, — и в трубку, — Пётр, первый выстрел через минуту.

На самом деле выстрел грохает через пол-минуты, но ещё столько же летит снаряд. Выслушав комментарии из крепости, майор делает поправку. Ещё через минуту обе гаубичные платформы грохочут выстрелами. Время от времени майор меняет данные для наводчиков и сверяется с крепостью.

Каждый выстрел отдаётся по всему составу, слегка гудят рельсы. Сергачёв как-то заметил, что местонахождение их бронепоезда можно по этому гулу рельсов вычислить.

На другом конце полёта снарядов «Гекаты». Брест.

Для атакующих крепость немецких солдат начинается ад. Осколочные снаряды 152-миллиметрового калибра, падающие почти вертикально, вещь для человеческого организма невыносимая. Уцелевшие немцы перебежками во время коротких пауз между разрывами бросают открытые укрепления.

Через час гарнизон крепости выбивает немцев окончательно. На боевые позиции выводится зенитная и полевая артиллерия, свои огневые точки оборудуют пулемётчики и стрелки. Надо торопиться. Немцы долго чухаться не будут.

Повозились с освобождением бывшего женского монастыря. Но недолго, немцы не пылают желанием биться за здание насмерть. Затем комендант размещает на всех самых высоких местах наблюдателей и корректировщиков огня. Связисты тянут кабельные линии. Крепость готовится к долгой обороне. Быстро и деловито. По одному виду солдат и командиров заметно, что крепость никто не думает сдавать. По-крайней мере в ближайшее время.

Бронепоезда «Геката» и «Аврора» с востока обрабатывают своим огнём захваченную часть города. Немцы спешно прячутся по подвалам, зданиям, любым укрытиям. Не всегда это спасает от осколочно-фугасных снарядов крупного калибра. Оставшихся после смещения артподготовки к западу вычищают из города железной метлой взявшиеся неизвестно откуда подразделения РККА, неожиданно многочисленные. Все укрепления и крепости во все времена с тыла брать намного легче, чем с фронта.

— Хватит, пока, — голос коменданта Бреста даёт артиллеристам «Гекаты» передышку.

— Ты мост снёс? — интересуется Сергачёв.

— Нет, не получилось. Немцы сообразили, лодку с фугасом расстреляли с берега. Зато тебе удалось, ты его почти завалил, — полковник Ефимов переживает о своей занозе. Мост через Буг на Западный остров. Точка два на карте, стоявшая первой в списке целей, как раз и прятала под цифровой обезличенностью главную мишень.

Оба понимают, что это слабо. Подрывать мосты надо снизу, вынося опору целиком. Бомбами можно. Снаряды только портят, отремонтировать можно быстро.

Потом майор Сергачёв связывается с 75-ой дивизией, ведущей бои южнее, теперь требуется их поддержать огнём. Павлов снабдил их изрядным запасом, так что над боеприпасами можно не трястись, подобно скупому рыцарю. Одно плохо, радиосвязь не работает. Есть только узкая полоса частот, забитая трелями морзянок и немецким лаем, который они речью почему-то считают.

Хорошо, что они успели за полчаса бросить линию до ближайшего поста ВНОС. Иначе бы им стало кисло. Вернее, товарищам в Бресте. Хотя есть ещё «Аврора» и не только она…

Ду-Дум! Замерший на долю секунды майор бросается к смотровому окошку и успевает заметить опадающий зонтик разрыва. Дальше в мозгу проносилась длинная матерная фраза, на фоне которой майор рефлекторно принимает решение и сыпет приказами.

— Огонь прекратить! Немедленно начать движение! Маскировку установить на ходу! Связь с крепостью, быстро!

Близкий разрыв это пристрелка, его засекли и надо быстро уходить, бронепоезд слишком лакомая и лёгкая цель. Но как немцы это сделали?! Самолётов над ними замечено не было!

Связист протягивает трубку.

— Петя, меня застукали, я ухожу, — скороговоркой выпаливает майор.

— Понял тебя, Коля. Жаль, но ничего. Пока, — Ефимов огорчился, но не очень. Огневая мощь бронепоезда не больше четверти всей артподдержки. И своя артиллерия под рукой есть.

Поезд дрогнул и начал медленно, начиная со скорости полтора сантиметра в секунду, сдвигаться. Быстрее, быстрее, быстрее! — майор закусывает губу. Бу-Дум! Следующий снаряд ложится с другой стороны и заметно дальше. Майора немного отпускает. Сам артиллерист, понимает, что это значит. Батарея-охотник примеривается, такой разлёт означает, что она далеко. Есть у него неплохой шанс уйти вовремя. Связи он лишился, провода ползти за уходящим поездом не будут, но ничего. Будет день — будет пища.

— Скорость довести до тридцати километров и не увеличивать! — Сергачёв смотрит на карту, прикидывает и выдаёт новую команду. — Отходим на восемь километров.

Должно хватить. Бу-Дум! Ду-Ду-Дум! Разрывы посыпались серией в опасной близости от путей. Бронепоезд как-то опасно дрогнул, но продолжает движение, наращивая скорость.

Через полчаса «Геката» затаивается рядом с лесочком, укрывшись маскировочной сеткой.

4 часа утра и далее. Брестская крепость.

Комендант не смог выполнить приказ Павлова, и мост через Буг так и не рухнул в реку. Но на изрядно искорёженном покрытии горят два танка Т-III и до взвода пехоты мирно бултыхаются в водной глубине, всматриваясь в дно мёртвыми глазами. Почти полностью выбитые с Западного и Южного островов немцы не смутились и принялись возводить понтонные переправы. На город и крепость вторично обрушивается шквал снарядов и мин. Буг на всём видимом протяжении покрывается лодками и плотами. Но как только они достигают берега, их встречает кинжальный пулемётный огонь. Опытные немцы отвечают миномётно-орудийным огнём, половина советских пулемётчиков погибает, не успев отойти или сменить позицию. Не было бы предварительных учений, погибли бы все.

К пяти часам новая штурмовая волна немецких войск форсирует Буг. Свыше батальона пехоты снова врывается на Западный остров. К цене входного билета в те самые два танка, догорающих на мосту, добавляется пара рот, потерянных при форсировании.

На территории Западного и Южного островов начинается то, что генерал Павлов на учениях называл городской кашей. Противоборствующие линии то и дело ломаются и смешиваются. Красноармейцы накрывают наступающих немцев плотным огнём, а когда начинают работать немецкие миномёты и полевые пушки, исчезают со своих позиций. Немцы презрительно щерятся «Хорошо бегаете, русские свиньи» и уверенно берут улицу за улицей. Один из отменённых немцами законов войны красноармейцы попытались вернуть в реальность. Безуспешно. За каждого убитого красноармейца немцы платили не семью трупами, как положено по правилам военной науки, а всего лишь двумя. И то с учётом потерь при форсировании и попытке перейти мост.

Лейтенант Эрнст Диппель со своим поредевшим взводом занимает развалины с удобной позицией для пулемёта в сторону Тереспольских ворот. Азартно злые рассуждения своих парней о том, что русские воевать не умеют, не останавливает. Нельзя подрывать боевой дух солдат. Свои неясные сомнения он оставляет только для себя.

Через сутки, после того, как батальон отвели на отдых и пополнение, и половина взвода проводила своих камрадов в Вальхаллу, в голове забрезжило понимание. Лучше бы его не было. Лейтенант не на шутку испугался.

Русские действовали неумело и неуклюже, но правильно! Вот прижимает его взвод огнём к земле пулемётчик, они прячутся за развалинами, в воронках, за обломками. Ищут новые позиции. За эти несколько секунд русские сдвигаются дальше, за ними уходит пулемётный расчёт, которого прикрывают своим огнём отступившие товарищи.

Это никак не бегство, это организованный отход без прекращения сопротивления. Пару человек его солдаты подстрелили, когда те высунулись с винтовкой из окна. Но дальше лейтенант замечает, как стрельбу ведут из глубины помещения, не высовываясь наружу. Их кто-то учил вести городские бои! Слабо учили, многие урок без практики не усвоили, только эту практику они сейчас дают! Сколько им понадобится времени, чтобы достичь воинского мастерства до нашего уровня? И что будет потом?

Крепость попытались взять кавалерийским наскоком. Сходу, на плечах отступающего противника. И передовая рота 45-ой дивизии вермахта усеивает своими телами мост под бодрым огнём из окон. Больше половины роты даже успевает преодолеть проём ворот. И тут же попадает под перекрёстный пулемётный огонь. Пули максима на близком расстоянии запросто прошьют подряд два-три человека. А ДШК? История умалчивает, выжил ли кто из немцев. На усеянном их телами плаце, двориках, проулках не было видно никакого шевеления. Из разбитых снарядами зданий выходит до взвода русских солдат. Расторопно и не мешкая, собирают с трупов всё оружие, боеприпасы и амуницию. Уволокли несколько раненых. Трупы складывают в сторонке ровными рядами.

Обозлённые немцы выкатывают пушки и начинают обстрел внешних казарм, в которых уже никого нет, прямой наводкой. От нескольких попаданий крупного калибра верхняя надстройка над воротами обрушивается с тяжким гулом, но основание стоит. В одном из глубоких казематов крепости полковник Ефимов снова берёт в руки телефонную трубку. Немцам надо дать ответ. Веселье, — очень это слово уважает генерал Павлов, — набирает обороты.

Ближе к вечеру, когда увлекательная перестрелка с немцами Ефимову наскучила, оба моста в крепость с островов взрывают. Естественно, дождавшись, когда на Тереспольский мост въехал танк. Второй, Холмский мост, такого подарка не дождался, рухнул в воду пустым. Фриц Шлипер, командир 45-ой дивизии, к числу идиотов, скачущих на граблях, не относится.

(Тереспольские ворота. 1939 год)

Конец 15 главы.

Примечание от автора.

Проблемы со связью в РККА носили системный характер, что доказывает приведённое ниже исследование. Полностью приведено здесь: https://proza.ru/2016/01/07/132

…начальник связи приграничного Киевского округа докладывает о полном благополучии.

«Для любого командного пункта главное — связь. Начальник связи округа генерал Добыкин и его подчиненные во время развертывания КП в Тарнополе успели сделать многое. Я помню, как он с гордостью докладывал командующему округом, что с нового командного пункта можно будет напрямую вести разговор как со штабами армий, так и с Москвой — по телефону, телеграфу, радио. Связь многоканальная, поэтому надежная» [Баграмян, 3, с.88].

Как же повела себя «многоканальная и поэтому надежная» связь в роковой день 22 июня?

«Заслушав скудные сведения о положении на границе, Кирпонос вскипел:

— Если и впредь связь будет работать так плохо, то как же мы сможем управлять войсками?» [Баграмян, 3, с.90]

Впредь связь не стала «работать так плохо». Она вообще никак не стала работать, ни плохо, ни хорошо.

«… генерал Пуркаев почти каждые четверть часа требовал к себе начальника связи фронта генерала Добыкина и мрачно спрашивал:

— Наладили связь с Потаповым?

Добыкин растерянно разводил руками.

— Когда же будет связь? — повышал голос Пуркаев.

Добыкин лишь бледнел и молчал. Что он мог ответить?» [Баграмян, 3, с. 117–118].

Бледнел начальник связи, молчал, но в отчете написал:

«г) Радиосвязь во фронтовых радиосетях являлась основным средством связи на направлениях 5-й и 6-й армий в период при отсутствии проводной связи… Связь поддерживается, за исключением отдельных направлений, беспрерывно» [Отчет нач. упр. связи ЮЗФ, 27.07.41, 16].

Так может выдумал все Баграмян чтобы свалить свои промахи на Добыкина? Проверим слова Баграмяна по оперсводкам Юго-Западного фронта.

5. Донесений о положении на фронте 5-й армии за ночь не получено. В район Влодзимеж и штаб 5-й армии высланы на самолете и машине командиры штаба фронта для выяснения положения [Оперсводка ЮЗФ № 02 22.06.1941 г.].

1. 5-я армия — данных о положении частей 5-й армии нет [Оперсводка ЮЗФ № 010 27.06.41, 16].

1. Положение войск 5-й армии уточняется. Штаб 5-й армии — Погореловка [Оперсводка ЮЗФ № 011 28.06.41, 16]

1. 5-я армия.

С 24.00 27.6.41 г. командование и штаб армии потеряли связь с частями, подвергавшимися сильным атакам механизированных войск противника.

15-й стрелковый корпус — положение не выяснено.

27-й стрелковый корпус — положение не выяснено.

22-й механизированный корпус — положение не выяснено.

9-й механизированный корпус, понеся большие потери, отошел 27.6.41 г. на Клевань. Положение частей корпуса на 28.6.41 г. — не выяснено [Оперсводка ЮЗФ № 012 28.06.41, 16].

5-я армия.

Положение армии продолжает оставаться невыясненным. До сего времени известно лишь следующее:

193-я и 200-я стрелковые дивизии 31-го стрелкового корпуса вышли на р. Стоход и р. Стырь, в районы: Боровиче (200-я стрелковая дивизия) и Рожыще, Киверце (193-я стрелковая дивизия).

124-я и 135-я стрелковые, 215-я (видимо остатки) и 131-я моторизованные дивизии после боя у Луцк с прорывающимися на восток частями немцев (27.6.41 г.) предположительно отошли в леса района Киверце.

Состояние этих частей и план их действий остаются для штаба фронта невыясненными.

По полученным сегодня к вечеру данным, комдив Подлас прибыл в Киверце.

19-й механизированный корпус с частями 228-й стрелковой дивизии под командованием Фекленко, оказывая упорное сопротивление наступлению превосходящих сил противника, удерживает занимаемые подступы к Ровно.

Совершенно не установлено положение частей 15-го стрелкового корпуса, отходивших в ковельском направлении.

Штаб 5-й армии за весь день 27.6.41 г. прислал в штаб Юго-Западного фронта лишь одну радиограмму и то о разрешении на переход штаба армии из Клевань на командный пункт в Погорелувка.

Делегат штаба Юго-Западного фронта, вылетевший с утра 28.6.41 г. в район расположения 5-й армии, еще до сего времени не вернулся» [Доклад начштаба ЮЗФ 22.00 28.06.41, 16].

До сих пор мы рассматривали связь в звене Ставка-фронт-армия. На нижних уровнях ситуация еще хуже, что видно даже из отчета:

«з) Взаимодействие между частями и соединениями осуществляется путем создания радиосетей взаимодействия и направлений в соответствии с оперативно-тактическим замыслом. Отсутствие штатных радиосредств в звене корпус-дивизия не всегда позволяет удовлетворительно разрешить этот вопрос.

и) … в армейских и ниже радиосетях специальные сети оповещения не создавались из-за отсутствия радиосредств» [Отчет нач. упр. связи ЮЗФ, 27.07.41, 16].

Немецкое командование заметило отсутствие управления раньше, чем обнаружила новые танки, и было удивлено.

«При этом верховное командование противника, видимо, совершенно не участвует в руководстве операциями войск» [Гальдер, 17, 24.06.41].

Если наличия новых танков не заметили немецкие генералы, то наличия связи очень сильно не заметили советские. Причем на самом высоком уровне. Это явилось полной неожиданностью для товарища Сталина.

«В первые дни войны Генеральный штаб плохо знал обстановку на фронтах. Обычно каждый вечер его генералы докладывали работникам наркомата о ходе боевых действий. Эти сообщения были невыразительными, похожими одно на другое и редко отражали подлинную картину развернувшихся сражений. Маршалу Советского Союза Б. М. Шапошникову, назначенному начальником Генерального штаба, приходилось из-за этого переживать горькие минуты. В высшей степени деликатный, Борис Михайлович часто брал на себя вину подчиненных за несвоевременную информацию. Однажды утром в Ставке я присутствовал при докладе общей обстановки на фронтах. Шапошников сказал, что, несмотря на принятые меры, с двух фронтов так и не поступило сведений. Сталин сердито спросил:

— Вы наказали людей, которые не желают нас информировать о том, что творится у них на фронтах?

Добрейший Борис Михайлович с достоинством ответил, что он обоим начальникам штабов фронтов объявил выговор. Судя по выражению лица и тону голоса, это дисциплинарное взыскание он приравнивал чуть ли не к высшей мере наказания. Сталин хмуро улыбнулся:

— У нас выговор объявляют в каждой ячейке. Для военного человека это не наказание.

Но Шапошников напомнил старую военную традицию: если начальник Генерального штаба объявляет выговор начальнику штаба фронта, виновник должен тут же подать рапорт об освобождении его от занимаемой должности» [Воронов, 5, 178–179].

Не совсем понятно как Шапошников объявил выговор при отсутствии связи, не знаю, подали ли рапорт об увольнении начальники штабов фронтов, но начальник Генерального штаба Красной Армии на выговор Верховного Главнокомандующего лишь горькие слезы лил, и не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

«29 июня, вечером, у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия. Подробных данных о положении в Белоруссии тогда еще не поступило. Известно было только, что связи с войсками Белорусского фронта нет. Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот ничего путного о положении на западном направлении сказать не мог. Встревоженный таким ходом дела, Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны и на месте разобраться в обстановке. В наркомате были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи — никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: "Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?"

Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошел за ним. Мы все были в удрученном состоянии. Минут через 5-10 Молотов привел внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые» [Микоян, 8].

Но плачь, не плачь, а слезами горю не поможешь. Связи как не было, так и нет и надо что-то делать.

«Главным тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдет Кулик — это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову» [Микоян, 8].

Как в старые добрые времена до изобретения электросвязи послали курьеров, да не каких-нибудь там полковников, и не генералов даже, а маршалов Советского Союза самолично (видимо на людей в меньших званиях уже не полагались) ехать и разыскивать свои, сражающиеся без всякого руководства войска.

Кто же виноват в отсутствии связи с Западным фронтом. Вот показания генерала Павлова Д.Г. на допросе 7.07.41:

«Вопрос: Вы приняли все меры, чтобы обеспечить армии радиостанциями?

Ответ: Да, все меры на этот счет мною были приняты. Когда в первый день боя Кузнецов позвонил мне и просил прислать радиостанцию, так как имевшиеся у него три были разбиты, я затребовал их из Москвы самолетом. Москва сначала не отвечала, а после повторных моих требований ответила, что выслала 18 радиостанций, но до дня моего ареста эти радиостанции получены не были» [1, т.2, док.630].

Высылались ли Павлову 18 радиостанций, а если да, то куда они делись, никто не знает.

А как тогда, извините за утрирование, вообще о начале войны в Москве узнали? Ведь существует мнение на самом высоком уровне, что всю связь уничтожили диверсанты.

«Вернувшись с С. К. Тимошенко в Наркомат обороны, мы выяснили, что перед рассветом 22 июня во всех западных приграничных округах была нарушена проводная связь с войсками и штабы округов и армий не имели возможности быстро передать свои распоряжения. Заброшенные ранее немцами на нашу территорию диверсионные группы в ряде мест разрушили проволочную связь. Они убивали делегатов связи, нападали на командиров. Радио средствами, как я уже говорил, значительная часть войск приграничных округов не была обеспечена. Поэтому связь с войсками осуществлялась по воздушно-проволочным средствам связи» [Жуков, 6, т.1, с.266].

Но оказывается, связи не было не везде.

«С самых первых дней войны связь с нашей армией практически отсутствовала. И произошло это не в результате операций немецких десантно-диверсионных групп, как заявляли впоследствии, а по причине привычной русской неразберихи. Исключения составили военно-морской флот, пограничники и несколько отдельных бронетанковых частей… Когда Сталин понял, что его войска отступают без боя, он испытал моменты и глубокой подавленности, и безумной ярости. «От чего это беспорядочное бегство? Почему военные не в курсе ситуации? — не переставал повторять он. — Берия имеет связь с каждым пограничным постом, а военные потеряли контакт с фронтовыми штабами». «Ответ прост, объяснял мой отец, который хотел смягчить ситуацию, — пограничные посты, в отличие от штабов, оборудованы ультрасовременной радиотехникой» [Берия, 4, с.96].

Итак, пограничники и моряки связь имеют и немедленно информируют Москву о начале вторжения и налетах на военно-морские базы. Правда, не совсем понятно, при чем тут «привычная русская неразбериха», или в погранвойсках и на флоте не русские служат? Но как бы там ни было, но пограничники были сметены первыми, а моряки в силу своей специфики могли информировать только о действиях на морях, что было не так актуально. Так неужели никто не информировал о продвижении немцев по нашей территории?

«Не виной, а бедой нашей являлось то, что не всегда мы располагали достаточно подробными данными о положении своих войск. Впрочем, не легче доставались и данные о противнике. К каким только ухищрениям не приходилось прибегать! Помню, однажды нам никак не удавалось установить положение сторон на одном из участков Западного фронта. Линии боевой связи оказались поврежденными. Тогда кто-то из операторов решил позвонить по обычному телефону в один из сельсоветов интересующего нас района. На его звонок отозвался председатель сельсовета. Спрашиваем: есть ли в селе наши войска? Отвечает, что нет. А немцы? Оказывается, и немцев нет, но они заняли ближние деревни — председатель назвал, какие именно. В итоге на оперативных картах появилось вполне достоверное, как потом подтвердилось, положение сторон в данном районе. Мы и в последующем, когда было туго, практиковали такой способ уточнения обстановки. В необходимых случаях запрашивали райкомы, райисполкомы, сельсоветы и почти всегда получали от них нужную информацию» [Штеменко, 12, с.21].

Но часто и сами связисты, по собственной инициативе сообщали нужную информацию. Вот, например, как со слов тогдашнего наркома связи Пересыпкина И.Т. узнали в Москве о занятии немцами Пинска.

«В последние дни июня 1941 г. в Наркомат связи позвонила дежурная телефонистка МТС белорусского города Пинск и срывающимся от волнения голосом сообщила: «Товарищи! Наши войска оставили город. На улице появились танки с белыми крестами. Вижу их в окно. Никого из наших начальников нет. Что мне делать?» И это не единичный случай» [Пересыпкин, 11, с.64].

Глава 16. Болт с левой резьбой на ваш блицкриг!

22 июня, воскресенье, время 21:10

г. Барановичи, резервный штаб округа.

— Что? — меня вводит в ступор взгляд потрясающе ярких серых глаз девушки-сержанта. Младшего сержанта. Младшего сержанта связи. Это я в одну из комнат узла связи зашёл, с круглосуточно работающей и очень мощной радиостанцией. Что-то я совсем туплю, вспоминаю, куда пришёл и зачем.

— Геката на связь вышла, товарищ генерал армии, — очередная лазерная вспышка серых глаз выводит меня из ступора. Эта девушка действует на меня, как будто нашла во мне кнопку «Вкл/Выкл». Полыхнула раз — выключила, полыхнула второй — включила.

«Геката» на связь вышла! — доходит до меня окончательно. Зашёл, чтобы узнать, как там с глушением мейд ин вермахт. И сразу офигительная новость. Надо было раньше зайти.

— Будете говорить, товарищ генерал армии? — и опять глазами фьють-фьють! На этот раз держусь, хотя не без труда.

— Да.

— Мне выйти?

Не хочется мне, чтобы она уходила, но так положено. К тому же я часто матерюсь, особенно со своими любимчиками. Как-то неосознанно это стало особым знаком расположения моего превосходительства. Киваю. Не надо ей слышать моих переговоров по многим причинам.

Ещё раз полыхнув глазами, младший сержант выходит. Машинально провожаю взглядом, как же её зовут? Кажется, Светлана. Не сразу осознаю, что говорит голос в трубке:

— Сорока, я — Безенчук.

Это я ему такой позывной придумал. Геката — богиня ночи, наверняка в служанках были нимфы, а нимфа это Безенчук. Такая ассоциативная цепочка, о которой хрен кто догадается. Или Ильф и Петров уже написали «Двенадцать стульев»? Да, точно, написали. Но немцы могли и не прочитать.

— Безенчук, я — Сорока. Как дела?

— Сорока, хорошо. Пришлось отодвинуть свой гроб, а так — всё в порядке.

— Безенчук, почтовый голубь до тебя долетел? — чай, догадается, что имею в виду У-2, который послал на его поиски.

— Сорока, да. Уже отослал обратно.

— Безенчук, кто-нибудь видел, что ты гроб сдвинул?

Мы недаром начинаем каждое предложение с позывного. В эфире часто пересекается множество абонентов на одной волне. И если вопрос не ко мне, я должен помалкивать. Или вообще отключиться.

— Сорока, не знаю. Мне пришлось. Хулиганы начали камнями кидаться.

Зато я знаю. И вот наступает момент, из-за которого я выставил ясноглазую Свету. «Гекату» засекли немцы, и бронепоезд попал под артобстрел. Вряд ли авиаудар, от него бы он не ушёл и небо над Брестом мы контролируем жёстко.

— Безенчук, когда гроб отодвигал, заслон поставил?

— Сорока, какой заслон?

— Безенчук, сучкастую оглоблю тебе… — кошусь на дверь и заканчиваю по-другому, — в ухо! Ты недавно отупел или таким родился?! Чужой глаз за твой гроб зацепился. Безенчук, возможно, он так и висит на нём! Хвосты надо отсекать, Безенчук!

Затупил Сергачёв на ровном месте. К нам, видать, с юга группа из «Бранденбурга» забрела. Заметили «Гекату», стукнули своим и начали корректировать огонь. Когда Сергачёв сдал на юг, они должны были пойти за ним, чтобы сделать ещё одну попытку. И вот тут два охранных взвода Сергачёва могли сказать своё веское слово пулемётно-винтовочным огнём. Понятно дело, оставлять охрану надо было скрытно.

— Сорока, понял тебя, — после паузы отвечает Безенчук, то есть, майор Сергачёв.

— Безенчук, надеюсь на это. Очень надеюсь. Почту прочёл?

Запрос, правильно ли он понял полученный приказ. Хотя, что там понимать. Ему придётся уходить через Ковель и строго-настрого запрещено оставаться у соседей под любым соусом. Но приказ надо дополнить. Я ж не знал, что с ним. Так что теперь не использовать его возможности грех.

— Сорока, да, прочёл.

— Безенчук, к исполнению приступил?

— Сорока, нет. Жду ночи.

— Безенчук, перед уходом поплюй на то место, где гроб стоял. И слева и справа.

На том месте, где стояла «Геката», уже немцы. Надо им спокойной ночи пожелать. Их точное расположение сам должен был у лётчика догадаться спросить. Я только примерно знаю.

— Сорока, на хулиганов поплевать?

— Безенчук, да. Безенчук, отбой. Если что, подробности письмом, — «письмом» это значит телеграфной шифрограммой.

— Сорока, понял тебя. Отбой связи.

На выходе из комнаты вижу младшего сержанта Светлану, смирненько сидящую на стульчике поодаль. На секунду притормаживаю. Я вспомнил! Вспомнил, когда я видел такой же взгляд, полный яркого восхищения. Будучи десятилетним шкетом отогнал палкой вредную шавку, злобно облаивающую какую-то мелкую девчонку. Именно так она на меня посмотрела. В первый раз в жизни тогда почувствовал, что за такой детско девичий взгляд я мог бы и с волком врукопашную схватиться.

Вот и думай после этого, возвращаясь в свой кабинет, утрясаю полученные впечатления. Кто кем правит? Миром правим мы, мужчины. У меня республика плюс Смоленск, это двенадцать миллионов человек, скоро миллионная армия будет под рукой. И я, генерал армии, командующий округом, испытываю соблазн бросить всё к ножкам хорошенькой светловолосой пигалицы. И кто кем правит? Бр-р-р-р…

А где-то на юго-западном уголке округа, недалеко от его границы, через час грохочут мощные пушки. Через пять минут резко стихают, и бронированная гусеница, сделав «хулиганам» нервы, осторожно отползает на юг.

Кабинет командующего, 21:25.

— Иван Иваныч, а давай прямо сейчас вылетим? — на моё предложение у Копца вытягивается лицо, — нет, ты подумай. С Сувалками мы сделаем то же самое. Если отбомбимся по Брестской группе в начале ночи, то и в Сувалках нас будут ждать часов в 11 вечера. А мы прилетим туда рано утром, когда они расслабятся.

Копец хмурится, уже ясно, что не согласится.

— РРАБы* ещё не готовы. Мы же назначили время вылета в три часа. И вообще, менять планы на ходу…

(* РРАБ — ротативно рассеивающая авиационная бомба. Боеприпас кассетного типа)

Не комильфо, согласен. Кони напоёны, хлопцы запряжёны… будут только через несколько часов. Можно поторопить, но торопливость рождает ошибки, так что не буду настаивать.

Часа не прошло, как мы вернулись с аэродрома. Тренировали воздушную шайку бомбовых налётчиков. Мне край, как надо накрыть ту радиоглушилку и отучить немчуру работать так гнусно и подло. Это мы азиаты, нам можно так поступать, а им, культурным европейцам, невместно.

Эх, насколько было бы проще, будь у меня пара «Редутов». Ещё один в загашник. Двумя РЛС можно почти мгновенно запеленговать любой источник радиосигнала. В том числе и глушилку. А какие возможности по обнаружению диверсионных групп! При этой мысли я даже облизываюсь. Мгновенное вычисление координат чужого радиоисточника — посылка дежурной авиагруппы с последующей бомбёжкой — натравливание подразделений НКВД. У немецких диверсантов жизнь моментально стала бы намного веселей. Под лозунгом «Долой беззаботность и спокойную жизнь!». А ещё можно вражеские штабы вычислять. Кстати, вот о чём я не подумал! Немцы тоже могут это делать! Надо озадачить связистов этой проблемой, если они ещё сами не додумались о контрмерах.

Хорошо бы и специализированными радиопеленгаторами обзавестись. Снабдить ими НКВД, пущай шпионов ловят, они это любят.

— Тогда ложимся спать, Иван Иваныч, — предлагаю я, — а то я уже с ног валюсь.

— Дмитрий Григорич, — Копец запинается, — можно я полечу?

— Как это? — удивляюсь, — тебе ж врачи запретили!

— Не, не за штурвалом. Наблюдателем и куратором. Лично отслежу.

— Я сам хотел… а двоим нам нельзя. Рисковать сразу двумя генералами? — мне самому хочется, хотя…

— Хорошо, — соглашаюсь, — только смотри, чтобы всё нормально было. Тогда бери всё на себя, а я до самого утра посплю. Как прилетишь, тоже спать ложись. Война-то ведь не три дня будет идти.

Провожаю воодушевлённого главлётчика до крыльца, на котором в компании адъютанта достаю «Казбек». Так забегался, что покурить некогда. Проклятая война!

С наслаждением выдыхаю сизый дым, ещё заметный в сгущающихся сумерках. Где-то невдалеке, метров за двести начинается гражданский сектор, лениво, в эдаком мирном стиле побрёхивает псина. Хорошо! Затягиваюсь ещё раз.

Кончается самый длинный день в году. Самый длинный и самый насыщенный событиями. И не так плохо кончается. В моих Барановичах война чувствуется только по вездесущим патрулям и множеству военных. Грохочет еле слышно, очень далеко за горизонтом. Бомбёжек не было, враг далеко…

— Спать пойдёте, Дмитрий Григорич? — Саша не курит, за компанию рядом сидит. Ну, и по службе.

— Да. Если Москва меня затребует, возьми на себя. Доложишь обстановку. Ну, если уж затребуют, тогда разбудишь.

— А какая у нас обстановка?

— Без особых изменений. Три плацдарма. Один под Сапоцкином, это от Сувалок по направлению к Гродно. И два за Брестом, с обеих сторон. Брест пока не окружен, сойтись мы им не даём. И не дадим. Потери назовёшь, ты же их знаешь?

— 87 самолётов, плюс разбито 170 неисправных в результате бомбёжек, 14 танков, в том числе три Т-34, до полка пехоты, 4 миномётные батареи и 2 полевой артиллерии. Ещё 58 пограничников, убито и тяжело ранено. Потери лётчиков — 24 человека убитыми и комиссованными по ранению.

— Ни хрена себе! — с чувством удивляюсь я, — откуда потери в танках? Они толком и не воевали ещё.

— Бомбёжки, артобстрелы, — в стиле Саида из «Белого солнца» кратко и флегматично отвечает адъютант.

— А у немцев?

— У немцев дела веселее. Пехоты тоже не меньше полка, самолётов потеряли около трёх с половиной сотен…

— Почему так не точно?

— За линией фронта многие падают. Какие-то всё-таки садятся.

— Что-то много насбивали, — сомневаюсь я, — наши лётчики, конечно, звери, но не настолько же! Сами потеряли сорок, а сбили полсотни? Чо-то слишком красиво.

Я помню, что докладывал Копец. 298 сбито ночью, при первом массированном авианалёте. Мы разменяли их на 49 наших. Сейчас потери выросли до 87, значит, в воздушных боях сбито 38. Ну, кто-то мог сесть и сохранить машину, но всё равно…

— Так с бомбардировщиками и разведчиками. Их легче сбивать. Опять же штук восемь зенитчики ссадили. К тому же наши стараются численный перевес обеспечить в воздушных боях. Девять танков немцы потеряли, из них пять средних, Т-3 и Т-4. Две дюжины бронемашин, полевая артиллерийская батарея вместе с личным составом, автомобилями и боезапасом, — и после мгновенной заминки, — и ещё до двух рот пехоты.

(Адъютант не учитывает ещё два затопленных танка на переправе к северу от Бреста. Но немцы, скорее всего, вытащили их и отремонтировали. Так что ошибка небольшая. Примечание автора)

— А это где?

— Наши диверсанты на дороге южнее Бреста колонну подорвали. Ах, да, там ещё пара танков была, так что не девять танков, а одиннадцать. Правда, какие-то немцы могут отремонтировать.

— Это вряд ли, — флегматично, уже в стиле Сухова, отвечаю я. Не собираюсь эту танковую группу, пожелавшую взять Брест за горло, отпускать. Не, не в этот раз.

— Да, — вспоминает Саша, — ещё восемь тягачей и грузовиков мы потеряли. Тоже бомбёжки.

— Вот всё так и расскажешь. Ты эти подробности даже лучше меня знаешь.

А-а-а-у-а! С наслаждением зеваю и ухожу в генеральский домик. Спать хочу до невозможности.

23 июня, понедельник, время 09:25

Небо близь Бреста. Территория Польского генерал-губернаторства.

— Снимаешь, — на секунду отрываюсь от бинокля.

— Да, товарищ генерал армии, — докладывает лётчик. Ближнему кругу я разрешаю сокращённое обращение, но мой лётчик упорно придерживается устава.

Еле удерживаю улыбку, норовящую расползтись до ушей. Это просто праздник какой-то! Когда утром Копец доложил, что приказ выполнен и потеряно пять ДБ-3, не знал, радоваться или огорчаться. Вылетала дюжина тяжёлых бомбардировщиков. Вообще-то мне их не жалко, устарела машина, так пусть пропадает с музыкой. С лётчиками намного приличнее, погиб только один экипаж.

Настроение начало расти и от нетерпения разглядеть поближе меня чуть не колотило. Дым, поднявшийся на высоту с пол-километра, заметил, как только мы набрали высоту. По мере приближения масштабы растут, вселяя в меня дикий восторг, приправленный испугом. Вот это я натворил! Седой, с вкраплениями чёрного, дым висит на огромной территории в десятки километров и в глубину до трёх-четырёх. Горят леса и всё остальное. Разобрать что там внизу можно только в нечастых разрывах. Кое-где полыхает, сердце радуется при виде двух разгромленных аэродромов, автоматически смотрю на карту. Отмечены. Навскидку Копец не преувеличил, на этих двух не меньше шестидесяти самолётов на каждом, а Иван Иваныч говорил о четырёх накрытых бомбовым одеяльцем. Значит, точно, не меньше сотни-другой самолётов мы ещё наколотили.

Южная часть группы армий «Центр» изрядно огребла по голове. Это вам, сцуко, не Польша!

— Возвращаемся!

Налюбовался и хватит. Глушилку тоже разнесли, если они не успели её спрятать, что вряд ли.

— Свяжись с 11-ой авиадивизией, — командую связисту, — и прямо с борта шифрограмму. Пусть готовят две эскадрильи пешек. И в 9-ую дивизию — две экадрильи МиГов на прикрытие.

Надо спешить, пока дым не разошёлся. Пора немцам помочь с пожарами, а то устали, наверное. Гадко ухмыляюсь. Вермахт вряд ли ждал такого скорого ответного удара за пределы границы. За вчерашний день они могли привыкнуть, что мы через границу не стреляем. И вот это правило нарушено, дальше эффекта неожиданности не будет. Очень скоропортящийся товар этот эффект.

Пока стоит дым, зенитная артиллерия, — всю её не могли выбить, — бессильна.

— Передай нужный калибр. Пусть возьмут мелкие бомбы в кассетах. Два самолёта пусть грузят ФАБ-50 и ищут и бомбят объекты прицельно. Всё интересное. Мосты, эшелоны, скопления техники и тому подобное.

Моя птичка, уверенно и солидно гудя моторами, разворачивается домой. Набираем высоту ещё больше, а когда будем пролетать над южной частью 2-ой танковой группы имени Гудериана, пару раз придётся делать противозенитный манёвр. Заодно и подарок сбросим, с полтонны бомб АО-10. Чего зря летать? Если что, меня пара Яков прикрывает. Лётчики пробуют на вкус немецкую манеру летать парами.

23 июня, понедельник, время 08:15

Позиции 42-ой дивизии в районе моста через речку Лесная. 8 км к северу от Брестской крепости.

Лейтенант Кирилл Филимонов, ротный командир первой роты, 2-го батальона, 44-го стрелкового полка.

— Ты мне тут панику не разводи, — грозен взгляд комбата-2. Капитан Крикунов часто оправдывает свою фамилию.

Панику не разводи… а сам батальонный КП себе изобразил в три наката, бомбой не прошибёшь. И комполка его чуть не пинками заставил ближе к реке пододвинуться, а то норовил за полкилометра, там, где полковое КП стоит, разместиться.

— У тебя бутылки с зажигательной смесью есть, — веско заявляет капитан.

— Бутылки с бензином — подручное средство, его любой колхозник сляпает, — выражаю общее мнение своих командиров, не сам придумал, есть у нас языкастые, — мы — армия, а не сельская бригада овощеводов. Что, даже противотанковых гранат нет?

Капитан кривит тщательно до синевы побритое лицо. За внешним видом смотрит. Только при таких делах, несмотря на появляющуюся седину на висках, до майора может и не дорасти. С чувством огромного облегчения и, не скрывая радости, киваю.

— Здорово, товарищ капитан! Пару десятков нам хватит на первое время!

Капитана уже изучил. Если чего-то нет, сразу говорит, вернее, орёт. Если есть, отмалчивается или морду гнёт.

— Ты что, Филимонов? Собираешься своей ротой танковый полк останавливать?

— На меня танковый полк нацелился? — делаю всем лицом «О-о-о-о!», — тогда давайте двести.

Капитан слегка багровеет. Воспринимаю, как ответ «Обойдёшься».

— Или сколько там танков в полку? И ведь не всякая граната долетит даже до середины Лесной…

Чуть не врукопашную комбат выталкивает меня из блиндажа. Но с запиской-распоряжением старшине выдать мне десять РГД-40. Иду с парой своих бойцов к усатому и важному старшине, требующего от всех величать его «начальником боепитания».

Обращение «Боепитания начальник и гранатам командир» ему тоже по нраву, поэтому через пару минут мои парни волокут ящик в расположение.

Вряд ли немецкие танки перейдут речку. Брод был невдалеке, но сапёры подорвали там пару фугасов. Теперь брода нет. Понтоны накидать? Следим постоянно. Как только фрицы, — не знаю, кто первый так немцев обозвал, но прижилось мгновенно, — суются к речке, по ним тут же начинают бить миномёты. Большая часть обоих берегов заросшая кустарником и деревьями, но подобраться под их прикрытием могут только разведчики. Большие силы подвести невозможно. Учили нас и этому, лес не защищает от мин, напротив, их поражающее воздействие возрастает в разы. Они на высоте взрываются от ударов по стволам, веткам и даже листьям. Так что лески и перелески по руслу это ловушка для пехоты. Танк подвести? Так он речку всё равно не переплывёт, будет неподвижной мишенью, а прямое попадание мины ему тоже красоты не добавит.

Хмыкаю, слушая пыхтение над тяжёлым ящиком своих бойцов. Немцы влезли в положение «Ни тпру, ни ну». Отступить? Бежать обратно, поджав хвост и поскуливая от сыпящихся на них бомб и снарядов? Не выход. Тогда мы будем наносить им потери, рискуя только лётчиками, которых не так-то легко сбить или артиллеристами, чьи позиции ещё надо обнаружить. А как они это сделают? Как только появляются в небе юнкерсы или мессеры, буквально через секунды на них вываливается стая наших истребителей. Обычно наших заметно больше.

Одну штуку заметил. Вчера ближе к вечеру наши экадрильи стали летать в два этажа. Внизу ишачки и чайки, вверху — Миги. И если поначалу наши потери были заметно больше, — не хочется признавать, но раза в полтора-два, — то при двухэтажном построении потери выровнялись. Это при том, что юнкерсы, те, которые с «ногами», сразу удирают.

У меня вообще ощущение, что не мы воюем. Мы незатейливо на естественном рубеже стоим. Но как только немцы обозначают движение, откуда-то с тыла грохочет крупный калибр, и немцы сразу отползают. Разок с запада доносился грохот, и мелькали огненные струи, в которых сразу признаю эрэсы. Наблюдение после этого, — комбат рассказывал, — показало, что к немцам прибыло пополнение. В основном, пехотное. Сразу стало понятно, и комбат подтвердил, что наши штурмовики как раз их приветствовали.

Немного обидно. Все воюют, кроме нас. Дежурные обстрелы прибрежных кустов не в счёт. Все воюют. Даже ночью. Не весело немцам у нас. Покоя нет круглые сутки. Я так понимаю, судя по грохоту разрывов, бомбы небольшие, на два-пять килограмм, но спать мешают. Нам не очень, нам такой шум в радость. Если и проснётся кто-то от грохота взрывов, прислушается «А-а-а, это наши немцев колотят» и снова засыпает по-детски счастливым сном с улыбкой на лице. Курорт, а не война…

Стою в окопе рядом со своим КП.

— Товарищ лейтенант, — подскакивает связист, — наблюдатель-два молчит. Уже пятнадцать минут.

Вот и неприятности. Напросился!

— Взводных ко мне!

Через пять минут мои ребята рядом. Мы, все пятеро, лейтенанты Смоленского пехотного. Меня ротным выбрали они, за что я им сказал едкое «спасибо», но моё назначение мы всё-таки обмыли. Нас всех старослужащие офицеры полунасмешливо, полупрезрительно называют «скороспелками». Так и есть, мы выпустились почти на полгода раньше. Только посмотрим ещё, кто чего стоит. Мы не на дармовщинку, мы со своей ротой прибыли. Своих людей знаем и сами их обучали. Наш командующий так распорядился. Даю своим вводную.

— Рубеж атаки — край нашего леска. Сразу после обработки… нет, начнёте, когда ещё будут лететь последние мины. Наш наблюдатель, скорее всего, убит. Сколько там немцев и есть ли вообще, неизвестно.

— Кир, так нельзя, без разведки, — это Лёшка, взводный-3. Я и сам знаю, что так нельзя, но бывают всякие «но». Пошлёшь разведку, а они тоже не вернутся. Не, лучше навалиться всеми наличными силами.

— Крупных сил там быть не может. Танков и артиллерии точно нет. Скорее всего, там никого нет. Так что вперёд.

Сам наблюдаю. Придирчиво. Потом всё выскажу, прямо в лицо. Не дойдёт, так прямо по лицу. После нескольких залпов 50-мм миномётов рота выпрыгивает из окопов дружно и молчком. Этому нас тоже командующий учил.

— Нехер предупреждать противника своим воплями. Бесшумная угроза страшнее. Крикнуть «Ура» можно только за секунду до штыкового удара, не раньше, — генерал Павлов вбивал в нас эти принципы, как гвозди. А его приятель, генерал Никитин, потом добивался от нас их исполнения на уровне инстинктов. Знаем, как выглядит такая атака со стороны противника. Если поверить, что это не наши, а враг, действительно, жутко. Берёшь его на мушку, а он с неё уходит. Понимаешь, что не попал бы. Раз не попал, два не попал, рождается чувство бессилия, от которого до паники один шаг.

Они нас наизнанку тогда вывернули. А мы после — своих новобранцев. До сих пор смешно вспоминать. Они по наивности, — да и мы ничем не лучше, — думали, что поиграют в войнушку и по домам. И осталось до конца сборов четыре дня, как вдруг трах-бах, настоящая война началась. И оказалось, что это не сборы были. Павлов, — и кто его надоумил? — исподволь начал мобилизацию за несколько недель до нападения немцев. Нет, если бы немцы не напали, тогда сборы и сборы. Парни бы по домам разъехались. А раз напали, выходит, это была упреждающая мобилизация.

Рота втягивается в лес, через пять минут связист протягивает трубку. Докладывает Паша Евсеев, взводный-1.

— Бл… Кирилл! Они оба убиты! У одного горло перерезано, а второй сидит у дерева, в горле его же штык!

С-суки! Так-так, нас предупреждали. Главное, не теряться в эмоциях, как сейчас Паша.

— Следы немцев есть?

— Есть, — спустя секунд десять, видимо, спрашивал своих бойцов, отвечает Паша, — на берегу. Ушли к себе.

— Оставь смену наблюдателей. А сами быстро оттуда, — и тут же ору, меня пугает неожиданное ощущение опасности, — Быстро!!!

Кладу трубку тут же. Объяснять некогда, надо приказ исполнять. Немцы могли заметить появление моих ребят… да что там могли, заметили! Они же на берег высовывались. И сейчас по ихней немецкой цепочке идёт команда накрыть лес артиллерийским и миномётным огнём. Не только мы умеем играть в эти игры…

— Соедини с миномётчиками! — требую у связиста. Тот начинает крутить свои ручки, орать в трубку. Спустя полминуты, — поздновато, с-сука! — протягивает трубку.

— Быстро накрой противоположный лес на максимальной дальности! — без всяких приветствий и ритуальных фраз, — три, нет, четыре залпа!

Выскакиваю из блиндажа. Напряжённо гляжу на край леса. У-ф-ф-ф! Из леса выбегают красноармейцы и сразу включают спринтерскую скорость. Так-так, а вот и мины начинают выть и рваться в глубине леса. Губы растягивает улыбка, опоздали фрицы. Из леса уже выбегают последние. Тащат убитых, идиоты! Их можно было и позже вынести…

Рявкает сзади полковая артиллерия. Немцы после пары залпов умолкают. Прекращают огонь и наши пушки. А мне надо что-то делать с этим постом…

23 июня, понедельник, время 09:30

Железная дорога на северной окраине Бреста.

— Товарищ майор! — к командиру бронепоезда майору Ефимову подлетает связист, — получен приказ отработать гаубицами вот по этой точке.

Сержант протягивает листок бумаги. Майор, не глядя, суёт в карман.

— Ты сказал, что у нас творится? — мрачно зыркает на сержанта майор и продолжает наблюдать за лихорадочной работой своих красноармейцев.

Чёрт бы подрал этот юнкерс! Мог бы и в другом месте упасть! Полчаса назад вываливается в сторону из круговерти очередного воздушного боя «лаптёжник» и неожиданно атакует бронепоезд. Герой, бл… германский! Ему такой залп зарядили, что он из своего пике так и не вышел. Одна бомба угодила как раз в платформу с гаубицами. Расчётов там не было, но одну пушку придётся списывать, у второй прицел повреждён. Хорошо ещё, что в вагон с боезапасом не попал.

И сам рядом рухнул. Броневагон устоял, а насыпь слегка оплыла, и рельс повело вниз от веса тяжёлой платформы. Бронепоезд растащили на две части и сейчас рельс меняют на новый, досыпают гравий и перекладывают шпалы. Всего четыре, но тоже время нужно.

— Доложил, товарищ майор, — бодро отвечает сержант, — ответили, что ничего страшного. Им надо в течение ближайшего часа выпустить туда пару десятков осколочно-фугасных.

— Хорошо, — невысокий и быстрый, как ласка, майор направляется к уцелевшей половине его славной «Авроры». Сержант на полшага сзади.

— Передай, что отработаем прямо сейчас и тут же уходим. Мы обнаружены.

Железное правило предусмотрительный генерал Павлов сопроводил специальным приказом. В случае риска обнаружения бронепоезд должен немедленно покинуть опасную зону. Номер приказа командиры бронепоездов заучили наизусть. Теперь никто, кроме командующего, не может их заставить стоять на известных врагу позициях. Да и так не заставят. Дивизион тяжёлых бронепоездов — окружной стратегический резерв, подчиняющийся лично генералу Павлову.

Через пятнадцать минут разъединённая «Аврора» со сдержанным, разбегающимся по обе стороны стыка, лязгом восстанавливает свою целостность. Потом тяжело и неторопливо отползает на пару километров.

И только через полчаса после получения приказа, грохочут оставшиеся целыми две 152-мм гаубицы. Всего несколько немногочисленных минут надо, чтобы выпустить двадцать снарядов, которые улетают к месту немецкой переправы через Буг. Через пять минут после первого выстрела, раненая «Аврора», набирая скорость, уходит на северо-восток. Для бронепоездов тоже есть лазареты. С кранами и сварочными аппаратами.

— Товарищ майор, разрешите вопрос, — глаза молодого и любопытного сержанта связи буквально светятся от любопытства. За окном под стук колёс проплывают мирные пейзажи: холмы, леса, луга, засаженные всяким просом и гречихой поля.

Майор покровительственно вздыхает. Почему бы и не объяснить? Ещё Суворов говорил, что всяк солдат должен понимать свой манёвр.

— Спрашивай.

— А зачем нам поручили куда-то там отстреляться? Вокруг полно гаубичных батарей стоит, а нам уже уходить надо.

— Вот потому и поручили. Стреляющая батарея выдаёт своё местоположение. Звуком, вспышками. Даже по воронке можно сказать, с какой стороны снаряд прилетел. А мы всё равно уходим, так почему не совместить приятное с нужным? Пусть узнают, откуда мы стреляли. Нас там уже нет.

23 июня, понедельник, время 14:50

р. Припять примерно в 8 км от пограничного Буга по прямой.

Канонерская лодка «Трудовой».

В размеренно ритмичный бой корабельных орудий вдруг вмешивается посторонний глухой взрыв, от которого канонерку слегка качнуло. В пятидесяти метрах ниже по течению вырастает водяной столб.

На секунду командир лодки замирает, потом заполошно кричит команды.

— Огонь прекратить! Поднять якорь! Полный назад!

Следующий вражеский снаряд падает на берег, взмётывая кучи мокрой грязи. Канонерка, подбирая якорную цепь на ходу, взвывает двигателем. Медленно, слишком медленно. Лейтенант оглядывает в бинокль лесок, что совсем рядом.

Разворачиваться некогда, в узком русле это сложный манёвр. И задний ход настолько «скоростной», что легко обгонить черепаху. Прямая-то скорость не высока, всего пять с половиной узлов или десять километров в час, переводя на человеческий язык с морского.

Лейтенант выругался. Проклятые поляки! Могли бы и помощнее мотор поставить, сто двадцать лошадей — курям на смех!

Фонтаны взрывов ложатся прямо по ходу движения.

— Стоп машина! — орёт лейтенант. Канонерка ложится в дрейф. Лейтенант выжидает полторы минуты.

— Полный назад! — по смыслу это «полный вперёд», канонерка ведь пятилась.

Не помогло. Лейтенант рассчитывал, что вражеский корректировщик мог перевести огонь на стоящую мишень. И пока выжидали бы, не начнёт ли он движение снова, корректировали бы прицел, он мог проскользнуть.

Не помогло, потому что расчётливым немцам нет нужды экономить снаряды. Они ударили и там и там. В нос судна угодил тяжёлый снаряд. Открылась течь, которую невозможно заделать, но это один отсек, ход не потерян. Командир прижимает лодку ближе к берегу, готовясь к возможной эвакуации экипажа. Разрывы сходятся ближе, как голодные хищники, учуявшие запах крови.

Следующее попадание почти в середину сносит одно из орудий. Лейтенант отдаёт приказ садиться на мель и покинуть корабль. Двенадцать оставшихся в живых матросов быстро покидают погибающее судно.

Примерно в километре от разбитого прямыми попаданиями судна в густых кустах немецкий офицер в камуфляже опускает бинокль.

— Зер гут! — в голосе удовлетворение от хорошо сделанной работы.

Русские сделали глупость, вышли на почти идеально прямолинейный участок реки. Припять здесь просматривается на много километров. А ещё корабль мог сделать ход конём, но разве эти унтерменши догадаются? А он, лейтенант Майер подсказывать им не будет, ха-ха-ха. Да и скорость у него, как у беременной коровы. Лейтенант презрительно фыркает.

23 июня, понедельник, время 16:25

Склад боеприпасов близь Белостока.

Генерал Павлов.

— Закончите с минами, грузите бомбы. АО-2,5, — команда для майора Дмитрука, который тут же уносится распоряжаться.

Мы уходим дальше по длинному широкому коридору. Этим я заливаю своё генеральское сердце широким потоком елея. Радуют меня длиннейшие стеллажи и просто трёхметровой высоты штабеля ящиков с оружием и боеприпасами. Это ж сколько мы всего в моей истории немцам подарили! Или профукали в лучшем случае. Зато теперь вся эта смертоносная благодать щедро посыпется на их головы. Мне, чтобы эти склады опорожнить, надо их круглые сутки машинами выгружать в течение месяца.

— Дмитрий Григорич, а зачем нам такое разнообразие? — по глазам вижу, что смутно Копец догадывается, зачем. Но желает удостовериться. Мне не жалко.

— Там же леса, Иван Иванович. Мины будут от столкновения с деревьями взрываться вверху и поражать пехоту. А бомбы долетят до земли и достанут до техники и укрытий.

Задумываюсь. Если бомбить ночью, то будут ли мины эффективны? Решаю, что будут. Концентрация войск такова, что жилья на всех не хватит. Многие спят в палатках. И к обороне они не готовились, блиндажей, по-крайней мере сильноукреплённых, не строили. А дома и лёгкие укрытия разобьют бомбы. Но рождается идея, потом её Копцу скажу.

— Тебе сколько времени надо для подготовки налёта?

— Какими силами?

— Самое малое — три волны. Две дуплетом, с разрывом по времени минут двадцать. Третья, скажем, через час после второй. Потом можно бомбить в течение дня меньшими силами, в пределах одной-двух эскадрилий.

— А в начале какими силами?

— Первая и вторая волна самолётов по пятьдесят, третья — сотней машин.

— Ого! — Копец смотрит с уважением к моим масштабным запросам.

Выходим со склада в долгий, яркий, жаркий летний вечер. По дороге продолжаем обсуждать.

— Такими силами надо дня два-три готовиться…

— Долго. У тебя самое большее, сутки. Завтра надо. А то ведь разбегуться, как тараканы, лови их потом.

— Тогда по одной эскадрилье в каждой волне…

За этими разговорами садимся в броневик. Обсуждать детали придётся долго, но мы время не тратим. Бомбы завозятся на аэродром, туда же стягиваются «пешки», дело идёт полным ходом. И репетировать, как в прошлый раз не будем. Лётчики опытные, налёт будет в светлое время суток.

— Нет у тебя ощущения, Иван Иваныч, что этот понедельник в нашей жизни случился самый хлопотный? — спрашиваю главкома уже в гудящем самолёте. Копец задумывается и пожимает плечами.

— Знаешь, почему нет у тебя такого чувства? — дождавшись повторения жеста, продолжаю, — потому что наш понедельник начался вчера. И воскресенья у нас теперь долго не будет.

Выходного дня нам долго ждать. Но передышку мы можем получить. После массированного удара по южной группе немецких войск продвижение их ударных авангардов остановилось. И южнее и севернее Бреста. Брест спокойно и без особой суеты эвакуируется. Электростанцию я к Минску поближе к авиазаводу вывожу. Поставим её там. А в Бресте, когда отвоюем его, смонтируем новую. Уезжают гражданские, бросив громоздкое имущество. Разрешено только то, что могут унести в руках.

Задумка моя была настолько подлой, что до сих пор при мысли об этом улыбаюсь. Во-первых, мы начали на рассвете, подражая люфтваффе сутки назад. После этого сходство заканчивается, но не в пользу немцев.

Во-вторых, для затравки накрыли огромную площадь РРАБами, заполненными зажигательными бомбами. Побудка для немцев похлеще советского будильника из моего детства. Тут надо вдуматься, чтобы понять. Лето. Леса. Жара. Дождей нет вторую неделю. И тут на густые заросли высыпаются тысячи зажигательных бомб. Больше десяти тысяч! Потушить их быстро невозможно. Лес горит. Сам видел, как яростно он полыхал, внушительное, подавляющее психику зрелище.

Весь день немцы занимаются собственным спасением и по возможности пожаротушением. И тут на них, суетящихся в огне и дыму, сыпятся, причём одновременно с дюжины самолётов, мелкие бомбы. Зенитки, те, что уцелели, стрелять в дымное небо могут, но только на звук. Ковровая бомбёжка наносит им дополнительный ущерб. Разгромлено в пыль два аэродрома с сотней самолётов. Ещё пара под подозрением, слишком хорошо замаскированы. И в одном месте валил чёрный дым, характерный для горящего топлива. Ударив вслепую, по площадям, зацепили склад ГСМ.

В-третьих, весь день их неторопливо и обстоятельно утюжили уже тяжёлыми бомбами. Железные дороги, мосты, скопления техники, любое подозрительное шевеление. Сопротивления почти не было. Зацепили всего две пешки, и то мессерами, которых сразу отогнали. А пешки ушли на нашу сторону своим ходом.

Этот день прошёл не зря. Давай, вермахт, покажи, на что ты способен в таких условиях, когда тебе не подыгрывает наша дурость космических масштабов. Игры в поддавки, как в моей истории тебе не будет. Разговор сразу пойдёт серьёзный.

23 июня, понедельник, время 19:40

Минский радиоцентр.

— Показывайте, куда говорить, — осматриваю средних размеров комнату, набитую аппаратурой.

Меня усаживают за стол со стационарным микрофоном, рядом садятся двое: шеф радиоцентра и уполномоченный Главлитбела (Главного управление по делам литературы и издательств — главный контролирующий орган, око партии, так сказать). Первым делом я непроизвольно ему нагрубил, каюсь, что-то меня заносит.

— Товарищ Старосельцев, не пошли бы вы в жопу? — учить он меня будет, что говорить, что нет. Цензор сраный. В глазах главреда радиоцентра что-то вспыхнуло и быстренько погасло.

Беру себя в руки. Не стоит плодить даже мелких врагов на пустом месте. Извиняюсь.

— Поймите меня правильно, товарищ Старосельцев. Да, надо сообщить гражданам актуальные новости, мобилизовать их на ударный труд, подбодрить. Это всё понятно. Но я генерал, командующий округом, и у меня могут быть свои стратегические замыслы. Именно в плане обороны. И тут, простите, вы мне не советчик, а посвящать вас в планы мои и моего штаба я не могу. У вас, извините, допуска нет. Вы меня понимаете?

Цензор кивает. Ну, и слава ВКП(б). Приступаем к составлению текста. В какой-то момент цензор напрягается.

— Товарищ Павлов, а разве это не военная тайна?

— Товарищ Старосельцев, во-первых, мне решать, что тайна, что нет. Во-вторых, я вам уже говорил о наличии у меня стратегических замыслов с целью лучшей обороны округа. В-третьих, с чего вы взяли, что это правда?

— А… это правда? — в глазах уполномоченного ока партии смятение и недоумение.

— О потерях немцев — абсолютная правда. О наших тоже правда, но… кое о чём я умалчиваю, вы меня понимаете?

Неуверенно цензор кивает. Признаваться, что ни фига не понимает, не хочет. Никто не любит показывать себя тормозилой. Иду навстречу этому лысенькому человеку с требовательными глазами. Тем более требовательность куда-то испарилась. Вместе с уверенностью.

— Я открываю только то, что мне выгодно открыть немцам. Они ведь меня тоже услышат. Пусть слышат. Пусть проверяют. Пусть убеждаются, что я не солгал, когда сказал, что мы их одолеваем. Это заставит их сомневаться в собственных силах. Теперь понимаете?

Соглашается с явным облегчением.

— У нас есть узкие места, без них никогда не обходится. Но о них я говорить не буду никому, кроме своего начальства.

Подготовительная работа заканчивается, текст составлен, я откашливаюсь и, по видимости, смело, а на самом деле, преодолевая внутренний иррациональный страх перед невидимой многомиллионной аудиторией, слегка наклоняюсь к микрофону.

— Дорогие товарищи! Друзья! Я обращаюсь ко всем вам. Не только к своим бойцам и командирам, но всем советским гражданам, жителям Белоруссии и Смоленщины…

Мой голос зазвучал из всех радиостанций и репродукторов. Мне потом рассказывали, что народ в Минске и других городах бежал к репродукторам бегом. Стучали руками и ногами в квартиры тех, у кого были радиоприёмники и заставляли включать их на полную громкость и выставлять в окно.

Сообщение о том, что немцы потеряли до полутысячи самолётов только в нашем округе, вызвало всенародное ликование. Которое слегка спало на следующих словах.

— Войн без потерь не бывает. Мы тоже потеряли до сотни самолётов. Спешу вас успокоить, товарищи. Самолётов мне не жалко, немцы потеряли больше. Вместе с вами скорблю о геройски погибших в бою лётчиках. Но число их не велико, товарищи. Всего около сорока человек убитыми и тяжело раненными.

— Полевые потери в пехоте, танках и артиллерии сопоставимы. Наши потери до полка пехоты, включая танкистов и артиллеристов, полтора десятка танков, четыре миномётные и артиллерийские батареи. У немцев дюжина танков, более полка пехоты, две артбатареи.

В число своих потерянных артиллерийских батарей я причислил канонерскую лодку «Трудовой».

— Мы нанесли по немцам мощные бомбовые удары, результат которых точно оценить не можем. Знаем, что уничтожено два аэродрома, на которых базировалось до полутора сотен самолётов. Каковы немецкие потери в технике и личном составе оценить трудно, но полагаю, что не меньше полка со всем вооружением и техникой. Итого немцы потеряли не меньше двух полков всего за два дня боёв.

— Дорогие товарищи! Наша армия сильна и мы даём врагу жестокий отпор. Но воевать можно не только оружием, но и ударным трудом. Наши колхозы по мобилизации лишаются большей части автомобилей и тракторов, поэтому вам всем, и колхозникам и горожанам, придётся приложить все силы, чтобы собрать урожай через несколько недель. Мы, армия, постараемся изо всех сил, чтобы обеспечить вашу безопасность.

— Что происходит на фронте? Докладываю. Немцы прорвались через первую линию обороны в трёх местах. Мои части их остановили и ведут с ними бои за 15–25 километров от границы. Под Сопоцкиным, севернее и южнее Бреста.

— Прошу сильно не радоваться нашим успехам. Враг силён и может доставить нам множество неприятностей. Всем надо переходить на военное положение. В городах и посёлках тщательно соблюдать светомаскировку и комендантский час. Знать, где находятся бомбоубежища и укрытия, к которым вы приписаны. Помогать их строить. Заклейте окна прочной лентой или простой бумагой по периметру и крест-накрест. При близких взрывах бомб такие меры спасут вас от ранения осколками стекла. Да, бомбёжки могут случиться. В Минске и по всему округу у нас сильная авиация и ПВО, но прорывы вражеских самолётов всегда возможны. Отнеситесь сознательно и ответственно к будущим учениям по линии гражданской обороны. Немедленно выполняйте все требования нарядов НКВД и военных патрулей. Если заметите подозрительных лиц, сеящих панику и нелепые слухи, примите меры к задержанию. Если не можете сами, обращайтесь к военнослужащим и работникам НКВД.

23 июня, понедельник, время 22:15

Минск, квартира генерала Павлова.

— Папочка! — на кухню, где мы с женой и Борькой тихонько попиваем чай, врывается Адочка в длинной ночной сорочке и бросается на меня.

Шура ничего не говорит. Вроде и спать ребёнку пора и отца давно не видела.

— Почему тебя так долго не было? — невольно улыбаюсь, пофигу ребёнку, что война идёт. Подай ей папочку немедленно. Но она сама понимает, что сморозила не то и переключается.

— А мы слышали тебя по радио. И уже два окна заклеили. Пойдём покажу…

Пришлось идти. И оценить труды Адочки. И дать ценные указания.

— С обратной стороны тоже надо оклеить. И внешнее стекло, но его снаружи не надо. Там дожди, ветер, снег. Быстро отвалится. А здесь надо вот так…

Адочка внимательно слушает, сидя у меня на руках. Всё тяжелее становится. Растёт. Но пока легко удерживаю.

Уже на кухне засыпает у меня на руках. Мы потихоньку общаемся.

— Пап, а это правда, что мы полтысячи немецких самолётов сбили?

— Ничего себе! — возмущаюсь шёпотом, — ты что, думаешь, я двенадцать миллионов человек обманывать буду? Конечно, правда. Но не только сбили, какие-то на аэродромах уничтожили бомбёжками.

— Здорово! — Борька расплывается в улыбке, — а почему артиллерии больше потеряли?

— Помнишь, я тебе говорил о хороших артиллеристах? Надо признать, немцы пока более искусные артиллеристы, чем мы. Но на самом деле неизвестно, кто больше потерял. Я ж говорю, когда мы обстреливаем и бомбим тот берег, мы не всегда можем оценить немецкие потери.

— Дим, нам к эвакуации готовиться? — жена задаёт практический и актуальный вопрос.

— Шура, я пока опасности для Минска не вижу. Но к экстренной эвакуации ты должна быть готова всегда. Так что пакуй на всякий случай тревожный чемоданчик. Документы, ценности, деньги, сухой паёк. Сама всё знаешь, ты ж у меня жена генерала.

24 июня, вторник, время 07:30.

Минск, квартира генерала Павлова.

Утром целую Адочку перед уходом. Она почти просыпается и пытается не отпускать.

— А ну, смир-на! — командую я, и девочка дисциплинированно вытягивается в струнку, — молодец! Настоящая дочь генерала.

23 июня, понедельник, время 21:05.

Сувалки, штаб группы армий «Центр».

— Фюрер очень недоволен нашим топтанием на месте, — генерал-фельдмаршал фон Бок оглядывает своих штабных и присутствующих здесь генерал-полковников Германа Гота и Хайнца Гудериана, — нам надо что-то предпринимать. Срочно. Что скажете, Хайнц?

Гот успешнее, продвинулся почти на сто километров, к нему нет вопросов.

— Русские применили незнакомую тактику. Они не впадают в панику, спокойно разворачивают оборону в сторону прорыва, с виду равнодушно пропускают нас вглубь своих территорий…

— С виду?

— Да. Быстро мы продвигаться не можем. То и дело натыкаемся на заминированные участки, приходится пускать вперёд сапёров, что тоже вызывает трудности. Они гибнут от снайперского огня. За день невозможно преодолеть больше десяти километров при отсутствии видимого сопротивления.

— К тому же русские сорвали ваше форсирование Буга севернее Бреста, — холодно отмечает фон Бок.

— Вынужден признать, это так, — мрачнеет «Быстроходный Хайнц».

— Что на юге?

— По видимости лучше. И продвинулись дальше и сил сумели ввести больше…

— Пока русские неожиданно не нанесли бомбовый удар, — сжимает и так узкие губы фон Бок. Треугольное его лицо ещё больше делается похожим на клин. Треугольность усиливают торчащие вразлёт уши, обозначая основание перевернутой геометрической фигуры.

— Потери не так уж велики, — подпускает оптимизма Гудериан, — но мы поняли, что дальнейшее наступление при отсутствии поддержки с воздуха не имеет перспективы.

— Фельдмаршал? — фон Бок обращает свой треугольный лик к Кессельрингу, командующему 2-ым воздушным флотом.

— Мои лётчики делают, что могут, — разводит руками фельдмаршал, — но у русских оказалась неожиданно сильная авиация, а мы понесли огромные потери. Сила даже не в самолётах, хотя их чересчур много. У них великолепная система оповещения. Ни один мой самолёт не остаётся не замеченным. Мне докладывали, что русские машины радиофицированы, вы понимаете, господа, что это значит. Но этого мало. Когда мы включили глушилку, реакция русских замедлилась, но не критично. У русских отлично поставлена авиаразведка.

Гудериан что-то хотел сказать, но смолчал.

— Надо менять наши планы. Плохо, что приходится делать это на ходу, но деваться некуда, — не дождавшись более никаких замечаний, говорит фон Бок и приглашает всех к карте. — Поступим так…

Конец главы 16.

Глава 17. Кого тут надо за хвост дёрнуть?

12 марта, пятница, точное время неизвестно

Испания, Гвадалахара…

— Осколочный! Картечь! — рык «Пабло» заставляет танковую пушку выплёвывать несущий смерть металл.

Танковая рота республиканцев, разбрасывая грязь вперемешку с неуспевшим растаять под испанским солнцем снегом и рявкая пушками, разносит в хлам позиции итальянцев. Группа солдат суетливо разворачивает полевую пушку — осколочный. Небольшая толпа спешит укрыться за пригорком — картечь!

…

24 июня, вторник, время 08:05.

Минск, Красная Роща, авиазавод № 453.

Стоим с директором на разгрузочной площадке, наполовину заполненной разбитой немецкой авиатехникой. Среди обломков оживлённо хлопочет полдесятка человек в аккуратных спецовках. Славная бригада мародёров с радиозавода. Далеко не все бортовые радиостанции разбиты вдребезги. И даже если разбита пулями и осколками, какие-то радиодетали всё равно остаются целыми.

Анисимов выполнил своё обещание. Собрал две тройки Яков, которые уже отбыли в Барановичи. Собрал и остановился. Понуждать бессмысленно, сырья нет, моторов нет, чертежей… нет, чертежи на новый цельнометаллический Як уже есть. И бригада спецов из Саратова уже едет к нам… давлю зевок. Перед самым утром генерал Павлов наслал на меня морок своих воспоминаний. Не нарочно, такое и раньше бывало, но не так ярко.

— Состав немецкого сплава отличается от нашего, — говорит директор, прилипая взглядом к к какой-то молодушке в робе, спешащей по дорожке в цех. — Это я и без химического анализа могу сказать. Не может не отличаться.

— И что это меняет? — чего он на девицу пялится? Что там под бесформенной робой разглядишь?

— Что меняет? — Анисимов провожает взглядом девицу, пока она не исчезает за полуоткрытой створкой ворот. — Кое-что меняет. Наш кольчугалюминий получше будет. Прочность выше. Так что придётся переплавлять.

— И какие трудности?

— У нас прокатного стана нет. Можно раздобыть старый, он выпускает листы один на четыре метра… — Анисимов морщится, будто перчинку раскусил. И видно боится, что придётся мне что-то долго объяснять. Не придётся.

Нужный прокат 2,5 х 7 метров выпускают на трёх заводах, у Анисимова есть знакомые на Ступинском, но его предложение отправлять дюралевый лом туда и получать готовый прокат, мне страшно не нравится.

— Лом они примут с восторгом, — ворчу я, — а обратно проката мы не дождёмся. Знаю я эту кухню. Они радостно отрапортуют наверх о перевыполнении плана. И Москва эту сверхплановую продукцию моментально пристроит куда угодно, только не нам.

Анисимов замолкает и смотрит на меня с надеждой.

— Что? — начинаю злиться. — Мне толкачем наших заказов работать некогда! Там стоит на минутку в сторону даже не отойти, а посмотреть, как прокат из-под носа уведут!

— Если провести по нужным кабинетам бумаги… — Анисимов пытается говорить уверенно.

— То кто-то другой тоже проведёт по этим же самым кабинетам ещё более важные бумаги. «В силу особой необходимости», «В виду особых обстоятельств», «С последующим возмещением», которого потом, с-сука, один хер не будет!

— Собирай пару десятков самолётов. Вместе с обломками движков выйдет весомо. И езжай в Ступино сам. Договорись с ними в порядке эксперимента. А лучше сразу обменяй… Точно!

Вот так в процессе разговора и рождается идея. Я-то хотел нацелить его на внимательное изучение стана, с целью изготовить у себя подобное и затем счастливо ни от кого не зависеть. Если бы это было возможно, то и первой партией немецкого дюраля пожертвовал бы.

— Всё равно внимательно посмотри, как стан устроен. Перерисуй, если надо.

Мы отходим в сторонку. Поеду-ка я в штаб, дел полно. Так что авиадиректор меня провожает.

— Ты главное, торгуйся упорнее. Я соглашусь на 70 % возврата от немецкого металла и 100 % от их родного, — обрезки и стружку возвращать ведь обратно будем. — Соглашусь с радостью. 60 % — 80 % стерплю, но с трудом. Но ты думай, думай, как обзавестись таким же широким станом.

— И главное, Виктор Иваныч, — смотрю строго уже из двери бронеавтомобиля, — прокат забирай вперёд. И свой лом отмеряй точно по весу, будет лишний — вези назад. И торгуйся! Запроси сначала процентов девяносто. Ты меня понял?

Ещё бы он не понял. Но стан надо как-то слепить. Ради моего завода его заказывать из Америки не будут. Там не только плавить и прокатывать, а ещё плакировать слоем чистого алюминия надо.

На рокот мотора накладывается голос Саши.

— Товарищ генерал, первый секретарь Пономаренко…

— В задницу Пономаренко. Скажи ему, пусть сам по радио выступает. Хватит с меня! Нашёл, бл… Левитана.

— По другому поводу, товарищ генерал. Ему надо уточнить списки мобилизуемого транспорта.

— С Климовских пусть решает.

— Генерал Климовских в Барановичах.

— Я тоже в Минске гость.

По моему тону Саша понимает, что от меня лучше отстать. Но не отстаёт.

— Вас Москва вчера по ВЧ вызывала. Сам. Когда мы в Белостоке были.

— И чего Москва от нас хотела? — «сам», понятное дело, сам товарищ Сталин. Волнуется, видать, переживает. А чего волноваться-то? Сводки каждое утро лежат на моём столе и перед начштаба. Там всё написано. Как говорится, по делам их узнаете их. Кто-то добрые дела родит, а кто-то какашки разбросает.

Улетаю в Барановичи. В Минске мне особо делать нечего

24 июня, вторник, время 10:40.

Барановичи, резервный штаб округа.

После выслушивания докладов и раздачи ЦУ оставляю у себя двоих, Климовских и Копца. Михайлину поручил изучить возможность установки уцелевших и отремонтированных немецких радиостанций (со сбитых самолётов) на наши танки. Больше ничего интересного не было. Кроме одного момента. Мои радиотехники научились облагораживать и танковые станции. Но бороться с общим шумом от танкового мотора они не в состоянии. Так что эту проблему тоже скинул на Михайлина.

— Иван Прокофьич, наверняка есть места в моторе, которые издают особенно сильный шум. Посоветуйся с инженерами, — всех репрессированных инженеров, хоть что-то понимающих в механике, отдал ему, — что-то они посоветуют. Прокладки где-то резиновые поставят. Может звукоизолирующим слоем моторный отсек закроют. Короче, действуй, товарищ генерал.

А ещё меня порадовало сообщение, что «Геката» вернулась. Целенькая. Не удалось Жукову наложить на неё свою жадную лапу.

— Дмитрий Григорич, надо немедленно звонить в Москву, — обеспокоенно говорит Климовских, едва за уходящими закрывается дверь.

Сам чувствую некое беспокойство. Со стороны генерала. Павлов-то давно усвоил правило: как только вождь обращает свой светоносный интерес на подчинённого, тот должен являться пред его державными очами, как сивка-бурка, вещая каурка. Период бурного противостояния с генералом в одной голове у нас давно закончился. Распределили сферы интересов, стратегия — за мной, тактика — за ним.

И вот опять он поднимает голос. Общий смысл тривиален — с вождём так нельзя. Конечно, нельзя. Но придётся. Война началась.

— Полчаса что-то решат? — под моим насмешливым взглядом Климовских вынужденно соглашается. Нет, не решат.

— Иван Иваныч, во-первых. У тебя появились лётчики, которых можно к Герою представлять? Кроме тебя.

— Пока трое, Дмитрий Григорич, — Копца мои последние слова заставляют сиять, — ещё пятеро на подходе…

— Владимир Ефимович, — возвращаю взор на Климовских, — оформи представление на ребят. И Иван Иваныча не забудь. Они нас всех спасли в первый день.

— Тебе очень важное задание, Иван Иваныч, — излагаю суть дела. Организовать его нетрудно, всё под рукой. На самом деле, не одно задание я ему даю. Ещё два, кроме первого. Главкому приходится даже записывать.

— Авиаразведку вне округа начнёшь с сегодняшнего дня. К вечеру у меня на столе должны лежать фотоснимки. Я хочу знать, что происходит у соседей и на позициях немцев.

Немного подумав, добавляю.

— Аккуратно отсними местность до Варшавы и сам город. Прежде всего, ж/д узел. Желательно, очень желательно, чтобы немцы не заметили нашего интереса.

— Дмитрий Григорич, я правильно вас понимаю? — вмешивается начавший улыбаться Климовских.

— Правильно, правильно… — отмахиваюсь от него, — но Варшава пока не горит. Это в течение пары суток. Прилегающие районы — срочно! Хорошо бы кинокамеру использовать, но это по возможности. Не настаиваю.

А вот теперь, после краткой утряски деталей я готов. Готов к разговору с красным Олимпом.

Время 11:45.

Помещение ВЧ-связи.

— Здравия желаю, товарищ Сталин! — бодростью в голосе тушу подступающий снизу холодок. Мой генерал паникует, разговор, по сути, происходит по моей инициативе, что в очень важных мелочах нарушает общепринятые правила.

— Что у вас происходит, товарищ Павлов? Пачиму вам нильзя застать на месте? — усиливающийся акцент — плохой признак. Не вот прямо смертельно опасный, но плохой.

— Наверное, потому что я — не директор школы, который обычно в своём кабинете сидит, товарищ Сталин, — тоже на грани дерзости, но не знаю, как сказать мягче. Вождь молчит. Раз молчит, можно добавить.

— Свежая сводка в штабе всегда есть. Вы всегда можете её без меня узнать. А я сейчас в положении сантехника, у которого, то в одном, то в другом месте трубы прорывают.

— Ви же докладывали, что контролируете положение в округе, — вождь смягчается.

— Да. Прорывы остановлены, теперь думаем, как ловчее их ликвидировать, — мой голос по-прежнему бодр и оптимистичен.

— Как дела у ваших соседей? — вот он, главный вопрос! Всё-таки провалились Кузнецов и Жуков со связью. Управление войсками утеряно, полностью или частично. По-другому такой вопрос не истолкуешь.

— Не знаю, товарищ Сталин. А почему вы меня спрашиваете? — прикидываюсь валенком. Одновременно перевожу стрелки начальственного гнева.

— Товарищ Павлов, сегодня в 17:00 внеочередное заседание Политбюро совместно с Генштабом и командующими округами. Вам надо обязательно присутствовать, — Сталин окончательно успокоился. Подозреваю, мой бодрый тон на него подействовал.

— Товарищ Сталин, а нельзя перенести на завтра? — слегка легкомысленно, мой генерал внутри аж застонал, заявляю я.

— Ви с ума сошли, товарищ Павлов? Ви хотите, чтобы Политбюро и Генштаб ждали вас одного? — вождь не вскипает, но процесс пошёл.

— Можно и сегодня, — тут же соглашаюсь, — но вы же сами спросили, что происходит у соседей. А сведения получить я могу только поздно вечером…

— Когда?

— Часам к десяти вечера, товарищ Сталин, — гадство, не люблю брать на себя жёсткие обязательства, но иногда деваться некуда.

— Хорошо. Тогда ми вас ждём ровно в полночь. До свидания, товарищ Павлов, — вождь отключается прежде моего прощания, которое я произношу уже в молчащую трубку. А здорово их там припекло…

Наверху связываюсь с Копцом.

— Иван Иваныч, ситуация слегка изменилась. Готовые фотографии с пометками должны быть готовы не позднее девяти вечера. И с севера и с юга.

— Я так и планировал, — приятно удивляет меня Копец, — не позднее семи-восьми вечера.

— Да я понимаю, — вздыхаю, — просто приказ уточняю словами: «кровь из носу». Понимаешь?

Конечно, он понимает. Не первый день генерал.

24 июня, вторник, время 21:05

Борт ТБ-7 (воздушный КП)

Лечу в Москву на своей ласточке в сопровождении звена истребителей. На фоне ровного рокота моторов в сознании устраивает свалку несколько разных ожиданий. Кто может знать, чего ждать от руководства? Слишком отличившиеся, бывает, огребают от начальства люлей больше провинившихся. Не со зла, из самых лучших побуждений. Например, его могут отправить командовать другим округом. Тем самым обезглавить мой родной и обеспечить в будущем его поражение. В других генералов я не верю. Нет пока таких, способных успешно бить немцев. Они появятся позже, через год-два.

Ещё ему хотелось подпустить высшему руководству пару шпилек, и он от души надеялся, что удержится. Среди прочего была боязнь, что ему негласно вменят в вину слишком бодрое избиение немцев. В открытую не скажут, нельзя. Но по факту запрессуют. Отклоняться от линии партии не рекомендуется даже в сторону усиления этой самой линии.

Это я шучу про себя. На самом деле всё старо и банально, обычная неизбывная, пробивающаяся сквозь коммунистический покров и прикрывающаяся им человеческая зависть. Мы все генералы, с похожей биографией и практически одинаковым опытом. Почему у него всё так лихо получается, а у нас — хуже некуда? Это неспроста, есть какой-то секрет. И вот глаза подозрительно сужаются, выискивая, к чему бы придраться и по какому поводу донос нарисовать. Что-то мне как-то неуютно.

Летим с одной остановкой. ТБ-шке всё равно, могла и с одной заправки долететь, а вот И-16 требовалось. Сразу после десяти приземляемся в Тушино. Меня и мою свиту уже поджидают автомобили.

Успеваю прибыть за полчаса до назначенного времени. В Кремле в приёмной сталкиваюсь с Берией, радостно жму руку. По видимости, Берия тоже рад меня видеть. Хотя слегка смущён, чувствует должок.

— Ну, здравствуй, Дмитрий Григорич, герой ты наш.

— Ну, что вы, Лаврентий Палыч. Мои ребята — герои, а я ими только командую. А у меня для вас сюрприз есть. Правда, в Минске остался. Не успел собрать, Москва всё время срочности требует. Да и не поместится в самолёте.

— Что за сюрприз? — отходим к окну, где в углу стоит кадка с каким-то раскидистым деревом.

— Хороший сюрприз, Лаврентий Палыч. Немного трофейной техники. Образцы авиационных радиостанций, мотор юнкерса, мессершмитта. Правда, у мессера разбитый. Целых самолётов пока нет. Танков тоже нет. Пулемёт МГ-34 есть, авиационные пулемёты. Ну, и там по мелочи: стрелковое вооружение, личные документы…

Не все сразу поймут, но это действительно важный ресурс. Конструкторам и механикам нужно? А как же! Всегда полезно посмотреть на чужие придумки. Военным училищам? Да у них слюнки до пола потекут! Где они возьмут такие ценные учебные пособия? К кому они пойдут на поклон? К Лаврентию Палычу же! И он прекрасно это понимает. По мере перечисления у Берии глаза разгораются всё ярче и ярче. В воодушевлении хватает за плечи, трясёт. Кое-как успокаиваю кавказского мужчину.

— Лаврентий, у меня голова отлетит. Прекрати, а то народ подумает, что ты меня репрессируешь.

Не все меня встречают так тепло и дружески. Подходит Мехлис, заранее втыкает прокурорский взгляд. Любит такое Лев Захарович.

— Товарищ Павлов, почему мы все должны дожидаться вас несколько часов? И связаться с вами невозможно. Почему вы позволяете себе такое безобразие?

— Видите ли, Лев Захарыч, война началась, если вы не заметили, — на мои слова Берия еле заметно улыбается, остальные следовать его примеру опасаются, — поэтому, как ни прискорбно, но уделить Москве своё внимание в первую очередь я не могу. Ни вам, ни товарищу Берия, ни моему глубокоуважаемому наркому, — кивок в сторону внимательно прислушивающегося наркома Тимошенко, — ни, даже страшно подумать, товарищу Сталину.

На имени Сталина сознательно обостряю. Мехлис делает стойку, как охотничий пёс, окружающие, не сделав ни одного движения, каким-то мистическим образом отодвигаются от нас на несколько сантиметров.

— И кто же для вас ТЕПЕРЬ на первом месте? — опасные змеиные нотки так и рвутся из голоса Мехлиса.

— Как кто? — несказанно удивляюсь я. — Я же говорю: война началась. Своё внимание я без проволочек обязан ТЕПЕРЬ уделять другим людям. Генерал-фельдмаршал фон Бок — командующий группой армий, нацеленных на меня, генерал-полковник Гудериан — командующий 2-ой танковой группой, попытавшийся вторгнутся в мой округ, фельдмаршал Кессельринг — командующий 2-ым флотом люфтваффе. Вот кто сейчас в зоне моего безусловного и внеочередного внимания.

Мехлис замирает, окружающие переглядываются, я добиваю.

— А вы что хотели, Лев Захарыч? Чтобы по вашей команде полководец бросал битву, свои войска на поле боя и бежал к вам? У моего начальника штаба свежая сводка всегда на столе, в любой момент можете узнать. Или вы заснуть не можете, не услышав моего голоса хотя бы раз за день?

Мехлис слов не находит, откуда-то раздаётся хмыканье, похожее на смешок. Высокопоставленная публика вокруг начинает задумчиво шушукаться. До них всех что, не дошло до сих пор, насколько резко меняет стиль отношений война? Подчинённый командир любого уровня сейчас не может в какой угодно момент предстать пред начальственными очами, радуя их своим бравым видом. И не до бравого вида ему зачастую.

Двери кабинета распахиваются, Поскрёбышев приглашает войти. По пути здороваюсь с Жуковым и другими. Ловлю на себе восхищённые и уважительные взгляды. Западный особый военный округ единственный практически не пропустил немцев через границу. И до сих пор не сдал ни одного города. Хотя есть ещё Жуков, который возится на приграничной территории и пока не отступает.

Сталин ожидаемо начинает совещание с разгона всех присутствующих. Исключая, разумеется, меня. Мне он уделяет первые несколько секунд, одарив грозным взглядом: смотри у меня.

Лаврентий Павлович смотрит на генералов, грозно поблёскивая пенсне. Осторожно поглядываю по сторонам, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Генералы выглядят пришибленными, кроме сурового Жукова. И как всегда, когда Сталин злится или волнуется, наружу лезет ядрёный кавказский акцент.

— Я би мог решить, что вам действительно чиго-то не хватает. Что народ и партия вам чиго-то важного не дали, если б не било товарища Павлова. У него било то же самое, что у вас. Но он справился, а ви нэт. А что ви думаете по этаму поводу, товарищ Павлов?

Оправляю китель, встаю.

— Немного не так, товарищ Сталин. У меня есть кое-что, чего нет у остальных. Во-первых, до войны я успел обзавестись зенитными передвижными установками на базе танка Т-26. Вы в курсе. Во-вторых, мы придумали, как использовать по-новому обычные 82-миллиметровые мины. Просто так с самолёта их не сбросишь. Мы устанавливаем на бомбардировщиках устройство подачи мин к бомболюку. Оно годится и для обычных авиабомб малой мощности. В-третьих, мы успели провести до начала войны ряд мероприятий. Например, большая часть авиачастей имела запасные аэродромы, на которые перебазировались накануне нападения. Немцы не успели их засечь и бомбили пустые брошенные аэродромы…

— Сколько ви потеряли самолётов? — перебивает Сталин.

— Около полутора сотен неисправных и с выработанным ресурсом, которые мы оставили на старых аэродромах для приманки. Со снятым вооружением и демонтированными моторами. Собственно боевые потери при выполнении боевых заданий и в ходе воздушных боёв на сегодня составляют девяносто шесть самолётов.

— Какие потери в авиации у немцев?

— Точно неизвестно. Сейчас в Минск свезли больше сотни разбитых немецких машин. Но многие доставить невозможно. Какие-то упали на немецкую территорию, какие-то разнесло взрывом при падении. Некоторые юнкерсы не успели избавиться от бомб. Вчера мы нанесли массированные бомбовые удары по Брестской группировке и близлежащим аэродромам. Я думаю, общие потери немцев в самолётах не меньше полутысячи машин. В основном, бомбардировщиков.

— Значит, ви говорите, что уничтожили пятьсот немецких самолётов… — задумчиво произнёс Сталин. Генералы смотрят на меня с откровенной завистью. Вот этого я и побаиваюсь.

— Это осторожная оценка, товарищ Сталин. Возможно больше. Но ручаться могу только за пятьсот.

— На фоне того, что сделал товарищ Павлов, — немедленно сажусь, Сталин уже говорит со всеми, — ви, товарищи генералы, выглядите неумехами или изменниками.

— Не согласен, товарищ Сталин, — надо встрять. Генерал Павлов удрученно и виртуально машет безнадёжно на меня рукой. Только я знаю, что делаю. Мне надо в глазах генералов выглядеть, если не ангелом, то хоть как-то нивелировать недовольство и ревность к чересчур удачливому коллеге. Слишком жалко и незначительно они выглядят рядом со мной. За исключением Жукова, но у того ещё всё впереди.

— Я полагаю, что всё произошло, как нельзя лучше. Если рассматривать ситуацию в целом. Подозреваю, что правительство прогнозировало и готовилось именно к такому развитию событий.

— Ви с ума сошли, товарищ Павлов, — холодно роняет Сталин.

— Может, я ошибаюсь. Но вроде всё сходится. Нынешнее положение тяжёлое, но тем не менее близко к наилучшему из всех возможных. Что случилось бы, если бы РККА успешно отразила нападение вермахта и перешла в наступление, как прописано в Уставе? На чужой территории и малой кровью. Мы могли попасть в международную изоляцию. Англия в своей истории не раз меняла союзников буквально на ходу. При нашем победоносном наступлении на запад нас могли обвинить в агрессии. Гитлер мог пойти на замирение с Англией и СССР попал бы в неприятнейшее положение. На востоке — Япония, на западе Германия с союзниками и ресурсами всей Европы, а на море появилась бы Англия. Это сейчас мы становимся естественными союзниками. А так получили бы от Англии морскую блокаду.

Павлов взял паузу, собрался с мыслями.

— Зато теперь картинка для всего мира абсолютно ясная. СССР — жертва агрессии. Немцы подло и вероломно напали на нас. Бомбят наши города, гибнут мирные жители. Наша армия терпит ряд серьёзных поражений. Придраться не к чему. Все видят, что агрессор — Германия. Но план стремительного разгрома СССР сорван. Расчет Гитлера на удачный блицкриг не сработал. Быстро разгромить РККА, выйти к Ленинграду и Москве и до наступления зимы взять их, уже не удаётся.

— У них гигантской занозой сидят мои войска. Через месяц-другой за счёт мобилизации их численность достигнет миллиона человек. Допустим, они смогут уничтожить меня. Затратят на это не меньше двух месяцев и не меньше полумиллиона солдат. А тут лето-то и кончится. Начнётся осенняя распутица, а потом зима. Всё. Шанс покончить с нами одним ударом немцами упущен. Никак они до зимы не смогут решить две задачи: покончить с моим округом и подойти к Москве.

— Поэтому я и говорю, что возможно правительство считало… самым вероятным именно такое развитие событий. Именно поэтому нам неустанно твердили о недопустимости ответов на провокации. Нельзя было давать малейшего повода для обвинений нас в подготовке к нападению. Тут, конечно, не обошлось без накладок. Забыли об Уставе. Устав-то диктует наступательную войну, а правительство запланировало и вело дело к тому, чтобы на нас напали первыми. По вышеизложенным причинам. Это упущение правительства, товарищ Сталин. Надо было менять Устав, раз первая фаза войны планировалась оборонительной.

Собравшиеся генералы смотрят на меня с надеждой, как на спасителя. Каждому становится ясно, что после такой защитной речи, в которой явственно прозвучали нотки контробвинения, жёсткий прессинг со стороны Сталина невозможен. Слава ВКП(б), кажется, мне удаётся склонить их на свою сторону.

— Военные и должны били сказать, что им нужен новий Устав, — уже мирно замечает Сталин, — центральный комитет ни может придусмотреть всего.

— Солдат, сержант или капитан сделать этого не могут. Нос не дорос. И вы должны помнить, товарищ Сталин, о несоответствии Устава требованиям времени я говорил ещё в январе, когда мы обсуждали результаты манёвров. С моим и генерала Жукова участием. Но дело не в этом, товарищ Сталин, дело в том, что о нормах и положениях Устава должны думать генералы, в крайнем случае, полковники. А среди нас, не сочтите, товарищи, за обиду, настоящих генералов нет.

— И ви? — насмешливо спросил Сталин.

— И я. Это можно воспринять, как особый экзамен. Заметил непригодность Устава, заговорил об этом, выдержал экзамен на полковника. Так что я — полковник. Если считаете меня лучшим, то среди присутствующих нет никого старше майора или подполковника. А майоры и полковники разрабатывать новый Устав не могут. Это дело генералов. Но других военачальников, товарищ Сталин, у нас нет. Так что придётся плясать от этой печки.

— Попляшете, попляшете, — бурчит Сталин. Слова звучат угрожающе, но хорошо знавшие его сразу расслабляются. Гроза окончательно миновала. По крайней мере, сегодня никого не расстреляет. И то хорошо, ха-ха-ха.

Если честно, не планировал такого выверта, само получилось. Всего лишь хотел заступиться за коллег, чтобы они на меня не косились. Но вдобавок только что опустил всех, обозвав их простыми майорами, фактически недоучками. Нечаянно так вышло. Но Сталину мысль понравилась, очень понравилась. Хоть и считают его некоторые потомки кровожадным, но нет. Он может впасть в гнев, это правда. Такой грех за ним водится, но он не кровожаден. Не расстреливает людей ради удовольствия. И сейчас, исчезла необходимость ругать генералов? Вместо него их унизил товарищ Павлов? Очень хорошо. Значит ему меньше работы.

— Интэресно, а кто написал этот Устав? — задумчиво спрашивает Сталин.

Не удерживаюсь от шуточки. Будто бес за язык дёргает.

— Теперь не узнаете, товарищ Сталин. Вот если бы вы похвалили Устав, пообещали дать сталинскую премию, тогда да. Мы бы не успели разойтись, как под дверью собралась бы целая толпа авторов. А сейчас всё. Устав отругали, теперь авторов днём с огнём не сыщешь.

Первым хихикает Лаврентий Палыч, потом кто-то из генералов. Сталин то ли сразу не понял, то ли не захотел принуждать присутствующих к веселью. И всё-таки генералы запереглядывались, зашушукались, волной перекатываются смешки. Наконец Сталин усмехается и будто плотину прорывает. Раздаётся раскатистый многоголосый хохот. Не такая уж и смешная шутка, если честно, но нервное напряжение требует выхода.

Затем я, как фокусник, приковывающий своими чудесами всеобщее внимание, достаю две пачки с фотографиями. Это не художественное фотоискусство с завораживающими пейзажами и очаровательными женщинами. Невзрачные, большей частью блёклые, украшенные надписями чёрной тушью, они, тем не менее, привлекают внимание не хуже картин самых знаменитых художников. Первым их рассматривает Сталин, передаёт одну за другой дальше.

Мне всё равно приходится показывать на настенной карте, что где происходит.

В конце совещания, после изучения карты боевых действий, где ЗапВО выглядит островком благополучия среди моря чёрного хаоса, Сталин оставляет для узкого совещания меня, Берию и Жукова. После совещания Сталин светлеет лицом. Неожиданно и приятно, что товарищ Павлов вовсе не считает положение безнадёжным, а близким к идеальному. Павлову не нужно было догадываться о мыслях Сталина. Он сам их высказал.

— Вы действительно так считаете, товарищ Павлов?

Недоумённо взираю на Иосифа Виссарионовича.

— Я действительно так считаю, но прав я или нет, вам виднее. Я же в секретные планы правительства не посвящён.

— А хотите? — с лёгкой хитринкой спрашивает Сталин

— Нет! — Отвечаю так быстро, что наши слова слились в одну фразу на разных голосах «А хотите нет?!». Сталин усмехается. Потом слегка мрачнеет от какой-то мысли.

— Товарищ Павлов, тяжело об этом говорить, но видимо вам придётся отступить от границы. До Смоленска.

— Зачем?! — от неожиданности вытаращиваюсь на Сталина. Тот вздыхает.

— Ми не можем удержать весь фронт. С трудом не позволяем немцам окружить вашу группировку.

— Ну, и не удерживайте, — равнодушно пожимаю плечами. — Пусть окружают. Всё равно это окружение долго не продлится.

Сталин требует объяснений, Берия и Жуков внимательно прислушиваются.

— Мы сейчас проведём мобилизацию…

— Уже проводится, — уточняет Берия.

— Прекрасно. РККА восстановит и даже увеличит численность. У нас тут возникнет линия фронта, — Павлов провёл рукой по дуге от Балтийского до Чёрного моря, — с общей численностью миллионов в пять. Плюс моя группировка, которая увеличится за счёт мобилизации до миллиона. Если немцы окружат ЗапВО, то получат две линии фронта. Общую и вокруг меня. Если я брошу Белоруссию и выйду на соединение с основными силами, то линия фронта сократится в два раза. Мы увеличим концентрацию войск на 20 %, с 5 миллионов до 6. А немцы увеличат концентрацию в два раза, на 100 %. Видите? Окружение ЗапВО удлиняет общую линию фронта в два раза. То есть, мы подыграем немцам. Это не говоря о падении боевого духа войск, которым придётся отступать. Не говоря о расходах на перемещение моих армий. О том, что мы подарим немцам гигантские ресурсы. Ведь даже если мы вывезем все припасы и всё тяжёлое вооружение, то останется население, которое можно грабить и угонять в рабство. Останется железная дорога. Останутся лесные массивы. Останется урожай, Белоруссия, между прочим, отсеялась. Посадили картофель, овощи, рожь, ячмень и всё остальное. И всё ради чего? Ради того, чтобы облегчить немцам ведение войны? У меня один вопрос: кто это предложил?

Все переглянулись. Пытаюсь вычислить автора идеи. Судя по всему, его здесь нет. На лице Берии мелькает выражение, которое можно расшифровать, как «Ну, погоди, придурок! Ты дождался!». И оно не обращено к Жукову или, тем более, к Сталину. Тимошенко! — всплывает догадка. Это я вспомнил его приказ накануне войны резко сократить технический персонал обслуживающий самолёты. Тогда я велел штабу отослать в Москву отписку, что вопрос решается и… увеличил штаты. Формально, я — саботажник тот ещё. Только кто мне это сейчас предъявит? Кто открыто признается, что отдавал откровенно вредительские приказы? Я нечаянно встал в ряды тех, кому война — мать родна. Все мои наглые действия, рискованные ходы, всё списалось в 4 часа утра 22 июня.

— Хм-м… кажется, наш нарком обороны снова отличился, — задумчиво говорит Сталин, подтвердив мою догадку. Глаза наливаются злостью.

— Я тоже не знаю, кого ставить на его место, — высказывается Берия.

— Да никого не ставьте, — жму плечами, — пусть лучше место пустует, чем там дурак лютует.

Все ошеломлённо глядят на меня. Потом одновременно хохочут. Берия прослезившись, протирает пенсне. Жуков от полноты чувств хлопает тяжёлой рукой по плечу. Хм-м, а ведь они вроде друзья с Тимошенко.

Как бы Сталин его не расстрелял. По-хорошему следовало бы. Но не мне руку к этому прикладывать. Тимошенко виновен в абсурдных приказах, а я в их неисполнении. Тоже рыльце в пушку. Победителя не осудят, но осадок останется. Оно мне надо?

— А вы уверены, товарищ Павлов, что сможете удержать свой округ? — спрашивает Сталин после периода общего веселья. Пожимаю плечами. Сегодня это у меня самый частый жест.

— Если не случится чего-то чрезвычайного. А то вдруг у немцев какое-нибудь супероружие появится? Если ничего такого не будет, то вопрос стоит по-другому. Смогут ли немцы удержать фронт против меня? Хотя нет. Вопрос и так не стоит. Я могу прорвать их фронт в нескольких направлениях. У меня 10-ая армия почти не воевала, а её готовили, как ударную. У меня два мехкорпуса стоят свеженькие. Я могу двинуть их куда угодно, даже на Варшаву или Кенигсберг. И немцам придётся туго. Я, может, и не возьму столицу Польши, но могу окружить её, побомбить, обстрелять. Пограбить немецкие склады. Это я смогу сделать в любой момент.

— А почему вы не уверены, что сможете взять Варшаву? — спросил Берия.

— Мы пока не умеем наступать. И что я буду с ней делать, даже если возьму? В таком отрыве от основных сил. И потери при штурме будут огромные. А зачем? Если всё равно придётся уходить.

— У вас всё хорошо? — спросил Сталин, — вам всего хватает?

И вот тут я развернулся по-настоящему. Первым делом пробую отомстить Берии.

— Так не бывает, товарищ Сталин, чтобы всего хватало. Например, мне очень нужен Редут. Замечательнейшая система! Можно не держать в воздухе множество самолётов-наблюдателей, чтобы контролировать небо. Мне Лаврентий Палыч ещё до войны обещал, — ябедничаю я, но безрезультатно. Берия делает незаметное движение глазами в сторону Сталина, «это он». И Сталин пропускает мимо ушей.

— Мне надо восстанавливать потери авиации, и быстро. Мы отправили на заводы моторы на капремонт, наверняка это будет быстрее, чем новый сделать. У меня больше двух сотен самолётов неисправными стоят, в основном, ишачки.

— И-16, кстати, надо снимать с производства, оставив выпуск запчастей для него, — про мелочи забывать нельзя, обязательно потом вылезут.

Главная тема не ремонт. Главное — мне нужен цельнометаллический Як.

— Развивать производство у вас мы пока не будем, — по тону вождя понятно, что спорить даже начинать не стоит, — слишком близко к вам немцы подошли. А обмен проката на трофейный дюралюминий — хорошая идея. Вы у себя тоже организуйте, товарищ Жуков, сбор разбитых самолётов.

И что радует, условия 70 и 100 процентов высочайше утверждает. И на режим предоплаты соглашается. Мысленно потираю руки и возношу хвалу жёстко авторитарной модели управления. Ехидненький вопросец в сторону Жукова, — а будет ли ему что собирать? — придерживаю.

На изготовление цельнометаллического Яка у меня на заводе тоже соглашается. Хотя и посомневался. Сомнения рассеял уверенным утверждением, что в изготовлении новейших самолётов рядом с линией фронта есть огромное число плюсов.

— Вы подумайте, товарищ Сталин. Испытание самолёта в реальных боевых условиях — фактически становится одним из производственных этапов.

— Не надо заниматься перегонкой машин, расходуя топливо и моторесурс впустую. Критические замечания лётчики и техники могут напрямую высказать заводским конструкторам и технологам, — вываливаю аргументы, один за другим.

— А ещё немцы могут захватить ваш завод со всем оборудованием и самолётами! — опрокидывает Сталин, как ему кажется, одним движением все мои доводы.

Отвечаю долгим взглядом, губы растягивает ухмылка, а затем ехидный вопрос:

— И как они это сделают?

— Вы сами показывали на карте, что по Литовской ССР с севера к Минску приближается танковая группа.

— А чем она лучше танковой группы, которую я уже остановил?

На этот вопрос Сталин ответа не находит.

Берия давно уже записывает что-то в блокнот. И Сталин делает пометки. Жуков внимательно мотает всё на ус. В конце Сталин озадачивает меня провести несколько занятий с генералами. О новой тактике, новых приёмах воздушных боёв и всём прочем. Спорить не приходится. Сам прекрасно понимаю, что опытом надо делиться. Один талантливый полководец исход войны не решит. У Гитлера их много, у Сталина тоже должно быть много. Но как же не хочется! Округ фактически обезглавлен.

— Вечером я должен улететь, товарищ Сталин. Положение на фронте напряжённое.

Но пришлось провести в Москве почти сутки. Зато канцелярия наркомата обороны без слов приняла все списки военнослужащих к награждению орденами и медалями. В том числе лётчиков, включая самого Копца, на звание Героя СССР.

В течение следующего дня провёл с генералами и старшими офицерами несколько занятий на темы:

— Активная оборона. Методы противодействия наступательной тактике вермахта.

— Стратегическая оборона. Противодействие широкомасштабным прорывам двумя клиньями с последующей организацией котла.

— Борьба за господство в воздухе. Методы массированных бомбардировок.

— Сопровождение ж/д грузов, а/м и пеших колонн. Противодействие вражеской авиации на марше.

— Методы диверсионной и контрдиверсионной работы.

Что-то я разошёлся. Еле себя остановил, сам поразился тому, насколько далеко я оторвался от общего уровня советских генералов. Ещё неделю мог бы лекции читать и занятия проводить. Но тогда надо бросать свой округ и становиться начальником Академии Генштаба.

Кстати, немного потоптался по Жукову, попеняв ему за плохо подготовленные контрудары мехкорпусами. Без прикрытия авиацией, без организации линий снабжения, со слабой поддержкой пехоты.

Пока работаю как проклятый, моя свита и лётчики, блаженствуют в Москве. Командиры специально выделяют мне в сопровождение лётчиков-москвичей. Командировка в Москву — поощрение самым лучшим. Нет худа без добра, пока торчал в Москве, мне выделили три эшелона с боеприпасами и ГСМ сверх плана поставок. Надо сопроводить. Не дай бог вражеская авиация под откос пустит. А близ Прибалтики есть такая опасность.

25 июня, среда, время 08:45

Дорога на северо-запад в 4 км от Друскининкай.

Литовская ССР рядом с границей с Белоруссией.

Понуро, время от времени уступая дорогу проезжающим немецким машинам, бредёт колонна красноармейцев. Почти двести человек конвоирует всего десяток немецких солдат плюс командующий ими фельдфебель.

Хмурые, унылые лица, улыбка с которых дезертировала. Полная противоположность весёлым солдатам в мышиной форме, проезжающим мимо в грузовике.

— Гутен морген, русиш швайне! — под дружный хохот в колонну летит мусор: пустые консервные банки, сигаретные пачки, сжатые в комок, просто комья засохшей грязи.

Хохочут бравые зольдатен вермахта, уносясь на машине, забрасывающей напоследок колонну дорожной пылью. Приветственно машут им и скалятся не менее бравые конвоиры.

Война грубо и резко разделяет людей. Территория, машины и оборудование, топливо и боеприпасы, любые ресурсы и даже восторг и ликование, всё является предметом раздора, причиной для схватки и дефицитом. Досталось одной стороне — не досчиталась другая. Только горе и уныние, сгоревшие дома и гниющие на жаре трупы должны доставаться врагу.

Это и остаётся толпе бредущих вдоль дороги красноармейцев. Тоска и унижения — вот что хлебают они сейчас полной ложкой. Невдалеке важно и неторопливо проплывает группа лапчатых юнкерсов.

— Одного не пойму, где наша авиация? — хмуро спрашивает плотный красноармеец со злым лицом. — Где, блядская скотоферма, сталинские, сука, соколы?

Что-то забубнил негромко невзрачный красноармеец с голубыми петличками. Громко нельзя, конвой запрещает разговоры в строю. Только в отличие от строгого командира конвой вместо наряда на кухню запросто может дать очередь над головами. А то и ниже. Команду «Швейген!», как и остальные: «Хальт», «Цурюк», «Форвертс» все усвоили на удивление быстро. Краткий курс немецкого языка в армейском варианте, бля…

— Чево? — переспрашивает плотный и злой. Авиатехник, оглянувшись на ленивого конвоира, меняется местами с соседом. И бубнит отчётливее.

— В пятницу прилетает важный генерал и велит снять все пулемёты и в мастерскую на отстреливание и выбраковку. Прилетел, дал разгон и улетел. А мы в воскресенье безоружными остались, весь полк.

— Ах, он вредитель лампасный, блядь, подстилка германская… — грязно ругается плотный. Соседи прислушиваются с мрачным любопытством.

— У нас летуны отчаянные. Могли и без боеприпасов на таран взять, — продолжает бубнить техник. — Только нас на рассвете так отбомбили, что ни одного целого не осталось. Кое-как три ишачка собрали, комполка и ещё двое улетели. Больше мы их не видели…

— Сбежали? — ахает кто-то.

— Нет, — слегка мотает головой техник, — на запад полетели.

— Атас! — предупреждающий окрик шёпотом заставляет всех замолчать. Конвоир вдруг бросает внимательный взгляд. Рука многозначительно шевелит автоматом.

Колонна бредёт дальше.

— А вот и сталинские, сука, соколы… — через несколько минут сквозь зубы бурчит злой и плотный. Красноармейцы, один за другим, вперяют взгляды в небо. Шедшая сначала на северо-восток перед ними эскадрилья тяжёлых самолётов со снижением сворачивает к югу. Огибает колонну. Слышен внушительный гул мощных моторов. Невольно лица красноармейцев светлеют. По закону войны, сродни правилу сообщающихся сосудов, благодушие конвоиров испаряется. Руки крепче хватаются за оружие.

При пересечении дороги за полкилометра впереди колонны доносится длинный гулкий треск. Будто разорвали сухую ветхую ткань. Идущая навстречу легковая машина с открытым тентом клюёт носом в кювет. Ещё больше мрачнеют конвоиры, красноармейцы злорадно молчат.

Опять перетекает ликование от одной стороны к другой. Конвоиры расслабляются, начинают оживлённо лопотать непонятное, но весёлое. Они первыми заметили идущую тучку с запада. Большая группа немецких самолётов нацелилась на спешно удаляющиеся бомбардировщики.

— Почему они снижаются, — разлепляет сухие запылённые губы один из соседей плотного.

— При снижении скорость увеличивается, — тихо поясняет авиатехник.

— Не уйдут, — тоскливо говорит другой сосед, — сколько же их там… штук сорок.

— Мессеры, — обречённо вторит плотный.

Многие такое уже видели. Налетают немецкие асы и роняют на землю горящие истребители, штурмовики и бомбардировщики. Без разбора. Или группой весело загоняют одиночку. Всего за три дня люфтваффе приучило красноармейцев к тому, что воздушный бой опускает настроение ниже некуда. Спасающихся на парашютах лётчиков расстреливали. В воздухе и на земле. Тоже безрадостная картинка, заставляющая сжимать кулаки в бессильной злобе. Вот сейчас догонят и всех на вынужденную посадку кубарем отправят.

Даже им снизу видно, что мессеры неизбежно достанут наши пешки. Пе-2 — самолёт далеко не тихоходный, но немецкий истребитель его легко настигнет. С первого дня войны Мессершмитт BF.109 обрастает ореолом неуязвимости и непобедимости. Появление мессера означало чью-то неизбежную смерть и если осмеливался краснозвёздный самолёт ему противостоять, то можно было вздохнуть с малодушным облегчением. Сегодня не моя очередь, а вон того лётчика-героя.

Сегодня опять не их очередь, но почему на сердце так тоскливо?

— Смотри, смотри, — почти громко вскрикивает кто-то. И неожиданное зрелище заставляет конвоиров не обращать внимания на недозволенный шум.

Сразу стало ясно, пешки ушли. Между ними и приближающимися смертоносными машинами с угрожающими крестами поднимались вверх…

— Ишачки! — выдыхает кто-то. Тупоносую и юркую машину узнать легко.

— А эти сверху, что за птички?

— Яки? Или Миги, — неуверенно отвечает техник.

— Разнесут их, — безнадёжно вздыхает плотный, — сколько раз такое видел. Наших в два раза меньше.

Конвоиры думают так же. Они даже колонну останавливают и заставляют сесть. Хочется посмотреть, как асы люфтваффе в очередной раз спустят на землю славянских унтерменшей.

— Вас ист лос? — что-то удивлённое издаёт один из конвоиров.

Пленные тоже раскрывают рты. Летящие с юга истребители почему-то не производят впечатления героев-смертников. Напротив, в их перестроении чувствуется что-то неумолимое, как у охотника, готовящегося взять на рогатину или гарпун сильного и опасного зверя. Да, зверь могуч и кровожаден, но всё равно, он — дичь, добыча умелого охотника.

Пять пар Мигов устремляются вверх, слегка расходятся в стороны, будто готовясь прихлопнуть приближающуюся армаду гигантской ладонью. Шесть пар И-16 на нижнем уровне выстраиваются дугой, стараясь не дать уйти никому.

Многие из красноармейцев от восторженного удивления раскрывают рты… и все, они и конвоиры чувствуют, как дрожит земля и через несколько секунд с юга доносится тяжёлый долгий гул. Пешки нашли себе цель.

25 июня, среда, время 21:15

г. Барановичи, резервный штаб округа.

— Мы выработали новую тактику группового воздушного боя, — воодушевление льётся из главкома ВВС Копца потоком. — Бросок кобры!

Конец главы 17.

Глава 18. Атака кобры

25 июня, среда, время 09:05

Дорога на северо-запад в 4 км от Друскининкай.

Литовская ССР, у границы с Белоруссией.

От начавшейся небесной драмы конвой цепенеет, белеют пальцы, сжимающие оружие. По колонне пленных прокатывается дружный вздох.

Эскадрилья И-16, нижняя челюсть кобры, залпом выплёвывает эрэсы. И тут же кидается в атаку, продолжая метать огненные стрелы по сходящимся в центре строя немецкой эскадры траекториям. Два горящих от прямого попадания мессера валятся вниз под дружный вздох пленных и конвоя. Совершенно разные эмоции выражаются очень похоже. Ещё два немецких самолёта в панике сталкиваются в воздухе.

Любой человек, попадающий в неожиданную аварийную ситуацию, действует на рефлексах. Поэтому передовая половина мессеров резко уходит на вертикаль, где их тут же подлавливают Миги. Плюс четыре. Асы люфтваффе ещё не начали стрелять, а уже лишились восьми машин.

Ещё через несколько секунд валятся два мессера и один И-16. Бой выравнивается, асы люфтваффе приходят в себя, но ненадолго. Большевистские сюрпризы на этом не кончаются. Пилоты 1-го флота люфтваффе практически не сталкивались с ВВС ЗапВО, поэтому не могли знать, что те строго выполняют приказ генерала Павлова не вступать в бой, не обеспечив себе численного перевеса. В крайнем случае, как сейчас, паритета.

Подкравшиеся снизу ещё две эскадрильи И-16 они не заметили. В пылу боя хамелеона трудно заметить. Камуфляжная маскировка в иные моменты показывает себя намного эффективнее мощного щита. Невидимость, пусть временная, сильное оружие. А засечь зелено-пятнистое на фоне лесов и травы — нужен особый навык и время.

Неожиданность нападения оборачивается ещё пятью упавшими мессерами. Два сбитых И-16 из первой волны — слабое утешение. Коварные и расчётливые русские не распыляются. Цель для атаки выбирает сразу пара, а то и две, и противостоящий дуэт лишается ведомого или ведущего.

— Славяне, я что-то сбился со счёта, — шепчет потрясённый плотный красноармеец, уже не выглядящий злым, — сколько они их уже наколотили?

— Пятнадцать. Враз, — раздаётся восторженный шёпот.

Бешеная свалка в небе продолжается недолго. Окончательно теряют задор немецкие асы после двух таранов сумасшедших русских. Лишившись численного преимущества, вернее, уступив его противнику, который одним махом стал в полтора раза многочисленнее, мессеры применяют последний приём. Уровня козырного туза, но не боевой. Выходят из схватки. И-16 преследовать даже не пытаются. Зато Миги на снижении подлавливают ещё один. Увернувшись от одной пары, удирающий мессер попадает под пулевые струи от другой.

Двадцать два против семи! Группа армий «Север» и 1-ый воздушный флот люфтваффе впервые почувствовали на себе акулью хватку ВВС РККА. Жестоко избитая стая мессеров растворяется в закатной стороне неба. Краснозвёздные улетают не сразу, Миги остаются, кружат неподалёку.

Советские лётчики ничем не могли помочь попавшим в беду красноармейцам. Ничем, кроме одного. Наглядно и с огоньком они показали им, как надо поступать с врагом. Руки сами собой сжимаются в кулаки, глаза загораются, кто-то зачем-то пересаживается на корточки, кто-то уже так сидел. Конвой настороженно следит за самолётами, кружащими неподалёку. Вокруг места, куда осели белые цветы парашютов. Вот кто-то из них ныряет вниз, вспыхивают огоньки выстрелов на крыльях и носу машины. Кому-то сейчас не поздоровится. Советские машины ведут себя, как стая птиц, охраняющих своих попавших в беду птенцов. И не сделав ни одного движения в сторону остановленной колонны, спасают попавшую в плен пехоту. Одним своим присутствием и убедительной победы.

— Бей их!!! — разнеслось над колонной, и толпа пленных хлынула во все стороны, как вода из лопнувшего стакана.

Истерический автоматный треск мгновенно захлёбывается. Бурлящие, размахивающие руками кучки красноармейцев скрывают под собой места, где раньше стояли охранники. Самоотверженно принявших на себя автоматные пули бережно отволакивают в сторону. Один умер сразу, второй отходит, едва его положили поодаль. Красноармейцам сильно повезло, один раненый по касательной в бедро, не сильно их задержит. А побегать придётся.

— А ну, давай сюда сапоги, — с растёрзанного конвойника стаскивает обувь красноармеец с типично рязанским, нос картошкой, лицом.

Плотный и опять не злой красноармеец, разжившийся автоматом, подходит к другой распавшейся вокруг очередного забитого насмерть немца кучке бывших пленных. Один что-то сосредоточенно жуёт.

— Чо тут у тебя? Давай сюда! — на возмущение красноармейца, которому выпало счастье урвать трофейные галеты, следует веский аргумент. — Это для раненых! Они за нас кровь проливали, а ты их обираешь!

Недоеденную тоже отбирает и съедает сам под недовольное бурчание раскулаченного товарища. Раненых он не видел, но, наверное, где-то есть, раз так говорит?

Осуществивший локальную продразвёрстку плотный отходит в сторону, смотрит по сторонам. Опасности пока никакой не просматривается, в нескольких километрах южнее в небе кружат Миги, но глядеть надо в оба. А то не заметишь, как снова очутишься в плену.

Стоящий рядом авиатехник, глядит на плотного с уважением. Это же он кинул клич, прямо как в уличных потасовках, и сам не сплоховал. Пока другие тупо вымещали злобу, стащил с солдата автомат. Теперь он при оружии, а, значит, с авторитетом.

— Тебя как кличут-то?

— Семён, сержант Кондаков, — называется плотный красноармеец. Спросить не успевает, авиатехник сам представляется.

— Владик… Володя Прохоров. Рядовой.

Бойцы скрепляют знакомство рукопожатием.

— Что делать будем, Семён?

— Как что? К своим двинем.

— А куда?

— Туда, — Семён машет рукой в сторону Мигов и сразу берётся за дело.

— Славяне!!! Некогда портки сушить! Двигаем туда, покуда нас не прижучили!

Никто не спорит, как будто только и ждали, когда найдётся хоть кто-то, кто взвалит на себя груз командования. Красноармейцы нестройной гурьбой направляются к небольшому перелеску на юг. С дороги сразу сходят, дороги здесь — немецкая территория.

Сержант Семён по пути назначает из двух автоматчиков арьергард, снабжает по одной галетине раненого и двух его помощников. Рана небольшая, но неприятная и кровит до сих пор. Парню бы отлежаться хоть пару дней, но впереди всех ждёт длинный суматошный день. И кому-то его пережить вообще не удастся. Никого это волновало, стало лучше, чем было, и может стать ещё лучше. Вот и славно.

— Вы поймите, — объясняет Владик внимательно слушающей его группе парней, — ишачки далеко не летают, самое большое на четыреста-четыреста пятьдесят километров. Они не сразу сюда прилетели…

— Откуда ты знаешь? — находится один недоверчивый.

— Так они оттуда появились, — Владик машет на юго-восток с уклоном в сторону восхода, — а ушли туда.

Вторым направлением указывает строго южное.

— Близко, — сомневается ещё один.

— Всё равно манёвр, — Владик непреклонен. — Потом воздушный бой. В это время бензин со свистом уходит. Короче. Я думаю, аэродром не дальше, чем километров за сто пятьдесят…

Кто-то присвистывает.

— Но аэродромы никогда близко к линии фронта не ставят. Километров за тридцать-пятьдесят. Так что нам не более ста километров по прямой.

— Далеко. Наша дивизия… — почти все были из 128-й стрелковой дивизии, кроме нескольких случайных, считая Владика, — …наша дивизия, может, ближе?

— Ты с той стороны хоть раз наши самолёты видел? — вопрос Владика отметает последние сомнения, да и не сомнения это были, а так, повод поговорить. Никто не видел самолётов с востока так, чтобы они нападали, а не удирали от немцев или не падали на землю горящими комками.

— Павлов-то, видать, держится, — басит один из красноармейцев, — вон как его орлы гансам перцу под хвост подсыпали.

Все дружно начинают галдеть, заново переживая яростный воздушный бой. К чувству кипящего ликования, вновь охватившему красноармейцев, добавляется чуть не до спазмов в горле гордость за героев-лётчиков. И под покровом этих раскалённых до степени свечения чувств исподволь рождается ещё одно. «Мы тоже. Мы в небе и мы здесь на земле — одно целое», — так неуклюжими словесными формами можно определить прежде незнакомое, впервые зарождающееся в душах пехотинцев чувство победителя.

И если это тоже ресурс, за который отчаянно бьются друг с другом противоборствующие армии, то в этот момент у солдат вермахта этого чувства стало немного меньше.

— Нажмём, славяне! — сержант Семён своих обязанностей не забывает. Владик смотрит одобрительно. На своего товарища одобрительно, на кружащие в небе Миги с беспокойством. Случись что, они могут помочь, но и внимание привлекают. Так и так, надо спешить.

Сержант будто подслушивает его мысли. Выбирает тройку бойцов покрепче, — те кладут раненого на плечи, ноги на плече третьего, — и велит бежать. Всем остальным тоже. Марш-бросок дело привычное и без полной укладки нетрудное. Но только не после суточного голодания. Снабжение военнопленных провиантом для вермахта задача не приоритетная.

И всё-таки все бегут. Первые три километра довольно бодро, затем появляются сильно отстающие. Семён выбирает десяток самых быстрых и выносливых с парой автоматчиков и отправляет дальше. Остальные переходят на шаг.

До кажущихся совсем близкими самолётами пришлось бежать, идти и чуть ли не ползти, шесть километров, не меньше. И Миги-то давно улетели, их меняют похожие на них Яки. Никто бы и не отличил, если бы не Владик.

Но настаёт момент, когда все двести бойцов, могут увидеть вблизи один из тех Мигов, так поразивших их своим уверенным боевым искусством. Со сломанным шасси и разорванным от столкновения с землёй крылом, но вполне узнаваемый.

Весело улыбающийся лётчик навсегда врезался в память Семёну и Владику, да и всем, наверное, как образ лихого советского аса, что годится, куда угодно. На первую полосу газеты «Правда», на агитационный плакат или обложку любого журнала, которая потом украсит стены, альбомы и дневники миллионов советских девчонок, начиная от двенадцати лет. Сероглазый красавец славянско-европейского стиля, конкурент Алену Делону, если бы его здесь знали.

— Ну, что, пехота? Вы тут тоже веселитесь? — под жизнерадостный всеобщий гогот спрашивает красавец-старлей, сидя на носу самолёта ногами в уцелевшее крыло.

Веселье перетекает в хлопоты после вызова лётчика по радио. После разговора весёлая улыбка не исчезает, а будто прячется внутри.

— Так, пехота, давайте быстро! — начинает распоряжатся лётчик. Через пять минут общих усилий и матерных призывов пехотинцы убирают стойку шасси. Изломанный самолёт выравнивается, затем разворачивается в нужную сторону.

— Подлые немецко-фашисткие захватчики подгоняют пару броневиков с зенитными пулемётами. Парни сверху их пугнут, но и мы своё слово скажем.

Всех безоружных отгоняет подальше, автоматчики быстро оборудуют позиции. Полную ячейку не выкопаешь, но небольшой бруствер соорудить можно. Помогало то, что они находились на свекольном поле, и нападение ожидали не точно вдоль пашни. На паханом поле соорудить простую лёжку для стрелка — пара пустяков.

Сам лётчик запрыгивает в кабину. Тут же выпрыгивает и вместе с Владиком, и ещё одним парнишкой, — где приподнять и упереть, где прикопать, куда развернуть, — устанавливает самолёт в боевую наземную позицию.

Дорога давно превратилась в тонкую незаметную ниточку, но где и как она проходила, все знали. И сверху старлею, видно, дали наводку. Так что с направлением, откуда приближается опасность, вопросов не было.

Старлей оказался круче двух генералов из сказки Салтыкова-Щедрина. Те не сразу сообразили и не сразу своего мужика отыскали. Старлей выудил взглядом Владика мгновенно. С ним-то ладно, за него голубые петлицы всё сказали. Но как он выбрал второго, тут же проявившего себя толковым, ловящим команды на лету, кадром? С обычными петлицами пехотинца. Внешне ведь просто наугад пальцем ткнул!

К тому времени, когда в полутора километров показываются два бронетранспортёра, над которыми всполошёнными суетливыми чайками кружили два Яка, почти всё было готово. Владик с помощью какой-то матери предосудительного поведения и на скорую руку сооружённого инструмента из шомпола побеждал последний крепёж радиостанции. Кабель отсоединить проще.

— Молодец! — хвалит старлей Воронцов. — Мне эта бандура, словно свет в родном окошке. Не знаю, как я раньше обходился. Когда не работает, сиротой себя чувствую.

Старлей снимает с линии обороны двоих и велит доставить важное устройство…

— …в расположение основных сил, — немного подумав, добавляет, — нашего случайного, но доблестного подразделения. Вперёд, мои славные воины!

«Балабол!», — одобрительно думает Владик, потряхивая головой, пытаясь избавиться от лёгкого очумления. Пара бойцов, один, сгибаясь под тяжестью аппарата, а второй — за компанию, бросаются к лесу. Бежать им предстоит недолго, но если немцы будут настигать, то ещё и не скучно.

Им тоже стало не скучно, когда прилетели два мессера и сцепились с Яками. Быстрый обмен любезностями завершается ничейным счётом. Як берёт мессера на таран, подрубает винтом хвост и планирует в сторону востока. Мессер, выронив лётчика, валится на землю к западу. Немецкий ас успевает раскрыть парашют. Оставшиеся в одиночестве противники расходятся в стороны. Каждый в свою.

Наблюдать некогда, только краем глаза. На земле свой бой. Тихо сидящий в кабине старлей ждёт, не стреляет. Меж тем броневики, избавившись от угрозы с воздуха, нацеливаются на их позиции.

— Парни! — старлей обращается к своему безоружному техперсоналу, быстро инструктирует.

Владик и Санёк подлезают к самолёту и начинают изображать суетню около него. Затем Санёк картинно ахает и показывает рукой на приближающихся немцев. Оба на мгновенье замирают, затем срываются с места и бегут к лесу. Время от времени оглядываются, стараясь бежать так, чтобы самолёт оставался строго между ними. Так приказал балабол, ой, товарищ старший лейтенант ВВС.

Броневики подходят на триста метров, и не снижая скорости, прут дальше. Бойцы нервничают, немецкими гранатами пользоваться никто не умеет. Их всего четыре. Только два из числа их ныне покойных охранников не поленились таскать с собой парочку толкушек. От неожиданности кто-то из бойцов вздрагивает. Старлей нажал на все гашетки сразу, тройной рокот пулемётов враз отсекают возможность паники среди бойцов. Линия трассеров заканчивается на левом бронетранспортёре, высекает из него искры. Шкасы калибра 7,62 против брони бессильны, а вот 12,7 мм пулемёта Березина убедительны. Броневик натыкается на невидимое, но непреодолимое препятствие и разочарованно останавливается. Второй шарахается вправо. Шкасы разгоняют в стороны четверых солдат, успевших вывалится из бронетраспортёра.

— Парни! — азартно орёт старлей ближайшим бойцам. — Занесите хвост влево! Ещё, ещё! Хватит!

Треск немецких автоматов отзывается хлёстким градом пуль по самолёту. Со стоном валится один из автоматчиков, не успевший залечь. Опять рокочут авиационные пулемёты, останавливается второй бронированный перевозчик пехоты.

— Прикройте меня! — орёт старлей и сразу после усиления автоматного треска вываливается из кабины. Подползает к свисающей и воняющей бензином ленте, — кто-то пожертвовал своими обмотками, — достаёт спички.

Вовремя! Когда с хлопком загорается бензобак, все бойцы отползают под прикрытие горящего самолёта. И в это время оживает первый броневик, вернее, его пулемёт. «Страдивари»* второй мировой войны циркулярной пилой запевает свою бьющую по нервам песню (пулемёт МГ-34 выдавал звук циркулярной пилы, «Страдивари» его окрестили солдаты вермахта).

Остатки заслона, где ползком, где перебежками, прикрываясь горящим Мигом, спешат к лесу. Четверо остались на земле. Тлеет и загорается гимнастёрка на бойце рядом с самолётом. Один погребальный костёр для окончательно погибшего Мига и парня с навечно спокойным лицом.

25 июня, среда, время 21:25

г. Барановичи, резервный штаб округа.

Не переслушаешь светящегося счастьем бойца-победителя Копца. Хотя надо отдать должное, счёт двадцать два — семь радует. И всего два лётчика погибли. Остальных эвакуировали.

— Иван Иваныч, но ведь основную задачу не выполнили, — кидаю ложку дёгтя в его медовую бочку радости, — не отбомбили немцев у Сувалок, а они, видимо, затеяли перегруппировку или ещё что-то…

— Или сознательно привлекают внимание к этому месту, чтобы скрыть движение в другом, — это мне от себя ложку дёгтя подбрасывает Климовских.

— Нет, — оценив общую ситуацию, отвергаю. Мне своих неопределённостей имени кота Шредингера хватает.

— Негде им больше шевелиться. Им либо на юге, либо на севере надо новый удар организовывать.

— А если они поступят не шаблонно и ударят по Белостоку? — подаёт голос генерал-лейтенант Клич, главный по артиллерии. Скептически осматриваю его слегка вытянутое по вертикали и вперёд лицо: «ни фига ты не стратег».

— Попутный ветер им в горбатую спину, — парирую я, — пусть всласть бодаются с Голубевым, у него самая мощная армия. Если и смогут его перемолоть, то сами кровью умоются. Да и нет там никакого движения.

— Ни малейшего, — подтверждает Копец.

— Николай Саныч, — Клич высунулся и это замечательно, как раз к нему вопрос, — ты пятый ПТАБР выдвинул к Лесной? Заканчиваешь? Немцы не заметили? Замечательно!

С этой прорвавшейся к северу от Бреста группой пора кончать.

— Если южная танковая группа уйдёт на юг, то это не наши заботы, — Климовских намекает на Жукова, которому подвалит такое счастье.

Это ещё одна новость. Пока я витал в высоких эмпиреях Москвы, южная ударная группа Гудериана, возжелавшая вклиниться между Брестом и Кобрином, вдруг исчезает. По пути назад их дозор флангового охранения наткнулся на наш пост ВНОС. По сообщению от него мы и догадались, что немцы уходят. Пост в коротком бою уничтожен, они успели вызвать огонь на себя. Ночью бомбить неудобно, но немцев всё-таки отогнали. Ну, как отогнали? Они сами дальше ушли. То, что они недалеко продвинулись в своём наступлении, их и спасло. За ночь они достигли границы, и ушли на свою сторону. Артобстрелом их проводили, но пять потерянных танков, — два сожжённых на нашей территории, — это так, лёгкий пинок. Их там штук восемьдесят было.

— Надо бы всё-таки как-то ударить по Сувалкам, — рассуждаю вслух, — а то несправедливо получается. На юге они огребли по полной, а на севере остались девственниками…

Кто-то хмыкает, кто-то издаёт смешок.

— Не получится, Дмитрий Григорич, — Копца это напрямую касается, поэтому он серьёзен, — наша первая попытка фактически оказалась разведкой боем. Теперь мы знаем, немцы очень серьёзно защищают небо над Сувалками. Мы, конечно, можем попробовать ещё раз…

— Так пробуйте, что мешает? — генерал Клич подаёт голос невпопад, что я ему показываю скептическим взглядом.

— Можем, только это выльется в гигантское воздушное сражение, в котором будут участвовать сотни самолётов с обеих сторон.

— Дай прогноз результатов такого сражения, — прошу я.

— Мы потеряем половину своих истребителей первой линии, — решительно утверждает Копец, — не меньше полутора сотен самолётов.

Такую цену я платить не готов. Нет, война есть война, и если за мои полторы сотни немцы заплатят адекватно, то вроде и можно. Только вот ещё одна опасная тучка надо мной собирается. Они могут объединить все свои силы, все три… вернее, уже два с половиной флота. Противостоящему Кессельрингу мой бравый Копец устроил капец. Теперь у фельдмаршала не флот, а остатки флота. Но объединённые силы люфтваффе могут устроить уже Копцу аутодафе. Жуков и Кузнецов вздохнут с облегчением, а я буду посмертные награждения целые сутки подписывать. Нахрен такое счастье! Не обязан и не могу я один всему вермахту противостоять.

Что там фон Бок задумал, мы ещё узнаем. Мобильность моих войск ниже, зато бомбардировщики любую колонну догонят. Решаем, как ловчее раздолбать северную группу Гудериана.

— Подтянем танковую роту Т-34 из 6-го мехкорпуса, — возражений предложение не вызывает. Нам надо перерезать клин у основания и закупорить немцев. Возражений нет, а поправки есть, хватит для начала и пяти танков Т-34, то есть взвода. Разведка доносит, что крупнокалиберной противотанковой артиллерии в немецких заслонах почти нет. Надо знать, где у немцев стоят 88-мм зенитки, но нашим лётчикам их позиции известны. В этом клине их нет. Сказать осторожнее, не обнаружены.

Танки для перерезания основания немецкого клина. Пятый ПТАБР на усиление блокировки. Внимательно изучаем карту для самого удачного размещения сил артбригады. Хорошо, что железная дорога рядом.

— Зенитный дивизион нужен, — предлагает Копец, — мои орлы не могут весь день непрерывно висеть.

Это да. Не дирижабли же.

— Подгоним пару-тройку зенитных батарей на ж/д платформах, — это предложение устраивает Копца, но возражает Клич. Его артиллерия при намеченном плане размещения становится уязвимой с воздуха. Опять корректируем размещение и добавляем к двум железнодорожным батареям одну обычную. Которую тоже доставим по железке.

За окном давно наступила та особенная в разгар лета светлая ночь. Здесь белых ночей, как в Ленинграде, не бывает. Это такие светлые сумерки без теней и солнца, когда слабо светится само небо. Помнится, был очень впечатлён в первый раз. Здесь не так сильно проявляется, но есть немного. Слишком недалеко солнце за горизонт уходит и если ясная погода, то и ночью можно без фонарика ходить.

Время подкрадывается к полуночи, а мы не расходимся. Команды ждут?

— Давайте по чайку ударим, и расходимся. Хватит на сегодня. У кого за ночь идеи появятся — утречком и расскажет.

— Немцы Вильнюс вчера взяли, — задумчиво прихлёбывает чай через пять минут Клич. Нарушает мой приказ «Хватит на сегодня». Но обстоятельство важное, поэтому реагирую:

— Владимир Ефимович, усиль Никитина. Перегони ему бронепоезд «Гроза», пусть готовит отражение удара и с севера тоже. И хватит о делах, просил же.

Климовских поддерживает меня, переводит стрелки на другую тему.

— Товарищи генералы, а ведь неплохо для нас начало войны складывается. Не знаю, что дальше будет, но пока неплохо.

— Я знаю, что будет дальше, — заявляю с апломбом, — с вероятностью процентов в шестьдесят округ будет через полтора месяца уничтожен вермахтом. На данный момент Болдин спешно готовит Минск к интенсивным городским боям.

Повисает тишина, в которой слышен шорох от бьющихся об оконное стекло ночных мотыльков.

— Откуда столько пессимизма, Дмитрий Григорич? — через минуту нарушает тягостное молчание Климовских.

— Почему пессимизма? — до предела округляю глаза. — Это один из оптимических сценариев. Через полтора месяца немцы только-только подберутся к Смоленску. Что это значит?

Опять смотрят. Смотрят и молчат.

— Это значит, — наставительно отвечаю я, — что страна полностью успеет провести мобилизацию. И к тому времени, полностью разгромив все приграничные округа, понеся тяжёлые потери, вермахт обнаружит перед собой ещё более сильную армию. Лучше оснащённую, имеющую обстрелянные части, — не все же мы погибнем, — и очень обозлённую первыми поражениями.

— Мы сейчас выполняем свою основную задачу: пускаем кровь немцам, выбиваем из них чувство победителя, набираем опыт.

— А получше нет вариантов? — на меня смотрит Копец.

— Есть. Процентов десять-пятнадцать на то, что отобьёмся. Остальное на плохой вариант, что немцы затратят на нас меньше месяца.

— Авиазавод жалко, — роняет Копец. Остальные соглашаются.

— Самое ценное оборудование вывезем в Смоленск, персонал тоже, — пожимаю плечами, — цеха мы где угодно построим. Кстати, надо об этом заранее подумать. Владимир Ефимович, озадачь всех, кого надо, чтобы на Смоленском заводе…

— Может, дальше? — перебивает меня Климовских. Наверное, он прав.

— Тогда это не твой вопрос. Сам решу. Надо в Москву, Саратов или Казань.

Ещё через десять минут задумчивые генералы расходятся. Тоже ухожу, напоследок с наслаждением выкурив папиросину на крыльце.

26 июня, четверг, время 18:10

Железная дорога Белосток-Брест, 3 км до немецких позиций.

— Давай! — полковник Анисимов резко опускает поднятую руку. Одновременно с донёсшимся грохотом. Заработали миномётные батареи, Т-34, один за другим, заглушая своим лязгом звуки далёких разрывов, спускаются по аппарели на прикрытую стальным листом площадку. Затем со скрежетом разворачиваются и по пологим сходням съезжают на волю.

Генерал Павлов командующим сводной войсковой группой назначил его, начальника боевой подготовки. Оторвал от малость надоевшего непрерывного обучения новобранцев и курсантов. Трёх самых толковых курсантов полковник забрал себе порученцами. Рад был несказанно, он — боевой командир и всё понимает, дело важное. Но как же надоело сопельки молодёжи подтирать. У него зрел в голове стратегический замысел, поглядывал с особой надеждой на курсанта Карнаухова. Самого толкового из всех, кого полковник приметил, не гляди на неказистую фамилию.

А пока надо закончить с разгрузкой танков. Их всего пять, так что десяти минут должно хватить.

Пятнадцать. Пятнадцать минут понадобилось, чтобы последний танк скрылся в зелёной чаще. Всё, можно прекращать.

— Дай им отбой, — связист приникает к радиостанции и отбивает ключом короткий код.

Бензовоз можно акустически не маскировать. Его за километр не слышно, как Т-34.

Про маскировку Дмитрий Григорич ему, да и всем, скоро плешь проест. Он честно над этим думал, но в итоге решил, что лучшая маскировка в его случае — скорость. Быстро выгрузится и спрятать машины. И быстро отогнать небольшой эшелон обратно. Пусть везёт следующую партию. С воздуха их прикрывают, кстати…

— Отбой воздуху, — связист опять стучит ключом. Лётчики получают разрешение снимать особый контроль с их района. Теперь замаскировать аппарель, оставить охранение и обслугу и можно ознакомиться с полем боя.

Немцы заняли удобную возвышенность. Невысокую, но преимущество даёт. Не наш УР или линия Маннергейма, но немного повозиться придётся.

Через сорок минут. Полкилометра до немецких позиций.

— Что же вы так? Зачем позволили немцам минное поле организовать? — полковник спрашивает, не отрываясь от бинокля.

— Мы не позволяли, — слегка мрачнеет капитан, командир пехотного батальона 49-й дивизии. Она вся в распоряжении полковника, но если ему не хватит батальона с таким мощным усилением, то грош ему цена, как военачальнику.

— Как только подошли, сразу их шугнули. Но что-то они успели. Потом пару ночей мы с ними в кошки-мышки играли…

— Противотанковые мины есть?

— Не думаю, — после краткого размышления отвечает капитан. — Рядом с позициями их вообще никаких не должно быть. Давно бы все от обстрелов сдетонировали. А если дальше, то тащить почти пудовую дуру, потом закапывать, ночью…

Русоволосый и голубоглазый капитан строит скептическую физиономию. Но как ни крути лицом, вероятность противотанкового минирования со счетов сбрасывать просто так не стоит. Полковник принимает решение, на которое при других условиях мог бы и не решиться. По словам капитана вряд ли немцы заминировали полосу больше двухсот метров. Сапёр это всё-таки не разведчик, чтобы незаметно по ночам подкрадываться. Ночи сейчас темнее обычного, Луна в фазе новой, но небо лишь на краткие полтора часа темнеет, а звёзды сияют всегда. В любом случае, не могли немцы противотанковое минирование провести далеко от своих позиций. Точечно оно имеет смысл только на дорогах, а усеять ими несколько квадратных километров полей — у полка сапёров пупок развяжется.

— Ладно, пойдём думать, что и как, — командиры, пригибаясь, уходят с НП по неглубокой чуть выше пояса извилистой траншее.

Там же, время 20:10.

Десять минут грохотали пушки большого калибра пятого ПТАБР. Ну, как большого? Для боёв местного значения и 76 мм — изрядный калибр. Пусть и противотанковое соединение, но осколочных снарядов у них тоже завались.

Капитан Фрайгер, — подозрение полковника о немецком происхождении сразу отмёл, фамилия датских корней, — смотрит на начальника с уважением. Сам бы не додумался, хотя до этого был всего один шаг. На вопрос, зачем гвоздить артиллерией не по позициям, а перед ними, полковник отвечает:

— Сам же сказал, что противотанковые мины от разрывов детонируют.

Смотрит в бинокль. Вроде хватит, там живого места уже нет. Разминирование артобстрелом вещь затратная, но танки дороже сотни снарядов.

— ПТАБРу — огонь прекратить! Танкам — изготовиться к атаке! Действовать по плану.

Через пять минут Т-34, которые под грохот артобстрела вышли на исходные позиции, взрёвывают моторами. Ещё и поэтому капитан смотрит на полковника с уважением. Обстрел полосы перед немецкой обороной выполнял двоякую задачу. Кроме разминирования взрывы маскировали шум от танковых моторов.

Пушки замолкают. Зато с противным воем уже на позиции обрушиваются мины. Так что головы не поднимешь. Сбоку сверкает огоньками и тут же замолкает ДЗОТ. Поздно. На танках наблюдатели. Всего по одному, но этого хватает. Последний танк, — они идут уступом, друг за другом с лёгким смещением, так чтобы давить попадающиеся противопехотные мины, — останавливается и поворачивает башню. Немецкому ДЗОТу приходится не сладко, снаряды ложатся всё точнее.

А основной состав до сих пор не может высунуть нос, две 82-мм миномётные батареи поливают щедро. Танкам всё равно, наблюдателям на передовых танках приходится прятаться за башнями. Когда тяжёлые машины приближаются на полтораста метров, начинают расходиться в цепь. Тут действовать надо быстро, борта — более слабое место. И только когда развёртывание заканчивается, по проделанной гусеницами широкой тропе в атаку устремляется рота красноармейцев и прекращается миномётный обстрел.

Остаткам роты вермахта, усиленной батареей Pak-38 и уже уничтоженным ДЗОТом, предстало зрелище крайне угрожающего вида. Пять танков, на удручающей дистанции в полсотни метров, без видимых повреждений поводят башнями в разные стороны, выискивая цель. Артбатарея голоса не подаёт, слишком близко, в ту сторону уже смотрят пушки двух танков.

Очаговое сопротивление длится недолго. В сторону истерически завывшего «Страдивари» деловито направляется ближайший танк. Злая очередь ДТ и расчёт бессильно сползает в окоп безвольными телами. Пара коротких перестрелок с подошедшей пехотой и вот доблестные солдаты вермахта поднимают руки, мрачно отворачиваясь от нацеленных на них мосинок.

После этого раздавить заслон по другую сторону дороги — дело несложное.

— Здорово! — восторгается капитан Фрайгер. — Я думал, придётся долго возиться.

— Потери какие? — скучным тоном спрашивает полковник. Тоже мне сложность, роту сшибить такими силами. Хотя это главное правило войны, хочешь успеха — обеспечь подавляющий перевес.

— Всего дюжина! — восторгается капитан. — Убитыми и ранеными!

Рано радуется, — думает полковник и отдаёт распоряжения. На удивлённый взгляд капитана не реагирует. На месте немецких позиций остаётся взвод, несколько пленных, которых оставили, как специалистов. С трофейным оружием надо разбираться.

Танки опять ревут моторами и цепью идут на тылы южной стороны немецкого прикрытия клина. Без разведки, без артподготовки, которую, впрочем, начинает ПТАБР, ему дальности хватит. А вот миномёты надо подтягивать ближе. Недоумение капитана заканчивается, когда на позиции обрушиваются крупнокалиберные фугасы.

— Ты, капитан, топай в другой блиндаж, — успевает скомандовать полковник, — не хватало ещё, чтобы всё командование одним снарядом накрыло.

И тут же напрягает связиста-радиста. Время-то к десяти вечера катится, темнеет. Капитан спросил бы: ну, и что? А то! В сумерках вспышки выстрелов прекрасно видны, так что авиация — вперёд! Вашим штурмовикам есть работа! Радист даёт трубку начальству, с авиаторами можно поговорить открыто. Хотя и коротко. Полковник берётся за тёплую от руки связиста трубку.

— Я — Гюрза, приём!

— Я — Грач, слушаю вас!

— Грач, нужны глаза. Нам подарки шлют. Большие такие конфеты. Найдите этого добряка и скажите ему спасибо.

— Гюрза вас понял! Отбой связи!

Вот и всё! Немцы говорят своё веское крупнокалиберное слово, — полковник инстинктивно пригибает голову от близкого разрыва, с потолка сыпется пыль, — активный диалог продолжается. Ждите наших контраргументов. Кажется, ночка будет весёлая для всех.

27 июня, пятница, время 08:05

Передовой авангард 2-й танковой группы.

Левая сторона речки Лесная.

— Нихт шиссн! Я — ефрейтор Ланц! Не стреляйте! — человек в немецкой форме ждёт ответа, затем раздевается, укладывает всё в мешок и заходит с ним в воду.

Через несколько минут он на правом немецком берегу. Одевается. Едва миновав прибрежные кусты, останавливается. Команду «Хальт!» понимает прекрасно. Её сейчас в радиусе сотни километров понимает человек в любой военной форме. Хоть в немецкой, хоть в советской.

— Камрады! Я — ефрейтор Ланц, 88-й разведывательный батальон. Попал в плен русским после лёгкой контузии несколько дней назад.

Через полчаса ефрейтор стоит навытяжку перед полковником Милбергом и чётко докладывает, что с ним случилось, когда и зачем его отпустили русские. Если коротко — парламентёр. Пакет с подмокшим краешком уже в руках оберста, командиром 18-ого полка панцерваффе и ударным авангардом, в составе которого ещё 52-й стрелковый полк плюс по мелочи. Разведка, сапёры, связисты, артдивизион. Общая численность чуть больше шести тысяч человек. Восемьдесят танков и стрелковый полк с усилением — внушительная сила. И он, полковник Милберг ничего не может сделать. Он уже знает, что в этом пакете. Об этом второй день намекают непрерывно кружащие над головой самолёты. Иногда меняется состав и численность, но никогда меньше трёх. Ничего не делают, не стреляют, не бомбят, просто летают по кругу.

Сначала пробовали отогнать зенитным огнём, русские тут же атаковали, пуская свои ужасные ракеты типа Nebelwerfer. Или бомбили. Ужасно неточно, зенитки почти не пострадали, но войска расположены компактно и два лёгких танка вдребезги. После этого полковник запретил стрелять по «мирным» наблюдателям.

Бомбили их по ночам. Первые две ночи многие не спали, позже привыкли. Организм человеческий в определённый момент просто говорит: идите все к чёрту, хоть режьте меня на куски, я спать пошёл.

— Ефрейтор, русские обязали вас вернуться?

— Нет, герр оберст!

— Хорошо. Побудьте здесь.

— Герр оберст, разрешите в свой батальон?

— Нет. Побудьте здесь, — могут появиться вопросы, и мало ли что он камрадам расскажет.

«Герр оберст!

Вы окружены. Мы перерезали вам линии снабжения. Больше ни одна машина к вам не пройдёт. На вас нацелены сотни артиллерийских стволов, десятки бомбардировщиков ждут команды обрушить на вас смертоносный груз. Южная группа войск, с которой вы планировали соединиться северо-восточнее Бреста с целью окружения скрытно ночью ушла за Буг.

Предлагаем вам.

1. С 9:00 прекратить огонь из любого вида оружия.

2. Прекратить любые действия, враждебные Красной Армии.

3. Прекратить все передвижения артиллерии всех видов, а также танков и бронированных машин.

4. Не позже 12 часов выслать парламентёров в то место, откуда к вам прибыл ефрейтор Ланц, с целью определить порядок вашей сдачи в плен.

Со своей стороны, гарантируем всем жизнь и гуманное обращение в соответствии с Гаагской конвенцией 1907 года. Старшим офицерам будет сохранено личное холодное оружие.

В противном случае.

— Если будет нарушен пункт 1 настоящих предложений — вы будете уничтожены.

— Если будет нарушен пункт 2 настоящих предложений — вы будете уничтожены.

— Если будет нарушен пункт 3 настоящих предложений — вы будете уничтожены.

— Если не будет выполнен пункт 4 настоящих предложений — вы будете уничтожены.

Надеемся на твёрдость вашего разума, господин полковник».

Полковник Анисимов по поручению командующего округом генерала армии Павлова.

27 июня 1941 года ___________

(Подпись)

Полковник Милберг откладывает ультиматум. По размышлении складывает его вчетверо и прячет в карман. Не надо его пока никому видеть. Настроение его не ухудшилось. Нечто подобное он уже подспудно ждал. У него нарастало и крепло внутри ощущение, что русские делают с ними, что хотят.

Четыре дня назад их не пустили в близлежащую деревню. Вердаммт! Не было никакого боя! Их просто не пустили! В качестве непреодолимого шлагбаума перед ними стала стена разрывов тяжёлых снарядов, не ниже 15 см калибра. Густота залпов была такова, что пришлось сразу отступить. Во многих местах стоят таблички «Проход воспрещён! Заминировано!», так надоевшие во время продвижения от Буга. Попытки разминирования или разведки пресекаются снайперским огнём. Речушка, до противоположного берега которой можно доплюнуть — непреодолимая преграда. Фактически он не провёл ни одного боя, но уже потерял шесть танков, несколько бронемашин и до двух рот пехоты.

И это крайне неприятное ощущение, что они у русских, как на ладони. Полковник был уверен, на всех картах ближайших артиллерийских и миномётных батарей все его силы указаны с точностью до метра. Какая тут, к дьяволу, война?! Сам Наполеон спасовал бы.

Вонзившийся в тело русского медведя коготь арийского орла отсечён. Полковник уже без русских знал, что заслоны, защищающие дорогу, снесены. Вчера связисты слышали панические сообщения по радио и требования помощи. Насколько полковник понимает, помощь не пришла.

Думал он всего пять минут, хотя чувство времени ненадолго потерял. Вынырнув из тяжёлых раздумий, полковник с удивлением обнаруживает в руках Люгер. Какого дьявола? Нет. Он не будет бросать своих солдат на произвол судьбы.

Через минуту, у входа в палатку подзывает Ланца.

— Скажите, ефрейтор, на словах русские ничего не велели передать?

— Простите, герр оберст, — кается ефрейтор, — русские не настаивали, но если вы прикажете…

— Говорите, Ланц.

— Русские сказали, что их новые танки для нашей противотанковой артиллерии неуязвимы, — ефрейтор делает паузу и добавляет. — Но они мне его не показывали. Вполне вероятно, врут, герр оберст. Правда, они сказали, что ахт-ахт его пробьёт.

Полковник резко мрачнеет. Значит, правда. Иначе русские не стали бы говорить про ахт-ахт. И у его группы таких зениток нет. Они практически безоружны перед русскими. Пустят эти танки вперёд, как каток и всех намотают на гусеницы. Кто останется жив после бомбёжек.

Через минуту в палатке начинают собираться командиры приданных частей.

Но прежде, чем озвучить ультиматум русского командования, полковник кое-что сделал. Немного, но кое в чём важном он поможет родному вермахту. Может, хоть чуть-чуть им будет легче. Полковник криво улыбается и начинает излагать своим офицерам суть требований русских.

И отдаёт приказ. С затаённой надеждой глядит на офицеров. Может, найдётся хоть один? Нет, все только козырнули. Полковник вздыхает. Не нашлось ни одного, который взял бы и пристрелил его, как изменника и труса. Он бы пальцем не шевельнул, молча принял бы пулю. Нет, не нашлось никого, кто взял бы на себя всю ответственность.

— Итак, господа. Давайте определимся с составом парламентёров к русским…

В это время командованию 2-й танковой группы шла шифрограмма примерно такого содержания.

«…По неподтверждённым данным русские располагают танками нового типа, лобовая броня которых непробиваема для полевой противотанковой артиллерии. Предположительно их может взять только зенитное орудие Flak-37 8,8 см или сопоставимое…»

И ещё. Откуда русские так быстро узнали про пушку ахт-ахт?

25 июня, среда, время 18:50

Дорога 5 км к югу от Друскининкай. Граница с Белоруссией.

Окруженцы, бывшие военнопленные, уверенно пробираются вдоль железной дороги. Давно улетел легкораненый летун, так весело проведший с ними время. Вместо него прилетел другой старлей, уже пехотный и не такой улыбчивый, — совсем не улыбчивый, если честно, — и властно отправил лётчика в родной полк. Тот приказ выполнил без промедления, однако уже сидя в самолёте, громко грозил непонятно кому, что он улетает, но обязательно вернётся. И всем покажет. Что покажет, не сказал.

Их сводной роте бесшабашный и весёлый лётчик понравился.

— Семён, никакой линии фронта не заметил, — недоумевает Владик, — почему у меня ощущение, что мы идём по своей территории?

— Может потому, что нас уже встречали передовые разведдозоры? — ухмыляется Семён.

— Линии фронта нет, — пытается объяснить Владик.

— Может потому, что её нет? — Семён ухмыляется ещё шире.

— Да ну тебя… — отмахивается Владик. Но поговорить хочется.

— До своих дойдём, раскидают нас, — авиатехник вздыхает.

— А ты чего, в пехоту хочешь?

— Не хочу. И с ребятами расставаться не хочу, — опять вздыхает Владик.

— А ты умеешь на самолёте летать?

— Нет, — Владик вслед за впереди идущим перешагивает небольшой полусгнивший ствол, — а с парашютом прыгал. Как-то заставляли нас.

— Ну, и как? — Семён смотрит с любопытством.

— Чуть не обосрался, — честно признаётся Владик. Несколько человек вокруг них сдавленно хихикают. Семён нет, сержант серьёзен.

Конец главы 18.

Глава 19. Литва

Историческая справка: оборона Прибалтики в 41-м году.

Каунас был захвачен 23 июня, Вильнюс — 24 июня, 26 июня были захвачен Даугавпилс, 29 июня — Паневежис и Лиепая. Буквально за 4 дня войны вермахт уже контролировал почти всю территорию Литвы. А за 18 дней войны советские войска отступили на глубину до 450 км и Прибалтика оказалась оккупированной. Учитывая, что 8-я танковая дивизия вермахта к исходу 25 июня подошла к латвийскому городу Даугавпилс, получается, за 4 дня от границы она двигалась в среднем со скоростью 85–90 км в сутки. Невероятный темп наступления! Кстати, в Первой Мировой войне немцы не могли взять Даугавпилс (тогда Двинск) 2,5 года, а во Второй они взяли его ровно за 1 день.

Фактически единственным достойным в смысле военного искусства эпизодом сражения в Прибалтике с советской стороны стала оборона Лиепаи, продлившаяся с 23 по 29 июня. Умело руководил обороной командир 67-й стрелковой дивизии генерал-майор Н. А. Дедаев. Ещё за день до начала войны Дедаев отдал приказ вывести из казарм войска (как бы на учения) и рассредоточить их вокруг города. Таким образом, немецкие бомбардировщики утром 22 июня бомбили в Лиепае пустые казармы гарнизона. Пехотинцы, моряки и отряды литовских ополченцев сражались отчаянно, а потом решительной атакой прорвали кольцо окружения. Значительная часть прорвавшихся с боями дошла до своих. И да — защитники Лиепаи при отходе взорвали все мосты. Генерал Дедаев погиб 25 июня, после войны его могила была найдена и останки перезахоронены на центральном кладбище Лиепаи.

* * *

22 июня 1941 года в 3:40 немецкая авиация нанесла удар по аэродромам, а также по районам сосредоточения и выдвигающимся колоннам войск. В 4:00 началась кратковременная артиллерийская подготовка, после чего немецкие войска перешли в наступление, и началось приграничное сражение. В течении дня немецкие войска заняли 14 населенных пунктов, а передовые части 4-й танковой группы вышли в район северо-западнее западнее Каунаса к реке Дубиса. Части 3-й танковой группы форсировали Неман в районах Алитус и Меркине. Таким образом, в результате удара танковых соединений Вермахта, в первый же день войны Северо-Западный фронт оказался расчленённым практически по линии разграничения 8-й и 11-й армий.

На следующий день немецкие войска заняли Каунас, Пренай и Расейняй. Началась оборона Лиепаи. Балтийский флот потерял 6 подлодок, тральщик и торпедный катер. На подступах к Шауляю части Красной Армии нанесли контрудар во фланги 41-го немецкого моторизованного корпуса, чем задержали его продвижение на три дня. В направлении на Алитус — Вильнюс немецкие войска, наступали так, как будто бы советских войск в этом районе не было вообще. В основном, не успев занять позиции, подходившие советские войска уничтожались и рассеивались на марше. 24 июня пал Вильнюс.

25 июня восточнее Расейняй была окружена советская 2-я танковая дивизия. Ставка потребовала организовать новый фронт обороны по рубежу реки Западная Двина, однако уже 26 июня немецкий 56-й моторизованный корпус с ходу форсировал Западную Двину у Даугавпилса, 29 июня 41-й моторизованный корпус — у Крустпилса, а 30 июня 1941 года — у Риги. С выходом немецких войск на рубеж Западной Двины закончилось приграничное сражение в Прибалтике, операция вступила во вторую фазу. Немецкое командование взяло оперативную паузу, которая была связана с тем, что вырвавшимся далеко вперёд моторизованным соединениям для дальнейшего наступления требовалось подождать пехотные части, организовать более или менее сплошной фронт по Западной Двине, наконец, произвести зачистку местности южнее и западнее Западной Двины, где вели боевые действия и пытались вырваться за реку отдельные группы советских войск.

Советские войска начали отчаянную борьбу за уничтожение плацдармов на Западной Двине. С 26 июня 1941 года по 29 июня 1941 года велись бои за плацдарм у Даугавпилса, которые не увенчались успехом — и более того: советские войска ещё и были отброшены от исходных позиций на расстояние до 40 километров. Но в этих боях, например, и 3-я моторизованная дивизия СС «Тотенкопф» понесла немалые потери: до двух третей личного состава. 26 и 27 июня были потеряны Шауляй и Лиепае, а 29 июня пала Юрмала. З0 июня -1 июля шли бои за Ригу, которую Красная Армия не смогла удержать.

3 июля моторизованные части Вермахта возобновили наступление по всему фронту. Немецкие войска взяли Гулбене, отрезав пути отхода 8-й армии за реку Великая и части 8-й армии были вынуждены отступать на север в Эстонию. Теперь Северо-Западный фронт был окончательно разрезан на две половины. 4 июля был потерян Остров, но на следующий день красноармейцы отбили его и 6 июля опять сдали. В связи с активным наступлением немецких войск, стратегия действий советских войск была несколько изменена: теперь отступающим частям советской армии вменялось изматывание противника активной обороной в ходе планомерного отступления. Однако, особых успехов эта тактика не принесла и уже 7 июля немецкие войска вышли к окраинам Пскова, а 9-го — взяли его. В тот же день советская оборона по рубежу реки Великой была прорвана, и Прибалтийская оборонительная операция закончилась, перейдя без паузы в Ленинградскую оборонительную операцию.

По итогам этих боев, Красная армия потеряла 75 тысяч человек убитыми и 13 раненными. Потери немцев составили 4,8 тысячи убитыми и 15 тысяч ранеными. Немцами было уничтожено 1698 советских самолетов. Немцы потеряли 41 машину. Балтийский флот потерял 10 подлодок, 2 эсминца, 4 тральщика, 2 торпедных катера и морского охотника. При этом погибло 1278 членов экипажей. Было потеряно также 1932 танка и бронемашин.

Источник: https://historical-fact.livejournal.com/201523.html

26 июня, четверг, время 08:05

г. Барановичи, резервный штаб округа.

— Сучковатую еловую дубину, обсыпанную красным перцем, этому Кузнецову в тупую задницу с проворотом!!! — от моего вопля дрожат стёкла в кабинете. Генерал Клич страдальчески морщится. То ли уши слабые, то ли воображение богатое.

Передо мной данные авиаразведки и сводка из Москвы о состоянии дел у соседей. Немчура вплотную подходит к Даугавпилсу. Блядский высер! Сидеть не могу, кулаки сжимаются и разжимаются, хочется кого-нибудь убить. Ладно, я знаю, почему Вильнюс так быстро сдали. Остатки 184-й дивизии 29-го стрелкового корпуса уже вышли к нам, так что мы в курсе, как повело себя большинство литовских солдат.

Не помню подробностей разгрома Прибалтийского округа. Я-то в своё время читал, что Кузнецов на фоне остальных округов выглядел прилично. Ага, так прилично, что неприличных слов не хватает! Ну, не военный я историк! Меня тема генерала Павлова зацепила, об остальном я знаю кое-как. Поэтому новость, что Даугавпилс под угрозой — крайне для меня неприятный сюрприз. Это уже Латвия, за ногу и в ноздрю всех предков Кузнецова по материнской, отцовской и двоюродной линии! Он что, взял на себя повышенные обязательства сдавать по одной республике в неделю? Придурок тупой!

— Саша, связь мне с Кузнецовым! — и недоумённо осматриваю место, где только что находился мой адъютант. Он хотя бы приказ дослушал, а то вдруг скорость развил сверхзвуковую.

И вроде щипает Копец эшелоны и колонны войск. Больше эшелоны, а когда нет никого, то ребята ради тренировки долбят железные дороги и мосты. И что-то вспоминается загадочная улыбка Иван Иваныча, когда спрашиваю о результатах тренировок. Мона Лиза, б… с генеральскими звёздами. Одними сухими сводками отделывается.

— Вот что, Иван Иваныч, прямо сейчас, срочно, авиаразведку в район Даугавпилса и сам город сфотографируй. Стой!

Какие они все стремительные сегодня. Не только я чувствую, как задницу начинает подпаливать?

— Отсними дорогу до нашего ближайшего аэродрома. Фото размножить! Не меньше десятка экземпляров. Всё понятно? Тогда вперёд! — лётчикам нужна дорожная карта, наслушался я горьких историй, как они в трёх соснах сориентироваться не могли.

— Владимир Николаевич, вытряси из картографов все карты, если не этого городишки, то хотя бы окрестностей. Нам нужны карты для лётчиков. Фотоснимки это на всякий случай, вдруг нет…

— Теперь дальше, — продолжаю инструктировать Курдюмова, своего второго зама, — останешься за меня. Проследи за комплектованием и материальной базой 17-ой дивизии.

— Из Полоцка имущество дивизии вывезли, — докладывает генерал, — это я точно знаю.

— Проверь ещё раз! С Сопоцкинского плацдарма и всего севера округа глаз не спускать! Генерал Клич тебе в помощь. Резких шагов не делай. Внимательно смотри разведсводки.

— Сопоцкинский плацдарм не пора ли уничтожать? — Курдюмов смотрит с видом: шеф, только скажи. Я тебе сейчас скажу — показываю ему кулак.

— Только попробуй! Положение ни туда Никита, ни сюда Мыкола должно сохраняться, как можно дольше. Как бы тебе объяснить-то? Ты когда-нибудь борьбой занимался? Это захват! Болевой приём. Выгодное для нас положение. Зачем нам от выгод отказываться?

— Брестский прорыв же решено ликвидировать?

Вздыхаю. Всё надо объяснять.

— Южная группировка сильно ослаблена. Помощь оказать не могут, фактически сами нам своё соединение отдали на растерзание. Нам приходится их уничтожать, ловушка своё отработала.

Заканчиваю инструктаж уже при вернувшемся Копце и Саше. Адъютант слегка ведёт головой: связь с Кузнецовым установлена.

Спускаюсь в подвал, Копца с собой. Лязгает стальная дверь за выскочившим из помещения сержантом.

— Фёдор Исидорович? Генерал Павлов.

— Да, Дмитрий Григорич, желаю здравствовать.

— А у меня такое настроение, что здоровья тебе желать не хочется…

Вздыхает.

— Понимаю, Дмитрий Григорич…

— Приглашаешь немцам зайти ко мне с заднего двора, где у меня войск почти нет. Огромное облегчение я от твоего понимания испытываю, прямо слов нет. Ладно, это всё пустые разговоры. Мне вот что от тебя нужно: подробная карта с точным указанием всех твоих аэродромов, мобскладов и мест, где оставлена твоя техника. Танки, бронемашины, автомобили и всё остальное.

Делаю паузу. И добавляю металла в голос.

— Сегодня. Мой лётчик к тебе вылетит немедленно. Передаю трубку Копцу, подробности с ним утрясай.

Копца я жду снаружи, на воле. Надо хоть покурить, чтобы хоть как-то стресс скинуть.

Я думаю и гадаю, куда фон Бок своего Гудериана перебросит, а мой сосед уже обо всём позаботился. Ещё раз ему сучковатую дубину в…

Одно хорошо, прямо по пословице «нет худа без добра». Худо это то, что над округом нависает смертельная угроза. Гот ломится в ворота Даугавпилса по инерции, развивает успех. Но повернуть на юг может в любой момент. А там у меня практически гражданские тылы, пройдёт парадным маршем, постреливая по сторонам только для порядка. Там, на всю Витебскую область три авиаполка, пара дивизий, Смоленское пехотное училище, артиллерийское и миномётное, кавалерийский полк… растопчет и не заметит. Захватит обширные незащищённые территории. Первым делом Витебскую область, затем осадит Смоленск, который по славной древней традиции пустит врагам кровушку, этот город никогда без боя не сдаётся.

Что же я так прокололся? Нехорошую шутку сыграла моя уверенность в моих войсках. Мои бойцы не позволяют немцам передвигаться с такой скоростью. От границы до Даугавпилса по прямой не меньше трёхсот километров. По петляющим дорогам 350–400. Всего за четыре дня! Здорово драпанули, шустрее поляков. Невольно я перенёс на прибалтийцев качества, которые привил своим бойцам и командирам. Мои-то умеют бодрое продвижение немецких колонн превращать в тяжёлый, кровавый квест.

Положим, в Могилёвскую область я Гота уже не пропущу, но ему хватит оперативного пространства для соединения с войсками группы «Юг». Или для удара по моим тылам. Все мои УРы, в том числе у Минска, направлены на запад, немного на север. С востока никакой защиты нет. Нет, пускать его нельзя, без снабжения с Большой земли мне станет скучновато.

Примечание.

Генерал Павлов в курсе о складах на востоке республики и Смоленске. Только без точных подробностей, которые он может получить в любой момент. Справка об артскладах Витебской области. Уточнение: приставка «арт» не означает, что там хранятся боеприпасы только для артиллерии.

69 артиллерийский склад 4 разряда (200 вагонов);

391 артиллерийский склад 4 разряда (200 вагонов);

691 артиллерийский склад 2 разряда (700 вагонов);

Всего по стране на 1 января 1941 года в складах центрального и окружного подчинения хранилось боеприпасов и вооружений в пересчёте на вагоны — 112 533 вагона, что составляло 103,8 % от плановой загруженности.

Источник: https://www.soldat.ru/doc/mobilization/mob/chapter6_2.html

Из регулярных войск в области находилась 50-ая сд в Полоцке и 37-ая сд в Витебске.

— Уже что-нибудь придумали, Дмитрий Григорич?

— Что? — вынырнув из тяжких раздумий, оглядываюсь. Самое утро, а впечатление разгара дня, настолько всё ярко освещается солнцем. Поодаль трётся Саша, а рядом безмятежный Копец повторяет вопрос. Ещё чуть подальше — его порученец.

Само здание штаба прячется рядом с деревьями под маскировочной сеткой, близлежащие территории контролируются жёстко, даже бродячая собака не проскочит. Но где-то поодаль на улице разоряется радио, откуда после новостей звучит песня.

«Только слышно на улице где-то одинокая бродит гармонь…», — красивый голос. Надо бы узнать, кто поёт.

— Придумаю, придумаю, — бурчу я, — но что-то ты слишком беззаботный, Иваныч. Над округом, между прочим, нешуточная угроза нависла.

Легко считываю его недоумённый взгляд: «А ты на что, Дмитрий Григорич? У меня первым делом самолёты, ну, а девушка с именем «стратегия округа», потом». Двоякую реакцию вызывает. С одной стороны, приятно, что меня за высшие, всемогущие силы держат. С другой, тоскливо. Брать на себя главную ответственность — в каком-то смысле обрекать себя на одиночество. Хорошо моему Копецу за моей спиной, уютненько. Но грех жаловаться, работает отлично. ВВС сейчас, это моя главная ударная сила.

— Слушай приказ, Иван Иваныч! Бомбёжки Литвы прекратить! До особого распоряжения, которого долго ждать не придётся. Все авиаполки Витебской области сосредоточить на самом ближнем аэродроме к Литве. Где такие есть?

— В Полоцке.

— Полоцк, Полоцк… — мысленно прокручиваю в голове карту. Да, это несколько ближе к Даугавпилсу, нежели из Минска.

— Подтянуть туда запасы бомб, если не хватает. В расчёте на три полные загрузки. По большей части мелкие, до 10 кг. Но нужны и крупные, нам надо разбомбить все три моста.

— Штук по пятьдесят ФАБ-100, чтобы наверняка, — заводит глаза кверху Копец.

— Хоть по сто. Бери любой ассортимент, нам сейчас не до экономии.

Меня ощутимо корёжит от собственных приказов. Собрать три авиаполка на одном аэродроме? Если немчура пронюхает, от них одни дымящиеся обломки останутся.

— О маскировке особо предупреди. Сам понимаешь, чем грозит такая скученность.

— Может тогда бомберы в Мачулищи переместить? Дальности им с избытком хватит. И с бомбами никаких проблем.

— Давай так. Действуй, — молодец, вовремя поправляет. У меня аж гора с плеч.

Копец скрывается за дверью, ему сейчас составлять приказ и отбивать шифровки. А я оскорамливаюсь, после небольшого перерыва опять достаю «Казбек». Докурив, ухожу в свой кабинет. Кое-что добавить надо к списку дел для Курдюмова. Мне в одном месте понадобится батальон лихих ребят из воздушно-десантной бригады. Копец прав, пока смутно, но план действий начинает вырисовываться. Конкретного места, куда зашлю десантников, ещё не определил, но уверенность, что они понадобяться, крепнет.

Через полчаса уезжаем на аэродром. Копец спохватывается, когда моя птичка готова к взлёту, и я направляю к ней стопы.

— Дмитрий Григорич, совсем забыл! У меня для вас сюрприз! — приходится напрягать связки из-за шума моторов.

— Иваныч, умоляю, не надо сюрпризов. Хватит на сегодня, — чувствую сам, как мои глаза переполняет подозрениями и опасениями.

— Хороший сюрприз, — хохочет Копец, — в Минске увидишь…

Уходит к своему самолёту. Став главкомом ВВС округа, послал врачей-запретителей в дубовый лес. Сильно злоупотреблять я ему не позволяю, но и полностью запретить хоть иногда садиться за штурвал язык не поворачивается. Человек неба. Жить без этого не может. Жалко наша медицина не достигла таких высот, чтобы зрение восстановливать. Хорошо, что только один глаз травмировал. Из полностью слепого и генерала бы не вышло…

Вдыхаю в салоне привычный запах. Смесь перегретого на металле масла, еле слышные бензиновые нотки, а армейскими сапогами пахнет везде, где они есть. Через пять минут перестану ощущать, это только со свежего воздуха. Самолёт выруливает на взлёт.

26 июня, четверг, время 10:00.

г. Минск, штаб округа.

— Паша!!! — удержать восторг внутри невозможно, ошеломлённо гляжу на сияющего Пашу Рычагова, — Ты, что здесь делаешь?! Проверять нас вздумал?!

Уже ощупываю, охлопываю, прижимаю к груди плотную литую фигуру генерал-лейтенанта. Рядом цветёт радостной улыбкой Копец, наша радость захлёстывает остальных генералов и старших офицеров. Озаботился я о присутствии всего состава. Точно по одному эпизоду кинофильма, когда у отрицательного антагониста главного героя переспрашивают: «Кого всех?», тот орёт подчинённому в лицо «Все-е-е-е-х!!!». И тот вызвал всех. Вот и я так же.

— Нет, меня к вам командировали. В помощь округу.

Блеск!!!

— Что?!! Из наркомов тебя пнули?! Класс!!! — мой восторг начинает фонтанировать с новой силой. Подточили гранит сталинского мнения мои хлопоты. Вполне возможно, надо сказать спасибо Лаврентию, кое-что надул я ему в уши, а тот своему сюзерену. Паша — не чиновник, он боевой лётчик. Иосиф Виссарионович разозлился не только из-за недопустимо высокой аварийности, которая, как выяснилось стараниями Лаврентия и моей подачи, вовсе не такая высокая. Сталин рассвирепел ещё от новости, что Паша покрывал своих командиров, по халатности которых произошла одна крупная неприятность, когда разбилось сразу несколько самолётов и не меньше десятка человек погибло.

Рычагов — боевой лётчик и поступил так рефлекторно, прикрывая товарищей. Так он привык в бою поступать, так же делал на посту наркома. Прикрывал боевых товарищей от гнева Сталина, который справедливо считает, что такие выкрутасы называются по-другому. Не прикрывал, а покрывал.

В этом, наверняка, есть и подтекст. Ты считаешь его классным лётчиком и командиром? Ну, и забирай себе. Хм-м, я заберу не только с удовольствием, но и восторгом. Так их ещё и двое! Я так понимаю, поодаль его жена стоит. Тоже лётчик в звании майора. Черты лица грубоватые, не женственные, но вопрос, что нашёл в ней Паша, отпадает сразу, как только замечаешь, как она на него смотрит. От такого взгляда про внешность сразу забудешь. Мгновенно утонешь. Глаза, кстати, яркие и красивые.

— Дмитрий Григорич, чтобы не забыть, — подаёт голос Болдин, — прибыла группа инженеров с Саратовского авиазавода. Уже разместились и приступили к работе в Красной Роще. Партия проката тоже поступила.

— Что-то мне это не нравится, — бурчу подозрительно, — целый ворох хороших новостей. Какие ж нужны плохие, чтобы уравновесить всю эту благодать?

— Так ведь они же есть, Дмитрий Григорич, — «радует» меня Болдин.

— Что?! Что ещё?!

— Так вы знаете. Даугавпилс под угрозой.

— Тьфу на тебя, Иван Васильевич, — с шумом выпускаю воздух из лёгких, — это уже давно не новость. Пожар у нас, Паша. Сейчас примешь участие в обсуждении…

Бросаю взгляд на Машу Нестеренко.

— Супругу твою пустить не могу, сам понимаешь. Пусть подождёт.

Через час ко всем движениям округа, — плановому подвозу боеприпасов и ГСМ, авиаразведке и мерам по уничтожению прорыва севернее Бреста, — добавляются ещё. Близ Полоцка в расположении одного из полков 50-ой стрелковой дивизии забегали вестовые, трезвонят телефоны, командиры батальонов спешат в штаб. Похожее движение происходит в казармах полка НКВД, квартирующего в Минске. Грохот и лязг платформ и вагонов, свистки паровозов на железной дороге, суета железнодорожников. Не проходит и четверти часа, как один за другим поднимаются в небо лёгкие бомбардировщики СБ 121-го авиаполка с одного из аэродромов в Могилёвской области и направляются в сторону Минска. С аэродрома рядом с посёлком со смешным названием Желудок (Гродненская область) поднимается эскадрилья грозных Пе-2 и тоже летит в сторону Минска.

Округ, циклопических размеров многоголовый и многолапый зверь, ощутив опасность с новой стороны, глухо заворчал и начал собираться для удара в новом направлении.

— Паша, сразу говорю, ты за штурвал истребителя не сядешь, — предупредительный выстрел прямо в загоревшиеся глаза Рычагова, когда он услышал о планируемых воздушных налётах.

— Дмитрий Григорич… — мгновенно начинает канючить Рычагов.

— Да, я — Дмитрий Григорич, — соглашаюсь тут же, — а ты, виват мой лысый череп, генерал. Поэтому хватит ныть. Не тебе объяснять, что такое слётанность, которой у тебя неоткуда взяться. О тактике немецких асов понятия не имеешь… да-да, конечно, испанский опыт. Полюбуйся на него напоследок и поставь куда-нибудь в шкафчик. Оттуда тебе мало что пригодится. О нашем опыте, да, мой родной, у нас выработана своя тактика, тоже никакого представления. Так что будь готов учиться!

Шевеления в округе начинаются до конца совещания. После первых решений, когда по штабу засновали связисты, порученцы, комиссары, разведка, связываюсь с Полоцком. С комдивом 50-й дивизии (генерал-майор Евдокимов Василий Павлович), как хорошо, что я оставил её на месте.

— Василь Палыч, здравствуй, — выслушиваю встречные пожелания здравствовать долгие годы, — подробный приказ получишь радиописьмом, а пока слушай обязательные для исполнения рекомендации. Выбери лучшую часть (в радиограмме будет указано: полк с усилением). Лучшую в боевом смысле, а не парадном. Вооружи его под завязку. Не по штату, а под завязку. Если есть у взвода два пулемётчика, дай им второй пулемёт. Боеприпасов тоже дай. Столько, сколько попросят и смогут унести и увезти. ЗСУ у тебя есть? Нет? Тогда батарею зениток с буксировщиками. Танковый взвод добавь. Да, всё под временное командование полка.

— Задача такая, Василь Палыч. Если город… нет, называть не надо! Если город занят, зацепиться за любой краешек. И тогда подтягивай туда всю дивизию и всех чужих — вон. Но если нет, остальным дёргаться не надо.

— Пошлю ещё батальон НКВД, городишко наверняка шпионами кишит. Не знаю, кто из них первым прибудет. Вам ближе, а им собираться быстрее. Пусть твой комполка согласует с ними свои действия. Оперативно комбат НКВД подчиняется твоему комполка, но не вздумайте их в лобовую атаку посылать. Башку сразу всем поотрываю. Это бывшие погранцы, каждый двоих твоих бойцов стоит. А то и троих. У них своя задача — борьба с диверсантами и шпионами.

Надеюсь, не подслушают, не в прифронтовой же мы полосе.

— Успеют наши занять город первыми — хорошо. Не успеют… ещё лучше.

Все, кроме Копца, который лучше всех приспособился к моим бьющим наотмашь эскападам, лукаво улыбается: знаем-знаем, шеф что-то снова затеял. Ничего я не затеял, просто успокоился. Ничего особо страшного не происходит. Ну, войдут немцы в город, ну и что? Потренирую ребят в режиме городских боёв, скоро пригодится. Мосты мы в любом случае перерубим, отбомбимся по скоплению войск на левом берегу, и плацдарм влипнет в окружение. Главное, не спешить и не суетиться. Ситуация та же самая, что и с Сопоцкинским пятачком. Для немцев это тяжёлый чемодан без ручки. Нести невозможно и бросать рука не поднимается.

Моя рука тянется к телефону. Нет, одёргиваю себя и отдёргиваю руку. Пусть идёт, как идёт, мне нервная реакция Москвы ни к чему. Не буду придерживать своих, чтобы позволить немцам войти в город. Что-то я раздухарился не на шутку. Как искусный боксёр на ринге опускает руки, открывается для удара и делает приглашающий жест: давай, действуй, вот он я, открытый и беззащитный. Нет, не настолько я искусен, опять-таки товарищ Сталин спросит: пачиму вы мэдлили, товарищ Павлов?

Но если войдут… я гадко улыбаюсь, Копец зеркалит меня, остальные поглядывают на нас с недоумением. Если войдут, река Двина станет для немцев естественным препятствием на много километров уже с той, нашей стороны. Главное на мою территорию их не пропустить уже по левому берегу, а я не пропущу. Когда летел сюда, ещё многого не знал. Появление Паши будто открыло шлюз хороших новостей. В самом начале совещания, которое всегда начинается с докладов о наличествующих силах, пошли эти новости.

Во-первых, комкор Никитин доложил, что в Смоленске идёт интенсивная подготовка пятнадцати тысяч новобранцев по нашей программе.

— Где только командиров для них взять? — мой вздох Никитин парировал тут же.

— Дмитрий Грыгорыч, так политруки же! Забыли? Их почти тысяча человек!

Точно!!! Действительно забыл, забегался. Я ж сам за неделю до войны вытащил из приграничных армий всех политруков ротного звена. Взводных и ротных командиров мне с избытком хватит! И на батальонное звено останется. Для полков и дивизий мы уж насобираем с бору по сосёнке.

— Так-так, — натурально потираю руки, — через пару-тройку недель будем иметь в Смоленске стрелковый корпус. А то и моторизованный. Пусть неполного состава, но боеспособный.

— Есть ещё остатки 11-ой армии соседей. Заняли границу Витебской области с Литвой, — добавил Болдин, — наберётся на полторы дивизии штатного состава.

А жизнь-то налаживается! 11-ую, так называемую армию, придётся усилить, переформировать и отформатировать, но это дело привычное. Мой округ по прозвищу дракон скоро отрастит себе ещё одну огнедышащую голову и лапу с мощными когтями.

Поэтому я успокоился. Моя задача минимум: превратить немцам лёгкую прогулку в кросс по минному полю, будет выполнена в любом случае. Фон Бок слишком долго перебрасывает стремительного Хайнца. Быстрее нельзя, пока подгонишь ж/д составы, погрузишься. Ехать ещё не один час и лучше ночью, а то мои бомберы нет-нет, да укусят. В спокойном режиме ехать пол-суток. Высаживаться в тылу надо так, чтобы до нас было километров сто, не меньше. Полтысячи вагонов только для танков, своим ходом они тоже могут дойти, что я могу только приветствовать, жгите ценное топливо больше, ещё больше… потому нет. Только железка.

— Мосты к Даугавпилсу надо обрушить. Все! — безапелляционно заявляю, будто кто-то со мной спорит. Их надо рушить в любом случае, прорвутся немцы в город или нет.

— Страшно не люблю этого говорить, Иван Иваныч, — с сожалением смотрю на Копца, — но мосты должны быть обрушены ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. Хоть полк бомберов на это положи.

Делаю паузу, чтобы проникся и продолжаю:

— Теперь давай думать, как это сделать с меньшими потерями.

— Пешки, — одним словом подаёт идею Копец.

— Пешки будут заняты. К тому же не всё же ими одними воевать.

Минут двадцать обсуждаем подробности авианалёта. На бумаге получается красиво, посмотрим, как выйдет на оврагах. Паша Рычагов только вопросы задаёт и смотрит на нас с уважением и лёгкой тоской от того, сколько он уже пропустил.

— Теперь пешки. Для них не менее важная работа. Вот это, — тычу пальцем в карту, — надо стереть с лица земли. На месте железной дороги и ж/д развязок должна остаться пустыня.

— Паневежис? — изумляется Болдин и всматривается в карту, чуть пальцем не водит. — Дмитрий Григорич, они же в Вильнюс всё отправят!

Почти все смотрят с удивлением. Копец, понятное дело, привычен, меня Никитин радует. Он морщит лоб, пытается что-то сообразить. Железнодорожная сеть Латвии, если исключить из неё Поневежис, позволит выйти на восток только по двум линиям. Шауляй-Елгава-Рига, это далеко от меня и потому не мои проблемы. И вторая магистраль: Каунас-Вильнюс-Даугавпилс. Даугавпилс будет доступен только со стороны Вильнюса, а там дорога идёт слишком близко к моему округу. Перерезать эту ниточку могу в любой момент. Но торопиться не буду.

— В Вильнюсе сформируется ударный кулак, — рассуждает Болдин, — могут ударить по Минску, могут сместить на восток вплоть до Даугавпилса. На этом отрезке везде есть возможность ударить нас в побрюшье… или вы хотите приходящие эшелоны тоже разбомбить.

— Не-а, — улыбаюсь гадко и с наслаждением. И смотрю на Никитина со значением. По моему примеру через четверть минуты на него смотрят все. И опять он меня радует. Молчит, но глаза загораются, как у кота, который засёк шебуршащую рядом мышку. Хм-м, кажется, я знаю, кто у меня станет следующим командармом. Странное дело, армию легче создать, чем командарма толкового найти.

— Об этом позже. Пока делаем схему удара по Паневежису.

Через час из Мачулищ вылетает тройка Яков, два Як-1 и один Як-4, разведчик с кинокамерой. Тот парень, разведчик уже за двести часов налетал. Одну машину в ноль износил, вернее, мотор, вторую сейчас пилит.

Эта тройка должна пролететь по маршруту, запомнить его. Разведчик проведёт фотосъёмку ж/д узла Поневежиса. Обратно мы решили проложить ещё один маршрут, резервный. Разработка военных операций непростое дело. Посты ВНОС задействуются. Кстати, надо их выносить на территорию Литвы. Подумаем. Кроме того, на заданные позиции выйдут зенитные средства, те же зенитные платформы подойдут или ЗСУ. Это отсечка возможной погони истребителей люфтваффе. Пара эскадрилий прикрытия наготове, опять-таки для горячей встречи нежелательных гостей.

27 июня, пятница, время 05:25.

Минск, аэродром Мачулищи (84-ый иап, 59-ая иад).

— Я, ваш командующий не разрешаю, а приказываю! — обращаюсь почти к полусотне лётчиков, в идеально ровном строю, внимательно ловящих каждое моё слово. — Приказываю вам быть хитрыми, подлыми и коварными бойцами! Вас называют сталинскими соколами! А сокол — птица хищная и кровожадная. Вы должны быть кровожадными, жестокими и беспощадными! Это враг! Они пришли, чтобы уничтожать нас и делать своими рабами. Они развлекаются тем, что расстреливают колонны беженцев и санитарные эшелоны! Не знали? Знайте! Они убивают ваших товарищей, выпрыгнувших из сбитых самолётов. И в воздухе и на земле. Делайте то же самое при каждом удобном случае! Не давайте им спасаться. Подготовка каждого лётчика обходится Германии в пять раз дороже, чем нашего. Одно! — поднимаю вверх указательный палец. — Только одно обстоятельство может спасти жизнь немецкому лётчику — сдача в плен! Немецких лётчиков мы можем терпеть только в двух видах: мёртвые или пленные. Других на нашей земле быть не должно.

Делаю короткую паузу.

— Вы получили боевую задачу. Сотрите всё в порошок! Оставьте за собой горящую пустыню!

Киваю Копцу, тот делает шаг вперёд.

— По машинам!!!

Лётчики срываются с места в бег. Никто не заставляет, сами несутся.

Не ухожу с поля, пока грозные бомбардировщики и юркие истребители не поднимаются в воздух.

— Здорово вы сказали, товарищ генерал, — восторгается Саша.

Ухмыляюсь скептически, но молча. Тебе по должности положено восхищаться. Но сказал я здорово, признаю, а как же.

Отсюда с пешками отправились Миги. Ишачки и чайки идут по своему маршруту, они взлетят с аэродромов Лиды. Оттуда до Поневежиса ближе, от Минска лететь им не с руки, слишком близко к пределу дальности полёта. Ещё один недостаток старых самолётов, 450 километров маловато будет.

Не торопясь, идём к штабу. На крыльце нас встречают комдив Туренко, который улыбается, даже когда не улыбается, и Копец. Рядом на скамейке сидит слегка мрачный Рычагов, с тоской смотрит в небо. Жену его мы отправили в Барановичи, в учебный центр.

— Всё по плану, Дмитрий Григорич. Группа истребителей из Лиды в воздухе.

— Хорошо. Ну, что джентльмены? Отправляемся? — авианалёт на части вермахта, атакующие Даугавпилс, мы решили посмотреть вживую. Кроме Копца. Хватит мне одного Паши. Таким количеством генералов, включая себя, самого любимого я рисковать не готов.

Жалко не видел налёт на Паневежис. Изучал результаты по докладам и фотографиям.

27 июня, пятница, время 06:40.

Литва, Паневежис, ж/д узел.

Схема ж/д узла Паневежиса это буква "К" в нокдауне. Мощный узел, две скобки-галочки впритык… Разведчик накануне «прощупал» зенитную оборону. Подразнил, попорхал над железкой и улетел. На карте появились метки.

Капитан Корнеев, командир эскадрильи пешек вместе с товарищами и зависшими сзади Мигами наблюдает за происходящим внизу. Не в первый раз капитан удивляется эффективности маскировки, стоит отвести взгляд на долю секунды — всё! Потерял стаю чаек из виду.

Ничего, скоро они себя проявят. Самолёты шли с небольшим снижением. Определить, точно ли за солнце за спиной способа нет, но примерно можно. Тени от кабины на носу не должно быть видно и ещё немного довернуть вниз. При этом направление — точно на цель. Короче, опыт нужен… х-ха! Началось! Внизу вспыхнули короткие стрелы, уткнувшиеся в неприметное место, — маскировочные сети у немцев тоже есть, — и тут же проявившие позицию зениток. Стая чаек принимается суетливо её расклёвывать пулемётным огнём и мелкими бомбами. Наши чайки — самые злые и хищные чайки в мире!

Штурмовики демонстрируют свою излюбленную тактику. Подкрадываются на небольшой высоте, перед атакой немного набирают высоту, затем пологое снижение с выходом на цель и пуском ракет. По сходящимся линиям летят ракеты, для зенитных расчётов наступает ужас беспощадной расправы. Счетверённые очереди шкасов перепахивают позиции так, что кошка не уцелеет.

— Внимание первой тройке! Заходим на первую цель, — вслед с отданной командой в душе поднимается злорадное ликование. Капитану, как и всем, врезалось в мозг напутствие командующего: мы должны быть хитрыми, подлыми и вероломными. Таковы правила, которые принесли они. Теперь их салом будем бить по ихним сусалам.

— Я пришел к тебе с приветом! — начинает декламировать капитан, заходя в режим пикирования и внимательно следя за прицелом. Внизу как раз эшелон сворачивает на одну из веток ближней «скобки». Ему нужен дальний конец, по середине и второму концу ударят ведомые.

Штурман в ответ на стихи издаёт одобрительный смешок.

— Рассказать, что солнце встало. Сброс!

Пара ФАБ-100 срывается с подвесок. За ней тут же вторая. Дюжина бомб с усиливающимся свистом, который лётчики, конечно, не слышат, несётся на короткое, в одно касание, свидание с землёй. И всеми, кому «повезёт» оказаться рядом.

— Что оно горячим светом

— По листам затрепетало! — пилот, штурман и радист восторженно орут хором. И друг другу и по эфиру.

— Есть попадание! — влезает штурман, когда остальные переводят дух.

Выводя самолёт из пологого пикирования с поворотом, капитан поворачивает голову. Его затапливает волна ликования. Есть не только попадание, разорвавшее эшелон на две части, есть и угодившие рядом. Большая часть эшелона завалена набок.

— Седьмой! — вызывает капитан и, получив ответ, отдаёт команду. — Скинь одну кассету.

Две пешки уходят на разворот, одна отделяется и заходит на эшелон. Через несколько минут облако мелких бомб накрывает эшелон, корёжит и рвёт его в клочки. Впереди тем же самым занимаются ещё три тройки. Рвут узел, соединяющий «скобки», и вторую «скобку».

Трясёт землю, вверх летят комья земли, искромсанные осколками шпалы и покорёженные рельсы. Иногда части человеческих тел с остатками формы цвета фельдграу. Команды бомбить эшелоны не было, но стояло их много, и стояли они на путях. Постояли бы в сторонке, может, и уцелели бы.

Обратно воздушная эскадра возвращается на высоте не больше километра. Сначала на высоте в четыре километра уходит на восток, сбивая след, снижается и сворачивает на юг. Теперь сверху их заметить крайне затруднительно.

Зато замечают снизу. Корнеев не смог пройти мимо соблазнительной колонны. Танки, грузовики, бронемашины… жалко бомб не осталось. Корнеев, трясясь от смеха, ведёт эскадрилью неровной цепочкой вдоль колонны. По колонне густой метлой проходит шквал пулемётного огня. На высоте около километр, да сбоку, это можно делать безнаказанно.

Смеялся капитан от выкрика одного из товарищей.

— Добро пожаловать в советскую Литву!

Потеряв всего три чайки, эскадра возвращается домой. Штурмовики, вот кто настоящие смертники. Правда, был сбит У-2 с вывозимым лётчиком. Нарвался на зенитку. Два других лётчика погибли на месте.

27 июня, пятница, время 09:15.

Литва, Даугавпилс, окраина города напротив шоссейного моста.

Комроты Ханаев аккуратно осматривает противоположный берег. Район Грива захвачен немцами, на побережье почти никакого движения, но в один просвет в конце улицы, параллельной мосту, постоянно что-то мелькает. Машины, иногда танки, двигаются в обе стороны. Танки, понятное дело, едут в сторону моста.

Концентрация танков на той стороне моста его не пугает. Мост они пристреляли ещё вчера. Батарея 82-мм миномётов, рассосредоточенная по ближайшим улицам, вчера наглядно показала немцам, что соваться на мост не стоит. Прямое попадание или близкий разрыв даже танк сильно огорчит.

На улице, ведущей на мост, два подбитых танка. Они вчера спешили, сильно спешили, поэтому рванули к мосту без разведки и регонсценировки. Выскочивший из боковой улицы БТ-7 чуть не столкнулся с немецко-чешским Pz.38(t). Наш лихой экипаж среагировал мгновенно. Не сбавляя скорости, прыгнул навстречу, но не по-дурацки в лобовую. Он остановился сбоку, немцы или не успели выстрелить или промахнулись. Опомниться не успели, как БТ-7 влепил снаряд в бок башни. С расстояния в пару метров броню лёгкого танка, — нечаянная дуэль случилась справедливой, — можно и ломом вручную пробить.

За победу в поединке пришлось заплатить. Танк был не один, за ним в ста метрах шёл другой, тяжелее и мощнее. 50-мм снаряд сковырнул башню БТ.

Но экипаж танка, пусть ценой своей жизни, прорыв остановил. Уничтоживший его немецкий танк не стал так же без оглядки прыгать вперёд. Медленно пополз вперёд, водя башней по сторонам. И заметно быстрее пополз назад и дальше через мост к своим, когда вокруг начали рваться мины. И правильно сделал, наш танк тоже был не один.

Танку удалось уйти, а вот его пехотному сопровождению — нет. До отделения солдат в мышиной форме остались лежать на мостовой. И ещё, до этого места, пол-взвода, вперемешку с его бойцами. Ну, сейчас-то своих прибрали.

Так что танков Ханаев не боялся. А ещё его сосед, ротный-3, такой же старлей, как и он, Гальперин исхитрился втащить зенитную 25-мм пушку на третий этаж здания. Ну, ладно, там лестницы широкие, какое-то старое здание, но как он зенитчиков уговорил? Теперь из одного окна на мост сбоку смотрит скорострельная пушка. И не по-идиотски высунув ствол из окна, из глубины помещения глядит.

Ханаеву надоело наблюдение, отдал бинокль сержанту и теперь вертит в руках трофейный автомат. Как с ним обращаться, понял быстро, спусковой крючок, ствол с мушкой и многое другое на любом оружии имеет схожий вид и одно назначение. З-забавно! Механизм затвора, возвратного механизма практически не отличается от ППД. И прицельная планка, на сто и на двести метров. Всё. Оружие ближнего боя, чуть лучше пистолета. Для городских боёв нормально. Нет, судя по тому, что мгновенно положили пол-взвода, не нормально, а здорово. Если бы не подошедший танк, тот самый…

Удобная штука, — решает старлей, — берём.

— Как здорово, что вы подоспели, — говорит красноармеец из местных, — как только эти переодетые мост захватили, мы думали — всё.

С переодетыми трудностей не возникло, — вспоминает Ханаев, — как только вышли к мосту, сразу заметили, что они с немцами в одной компании. Всех и вышибли на ту сторону. Может и не всех, но город сейчас погранцы шерстят. У этих ребят не забалуешь.

— А чего вы окруженцев не организовали? — слегка невнятно, не отрываясь от бинокля, спрашивает сержант-наблюдатель. — Так и собирались неполным батальоном город защищать?

— Говорят, пробовал наш майор, — отмахивается паренёк, — а они глаза по пятаку: у нас патронов нет. У нас тоже боеприпасов — кошкины слёзки. Вот и…

— Товарищ старший лейтенант! — оживает постоянно слушающий эфир связист. — Воздух!

Ханаев тут же жестом даёт команду связисту на телефоне, тот передаёт предупреждение по подразделениям.

— Командир, шевеление на том берегу, — докладывает наблюдатель. Ханаев смотрит сам. Хороший ход! Наши миномётчики сейчас по норам и стрелять не смогут. Вот-вот пойдут танки с броневиками, и начнётся карнавал. Только они про зенитку, их поджидающую, не знают. Лишь бы сосед слишком рано стрелять не начал. Лучше уж пару танков пропустить, чем обнаружить себя раньше времени. С парой танков они справятся, бутылками с бензином они запаслись.

Так, а что там с командой «Воздух!»? Ага, — губы старлея раздвигает улыбка, больше похожая на оскал. Кое-кто отменяет эту команду. Комполка их заверял, что командующий их без своего внимания не оставит. Да они и так чувствуют. Никогда до вчерашнего утра старлей не общался с такими добрыми и щедрыми снабженцами. Чуть ли сами не совали им всё, что есть. Он не успевал проговаривать нужное название, как уже получал положительный ответ, и бойцы шустро таскали ящики и мешки.

От щедрот они тут же отсыпали боеприпасов местным. Когда дали им вдобавок ко всему ящик гранат, те чуть не плакали от счастья. А чего им жалеть? Они теперь свои. Комполка, долго не думая, приказал всех записать в полк.

— Мы в 23-й дивизии числимся… — попробовал возразить майор Еськов.

— Вашей дивизии уже не существует, — спокойно огорошивает его комполка, — а если проявится, то вас мы вернём. Рядовых наберёте из новобранцев. И вообще, как я вас буду снабжать, если вы чужие? Ты, майор, с сегодняшнего дня мой зампотылу, как раз у меня его нет. Ставлю первую задачу: набери себе отделение бойцов, постарше и похозяйственнее. Займёшься сбором трофеев…

— Машина нужна, — мгновенно пришёл в себя майор.

Ханаев ещё услышал, что с машиной комполка его обломал, и ушёл заниматься своей ротой. Смешной результат пока получил их полк. Несмотря на потери, возрос в численности. Никак не меньше, чем на полноценную роту. Вот и он получил пополнение из худо-бедно обстрелянных бойцов.

Капитан продолжает скалится, глядя в бинокль. Команду «Воздух!» отменила команда «Аларм!» или что там кричат немецкие лётчики в таких случаях. В эскадрилью немецких бомбардировщиков откуда-то снизу вцепилась стая И-16. Авиация тут, именно тут, может быть только из одного места. Их славного и непробиваемого округа. Значит, командующий где-то рядом, как обещал. Он, уже без бинокля, всмотрелся в яркое небо. Не видно.

— Иди сюда! — Ханаев подманивает пришлого бойца и суёт ему бинокль. — Смотри, как надо воевать.

Конец главы 19.

Глава 20. Даугавпилс и всё, что рядом

27 июня, пятница, время 09:35.

р. Западная Двина, небо над Даугавпилсом. Борт № 1 ЗапВО, ТБ-7.

Что-то меня равнодушие какое-то охватывает. Отчётливо осознаю один из главных военных секретов науки побеждать. Надо подловить противника, когда он на горшке сидит. Со спущенными штанами он беззащитен. Именно так вермахт всё время и поступает. А теперь и я. Только с ними.

Внизу, близ автомобильного моста, в полном соответствии с методикой вермахта и люфтваффе точно так же делает эскадрилья ишачков. Прихватывает лаптёжников за яйца. Фрицы до того обнаглели, что отправили их без прикрытия. Юнкерсы пытаются сбросить бомбы хотя бы на наш берег, уже не помышляя о пикировании и прочих манёврах, кроме уклонения от густых плетей шкасов.

Не помогает. Шлёпаются кувырком один за другим. Кто-то сегодня звёздочек под кабиной пририсует.

— Товарищ генерал! — лейтенант-наблюдатель и корректировщик огня показывает головой на север. Понятно. Как припекло, так и думать забыли, как бы со стороны солнышка зайти. На помощь штукам поспешает полтора десятка мессеров.

— Связь с летунами! Быстро! — команда запаздывает, связист уже орёт позывные в трубку.

Несколько секунд и тёплая эбонитовая трубка у меня в руках.

— Я — Ворон, приём.

— Я — Карась, на связи, Ворон.

— Карась, к тебе на свидание бегут. Худенькие такие. Десятка полтора красоток с Севера. Приём.

— Ворон, вас понял. Отбой связи.

— Отбой.

— Стриж, я — Ворон, приём.

Стриж это восьмёрка Мигов, привычных к взаимодействию с ишачками. Пасутся за рекой на небольшой высоте. Направляю их в примерную точку встречи ишачков и мессеров. Худенькие красотки это они. Помню по прошлой жизни, что мессершмитты окрестили «худыми». И Стриж подойдёт по канону, со стороны солнца.

Пять лаптёжников, которым повезло, улепётывают. У истребителей с обеих сторон свои развлечения, и под шумок подлетают СБ. Первая волна. Я уже чуть в стороне. А это что там? М-дя… совсем мои немецкие оппоненты расслабились. Чуть не в открытом поле в паре километров от города стоит крупная группировка. Там всё, и машины, и танки… зениток не вижу. Ага, кажется вот они, а почему в походном состоянии? И вот у того лесочка должны стоять. То есть, я бы там поставил. Чтобы прикрыть со стороны реки.

— Селезня-2 мне! — требую у связиста.

Вторую волну СБ брошу на то скопление. Хрен с ним с железнодорожным мостом! Там кто-то, — подозреваю, что наши, — поставил посередине моста подозрительный вагон. Подозреваю, заминированный. Остроумно! Немцы боятся его трогать. Можно попробовать сдвинуть, но это шумно, надо паровоз подгонять. Или хотя бы танк. Тогда нашим достаточно ударить из пушки. Даже не заминированный вагон при этом самотрансформируется в неслабую баррикаду, сойдя с рельсов.

Что у нас там с шоссейкой через речку?

— Товарищ генерал!

— Фердаммтэ шайсе! — успеваю и без крика лейтенанта заметить в последний момент, как на мост рушится СБ и тут же исчезает в яркой даже среди яркого дня вспышке. Видимо, бомбы сдетонировали. От одного горючего такого взрыва не будет.

Лейтенант косится на меня с огромным недоумением. Изнутри поднимается волна шалого веселья вместе с мыслью: вот так глубоко законспирированные разведчики и палятся. Отвечаю ему подозрительно суженными глазами. Так-так-так, а ты откуда у меня взялся? Ага, совсем недавно из училища пришёл, волну онемечивания всего округа не застал. А я хорош, скоро думать по-немецки начну. Это же у меня непроизвольно вырвалось.

— Что я сейчас сказал, товарищ лейтенант?

Пожимает плечами, подозрение в глазах не тает, а куда-то прячется.

— Очень плохо, товарищ лейтенант, — в моих глазах скорбь и осуждение. — Как ты будешь подслушивать немецкие переговоры, если языка не знаешь? Я тебе скажу прямо и ответственно: какой бы ты подвиг не совершил, ты даже старшего лейтенанта не получишь без знания языка.

— Сержант, что я сказал? — он связист, должен знать.

— Ругательство, товарищ генерал, но с точным переводом затрудняюсь, — бодро докладывает сержант, — слишком много вариантов. Блядский высер, например, подойдёт.

Совместно уже с сержантом осуждающе глядим на лейтенанта. Зажали бедного в коробочку, снизу и сверху. Лейтенантик теряется. А моё не самое любимое, но самое частое ругательство сержант запомнил, надо же…

Ладно, это всё весело, конечно… а лётчик молодец, надо его посмертно к награде представлять. Программу минимум мы выполнили, у автомобильного моста обрушен пролёт. Под постоянным огнём они его не отремонтируют. Гляжу на железнодорожный. Он всего лишь повреждён, пешком пройти можно. Но только пешком, в середине дыра, в которой застряли остатки заградительного вагона.

По итогу налёта я потерял пять СБ, три ишачка и восемь лётчиков. Неприятно, но с противоположной стороны семь юнкерсов и четыре мессера. Та группа красоток сбрызнула сразу, как только на них сверху обрушились Миги. По самолётам 11:8 в мою пользу. Бросил удовлетворённый взгляд на разгромленное скопление техники. Там считать трудно, сфотографировали и улетели.

— Товарищ генерал, шифрограмма от 49-го полка, — докладывает связист и отдаёт текст мне. За расшифровку берусь сам, сержанту некогда, он в эфире.

Что у нас там? Ага, передовые части 21-го мехкорпуса вошли в город. Просят связи со мной. Охо-хо, зашифровывай теперь ответ…

«Командующему 21-м мехкорпусом. Частота для временной связи 2.48 мгц, резервная — 2.80 мгц. Жду до 11:00. Генерал армии Павлов».

Связист с пулемётной скоростью отстукивает ответ. Телеграфная связь надёжнее и дальнобойнее в два раза, но такая тягомотная. А теперь ещё и ждать придётся.

27 июня, пятница, время 14:10.

г. Минск, учебный полигон 20-го корпуса.

— Вас зум тойфл ист дас? (что это за хрень? — вольный перевод), — показываю рукой немцам на Т-III.

Всё трофейное, и танки и немцы. Кое-что я заметил, наблюдая за немцами в бинокль. Но издали подробно не разглядишь, а тут Анисимов, — не тот Анисимов, что директор авиазавода, а полковник, начальник боевой подготовки, — трофейный батальон танков подогнал. Не весь, в основном, он ещё в пути, только первая партия прибыла. Шесть танков Голубеву отдал, по два самых серьёзных: Штуг, Т-III и Т-IV, пусть изучает и пользует.

Итак, почти батальон танков понемногу прибывает к Никитину. И что я, сука, вижу?!

— Это что за поеботина, я вас спрашиваю?! — распаляюсь на жмущихся к родной машине троицу немцев. Один механик-водитель, второй — командир танка и третий — гауптман.

Немчура растерянно переглядывается.

— Ферштеен ду нихт? — Не понимаете? Подскакиваю к танку, хлопаю по люку в башне танка, — Вас ист дас, суки?! Что за херня, я вас спрашиваю?!

Делаю знак нашему механику, танкисты тоже крутятся рядом. Шустрый сержант понимает без слов, запрыгивает в машину. Через пару секунд открывается боковой люк в башне.

— Комм цу мир, морда фашисткая! — грубо, за плечо подтаскиваю гауптмана ближе к башне.

— Это что, блядь, за хуйня?! — ору ему в морду. Немец растерянно хлопает белёсыми ресницами. Опять не понимает. Перевожу дыхание, надо успокоиться…

Мои командиры, моя свита, свита Никитина, сам Никитин, генерал Михайлин с адъютантом, — вызвал и его, как главного по новым вооружениям, — стоят с непроницаемыми лицами, но откуда-то сзади уже раздаются сдавленные смешки.

— Хий зи мал! Сюда гляди, Фриц! — тычу пальцем в люк. — Машиненгевер, цвёльф унд зибен, пробьёт, сука, насквозь!

Люк, действительно, тонкий. Всего сантиметра полтора, сталь такой толщины прошьёт любая пушка любым снарядом. И ДШК пробьёт.

Обхожу танк с другой стороны и ахаю. С другой стороны тоже, блядь, такой же люк. Это полный пиздец! А внизу они такой же люк не прорезали? Чтобы любая мина весь танк просквозила? От нижнего люка до верхнего? А подать мне сюда немчуру! Два конвоира из погранцов подтаскивают немцев ко мне, как нашкодивших щенков. С трудом сохраняют непроницаемое лицо.

— Найн, найн, — лопочет гауптман на мой вопрос и начинает что-то долго рассказывать. Внимательно слушаю, остальные тоже напряжённо прислушиваются, а я внимательно присматриваюсь. Тот, кто слушает — пытается что-то понять, значит, с языком знаком. А у кого лицо отстранённое, с теми я при случае разберусь.

По мере длинного рассказа с жестами и возгласами типа «пух-пух!», — стрельбу изображает, — начинаю натурально багроветь от праведного гнева.

— Нет, вы слышали? — обращаюсь к своим. — Вы это слышали?! Для стрельбы, блядский высер, из личного оружия! Ты понимаешь, морда фрицевская, что несёшь? Вы на утиную охоту сюда приехали?! Что, блядь, за неуважение к Красной Армии?! Фердамтте шайссе!

Хватаюсь за голову и снова, мешая немецкую и русскую речь, ору на немца. Двое его подчинённых давно забились бы в уголок. Энкавэдэшники не дают.

— Это такой хитрый план Гитлера? А что? Снаряд ба-бах в бок! И насквозь через всю башню, даже взорваться не успеет. Главное, пригнуться вовремя…

Мои командиры уже не могут сдержать улыбок. Кто-то за их спинами уже подвывает от восторга. Что-то я своего Саши не вижу…

— А что, товарищи? — обращаюсь к своим ребятам. — Классная штука на охоту ездить. Картечница есть, пуля броню не пробьёт, а то мало ли. Вдруг соседний охотник сдуру в твою сторону шмальнёт. От медведя можно спрятаться. Хулиганов всяких шугануть.

Немчура исподтишка переглядывается. Полностью русскую речь они не понимают, но общий смысл им уже известен. Русский генерал считает, что их танк — шайссе.

Никитин оказался самым смешливым, не выдерживает, начинает мелко трястись. Восприняв это, как разрешение, начинают открыто ржать все остальные.

Кто-то может сказать, что де не достойно многозвёздного генерала такой цирк устраивать. Но, во-первых, само попёрло и это не главное. Главное — во-вторых. Невозможно боятся того, над кем хохочешь. Что, немцы наступают? Щас мы их! Такое отношение должно быть у моих ребят. И оно таким будет!

А вот штуг мне понравился. Немецкое штурмовое самоходное орудие. Никаких излишеств, повышающих комфорт и уязвимость, нет. Серьёзная вещь.

— Гут машине, — сижу на башне, предварительно облазив изнутри и снаружи.

Приободрившиеся немцы наперебой рассказывают, расхваливают самоходку. Ключевые места перевожу для своих. Не все всё понимают.

— Товарищи, вещь хорошая. Конечно, со свойственными самоходкам ограничениями, но это понятно. Вращающейся башни нет, горизонтальный угол наведения — двадцать пять градусов…

Ну, и всё остальное. Закончивший обстоятельный рассказ гауптман почти победно оглядывает моих командиров. Оправдался за немецкую оборонку.

— Ну, хоть здесь всё в порядке! — шумно выдыхаю я. Командиры опять хихикают.

— Товарищи! — хлопаю рукой по броне. — Письменного приказа не будет. Но вы знайте, тот, кто пригонит мне такую хорошую вещь, целенькую, получит Героя. Рядовой или сержант. От командиров жду партию в пять машин. Если меньше, тогда орден.

— Товарищ генерал, — ко мне обращается лейтенант из свиты Никитина, — немцы спрашивают, что вы говорите. Перевести им?

— В общих чертах, — мгновенно решаю я, — и скажи им спасибо за такой подарок.

Немцы внимательно слушают, «я-я», затем расцветают в улыбках. Немного глупых. А что с них взять? Гансы.

Всё в порядке оказалось и с танком Т-IV. За исключением наличия дурацких люков на боках башни. На этот раз я просто ткнул пальцем, немцы смущённо понурились. Ничего больше не сказал, мои командиры опять сдавленно хихикали. Не зря прошёл сегодняший день.

27 июня, пятница, время 16:20.

г. Минск, штаб округа.

Генералов и штабных разогнал по делянкам, сам заканчиваю с бумажными делами. С особым удовольствием подписываю представление на Анисимова. Два представления, на Героя и на следующее, уже генеральское звание. Честно заработал. Операцию по ликвидации прорыва провёл блестяще. И я же обещал сегодня Героя каждому, кто мне пяток штугов пригонит. А он до сотни танков и бронемашин мне обеспечил. Если у меня будет такой приток трофейной техники, там ещё полторы сотни автомашин, и это только уцелевших после всех обстрелов и бомбёжек, то я и без центральных поставок проживу. На одних трофеях.

Лётчиков надо наградить. И тех, кто Паневежский ж/д узел обнулил и тех, кто мосты в Даугавпилс разбомбил. За сбитые самолёты не беспокоюсь, там Копец озаботиться, у лётчиков жёсткая шкала. Двадцать сбитых самолётов — пожалте к Герою. Ордена за другие подвиги.

Кладу подписанные представления в папку, при случае закину в наркомат. В Москву всё равно должны вызвать, дела в целом на фронте идут не очень. Не так плохо, как хотелось бы немцам, но не блестяще.

Лелюшенко, командир 21-го мехкорпуса выпросил мой 49-ый полк. Два дня, пока он будет обживаться в городе, полк простоит в городе. Полоцкая дивизия уже сооружает понтонный мост через Двину. Им надо закрывать брешь в восточной обороне округа. 49-ый полк сразу двинет за ними, как снимется с позиций. НКВД тоже забирает своё подразделение. Вернее, его перебрасывают охранять тылы Полоцкой дивизии. Так я буду 50-ую дивизию называть. Не официально.

Поближе к Вильнюсу перебрасываю кавдивизию из Белостока и батальон десантников, которые сейчас разместились южнее Слуцка. Есть у меня насчёт Вильнюса планы и опасения.

У-ф-ф-ф! Вроде всё. Откидываюсь на стуле, с наслаждением потягиваюсь.

Шифрограмма в наркомат обороны № …

Западный фронт. От 27 июня 1941 года

Докладываю, что сегодня, примерно в 11 часов утра был разбомблен ж/д узел г. Паневежис. Ожидаемое время восстановления работоспособности железной дороги в районе г. Паневежис — не меньше недели. Было уничтожено пять эшелонов с грузом. Вследствие этого прогнозируем паузу в военных действиях в центре Северо-западного фронта. Просим учитывать этот факт при планировании действий Севзапфронта.

Командующий Западным фронтом, генерал армии Павлов.

27 июня, пятница, время 19:05.

г. Минск, квартира генерала Павлова.

— Папочка, а когда ты Гитлера убьёшь?

От неожиданности на мгновенье останавливаю ложку у рта. Мы все сидим, ужинаем. Борька пока дома, усиленно готовиться к экзаменам в артучилище. Всё по заветам отца.

— Дочь, ну ты чего? — отмираю наконец. — За ужином такие вещи серьёзные спрашиваешь.

Борька хихикает, жена улыбается.

После ужина неторопливо пьём чай. Адочка перебралась ко мне на колени.

— Мы, Адочка, пока только отбиваемся. Какой там Гитлер? Поди доберись до него.

— Хорошо отбиваемся?

— Мы-то хорошо, а вот соседи не очень… — тяжело вздыхаю, — Литва почти вся под немцами. Слышала небось по радио, что Вильнюс три дня назад взяли?

Адочка так усиленно кивает, что чуть чай не расплёскивает.

— А рядом с нами бомбоубежище строят, — докладывает дочка.

— Вот и будешь там прятаться, если что.

— Пока не приходилось, пап, — встревает Борис.

— Потому что ваш папа, — глажу Аду по пушистой головке, — хорошо командует, а красноармейцы хорошо воюют.

Жуть, как я соскучился по мирной семейной обстановке. Хотя мой генерал устроен так, что через какое-то время в семье начинает скучать по армии и наоборот. Но армия ему надоедает медленнее, а за ним и я.

— Из нашего класса четверо в артиллерийское идут, — в свою очередь сообщает Борька.

По глазам вижу, страсть, как не терпится повоевать. Терпи и учись, друг мой, и будет тебе ратное счастье. Если оно вообще существует.

Переходим в комнату, снаружи светлый день, свет включать не нужно. Одобрительно гляжу на заклеенные бумажными полосами окна, свернутые кверху плотные шторы. Их опустим, когда стемнеет. За режимом светомаскировки строго следят военные патрули, ночью в каждом доме дежурная смена из жильцов. Тоже присматривают.

— Мама с Боркой вчера дежурили, — Адочка трещит, не переставая. Надо успеть выложить все новости папе, а то опять на несколько дней исчезнет. Отпускаю генерала, пусть общается, а мне надо подумать.

Как уже отмечал про себя, нет худа без добра. Фон Боку ничего не остаётся, как ударить с севера. Близ реки Двины, рядом с Даугавпилсом не очень удобно. Места, где можно ввести танки, наперечёт. Такая редкая сеточка дорог. Их перекроет Полоцкая дивизия, которая уже топчет ногами, гусеницами и колёсами понтонный мост в пятидесяти километрах к востоку от Даугавпилса. Передвижения и контроль воздушного пространства над переправой — за эскадрильей воздушных наблюдателей. Десятки фотоснимков просматриваю каждый раз, когда прихожу в штаб. Самый важный пакет дублируется, полный комплект — в Барановичи. Собственно, там эскадрилья и базируется, это основной элемент авиаразведки. Все самолёты — Як-4. Их сейчас не выпускают, но мотор сменить на новый всегда можно.

Итак, фон Бок у реки Двина действовать не сможет по многим причинам. С той стороны реки сформируется новый рубеж обороны, подтянутся войска. Кто там знает, с какой ноги очередным утром встанет товарищ Сталин? Вдруг прикажет ударить во фланг, отомстить за отнятую Литву? Опять же генерал Павлов неожиданный ход может сделать. А коммуникации растянуты и под постоянной угрозой авиаударов ВВС западного фронта.

Местность тоже не располагает для массированного удара. Болота, низины, большое количество озёр, как луж на плохо асфальтированной дорожке, речки с огромным количеством притоков. Там её величество Двина собирает водную рать с изрядной территории.

Нет, Полоцкой дивизии массированный удар не грозит. А вот полуторакалечной 11-й армии, что разместилась на удобных и сухих возвышенностях, грозит. Ни одного фактора, усиливающего оборонительные позиции Полоцкой дивизии, там нет. Кроме одного, и то сомнительного. Они все — обстрелянные бойцы, а за одного битого двух небитых дают. Это, конечно, но они отступающие. Есть чувство победителя, а есть проигравшего. У них могла появиться вредная привычка проигрывать.

На месте фон Бока я бы присмотрелся к этой возможности. Одно плохо, чего он не может не понимать. Слишком близко к моему округу, в какой угодно момент могу перерезать эту веточку, почти в любом месте.

Значит, в эту ловушку, а это может стать именно ловушкой для ударной группы, он не полезет. Не будем на этой возможности окончательно ставить крест, но жирный знак вопроса тут маячит.

А вот что должно быть для него соблазнительно, так это удар со стороны Вильнюса. Я давно к этому готовлюсь, и как бы ни берёгся, наверняка он об этом знает. И что ему делать? Ясно, что будет концентрировать большие силы. Ему нужно не менее пятисот танков. И самолётов штук восемьсот. Тогда мне станет жарко. Соразмерных воздушных сил противопоставить не могу, мне ещё границу на западе держать надо и за югом наблюдать. У меня всего самолётов осталось тысяча с хвостиком в сотню. Не за счёт потерь, что обидно. Потерял я всего пару сотен. Но ещё почти столько же стоит на приколе. Моторесурс исчерпан, а Родина пока… не то, чтобы молчит, но пара десятков Яков это ни о чём.

В итоге фон Бок легко обеспечит полуторный перевес в воздушных силах, примерно такой же в танках, про личный состав вообще молчу. По численности и в три раза перевес может быть. После этого связав мои силы у Минска в обороне, ударит вскользь в направлении юго-востока, в обход города. Выйдет на свободное пространство и начнёт громить мои тылы.

Концентрация таких сил обойдётся ему дорого. Фон Лееб останется без поддержки и остановит наступление. Или хотя бы не так весело будет продвигаться.

Мне придётся устраивать кучу малу, собачью свалку. Он ударит по моим тылам, а я ударю ему в хвост. Жарко будет обоим. Но у меня бродили в голове какие-то смутные идеи. Не зря же я разнёс Паневежис. Тем самым оставил немцам на ближайшую неделю только два направления движения войск. На север, в сторону Риги, и на юг, в сторону Вильнюса. А что, если…

Так и сделаем…

— Папочка, зачем ты так улыбаешься? — Адочкино недоумение заставляет стирать с лица непроизвольную гадкую ухмылочку.

— Адка, а чего ты не рассказываешь, во что вы во дворе играете? — в словах Бориса неприкрытое ехидство.

— Ничего интересного… — бурчит Адочка и хмуро смотрит на брата. Борис хихикает, перевожу вопросительный взгляд с одного на другую.

— В войнушку они играют, — поясняет сын, — мальчишки воюют, а девчонок определили в санитарки, они раненых вытаскивают.

— Хорошее дело, — Ада чуть светлеет лицом от моих слов.

— Есть у нас во дворе Стёпа Коваленко, розовощёкий такой пузан… — рассказывает Борька.

— Короче, типичный Стёпа, — мой комментарий веселит всех.

— Да, — подтверждает Борька, — типичный Стёпа и хитрован.

Из рассказа Бориса, который пару раз случайно наблюдал детские игры и бурчания Ады, вырисовывается картинка.

— Бы-Дыщь! — выкрикивает парнишка, выглянувший из-за угла и «выстреливший» из «винтовки». — Убит!

— Ранен! — категорично возражает толстопуз и, картинно зажав плечо рукой, с героическим стоном, долго и драматично «падает» на землю.

— На помощь! Я ранен! — через пару секунд взывает «раненый».

К нему подбегают две девочки с белыми повязками на рукаве, — это Ада и её подружка Вилена, — с трудом приподнимают страдальчески стонущего пухлощёка. Потом, запинаясь и шатаясь под тяжестью объёмного тела, волокут в сторонку. В «госпиталь».

— Что характерно, — комментирует Борис, — два раза я мимо проходил. И оба раза они этого толстяка тащили. Как только у них пупки не развязались? Этот пухляш то и дело прямо виснул на них, лебедь умирающий.

Переглядываюсь с Шурой, давлю смешок.

— А что? Всё правильно. Бойцы воюют, медсёстры раненых вытаскивают, — раздумываю я. — а что дальше в госпитале делаете?

Выяснилось, что ничего особенного. Пузан отдыхает, девочки его строго развлекают. «Лежите спокойно» и тому подобное.

— Так не пойдёт, — решительно заявляю дочке, — лечение это серьёзное дело. Нельзя к нему относиться так безответственно. Во-первых, надо сделать несколько уколов…

В процессе интеллектуального штурма выясняем, что невдалеке растёт шиповник. Так что есть, чем колоть.

— …потом надо сделать операцию, а для этого зафиксировать раненого. Привязать его за руки и за ноги. Сделать дренаж… — покопавшись в памяти, рассказываю, что могу вспомнить. Может, и не точно. Пришлось объяснять, что такое дренаж. Знать бы ещё… ничо, выкрутился.

— Потом вытащить пулю и зашить рану…

Пришли к выводу, что для этого надо, прищипывая кожу, колоть иголкой — шипом в места наложения швов.

— В конце забинтовать (любой тряпкой) и отправить в тыловой госпиталь.

— Куда это? — морщит лобик Ада.

— Да домой же, — вразумляет Борис.

— …выписываете сопроводительный документ…

— Даёте пинка, — расшифровывает Борис. Я не спорю.

— Всё, — заключаю я, — и больше в этот день он не играет. Пусть сидит дома и лечится. А то понравилось ему, видишь ли, на девочках кататься. Хитрая толстая морда.

— Стёпа, одним словом, — заливается хохотом Борька. Адочка заводит глаза под потолок, старательно запоминает процедуру «спасения» тяжелораненого.

— Запомни, дочка, главное. Должно быть страшно и больно, — даю последние наставления моей юной боевой санитарке, — а то всем так захочется, лежать под приглядом заботливых красавиц. Вместо того, чтобы воевать.

28 июня, суббота, время 08:10.

г. Минск, штаб округа.

— Ого! — глаза могут сразу охватить список техники, затребованной генералом Михайлиным. Глаза могут, а Никитина кондрашка хватит. Почти всю трофейную технику, захваченную Анисимовым, отписал ему.

— Так ему же всё и вернём, — смотрит на меня честными глазами Михайлин.

— Хорошо, Иван Прокофьич, делай приказ, я подпишу, — почему нет, дело хорошее. И, конечно, всё вернёшь, это не первая партия трофейной техники, я надеюсь. И на Никитина у меня особые планы.

Михайлин занимается самоходными зенитками. Мы получили сотню 37-мм на базе Т-26, но это только первая ласточка. В СССР ассортимент автотехники крайне скуден, возможностей комбинировать, практически нет. Вот он и положил глаз на трофейные броневики и зенитные автоматы. Действующих ЗСУ, что интересно, у немцев не обнаружилось.

— Пришла первая партия двигателей М-63, двадцать пять штук после капитального ремонта, — поняв, что с Михайлиным всё, докладывает зампотылу и поясняет, — это для ишачков.

— Для чаек подходят? — Получив утвердительный ответ, решаю быстро. Температура военных действий в ближайшее время будет расти на севере.

— Всё в Лиду, в 11-ую авиадивизию.

— Прямо всё? Может, в 10-ую подбросим? — это он молодец, помнит, что в Кобрино базируются мои любимчики. Но нет.

— Там сейчас спокойно. Несколько дней затишья у них точно есть, — обосновываю своё решение. И-16 и И-153 у них тоже есть. Но следующая партия движков запросто может прийти новых, вот их они и получат. Любимчики же.

— Что ещё?

— Сегодня прибывают Миг-3 из Москвы, — продолжает зампотылу, — наши лётчики вчера прибыли на завод. К обеду ожидаем их в Мачулищах. Эскадрилья в дюжину штук.

На этот раз думаю дольше. Через пару минут:

— Перегнать в Барановичи, в учебный центр. Обучить пилотов, сформировать эскадрилью. Создать в 11-й авиадивизии ещё один авиаполк, срочно построить для них аэродром или задействовать резервный, если такой есть. Авиаполк будет состоять из новых истребителей, Мигов и Яков.

Опыт надо совершенствовать и расширять. 11-ая авиадивизия подходит идеально. Смешанная дивизия, есть штурмовой полк и два истребительных с ишачками. Теперь будет ещё один с Мигами. Использование истребителей сразу двух типов в одном бою оказалось таким эффективным, что я был крайне удивлён. Ожидаемое соотношение потерь 2:1 в пользу немцев или даже 3:1 не состоялось. В реальности: 1:1 или 1,5:1 в нашу пользу, есть чему удивляться.

Отношу успех не только к эффекту неожиданности. Видимо, немцам трудно мгновенно перестраивать манеру боя, когда приходится иметь дело с совершенно разным противником. Ошибаться стали чаще. И любимый уход на вертикаль не срабатывают. Именно на этом манёвре их наверху ловят Миги. Как есть кобра. Или крокодил, с нижней (И-16) и верхней (Миг-3) челюстью. Кобра это когда есть чайки, плюющиеся эрэсами.

Позже обрадую Копца этими цветистыми названиями тактик воздушного боя. И приходит в голову ещё одна мысль. Как-то смотрел фантастический фильм и очень запали в память кадры залпа реактивными снарядами «крокодилом», вертолётом Ми-24.

https://youtu.be/5QehZKBAi24?t=286

Так что есть у меня для Михайлина ещё одна задумка. Рисую ему этот многоствольный авиационный блок НУРС. Авось поднимется точность стрельбы.

— Идея вот в чём, Иван Прокофьич. Сначала включается ракетный движок и спустя долю секунды — вылет. Плюс вектор скорости самолёта и траектория эрэса более прямая и предсказуемая. Попробовать бы ещё стабилизаторами снабдить…

Задумываюсь, а Михайлин тут же возражает, зануда.

— Отверстие круглое, не пройдёт…

— Не ваша забота, Иван Прокофич. Об этом пусть инженеры думают. Первое, что на ум приходит — расправляющиеся при освобождении маленькие крылышки. То есть, вжимающиеся в тело ракеты при нажатии и выходящие наружу при снятии давления.

— Пилить будут изнутри направляющие стволы… — не унимается нудила с генеральскими звёздами.

— Это не наше дело. Вы задачу инженерам поставьте. Нам нужно повысить точность стрельбы. Всё. Направляющие — бесспорный фактор. А они пусть думают, что добавить. Таубин же и другие инженеры у вас? Вот пусть и занимаются. А то этот Таубин никак свой гранатомёт забыть не может, будто свет клином на нём сошёлся.

Следующий у меня Блохин и на время разговора с ним выставляю из кабинета всех. Каждый должен знать только то, что должен. Это не к одной нашей Адочке относится. Собственно, мне никто и не нужен кроме Анисимова.

— Сделаешь так, — объясняю идею шефу разведки.

— Не уверен, что у нас в штабе есть крыса, — улыбается полковник.

— В ресторан какой-нибудь ходишь?

До полковника что-то доходит. Продолжаем обсуждать.

— Всё понял? — Блохин кивает. — Тогда выполняй. И зови Николая Павловича обратно…

Анисимов у меня сегодня на десерт. Решил, что представления на него, на звание и на Героя, покажу ему позже.

— Николай Павлович, мне понравилось, как ты управился с немецким прорывом, — улыбаюсь, кажется, у меня появляется ещё один любимчик, — и я как хитрец из анекдота, где поужинал, туда и завтракать иду. Хочу сделать из тебя разъездного генерала…

У-п-с-с-с! Проболтался! А ладно, но про Героя пока умолчу. Зато полковник еле сдерживает радость.

— Смотри, товарищ будущий генерал, — тычу пальцем в карту, она всегда на столе, — тебе надо перекрыть железную дорогу Вильнюс — Даугавпилс. Тут такое дело. Если бы требовалось сделать это быстро, то я бы просто бомбардировщики и штурмовики послал. Или диверсионную группу. Но у нас есть время, и мне понравилось, как ты сработал у Бреста. Не просто ликвидировал группу войск, а взял богатые трофеи. Пленные это тоже огромный плюс…

— Да какой плюс, Дмитрий Григорич? Корми их, бараки им строй… — поразился будущий генерал.

— Не разочаровывай меня, — грожу пальцем, — не по-генеральски рассуждаешь. Слишком узко. Во-первых, нам нужны спецы по немецкой технике. Во-вторых, консультанты по тактике вермахта. В-третьих, кто будет собирать урожай на полях? Молодёжь призываем в армию, технику отобрали. Мы, конечно, в пиковый момент поможем, но это если на передовой будет спокойно. А тут трудовой десант, которым и платить не надо.

— Хотели из нас рабов сделать, а теперь сами на нас поработают? — сияет от удовольствия Анисимов.

— Да. Пришли за шерстью, а мы их самих пострижём. Теперь слушай. Само по себе перекрытие дороги — задача-минимум. Тебе надо сделать так…

— 44-й стрелковый корпус в твоём распоряжении. Организуешь оборону округа в районе Островец — Ворняны и далее вплоть до границы с Витебской областью. Учти, что в Островце и тех же Ворнянах замечены немцы. Но в небольшом количестве, до полка не дотягивают, что там, что там. По паре батальонов, скорее всего. Но ты их пока не трогай, сначала сделаешь вот что…

Заканчивал постановку задачи через час.

— Вот такие разнообразные задачи тебе нужно решить, кроме обороны этого участка округа. 11-ую армию надо восстанавливать, с ними тоже разберись. От каких частей что осталось, посмотри. Хоть номера от них возьмём, если полковые знамёна уцелели. Но это только после того, как я решу вопрос об их переподчинении. Всей 11-ой армии. Для прикрытия такой территории только армии хватит.

— Полоцкую дивизию в неё включим?

— Из наших только её. Стержневая часть будущей новой армии. Присмотрись там к генералам и старшим командирам. Кто инициативнее и энергичнее.

В генштаб тем временем летела шифрограмма.

Шифрограмма № …

Генштаб, разведупр.

Западный фронт. От 28 июня 1941 года

По мере возможностей управления просим пустить по своим каналам следующую дезинформацию: бомбёжка ж/д узел г. Паневежис 27 июня была произведена по приказу наркома обороны маршала Тимошенко. С целью облегчить положение Северо-западного фронта. Командование Западного фронта опасается бомбить вражеские объекты в Вильнюсе вследствие сильной ПВО.

Западному фронту это требуется для сокрытия нашего противодействия планам немецкого командования нанести удар по Западному фронту со стороны Литвы.

Командующий Западным фронтом, генерал армии Павлов.

В одном из ресторанов, облюбованных командирами РККА, два командира из состава штаба округа беседовали, не особо таясь от соседних столов и подошедшей официантки.

— Не пойму, какого рожна мы Паневежис разбомбили? — недоумённо вопрошает один. — Как будто ближе целей не нашлось.

— Не догадываешься? — второй подтягивает одну из тарелок, выставляемых официанткой.

— О чём?

— Нам не нужно, но мы бомбили. Что это значит? — второй, более компетентный или более умный, с удовольствием строит вокруг себя оборонительную линию из вкусно пахнущих блюд. — Приказ сверху был, голова два уха! Кузнецову помощь потребовалась.

Первый делает понимающее лицо, показывает пальцем вверх, обозначая место, откуда пришло высочайшее повеление. Первый чуть заметно кивает и принимается за еду.

Нечто подобное в течение дня происходит в нескольких других местах. В том числе, в штабе. Есть у нас крысы и прочие грызуны или нет, точно всё равно не скажешь. И ПВО в Вильнюсе действительно сильное.

28 июня, суббота, время 20:55.

Позиции 56-й дивизии, блокирующие Сопоцкинский плацдарм с юго-запада.

— Отказ выполнять боевой приказ в военное время, — по-жабьи сжимает губы насупившийся комдив.

Ничего этот твердолобый понимать не хочет! Давлю очередную вспышку гнева. Днём я занимался проработкой операции 36-й кавдивизии, что притаилась на двадцать км восточнее Друскининкая.

Что-то у меня страсть просыпается к звучным названиям. Эту я обозвал «Бумерангом». Сегодня ближе к ночи должны начать. И вот выдернули меня сюда по поводу ЧП. Комдив пристрелил ротного командира за отказ выполнять приказ. По мере вникания в ситуацию свирепею всё больше.

Мы на НП, я внимательно изучаю место планируемой комдивом атаки. Осмотр местности, беседы с присутствовавшими при происшествии взводными, доброжелательные по виду расспросы комдива выявляют следующую картинку.

Точно неизвестно, заминирована ли местность перед высоткой, занятой немцами. Но я бы на месте немцев заминировал. Дивизия не мгновенно подошла к месту прорыва. У немцев было не менее нескольких часов, чтобы закрепиться. И небольшой овражек сбоку этому способствует. Удобно в нём скрываться при подходе наших сил. И сам овраг, скорее всего, заминирован и под контролем. Немцы не дурнее меня, и это я у них учусь, не наоборот.

Комдив приказал роте атаковать высотку. Ротный заартачился. Сначала комбату всё на пальцах объяснил. Несведущему может показаться, что такого быть не может. Может! Действует мой приказ: в бессмысленных атаках красноармейцев не палить, беречь личный состав. И пример наступления через минное поле прямо-таки канонический образец, как нельзя поступать. Я на выпуске прямо угрожал новоиспечённым лейтенантам штрафбатом за такие вещи.

Чуть-чуть, совсем чуточку в пользу комдива небольшая тонкость. Точно всё-таки не известно, заминировано ли поле или нет. Если нет, его решение можно списать на эфемерное, но, тем не менее, существующее обстоятельство. Интуиция командира.

Темнеет. Оборачиваюсь к напряжённому комбату, что непрерывно есть меня глазами.

— Разведчиков с сапёрами высылаем? Или подождём, когда окончательно стемнеет? — У меня просто нет таких навыков, которые можно получить только на передовой.

— Лучше подождать с полчаса, товарищ генерал армии! — Комбат энергичен и бодр.

— Если надо, мы и час подождём, товарищ капитан, — надо развеять его желание угодить вышестоящему начальству, — а то ведь в случае потерь, ответственность на вас.

— Уже темнеет, товарищ генерал армии. Через полчаса никто ничего не увидит.

— Тогда вот что, — принимаюсь за обеспечение операции. Это всё не просто так, послал людей и жди результат. Когда заканчиваем, — мы напрягли миномётную батарею, если что, они врежут, — иду смотреть разведгруппу.

Осмотр меня удовлетворяет. Трое парней, один с миноискателем, двое — на прикрытии и подстраховке, все в маскхалатах, с привязанными веточками, пучками травы и листьев. Погляжу ещё на них со стороны, насколько они незаметны.

Пока справляюсь со злостью, а ещё мне грустно. В этих ребят душу вложил, весь опыт, случайным образом накопленный за всю жизнь и соединённый с реально боевым опытом генерала. Кто-то спросит, как может мирный человек чему-то научить профессионального военного, пусть из армии семидесятилетней давности? Да элементарный ответ. К примеру, мы космическая держава и многие даже дети кое-чему могли поучить того же Королёва и Глушко. На основе опыта существования космонавтики в течение многих десятилетий. Например, я, ни разу не спец в космической технике, хотя одно время активно ей интересовавшийся, точно знаю, по какой причине началась цепочка аварий космического корабля, на котором в итоге разбился Комаров. Попробуйте найти причину, почему не раскрылась одна из панелей солнечных батарей. По итогу всего полёта обнаружился целый комплекс причин, аппарат был «сырой», но почему панели не раскрылись?

Ответ прост, и обыщите весь интернет — вы его не найдёте. Моё предположение такое: при раскрытии панели неизбежно в каких-то местах металлические части трутся друг о друга. Скользят. И если на Земле в условиях атмосферы с неизбежной влагой в ней содранная корка окислов моментально восстанавливается, то в космосе такого не происходит. Металлические поверхности, даже на мгновенье прижатые друг к другу такими «обнажёнными» частями, тут же свариваются. Механизм стопорится. Потому панель и не раскрылась.

Я не прав? Да запросто. Только в отличие от гражданина не космической державы у меня есть правдоподобная научная или хотя бы наукообразная версия. Это всё само как-то заходит. С военным делом так же. Многие в армии служили, все смотрим военные фильмы с детства, читаем книжки и разбираем АКМ в школе.

Я многому сумел научить этих мальчишек… смотрю в бинокль. Парни — молодцы, будто растворяются в темноте, пытаюсь найти их, и у меня получается с трудом. Но я близко и знаю, где высматривать.

Мальчишек многому научил. Не я один, конечно, но главное направление — за мной. Эти мальчики — мой самый ценный ресурс.

Разведка возвращается, с лёгким шорохом сыпется в окоп земляная труха, и мне уже можно не слушать рапортов. Слишком быстро вернулись. Слова сапёра подтверждают мою уверенность.

— Поле заминировано, товарищ генерал армии, — докладывает младший сержант, — обнаружено три мины на участке примерно восемь метров. Выемку производить не стал, приказа не было.

— Всё правильно сделал, товарищ сержант. Молодец.

— Он младший сержант, товарищ генерал армии, — осторожно подсказывает комбат.

— Это уже ваша недоработка, товарищ капитан. Надеюсь, будет исправлена.

Луна скудна, но звёзды ярки. Мы покидаем НП, уходим за полкилометра в ближний тыл. Там есть овражек, который накрыли сверху слегами и брёвнами в пару слоёв, короче штаб дивизии оборудован замечательно. В двух шагах рядом пройдёшь, не заметишь.

— Итак, что выясняется? — оглядываю разместившуюся за длинным столом компанию. Командование дивизии, корпуса, моя охрана по периметру, Саша за плечом.

— Очень нехорошая вещь. Ротный командир, лейтенант Игорь Гатаулин фактически спас свою роту от уничтожения, а своего комдива от трибунала. И что он за это получил? Пулю в грудь. Даже если жив останется, будет комиссован.

— Он не выполнил приказ, — бурчит комдив неизменное. Комкор помалкивает (генерал-майор Егоров Евгений Арсентьевич, в моей истории завтра, 29 июня, попал в плен).

— Вы тоже нарушили приказ, — уличаю его, — уже мой. Было приказано: не ликвидировать Сопоцкинский плацдарм до особого распоряжения. Вы поставили своего ротного в двусмысленное положение. Выполнит ваш приказ — нарушит мой. И даже два моих. Есть ещё приказ, да даже в уставе об этом сказано: беречь личный состав. Выполнит мой приказ — нарушит ваш. За свой отказ лейтенант наказан. Но теперь вы должны быть наказаны за нарушение уже двух моих приказов.

— Я не собирался силами роты ликвидировать весь плацдарм. Всего лишь разведка боем, — генерал-майор бурчит, буровя дощатый стол рыбьим взглядом.

— Разведка боем мера, как правило, вынужденная и только перед непосредственным наступлением, которого мы пока даже в мыслях не держим, — накаляюсь, но пока держусь.

Что же с ним делать? Под трибунал отдавать генерала рука не поднимается. И не потому, что корпоративная солидарность, де, это мы — генералы. Опасно это. Как-то читал про Тимура, железного Хромца, древнего правителя и завоевателя. Взяв в плен какого-то султана, он не стал его казнить. Наоборот, усадил за свой стол, как гостя. Потом отпустил. За выкуп, конечно. Но убивать своего многолетнего врага не стал. Подданные любой страны не должны думать, что высших правителей тоже можно повесить или четвертовать. Так и до тебя самого доберутся.

Мы, конечно, не древность, но звание генерала обладает особой аурой для красноармейца. Не должен он даже заподозрить, что генерал может оказаться дураком или изменником. Огромный авторитет высших командиров — стратегическое оружие. Цемент, скрепляющий армию.

Вот и стою между двух огней. Идиота нельзя оставлять на должности. Ни на какой. И сделать с ним ничего нельзя, только нервы потрепать. Трибунал его… нет, не оправдает, но наказание будет мягким. Типа понизить в должности или что-то такое. И меньше полка ему не дашь. Только полк мне тоже жалко.

— Назначайте комиссию по этому делу, Евгень Арсентич, оформляйте бумаги и отправляйте в Минский трибунал. Там решим, что с ним делать… — смотрю на «отличившегося» генерала, раздумываю. Это половинчатое решение. Предвижу, что трибунал решит. Тот мальчишка, если выживет, может считать, что легко отделался. Трогать его я не дам.

— Товарищ генерал-майор, — да, к этому фрукту обращаюсь исключительно официально, — отойдёмте на два слова.

Отходя на несколько метров в сторону, ближе к выходу, дружески приобнимаю его за плечи.

— Вы мне просто скажите, — смотрю проникновенно в рыбьи навыкате глаза, — вы ж должны понимать, что кругом не правы.

— Я могу быть десять раз не прав, товарищ генерал армии, — опять неприятно сжимает узкие длинные губы генерал, — но лейтенант обязан был выполнить мой приказ…

Тум-д! И сразу за характерным звуком удара другой: д-дум! В первом звуке виноват я, во втором голова брякнувшегося на пол генерала. Сидящие за столом вскакивают, вытаращив глаза. Мой Саша телепортируется за моё правое плечо. Не сдержался и незачем. А рука у моего генерала тяжёлая. Челюсть этому рыбоглазому точно свернул.

Отлетевший на пару метров генерал-майор, — пока генерал-майор, — спустя несколько долгих секунд начинает слабо возиться.

— Саша, пистолет, — адъютант тут же обезоруживает комдива.

Комкор и остальные командиры смотрят на меня, в их глазах — ничего, одно ошеломление. Небось думают, сорвался командующий, опустился до рукоприкладства. Сейчас. Три раза. Не, руки давно чесались, но…

— Евгень Арсентич, вызывай медиков, — комкор бросает взгляд-приказ адъютанту, капитан уносится из штаба.

— Теперь дальше. Оформляйте ему боевую травму. Ну, что-то вроде близкого разрыва и удар в лицо каким-нибудь обломком. Засуньте его в госпиталь. Пусть врачи найдут у него какую-нибудь болезнь и комиссуют нахрен. Мне такие командиры даже в комбатах не нужны.

Торопливо входят парень с девушкой с медицинскими знаками в петлицах, оба сержанты. С носилками. Начинают хлопотать вокруг слабо стонущего генерала. Им уже что-то вкручивает мой адъютант. Понятно что.

Когда уходим, — задержался я тут, — комкор, два других комдива, их адъютанты и начштаба корпуса смотрят на меня задумчиво и с уважением. Задумчивость понятна. Им наглядно показали, что их ждёт, если что. И уважение понятно. Самое лучшее решение, достигающее главной цели: убрать негодного генерала из армии.

У меня не заржавеет. Командарм Кузнецов уже спрыгнул с генерал-лейтенанта до генерал-майора. И один из присутствовавших (комдив-85) генеральской звезды лишился. Зато будет, хм-м, куда расти…

Конец главы 20.

Глава 21. Бои местного значения

28 июня, суббота, время 18:25.

Граница Вилейской области в месте смыкания Литвы, Латвии и Белоруссии.

Младший сержант Игнат Гонзо.

— Фойер! К бою! — обе команды на разных языках и поданные с разных сторон тут же тонут в многоголосом автоматном треске.

Снайпер Никоненко, сжав губы, всаживает одну пулю за другой по замеченным секунду назад вспышкам. «Меняй позицию, обормот!» и будто снова чувствует отеческий, но тяжёлый подзатыльник. Обучение профессии разведчика и диверсанта подразумевало применение самых эффективных и проверенных временем методов. Плавным и кажущимся медленным движением снайпер второго взвода отдельной диверсионной роты 2-го стрелкового полка передвигается за дерево, чуть сдаёт назад и перекатывается за соседний ствол.

Пулемётная очередь сбивает листья, тонкие ветки, взмётывает фонтанчики из земли, травинок и опавшей листвы. Подводит зримую черту под коротким и ожесточённым столкновением. Стрельба резко стихает.

Игнат суёт руку за пазуху, достаёт слегка трясущимися руками крестик и целует, воровато оглянувшись. Первый бой в его жизни, и он уцелел. В отличие от нарвавшегося на засаду передового дозора. Игнат ещё раз внимательно оглядывает безлесую ложбинку, разделяющую их осинник от березняка в полусотне метров. Никто из пятерых бойцов не шевелится. Шквальный огонь с пары десятков метров не дал никому никакой надежды.

Лейтенант Пётр Никоненко.

Матерится сквозь зубы. Первые впечатления самые яркие, этих пятерых бойцов лейтенант запомнит на всю жизнь поимённо. На всю жизнь, какая бы она ни была длинной или короткой. Война, завтра, может, кто-то ещё внесёт его имя в свою память навечно.

Злость от неожиданных потерь не мешает отдавать команды. Меньше чем через минуту по краю противоположного леса ударили полтинники. Разрыв за разрывом терзали кусты и деревья. Как только миномёты переносят огонь на полсотни метров глубже, уже изготовившийся к броску взвод кидается в атаку. По всем правилам. Короткими бросками, с мгновенным переползанием, с бегом зигзагами. Только без стрельбы, противник огня не открывал.

Противник не стрелял, потому что его на месте не было. Вошедшие в лес бойцы обнаруживают два трупа в почти таких же маскхалатах, но в чужой форме. Миномёты ставят чуть дальше павших бойцов и продолжают обстреливать лес с увеличением дистанции.

Команду прекратить огонь лейтенант отдаёт жестом. Первый взвод остаётся со своими товарищами, выбывшими из списка живых, остальные втягиваются в лес. В лесу находят ещё один свежий труп. Всё-таки не зря они пуляли минами. Ни оружия, ни документов при них не находят. Коллеги. Рота лейтенанта Никоненко на задание тоже документы не берёт.

Рота почти у цели, осталось выйти к Двине. Это всего несколько километров.

Штаб 2-го полка 50-й стрелковой дивизии.

Начштаба читает радиосообщение разведроты, приказывает передать его в дивизию. Через полчаса получает ответ и внимательно изучает карту с командиром полка и комиссаром. Полк надо ставить в оборону. Если наши разведчики наткнулись на разведку противника, значит, он где-то рядом. Если нет, дальше можно пройти позже, а оборудованные позиции станут второй линией обороны.

Штаб 50-й (Полоцкой) дивизии.

Ещё через полчаса.

Комдив подписывает радиограмму в штаб округа, дивизия вышла на рубеж обороны. Штабы всех уровней фиксируют первые потери. Пять имён переводятся в графу «Безвозвратные потери».

28 июня, суббота, время 22:25.

Граница с Литвой, в 10 км от г. Друскининкай.

Бардак какой-то, а не война! В Друскининкай немцы, а тут, буквально в нескольких шагах, мы. 6-ая кавдивизия уходит в бросок в сторону этого городишки. Никакой линии фронта, цепочка заслонов, как в том же Друскининкае! Боками трёмся. Особенность блицкрига, быстротечной мобильной войны? Ну, как хотите, господа немцы, бардак мы лучше вашего умеем устраивать.

Застаю уже хвост дивизии, буквально осталось платочком на прощание помахать. Комдив, генерал на майорской ступени, круглым лицом и закрученными усами похожий на Будённого, рядом (Константинов Михаил Петрович).

— Мы ничего не забыли, Михал Петрович? — только этим выдаю своё волнение и в первый раз. Мы не бестолковые бабы, что заполошенно мечутся перед каждой поездкой.

— Обязательно что-то забыли, Дмитрий Григорич, — «утешает» меня комдив, — без этого никак. Особенно в первый раз.

Смотрим друг на друга и одновременно издаём смешок. Меня отпускает.

Прибыл я в расположение кавалеристов к обеду. И до вечера мы со штабными корпели над картой. Штабными двух дивизий. 85-ая стрелковая участвует в операции. Корпели до тех пор, пока меня на ЧП не вызвали с тем жабообразным комдивом.

Главное начать, найти основу, от которой можно оттолкнуться.

— На учениях мы отрабатывали оборону и порядок отступления. Наступление мы репетировать не могли по известным причинам. Поздравляю вас, товарищи, с началом войны все ограничения сняты. Мы можем проводить любые манёвры, какие нам в голову взбредут.

Тут я дал паузу. Мне надо, чтобы все прониклись, в реальных боевых действиях есть огромные преимущества. Не надо думать, как обойти засеянные поля. Не нужен сложный механизм учёта попаданий в цель снарядов, бомб и пуль. Никто командиров сверху не ограничивает. Есть боевая задача, а как ты её достигнешь, никого не волнует. Командование в моём лице смотрит только на относительные потери. Комполка я прощу его погибший полк, если при этом он полностью уничтожит вражеский. А лучше два. За два я даже награжу. Потери 1:2 в нашу пользу меня более, чем устраивают.

— Осознали? — с удовлетворением вижу у некоторых командиров огонёк предвкушения в глазах. — Игра без дураков. Подчинённых даже ругать не придётся. За ошибки они немцам заплатят. Собственной кровью. А вы учите остальных на их примере, пусть нам помогут даже павшие.

На этот раз паузу сделал не намеренно. В голове вдруг всплывают строчки:

Всем живым ощутимая польза от тел:

Как прикрытье используем павших.

Этот глупый свинец всех ли сразу найдёт?

Где настигнет — в упор или с тыла?

Кто-то там, впереди, навалился на дот —

И Земля на мгновенье застыла.

Полностью песню Высоцкого не помню. Искушение прочесть их немедленно, подавил. Не время. Игра пока идёт по маленькой, мы всего лишь учимся.

— Это ведь здорово. Выстрелил из пушки и видишь, как горит вражеский танк.

— Вы так говорите, Дмитрий Григорьевич, будто мы и в самом деле учения проводим, — интеллигентно улыбается в аккуратные усики Бондовский, комдив-85. На данный момент полковник, но надеюсь, восстановление в звании не задержится.

— Абсолютно точно сформулировано, — неожиданно для присутствующих соглашаюсь. — Раньше мы как говорили? Учения в условиях, приближённых к боевым. Сейчас проще. Учения в боевых условиях. Это именно учения. Вам поставлена задача взять Друскинкай, — исказил название, но поправляться не стал, язык на этих литовских «киникскаях» сломаешь, — но это именно учебная задача. Сможете взять без больших потерь — я только за. Но я сильно против, если речь пойдёт о большой крови. В таком случае, возьмёте их узлы обороны в жёсткий блок. Этого достаточно.

Немного помолчал.

— Поставлена задача организовать по берегу Немана оборонительную линию. Но если немцы начнут её сходу рвать в клочья, не держитесь за неё зубами. В этом случае ваша задача меняется. Вам надо нанести противнику максимальный урон. Собственно говоря, это ваша постоянная задача и неотменяемый приказ.

В этот момент комдив Константинов подал предложение, которое резко подняло его репутацию в моих глазах.

— Дмитрий Григорич, а не лучше ли одновременно штурмовать и взять оба города. Друскининкай и Меркине? Если брать сначала Друскининкай, то немцы всполошаться и Меркине мы уже не возьмём.

— Вот видите! — торжествовал я. — Вы уже рассуждаете, как опытные генералы. Но давайте к делу. Опираться будем на опыт наших учителей — генералов вермахта.

— У нас новых танков нет, — подал голос начштаба-85.

— Лучшее противотанковое средство против T-III и T-IV наша тридцатьчетвёрка. Если надо подтянем танковую роту Т-34. Но авиаразведка утверждает, что на ближайшие полсотни километров тяжёлых танков у немцев нет. Если всё-таки проявятся, помните, в бортовой люк их даже ДШК возьмёт. Главное попасть. Знаю, что с противотанковыми средствами у вас туго, но эту проблему оставляю вам. Думайте сами. Это тоже условие учений. На войне не всегда мы располагаем всем, что нужно. В крайнем случае, вызовете штурмовики.

Про штурмовики не зря сказал. Прикрепил я к ним пару авиаполков, истребительный и штурмовой из Лидской (11-ой) авиадивизии.

— Итак. Две диверсионные роты вышли вчера и на настоящий момент добрались до этого городишки на «Дру», — лень мне язык ломать! — Одна из них пошла дальше…

— Первая вышла на связь и докладывает, что в Друскининкае немцев не более двух батальонов, — тут же доложил начштаба-6.

— Не моё дело, — открестился я, — сами разбирайтесь. Мы говорили о дальней разведке. Теперь ближняя. У немцев в таких случаях работает мотоциклетный батальон. Лихие и бесшабашные ребята, кстати. Поэтому мы тоже сформировали подобную группу, с парочкой лёгких танков и сапёрами. Первый танк — позиция убийственная, нарвётся на мину, ему конец. И быстрому движению тоже. Но останавливать вас это не должно. Зато там, где прошёл танк, пройдут все.

— За ближней разведкой передовой дозор. С танками, броневиками и ЗСУ. Пушки должны нацеливаться ёлочкой. Первый — вперёд, второй за ним — влево, третий — вправо и так далее, до конца колонны. За дозором основная колонна, за ней арьергард.

— Основа арьергарда — гаубичная артиллерия. Арьергард состоит из двух частей. Одна часть в хвосте колонны, вторая стоит на месте. Её батарея постоянно держит на прицеле пространство перед колонной. Как только колонна достигает предела дальности, встаёт на постоянную позицию вторая батарея второй части арьергарда. Первая встаёт на колёса и догоняет поджидающую её колонну.

Двумя пальцами изображаю шагающего по карте человечка.

— Вот так будет выглядеть движение. Попеременное движение двух артгрупп, — перехожу к другому моменту. — В это же время конные эскадроны, с небольшим отставанием от передового дозора идут параллельно основной колонне в качестве бокового охранения.

— Немцы вроде так не делали, — бормотнул кто-то.

— Допросы пленных показали, что они должны были так делать. Но, увидев, что с флангов никто не угрожает, пренебрегли ради скорости. Итак. Сразу вслед выступает 85-ая дивизия и прижимается к реке. Там формирует линию обороны. Справа ждёт вступления в дело 21-го корпуса. Если кавдивизию немцы быстро вышибут, — исключать этого нельзя, — до этого не дойдёт.

— А мой 3-й полк? — интересуется Константинов.

— На этот полк отдельные планы. Он в ваших манёврах участия не принимает, — о том, что весь шум затеян, в том числе, и затем, чтобы прикрыть выдвижение 3-го полка ближе к Вильнюсу, я умалчиваю. В конце концов, я никого не обманываю. Учиться манёврам действительно надо. Но я большой любитель убивать стаю зайцев одним выстрелом.

— Итак. Если удастся прибрать к рукам Меркине и Варену, этот литовский пятачок займёт 21-ый стрелковый корпус и 85-ая дивизия. И ещё одно. Сжечь немецкий танк или самолёт это хорошо и здорово. Но взять его в качестве трофея втройне лучше. Мы не только лишаем немцев танка, который они в большинстве случаев всё равно восстановят, но приобретаем себе, понимаете?

Генералы и старшие командиры переглядываются и Константинов выдаёт:

— Даёшь поход за зипунами!

Отсмеявшись, принимаемся за проработку деталей. Их неимоверное количество, поэтому особо не вникаю. Один из резервных ТБ-7 я отдал этой группе. Летающий узел связи с наблюдателями на борту большое подспорье. Но работать он будет только днём.

— Подумайте над тем, что немцы могут включить глушилки радио. Поэтому должна быть система резервной связи.

Трактора имени Крайкова у них нет. А гомельская производственная база ещё доводит до ума кабелеукладчик. Вот и выявляется первая дырочка. Нет телефонной сети — территория не освоена и не вполне наша. Но мои генералы хлеб не зря едят, тут же находят выход. Использовать гражданские сети, отрезав их от оккупированной территории.

И вот я их провожаю. Пожимаю руку Константинову на прощание, тот садится в бронеавтомобиль. Арьергард начинает движение. Как-то их встретят немцы, как-то сложится у них проникновенная беседа.

Вдыхаю ночной, пахнущий сыростью, воздух, смотрю на небо. Месяц вырывается из-за ползущего по нему тёмного облака и, ярко засияв, будто подмигивает мне. Погрозив ему пальцем, — не вздумай моих ребят засветить ненароком, — иду с адъютантом к броневику. Сейчас на станцию, грузимся на лёгкий бронепоезд и в Минск.

29 июня, воскресенье, 07:40

КП 11-ой армии близ местечка Лынтупы

(почти точно на границе с Литвой)

— Зар-раза! — полковник Анисимов сдерживается, когда кладёт трубку телефона. Но потом с силой бьёт кулаком по столу. Связист, чуть вздрогнув, уносит аппарат в свой уголок.

Майор Фесуненко, комдив-1, глядит сочувственно, но молчит. Посланник генерала Павлова сам всё скажет. Немного прихрамывающий майор, — не рана, глухой ушиб камнем правого бедра от близкого разрыва, — смотрел на подчинённых Павлова, почти как на инопланетных пришельцев. Рассказы командиров и красноармейцев его армии о неумолимой мощи вермахта, заставившей их отступать, прекратились быстро. У бойцов и командиров Западного фронта эмоциональные, взахлеб, байки вызывали только скептические усмешки. Имеют право на улыбочки свысока.

Комдивом его поставили временно. Старше и целее его никого не нашлось. И номера у дивизии не было, не дали ещё. Анисимов предупредил, что оформление и реорганизация армии затянется. Это понятно. Полтора десятка тысяч человек это не армия. Одна полнокровная дивизия, хотя употреблять к ним слово «полнокровная» язык не поворачивается. Почти без машин, ни одного танка, боеприпасов кот наплакал. Так было, пока они не попали под руку Павлова. Про которого, кстати, среди «литовцев», — так, одним чохом, их окрестили павловцы, — начинают ходить легенды.

Фесуненко сам был потрясён, когда он увидел вместо своих постоянно отступающих частей, бросающих технику и всё, что не унесёшь на руках, по-настоящему воюющую армию. Воюющую деловито и с азартом. Будто в другую армию попал, а то и вообще в иную реальность. Как в кино переселился. В те самые фильмы, что так красочно рассказывали о непобедимой РККА, что «от тайги до Британских морей».

Их было мало. Группа командиров, что тут же взялась за обучение личного состава и командиров. Рота хорошо вооружённых бойцов, что тут же ушла на территорию Литвы. Один командир и пара бойцов остались. «В каждом полку должна быть такая рота», — заявил Анисимов, а оставшийся лейтенант отобрал людей и принялся за работу.

— Эшелон с пятью танками и боеприпасами к Даугавпилсу ушёл, — поясняет полковник, — а наши люди на железку ещё не сели. Даже под откос пустить не можем.

— Давай подумаем, что будем делать в ближайшее время. Железку надо надёжно перекрыть… — чуть успокоившись, говорит полковник.

— А про эшелон откуда знаете?

— Разведгруппа у Вильнюса отслеживает движение.

29 июня, воскресенье, время 08:40.

Минск, штаб округа.

— Вот это ты видел? — развязно показываю кукиш крепко сбитому мужчине, зрачки которого по степени воздействия на человека могут успешно конкурировать с дулами мосинки. И несколько секунд с равнодушным любопытством наблюдаю, как он наливается свекольным цветом. Где-то давно сидела в глубине души детская мечта: весело послать нахер какого-нибудь могущественного человека.

— Да не багровей ты так, не багровей, — снижаю градус глумления, пора и честь знать, — сядь, не вскипай раньше времени. Сядь, говорю!

Последние слова говорю строже, но не так, как своим. Другое ведомство всё-таки, тоже уважаемое. К тому же моего приятеля Лаврентия, да и зовут его так же. Тёзка и тоже его друг, насколько я знаю.

— Скажи, Лаврентий Фомич, — светским тоном начинаю беседу, — ты вообще-то заметил, что война началась?

Комиссар ГБ 3-го ранга, — по иерархии РККА соответствует генерал-лейтенанту, — Цанава мрачно зыркает глазами. По воздействию близко к реальному предупредительному выстрелу над головой. Серьёзный мужчина. Ладно, будем считать, заметил.

— А с началом войны мы резко меняем репрессивную политику по отношению к неблагонадёжным элементам. Так что никто из этих людей, — киваю на стопку папок, принесённых Цанавой, — кроме явных шпионов, дальше фронта не пойдёт. Мы организуем штрафбаты для командиров и штрафроты для рядовых. Для использования их в самых горячих местах. Предполагаемый уровень потерь — пятьдесят процентов.

— Выходит, для врагов народа есть возможность выйти сухим из воды? — разжимает уста шеф НКВД.

— Во-первых, я посмотрел несколько дел. На врагов народа никто не тянет. Подозревать, я повторяю: только подозревать, в неблагонадёжности можно. Не более того. Во-вторых, не сухими они из воды выйдут, а в собственной крови искупаются. После ранения будут полностью восстановлены во всех правах. После ранения или гибели в бою.

— Нельзя давать возможности изменникам и предателям уйти от наказания, — твердит Цанава.

— Как это уйти от наказания? — страшно удивляюсь такому заявлению. — Я ж сказал: они собственной кровью за свои ошибки заплатят. Это самая большая цена, которую может дать человек. Поставить свою жизнь на карту. Это посильнее русской рулетки.

— Давай, давай, Лаврентий Фомич, перестраивайся на военные рельсы. За людей огромное спасибо, штрафбаты надо формировать. Но тебе, ты уж извини, я никого не отдам. Явных изменников, если такие найдутся, сами расстреляем. Патронов у нас хватит.

Встречу с главой НКВД республики заканчиваем на положительной ноте. Когда всё-таки немного недовольный Цанава покидает мой кабинет, кидаю ему в спину хорошую новость.

— Эшелон с трофейной техникой и образцами вооружений скоро сформируем. Как только догрузим, дам тебе знать. Берии привет передавай.

Но когда Цанава уходит, чуть подождав, даю себе волю, глумливо хихикаю. Всегда забавно видеть лица тех, которые ещё вчера наслаждались всемогуществом, и которые вдруг видят перед собой непринуждённо поставленные барьеры. Сюда нельзя! — написанное крупными буквами долго изучают неверящими глазами.

29 июня, воскресенье, время 13:40.

Минск, радиозавод им. Молотова, ул. Красная 7.

Рассматриваю на складе длинные ряды радиоприёмников «КИМ». Есть и другие, ещё до присоединения Литвы изготовленные. Дисциплинированное население за неделю всё сдало. А я приказал отправить всё сюда. Теперь радиозавод вынимает начинку и использует для производства армейских радиостанций.

Знаю, что семьдесят процентов самолётов радиофицированы. Практически это приближается к полной радиофикации. С исчерпавших свой ресурс и повреждённых самолётов радиостанции снимаются и монтируются на новые или отремонтированные. Группа Хадаровича, разросшаяся до полуроты, вся в мыле, но справляется.

С танковыми вопрос решается. Приличный вариант есть, но ставить приходиться только на лёгкие малошумящие танки. В Т-34 пока только на приём. Акустический шум работать на передачу не позволяет. Здорово помогают трофейные танки. Часть из них Никитин делает командирскими. Немецкие танки более комфортабельны, не так сильно грохочут. Радиофикация вынуждает снижать боезапас, но для командирских и связных танков не критично. У немцев есть и специализированные машины, только мы народ более непритязательный.

— Дмитрий Григорич… — следующие слова застревают в горле директора Юделевича, остановленные моим жестом. «Не мешай! Чапай думает».

Меня, человека другого времени, потрясает самоотверженность обычного населения. Без слов и протестов сдали свои радиоприёмники. Докладывали, что многие отказывались брать квитанции, когда слышали, что их будет использовать армия. Я планировал или заплатить компенсацию или вернуть после войны, но столкнулся с искренним и огромным удивлением моего генерала. С одной стороны, его недоумение, с другой — готовность к материальным жертвам со стороны жителей. Пришлось остановиться. Ничего, сделаю так, что уровень жизни всей Белоруссии станет на голову выше. Как? А пока не знаю.

— Что вы хотели, Давид Львович?

— Видите ли, Дмитрий Григорич, война началась…

— Да, я заметил, — не оглядываюсь на смешки своей свиты.

— Цены на рынках подскочили в три раза, а в магазинах ничего не найдёшь, — объясняет директор. — Мои работники не голодают, нет. Но, сами понимаете, зарплаты при таких ценах на всё не хватит…

Решение надо принимать на ходу, тем и отличается военное время от мирного. На раскачку нет ни секунды.

— Сделаем так. На заводе все зарплаты отменить. Весь персонал перевести на обеспечение по нормам и за счёт РККА. За исключением оружия и боеприпасов, разумеется. Денежное довольствие ранжировать. Директор приравнивается командиру полка, рядовой работник — красноармейцу. Это верхняя и нижняя планки. Остальные — между ними. Со шкалой сами разберётесь.

Немного думаю и даю время записать текст для будущего приказа моему адъютанту. Секретарша директора тоже что-то пишет.

— Организовать на заводе отдел, аналогичный нашему обеспечению личного состава продовольствием. Стандартными обедами кормить работников по талонам. Наладить их оборот. Каждого работника снабжать сухим пайком согласно должности. Через двое суток начать распространение опыта перевода на военные условия работы персоналов других предприятий.

Но в конце делаю масштабную поправку.

— Это касается исключительно радиозавода, авиазавода и Гомельского машиностроительного. Организацией обеспечения остальных предприятиях займутся органы советской власти.

Прошёлся ещё по цехам, но быстро, я здесь не за этим. Уединяюсь в кабинете с директором.

В подобных случаях, мои генералы сразу отдают мне место за своим столом. Первый раз я сдуру попытался отказаться, мой генерал меня поправил. Раздражённо и даже с негодованием. Спорить не стал.

А вот Рабинович, то есть, Юделевич так не делает. Тоже не спорю, сижу рядом в кресле. Мне и отсюда его неплохо грузить. Сначала профессор Никоненко.

— Доводить радиоглушилку будем у вас. Она работоспособна, но… — слегка морщусь. Наверняка будут накладки, а здесь ему удобнее детские болезни лечить.

— Второе. Мне нужно большое количество лёгких, простых в управлении и маломощных, до десяти километров, радиостанций. Ротный уровень, — поясняю ключевой момент. Дальше ничего объяснять не надо. У меня больше сорока дивизий. Это полторы-две тысячи рот. Впрочем, это число надо озвучить. По верхней планке.

— Это порядка двух тысяч экземпляров. На первое время хватит четыре-пять сотен…

Юделевич записывает на бумагу мои запросы. Бумага стерпит, сдюжит ли завод?

— Дмитрий Григорич, — пытливо на меня смотрят выразительные глаза. Представителя древнего и мудрого народа.

— Дмитрий Григорич, скажите честно, немцы Минск возьмут?

Привычно давлю раздражение от порядком надоевшего вопроса. Помогает соображение, как хитро можно вырулить на этом повороте к своей теме. Хотя бы в мелочи, хотя бы только в разговоре обойдите еврея, и настроение сразу поднимется.

— Давид Львович, гарантии вам никто не даст. Война дело такое… непредсказуемое. Гарантию может дать только наша победа. А что для этого надо?

Глубокие глаза собеседника смотрят вопросительно.

— Общие усилия для этого нужны. И не только танкистов, лётчиков и других пехотинцев. Ваши, в том числе. Радиоэфир тоже поле боя. Немцы подслушивают нас, мы — их. Мы делаем глушилку, а у них она уже есть. Испытали мы пару неприятных дней при штурме Бреста.

— Вроде мы всё делаем, что можем.

— И огромное спасибо вам за это! Но вынужден признать: немцы по-прежнему сильнее нас в этой области…

— Не так уж, — возражает Юделевич, — мы тут внимательно изучили трофейные радиостанции. Практически наши им не уступают.

— Этого мало. У нас нет радаров, у немцев — есть. У них есть радиопеленгаторы, у нас — нет. Понимаете? Это ваше поле боя. И ещё вот что мне надо…

Принимаюсь объяснять свою идею. Связана с радиопеленгацией. Немцы быстро и довольно точно засекают работу радиопередатчиков. Что превращает каждый выход в эфир в сложную боевую операцию. Будет превращать. Когда я начну засылать разведгруппы во вражеский тыл. Придумал, как можно сбивать немцев с толку, но для этого мне нужны…

— Мне нужны радиоимитаторы. Сравнительно небольшие одноразовые передатчики. Их будут сбрасывать с самолёта в заданный район или устанавливать разведгруппы. В заданное время они выходят в эфир и выдают сигнал, похожий на шифрограмму. Понятно, зачем это?

— Хотите перегрузить немцев лишней работой, поставить службе пеленгации массу ложных целей?

Оправдывает репутацию своего народа, как одного из самых умнейших.

— Да. А вот сможете ли вы создать для меня такое оружие?

— Мы попробуем.

Твёрдого ответа не требую. Мне технические возможности этого времени до конца не понятны.

Через полчаса покидаю завод. Всё, что нужно, сделано. Округ, — хотя сейчас фронт, но по сути так округом и остался, — живёт и живёт энергично. На минском ж/д узле вчера видел несколько эшелонов с разбитой техникой. В основном, немецкой. Здесь, в Минске её распотрошат и пустят несколькими потоками. Радиостанции, целые, повреждённые и совсем разбитые — на радиозавод. Разбитые самолёты и их обломки — алюминиевый лом в переплавку. Отправляем его в Ступино. Разбитые двигатели, танковые и авиационные — туда же. Уцелевшие узлы и цельные движки — в автомастерские. Как правило, минскую и барановичскую. Их бригады тут же на специальной площадке потрошат всё, что можно. Снимают пулемёты, инструменты, сливают бензин, — хотя последняя операция очень редка, обычно это делают ещё в войсках. Короче говоря, сдирают всё, что можно, вплоть до гусениц. Танковые башни с уцелевшими пушками забирают УРы. Хотя я Михайлина переориентировал, но «стаканы» с танковыми башнями делать продолжаем. Прижилась технология и металла хватает. Такие огневые точки ставим у мостов и как альтернативу ДЗОТам.

На фронте, вернее, на всех моих фронтах, временное затишье. На севере вермахт переваривает проглоченный кусок, и как я подозреваю, злоумышляет против меня. На западе ограничивается редкими перестрелками. На юге, за самой мощной в силу природности фортификацией, которую формирует Припять с огромным количеством притоков и обширными болотами Полесья, группа армий «Юг» теснит Жукова. В моей истории не так активно. Западный округ показал вермахту зубы, поэтому мехкорпуса Украинского фронта без опаски опираются на свой правый фланг. Серьёзную авиаподдержку я перестал им оказывать, только разведка. Своей пусть работают, у них на начало войны самолётов было штук на триста больше моего.

30 июня, понедельник, время 10:55.

Минск, автобронетанковая мастерская.

— А можете что-то из этих движков состряпать? — спрашиваю механика, старшего среди группы инженеров и техников, в том числе репрессированных и командированных ко мне. Три базовые точки занимаются утилизацией трофейного оборудования. Уцелевших двигателей и других узлов со сбитых самолётов и подбитых танков и бронемашин. Электродвигателей, пневматических пускачей, прицелов, и кучи всяких мелочей. Здесь, в Барановичах и Гомеле.

Мой вопрос касается двигателей с немецких самолётов, которые, будучи сбитыми, смогли совершить вынужденную посадку. Двигатели уцелели, либо поддаются ремонту. Тысячесильные моторы отдавать в переплавку рука не поднимается. И знаю, что их даже на танки ставят. На них лучше дизельные, но за дефицитом гербовой бумаги иногда пишут на простой.

— Михал Иваныч, наши танки, к примеру, Т-26 их примут?

Седоватый, в возрасте неулыбчивый мужчина обнадёживать не спешит. И не обнадёживает.

— Вряд ли. А вот какой-нибудь тягач можно попробовать сделать. Только шасси надо подобрать.

Могу себе позволить хозяйственные заботы. Настроение с утра отличное. Последние новости радуют. Кавдивизия с приданными частями взяла вчера Друскининкай, Меркине и Алитус. При минимальных потерях. 85-ая дивизия занимает оборону по Неману вплоть до Меркине. 21-ый корпус выдвигается на новые рубежи обороны, штаб планируют разместить близ Варены.

Не всё так радужно. Покуролесив в Алитусе, взорвав оба моста через Неман, кавдивизия отыгрывает назад, слишком большие силы там оказались. И авиаплечо там невыгодное для нас. Восточнее Алитуса разорили немецкий (бывший наш) аэродром. Три десятка лаптёжников и мессеров в утиль. А вот это меня не обрадовало, но ничего не сделаешь. Кавалеристы не лётчики, самолёт угнать не могут. Надо на будущее обдумать этот вопрос.

— Подбирайте, Михал Иваныч, — соглашаюсь с механиком. — А ещё можно тяжёлый грузовик сделать. А то меня наши ЗИСы одним видом куцего кузова просто убивают.

30 июня, понедельник, время 09:35

г. Алитус, Литва. Северный мост через Неман.

— Битте, — протягивает аусвайс фельдфебель Ланге после паузы, в течение которой он смерил усталым взглядом такого же по званию военного, старшего поста охраны.

— Не очень-то ты сам на себя похож, — бурчит постовой, сверяя фотографию с оригиналом.

— Камрад, хоть ты мне гадости не говори, — морщится Ланге, — скоро вообще поседею, из брюнета в блондина превращусь.

— Что у тебя за акцент такой? — фельдфебель отдаёт книжку.

— Из моравских фольксдойчей я, — лениво поясняет, — село западнее Пльзена. Только названия не спрашивай. До сих пор его выговорить не могу…

Из Ланге вырывается смешок, который ненадолго меняет его лицо. Постовой отмечает, что в этот момент он становится больше похожим на своё фото. «Видать, хлебнул парень», — думает фельдфебель.

— Твоих тоже надо проверить, — постовой кивает на стоящий рядом запылённый Ганомаг, из кузова которого виднеются каски нескольких солдат. Один вышел и, оглянувшись, зашёл за бронемашину с прозрачными для каждого мужчины или пса целями.

— Зачем? — лениво интересуется Ланге.

— Всех въезжающих в город положено проверять, — наставительно поясняет постовой, — а у тебя даже маркировки на борту нет.

— Кто тебе сказал, что я въезжать собираюсь? — тон Ланге по-прежнему ленивый, с отголосками удивления.

Пока постовой в недоумении пялится на коллегу из панцерваффе, тот устало достаёт платок, вытирает лоб, еле слышно ругается и добавляет:

— Мы сводная рейдовая группа, нас надёргали, из кого попало, несколько часов назад. Старший — майор Штольц. Где-то рядом замечена группа русских диверсантов. К вам подъехал, чтобы предупредить, ночью могут напасть. Понимаешь?

Ланге лениво оглядывает прямую, как стрела, линию моста, грамотно укреплённый и замаскированный блиндаж, страхующую огневую точку. Ниже и поодаль по обе стороны моста, — со стороны не увидишь, а сверху маскировочная сеть не позволит, — угадываются позиции зениток. Ему с его места только кончики стволов видны.

Старший поста озабоченно отдаёт команду солдату. После краткого «Яволь!» тот почти бегом преодолевает несколько метров, спрыгивает в траншею и через несколько метров исчезает в блиндаже.

— Правильно, — одобряет Ланге, — всех надо предупредить. Ш-шайсе! А ещё говорили, что Россия — холодная страна. Жара африканская!

Фельдфебели ещё какое-то время судачат о том, о сём.

— Ладно, поехали мы, — Ланге решает, что хватит бездельничать, надо русишей отлавливать.

— Хайль Гитлер! — прощается постовой фельдфебель, выбрасывая руку вверх.

— Хайл! — с ещё большей небрежностью в жесте, но не без шика, отвечает Ланге.

Через несколько секунд Ганомаг начинает урчать мотором и разворачивается обратно. Постовой провожает взглядом пыльный шлейф бронемашины, который через сотню метров почти полностью скрывает бронетранспортёр.

Через двадцать минут, лесок в паре километров от моста.

— Клаус меня зовут, товарищ лейтенант, — поправляет командира «фельдфебель Ланге». Со стороны никто не увидит, что это командир. Такая же маскировочная накидка, каска под сеткой, с воткнутыми веточками и пучками травы.

— И говорите по-немецки. Надо практиковаться. Гансы акцент махом чуют…

— Что-нибудь придумаем, — кивает лейтенант и переходит на немецкий.

— На той стороне моста, где зенитки?

— Где они могут быть? Здесь и здесь, — тычет пальцем в нарисованную от руки карту «фельдфебель», — слева Ефимов точно в бинокль увидел, справа кое-как, но больше негде. Иначе стрелять неудобно.

Диверсионная рота 48-го полка 6-ой кавалерийской дивизии заканчивала разведку в районе Алитуса.

Ещё через полчаса фельдфебель на посту, мгновенно среагировав на близкий разрыв мины, — шайсе, немецкой мины! — кричит:

— Аларм! Все в укрытие!

Солдаты высыпают из блиндажа, рассосредотачиваются по окопам и стрелковым ячейкам. Они успевают до того, как на их позиции и расположение зенитных автоматов обрушиваются 81-мм мины.

— Недолёт! — кричит с вершины дерева наблюдатель. — Метров сто!

— Костя! Клаус! — орёт через несколько секунд. — По твоим друзьям влепили! Давай на три десятка метра дальше!

— Саксонские волки им друзья, — бурчит «фельдфебель Ланге» и транслирует жестами нужные поправки командиру миномётчиков.

В нарушение всех инструкций четыре миномёта стоят совсем рядом друг с другом на открытых позициях. Угоди сейчас в центр расположения крупнокалиберный снаряд или бомба средних размеров и нет батареи.

— Так держать! — кричит корректировщик. — Есть попадание! Следующий левее на семьдесят метров!

Последовательно и безнаказанно миномётчики за десять минут обрабатывают оба берега.

— Братва! — восторженно орёт корректировщик. — Нас карать едут с того берега! По мосту!

«Фельдфебель» делает знаки, которые может расшифровать каждый. Жест ребром ладони по горлу поймёт любой. Командир батареи отдаёт последний приказ. Две из четырёх мин разрываются на мосту перед выдвигающейся колонной. Колонна, чуть дрогнув, не отступает и набирает скорость.

— В машину! — командует комбат, и бойцы быстро пакуют миномёты в кузов стоящего рядом камуфляжного Опель- Блица.

«Фельдфебель» ссаживает корректировщика. Через минуту грузовик скрывается в лесу. Присоединяется к ожидающим конца налёта бронетранспортёру, паре грузовиков, нескольким разнокалиберных машин и мотоциклов. После налёта — на юг. Там ещё один мост.

Немецкой колонне не повезло, она не успевает сойти с моста до бомбёжки беззащитного моста. Только одна уцелевшая зенитка тявкает озлобленно несколько раз до атаки штурмовиков. Эскадрилья СБ методично, один самолёт за другим, высыпают бомбы на мост.

30 июня, понедельник, время 10:05

г. Меркине, Литва. Въезд в город.

К укреплённому КПП на въезде в город приближается колонна военнопленных числом до трёхсот человек. Сопровождает отделение солдат, половина которых вооружена автоматами. По другую сторону от полосатой будочки у шлагбаума стоит танк Pz.t(38) с открытыми люками. Экипаж рядом, один из танкистов играет на губной гармошке.

За полкилометра до КПП в его сторону неторопливо пылит бескапотный грузовик Рено, со своим смешным передком, похожим на трамплин.

Часовой КПП лениво поглаживает пальцами ребристую крышку висящего на плече автомата. Презрительно сплёвывает навстречу уныло волочащим ноги пленным. Лица хмурые, запылённые, глаза ничего не выражающие, солдаты всех разбитых армий похожи друг на друга.

Конвоиры не напряжены, скучают, но добросовестно делают свою работу. Орднунг прежде всего. Унтер, старший конвоя подходит к постовому КПП, обменивается приветствием, представляется.

— Русиш сигаретте, битте, — унтер не спешит показывать аусвайс, протягивает пачку «Казбека», затем оглядывается, — Михель!

Унтер крутит рукой над головой какой-то жест, пара конвоиров отделяется от севшей на землю колонны и фланирует к танкистам. Унтер на повторное требование документа перехватывает автомат и резко бьёт задней частью постового в район виска. На лице ни злости, ни даже раздражения, когда он лязгает затвором и направляет автомат на второго часового.

— Стоять. Не двигаться.

Из-за него выскакивает ещё один солдат, быстро обезоруживает часового. Во всех смыслах обезоруживает. Нарукавную повязку тоже снимает.

— Переоденься в него, — сухо роняет «унтер» всё так же держащий ствол автомата на часового.

Похожая возня идёт около танка. К «немцам» присоединяется несколько человек из колонны «пленных» и тоже переодеваются в немецкую форму.

— Чую, германским духом веет, — ржёт один из «пленных», превращающихся в немецкого танкиста.

Ошалевшим взглядом немецкий часовой видит перед собой уже не понурую толпу солдат бесславно проигрывающей армии, а то, что есть. Передовое подразделение, выполняющее боевую задачу по захвату первой линии обороны противника. Аналог «Бранденбурга».

Раздетых пленных немцев отводят в кустики неподалёку и кладут на землю. Рядом остаётся один из переодетых русских с недовольным лицом. Повеселиться, как остальным ребятам, ему не удастся.

Спустя двадцать минут после подхода колонны к КПП, она продолжает свой путь, снова надев на лица выражение тупой покорности злой судьбе. Грузовик Рено едет вместе с ними.

Колонна «пленных» проходит по окраине городка, обезоруживая встречающиеся патрули и расчёты попадающихся на пути зенитных позиций. Притворство прекращает только на выходе к небольшой площади, где в здании школы разместилась казарма охранного батальона.

На узкой тенистой улочке красноармейцы подходят к грузовичку, разбирают СВТ, подсумки на разгрузке, вытаскивают ремни из-под гимнастёрки наружу, где они и должны красоваться по уставу.

— Гутен таг, камрады, — приветствует сидящих в курилке на лавках у забора солдат «унтер» с группой своих камрадов. Один из них вальяжно всходит на крыльцо и заговаривает с караульным.

— А теперь на землю и руки за голову, — безмятежно улыбаясь, приказывает «унтер».

С крыльца, грохоча о ступеньки каской, скатывается караульный. «Унтер» поднимает и резко опускает руку, его автомат давно в горизонтальном положении, ствол строго смотрит на растерянных и безоружных «камрадов».

Ещё пара солдат присоединяется к стоящему на крыльце, предварительно обезоружив и дав направляющего пинка не до конца пришедшему в себя караульному. Оставив одного автоматчика охранять лежащую на земле троицу солдат, «унтер» со всем отделением входит в здание.

На площадь выходит и рассыпается цепью примерно взвод красноармейев. Откуда-то с окраины доносятся сначала несколько винтовочных выстрелов, которые обрезает сухой автоматный треск.

«Унтер» заходит в казарму с видом инспектора.

— Караульный, доклад! — требовательно смотрит на солдата на посту у входа. — Пауль!

Доклада «унтер» дожидаться не соизволит. Рядом с ним из-за спины возникает «Пауль» и укладывает караульного сильным ударом приклада в голову. «Унтер» уже не смотрит за спину, выходит на место, из которого просматривается, как лестница наверх, так и пара коридоров. Его бойцы заканчивают паковать оглушенного солдата.

«Унтер» думает. С улицы он не заметил ни одного зарешечённого или как-то по-другому защищённого окна. Помещение, отведённое под ружпарк и боеприпасы, должно быть оборудовано именно так. Либо комната глухая, либо выходит на другую сторону. А он всё здание не осматривал.

— Оставьте снаружи охрану в форме, в нашей форме всех сюда! — командует своим и подходит к связанному и уже очухавшемуся солдату. Ведь если чего-то не знаешь, можно просто спросить того, кто знает. Бывает так, что попробуй, найди знающего, но сейчас не тот случай.

Унтер вытаскивает парабеллум, передёргивает и направляет в лицо немеющего от ужаса солдата. Кажется, даже наливающаяся багрово-фиолетовым цветом шишка на лбу светлеет.

— Сейчас ты мне всё расскажешь, иначе я проделаю дырку в твоём черепе. Для вентиляции.

Холл заполняется красноармейцами уже в уставной форме. Никто никуда не спешит. Пару солдат, выходящих из коридора, принимают быстро и без особого шума.

— Ауфштейн! — командует «унтер» караульному и забирает с собой всех «немцев». Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Пока он понял только то, что оружейная и штаб находятся на втором этаже.

— Вас ист… — успевает произнести вышедший из какой-то двери немецкий майор, когда ему в живот упирается ствол карабина. Вообще-то так делать нельзя, но параллельно на майора смотрит ещё пара стволов, так что не дёрнешься.

«Унтер» задумчиво оглядывает дверь, на которой табличка с надписью «Учительская». Они находятся в отдельном холле, куда выходит несколько дверей. Из бокового крыла чуть снизу, они только что преодолели лесенку в несколько ступеней, доносятся выстрелы.

— Выволакивайте остальных, — командует «унтер», обезоружив майора. В «Учительскую» заскакивает несколько человек в форме РККА. «Немцев» «унтер» придерживает.

— Сейчас ты прикажешь своим солдатам сдаться…

— Найн! — раздражённо выкрикивает майор и валится на пол от удара в челюсть.

«Унтер» и несколько «немцев» лениво, но чувствительно и с крайней жестокостью избивают ногами возящегося на полу майора. На виду у выводимых из «учительской» штабных офицеров. По их глазам «унтер» вычисляет самого напуганного и уводит. Можно считать, что сопротивление сломлено.

Через четверть часа весь наличный состав батальона, — половина на точках охраны, — выводится на площадь. Их гонят в сторону КПП. А так как это солдаты пока побеждающей армии, то руки им связали за спиной. Бережёного бог бережёт.

30 июня, понедельник, время 12:20

г. Меркине, Литва. Мост через Неман.

«Фельдфебель» из охраны моста, опёршись задом на перила, флегматично наблюдает за тремя ползущими по мосту танками. Впереди бронемашина. Начальство? Сейчас узнаем. Пока надо отделение куда-то спешащих солдат пропустить. Шлагбаум поднимается. «Фельдфебель», а на самом деле лейтенант диверсионной роты кратко инструктирует о чём-то солдат и отправляет на ту сторону.

Как остановить танки, не имея противотанковых средств? Неопытный трус с ходу скажет: невозможно. Глупости. Если напасть неожиданно, то за горло можно взять и дракона.

Отделение солдат растягивается, особо строй не соблюдает. Весело перекрикиваются с танкистами. На остановившихся перед шлагбаумом танках открыты все люки. Жарко. Когда первые достигают последнего танка Т-IV, трое из них запрыгивают на танк. Сидящий в люке на башне оглушённый танкист вылетает на дорогу, туда запрыгивает пехотинец. То же самое происходит с другими. Раздаётся очередь танкового пулемёта. Применить оружие успевает второй экипаж, обливающегося кровью пехотинца уносят, дерзкого танкиста вытаскивают из танка, добавляют по голове и сбрасывают с моста.

— Шнеля, шнеля, шнеля! — лейтенант Фирсов не находит нужным переходить на русский язык. И так все понимают. Теперь надо всё делать быстро.

Последний танк разворачивается и ползёт обратно, время от времени стреляя по охране противоположного конца моста. Останавливается, пройдя две трети. За ним уже суетятся сапёры, лихорадочно работая ломами, кирками и кувалдой. Минировать сверху тягомотнее, но снизу не подлезешь, подстрелят. Танк маневрирует через четверть часа. Остальные два танка время от времени обстреливают противоположный берег.

Ещё через полчаса Т-IV осторожно ползёт задом обратно. Между двух фугасных закладок, от которых тянутся провода. Когда танк выползает на берег, лейтенант отдаёт две команды с паузой между ними.

— Все в укрытие! — танки задраивают люки, солдаты прячутся в окопах.

— Давай! — это сапёру с подрывной машинкой. Тот резко крутит ручку, и земля вздрагивает от двойного взрыва двадцатипятикилограммовых фугасов. Нитка моста разрывается, один пролёт, сломаный посередине, обрушивается в воду.

В течение полудня, под прикрытием танков, бойцы спешно дооборудуют позиции для обороны со стороны моста.

30 июня, понедельник, время 13:35

г. Друскининкай, Литва.

Комдив-85, полковник Бондовский, досадливо кусал губы. Город хоть шумно и при поддержке авиации, ударившей по подходящим с той стороны немецким подкреплениям, взять удалось легко. С ходу ворвались сразу с трёх сторон, успели блокировать в казармах один батальон, а вот второй занял удобные позиции на берегу вокруг небольшого старинного костела.

Пришлось побегать артиллеристам и миномётчикам. Потеряли батарею трофейных «колотушек» (Pak-37), попытавшись вывести их на прямую наводку на тот берег. Немцы быстро вошли в контакт по радио с тем берегом и корректировали огонь с колокольни. Миномётчики тоже потеряли два расчёта, пока не догадались поставить миномёты на грузовики. Стреляли прямо с них. Точность упала из-за частой смены позиций, но не критично.

Бондовский, как культурный человек, начавший обучение ещё в гимназии в дореволюционной России, не мог грубо отмахнуться от делегации местных. Те слёзно умоляли не применять артиллерию по архитектурным памятникам. В частности, по этому красивому, как игрушка, костелу.

— Мне что, кровью своих бойцов за ваш костел расплачиваться?! — раздражённо отвечал делегации из трёх местных, в том числе ксендза, полковник. Отвечал, уже зная, что рушить костел артогнём не будет. Язык не повернётся такой приказ отдать.

Штаб находился в ближайшем приличном здании, местной библиотеке. Рядом, в качестве охранения, пара танков БТ-7, система заслонов и охраны. Полковник разговаривает с делегатами, — одна из них пожилая женщина, как раз зав. библиотекой, — стоя рядом с одним из танков.

— То угодно будет богу, — тон у ксендза увещевающий.

— Хорошо, — соглашается полковник, — мы не будем применять артиллерию. Но при одном условии. Вы нам поможете.

Один из стоящих рядом командиров наклоняется. Комдив выслушивает негромкий шёпот.

— И до конца боя все останетесь здесь.

Начальник разведки прав. Ему не нужно, чтобы сведения о том, где находится штаб вдруг ушли на ту сторону реки.

На самом деле, взвод, засевший в костеле, — основные силы уцелевшего батальона немцев ушли на островной замок, — большой проблемы не представлял. Проводив делегацию в ту часть здания, куда ещё немцы в навал сгрудили все книги, штаб во главе с комдивом принялись за обдумывание операции зачистки. Спешить особо некуда, одной роты хватит.

(Островной замок)

Через сорок минут по подразделениям проходит волна движения. Кто-то уходит, кто-то занимает новые позиции. В окружающих зданиях, кустах и просто за парой подошедших танков, один из которых трофейный. Даже кресты на борту не успели закрасить.

Костел не стали брать штурмом. Комдив решил, что санитарные потери до роты достаточно для взятия небольшого городка. Здание окружают снайперы, не позволяющие даже близко к окнам подходить. Щёлкает несколько выстрелов. Комдив наблюдает в триплекс из соседнего здания.

— Дай мне ротного, — командует связисту. Комполка и комбат рядом. Бондовский сначала выслушал их предложения, забраковал и решил по-своему. А они пусть учатся. После того случая на учениях, когда по их итогам генерал Павлов выкинул его из генеральского состава, пришлось многое обдумать. Задача какая поставлена? Даже не взять город, а научиться брать города малой кровью.

— …ты меня понял? — заканчивает инструктаж полковник. — Выполняй!

Через пять минут перед костелом грянуло громовое «Ура!», но в атаку никто не пошёл. Только защёлкали винтовочные выстрелы. После боя снайперы сказали, что не меньше двух солдат вывели из строя. Сделали так ещё раз через десять минут, выстрелила только одна винтовка. Немцы второй раз на обманку не клюнули. Тогда вперёд рванул трофейный лёгкий танк Т-II. И снова «Ура!». Ещё двое, а может и больше, граната второго взорвалась внутри. Вторая граната в танк не попадает.

Комдив улыбается и снова требует связь. Пора засылать ксендза. Его костёл, пусть он и уговаривает немцев. Если те его прибьют, это будет его единственная потеря, которой не жалко.

После криков в рупор, призывающих не стрелять и принять парламентёра, бледный ксендз, помахивая белым платком, идёт в костел. Немцы не стреляют. Ксендз заходит внутрь и через четверть часа выходит. За ним с поднятыми руками выходят немцы, складывают оружие, выносят раненых. Боеспособных у них осталось всего шесть человек.

На следующий день 21-ый стрелковый корпус ввёл две дивизии в трапецию Друскининкай — Меркине — Варена — Эйшишкес. В последнем городе немцев не обнаружили.

Конец главы 21.

Глава 22. Бои местного значения — 2

5 июля, суббота, время 17:40.

Минск, штаб округа.

— Ты даже лучше всё сделал, Николай Палыч, не зря я тебя в генералы сватаю, — на мои слова без пяти минут генерал довольно улыбается.

— А вот в городишке этом ты слегка накосячил, — литовские названия городов мне приходится сначала долго заучивать по бумажке, прежде чем пользоваться свободно, — три сотни санитарных потерь в размен на пять сотен немецких солдат многовато.

— В мою же пользу, Дмитрий Григорич! — пробует возразить Анисимов.

— Неожиданность нападения, большой перевес сил… кстати, а чего ты поскромничал? — нахожу ещё один повод для придирок. — Есть ещё одно правило войны.

Не тороплюсь с посвящением в сокровенные тайны искусства войны. Потянувшись, встаю из-за стола с картой, отхожу к окну. И уже оттуда вбиваю ему в мозг этот принцип.

— Чем больше перевес сил, тем меньше потерь, — и ещё пауза, для лучшего закрепления. — Сам должен понимать. Если три бойца одновременно стреляют в одного вражеского солдата, они наверняка с ним справятся. Причем не в три раза легче, у врага ни одного шанса.

— Я понимаю, — Анисимов задумчив, — только на войне часто бывает наоборот…

— Никогда такого не бывает, чтобы нельзя было организовать хотя бы точечный перевес, — пускаюсь в объяснения, расхаживая по комнате. Прямо учителем себя чувствую.

— Понятно? — снова сажусь напротив него. Анисимов замедленно кивает, почти физически чувствую, как мои слова укладыватся у него в голове.

Я объяснил всё на примере гипотетического отражения танковой атаки. К примеру, батарея сорокопяток против шести немецких T-III. Можно представить и худшее соотношение, но в данном случае у сорокопяток есть хоть какой-то, пусть небольшой шанс.

В лоб они ничего не сделают. Но залпом, по предварительной договорённости, запросто снимут гусеницу с передового танка. Что делает танк, когда на полном ходу с него срывается гусеница? Он разворачивается боком. И есть шанс влепить, — дружно, всей батареей, — ему снаряд. Мы недавно что узнали? А то, что глупые немцы оформили люки в боках башни. И люк этот пробьёт что угодно. Из четырех снарядов попади хоть один — танку конец.

Вот и получается, что всего двумя залпами из этих мелкашек серьёзный танк немцы теряют. Сорокопятка маленькая, её после каждого уничтоженного танка можно перекатывать в сторону. И если позиции оборудованы продуманно, если есть миномётное прикрытие, которое может выбросить дымовые мины, если расчёты хорошо обучены, есть все шансы на победу.

Вот стрельба залпом по одному танку это и есть создание точечного перевеса в отдельно взятом бою. Сложись всё совсем плохо, батарея не меньше двух танков уничтожит. Для 41-го года размен батареи сорокопяток на два средних танка вполне допустим. Сорокопяток у нас намного больше, а лично я постараюсь организовать размен в свою пользу.

Хорошие новости мне Анисимов принёс. Дорога Вильнюс — Даугавпилс не просто блокирована, а надёжно перекрыта. 11-ая армия открывает реабилитационный период, взяла оба фамильно родственных литовских городишки, как их… Швенчонис и Швенчонеляй.

30 июня, понедельник, время 09:35

Литовская ж/д, примерно посередине перегона Швенчонеляй — Дукштас

— Давай! — сержант, сидящий спиной у дерева, отдаёт неуставную команду. Солдат с подрывной машинкой в нескольких метрах поодаль энергично крутит ручку.

— Б-дум-м-м! — дисциплинированно отвечает фугас под полотном железной дороги и выбрасывает вверх перевернутый конус гравия и дыма. Встаёт на дыбы и валится пара шпал, задираются вверх изогнутые рельсы.

Диверсионная группа быстро собирается. Сапёр хозяйственно сматывает провод, пригодится ещё. Радист сворачивает радиостанцию. Через десять минут восемь бойцов в маскхалатах исчезает в лесу.

На привале, на холме в нескольких километрах самый любопытный боец пристаёт к сержанту.

— Тащ сержант, а на кой мы столько ждали? Пришли бы, подорвали, заминировали и ушли…

— Будешь много знать — быстро состаришься, — сержант встречает любопытство подчинённого не ласково, но быстро смягчается.

— Не знаю я. Могу только догадываться. Сразу не взорвали, значит, что? Значит, чего-то ждали. Вопрос! — сержант поднимает палец. — Вопрос: чего?

Сидящие рядом бойцы поневоле заинтересовываются, но их ждёт разочарование.

— А вот чего мы ждали, я не знаю, а знал бы — не сказал. Хорошо знаю одно: действия всех подразделений должны быть согласованы. Поэтому взорвать мы должны были именно в этот момент, ни раньше, ни позже.

30 июня, понедельник, время 09:45

КП 11-ой армии невдалеке от Швенчониса.

Полковник Анисимов.

Зачем именно в этот момент вывели из строя железную дорогу восточнее Швенчонеляя, досконально ведаю только я. ВРИО командующего 11-ой армии полковник Анисимов. И штаб, конечно, но штабные до мелочей всего плана тоже не знают.

Генерал Павлов мне не всегда понятен. Поначалу даже пугал, но с какого-то момента начало доходить, что всё просто. Ни о чём догадываться не надо, всё говориться прямо и в лоб. Очень подкупает. Не понятен только в мелочах, до определённого момента, когда его задумки срабатывают.

Вот, например, какое-то время не только я, многие не понимали, зачем он позволил немцам начать охват Бреста. Вплоть до момента, когда они застряли намертво. Горжусь тем, что как-то догадался сопоставить дальнобойность немецких гаубиц и глубину, на которую зашли немецкие танки. Вот оно в чём дело! Перед немцами закрыли двери, когда они вышли за пределы действия немецкой артиллерии. А воздушная поддержка вызвала серьёзные возражения со стороны орлов Копца.

Задачу мне Павлов поставил неприлично простую. Он просто обстановкой не владел, а я на месте быстро выяснил, что в Швенчонисе немцев практически нет. Комендатура и до роты солдат при поддержке пары не очень серьёзных танков. На ж/д узле Швенчонеляе побольше, до пехотного полка и лёгкой танковой роты. В любом случае, подорвать железку в нескольких местах не сложно. Подошедшие ремонтные платформы тоже пустить под откос. Попытку подогнать войска по железке, — если немцы додумаются до такой глупости, — тоже легко пресечь. Не война, а игра в казаки-разбойники. Плотно охранять полторы сотни км железной дороги войск не напасёшься, и смысла нет. Мы можем артиллерией обстрелять, воздушный налёт организовать.

Короче говоря, это задача не для армии, пусть и до предела потрёпанной, как 11-ая, а максимум для батальона. Да рота диверсантов справится.

А вот от идеи захвата ж/д узла меня аж затрясло внутри от предвкушения.

Вот и поставил себе задачу много масштабнее запросов командующего.

— Полк-2 вышел на исходные позиции, — докладывает капитан, исполняющий роль начальника штаба моей ударной группировки примерно до двух полков.

— Давай подумаем ещё раз, как нам ловчее действовать, — садимся с ним за карту. Надо всё проверить. Натаскиваю этого капитана на роль главного штабиста. Кроме бывшего начштаба батальона у меня под рукой никого нет.

30 июня, понедельник, время 11:25

Литовская ж/д, примерно посередине перегона Швенчонеляй — Дукштас.

Диверсионная рота.

— Задачу нам поставили такую, — лейтенант оглядывает своих сержантов, в том числе и того, кто не раскрыл своим бойцам тайну момента подрыва железной дороги.

Задачу лейтенант ставит за десять минут.

— Вопросы есть? — сержанты от уточнений воздерживаются, лейтенант заключает. — Тогда по коням.

Подрыв железной дороги вызывает ряд шаблонных действий. Пока непуганые немцы посылают со стороны Швенчонеляя ремплатформу с паровозом. Она нарывается на мину, диверсанты берут в привычку тройное минирование, когда за полкилометра от места повреждения полотна в обе стороны ставятся ещё мины. Именно для ремонтников. Это резко увеличивает время восстановления дороги.

К уже сошедшей с рельсов платформе подходит поезд серьёзнее. Кроме паровоза, катящего впереди платформу с гравием осторожности ради, платформа с рельсами и шпалами, какими-то механизмами и приспособлениями. Есть еще несколько вагонов-теплушек. Из них высыпают солдаты.

Лейтенант, комроты диверсантов, поднимает и резко опускает руку. Из придорожного леса выходит цепь бойцов в маскхалатах, не меньше сотни. У каждого десятого ручной пулемёт, есть автоматчики.

Никто не кричит, не шумит, ровная цепь молча преодолевает расстояние чуть более полусотни метров. Ошарашенные немцы не двигаются, как бандерлоги под страшным немигающим взглядом Каа.

— Фо-о! Б-д-у-м-м! — выстрел из СВТ обрывает попытку немецкого командира подать команду.

— Не жизнь, а сплошные огорчения, — бурчит лейтенант, выходя из леса, — даже немного пострелять не удалось.

Веселья ноль, а рутины хоть отбавляй. Разоружай эту толпу, организовывай. Хорошо, подчинённых много.

— Аккуратнее, бл…! — совсем с ума сошли, бросают оружие в кучу, как дрова. Пусть и трофейное, но это же оружие, уважительнее надо!

Через час поезд начинает движение обратно. Пленных загоняют обратно в вагоны, только на этот раз им приходится размещаться плотнее. Домой они возвращаются с гостями. Отводить за много километров в расположение части, отвлекая людей на конвой, лейтенант не собирается.

Он бы и отвёл, да приказ однозначен. Хорошо, дали время на допрос пленных. Теперь он примерно представляет, где, что и как. И удалось быстро стереть с лица удивление от приказа. Они не штурмовое подразделение, чтобы в открытую атаку кидать. Как водится, приказы командования не обсуждаются, зато никто не мешает ему использовать свои методы.

Во-первых, отбросив в сторону брезгливость, переодеться в форму немецкого коллеги. Благо застрелили лейтенанта вермахта в голову, форма не испачкалась. Почти. После этого можно не прятаться, ходить открыто.

Ещё через час ремонтный эшелон вползает в депо. Вместе с гражданскими спецами, машинистом и рембригадой, лейтенант успешно отбрехался от охраны. Акцент плохо заметен, когда энергичная речь насыщена ругательствами и эмоциями. Со своими гражданскими договорился заранее и быстро.

— А если немцы нас за помощь вам к стенке поставят? — осторожно интересуется бригадир ремонтников, пожилой пышноусый железнодорожник. И не хочется ему вылезать вперёд, но положение обязывает, и взгляды бригады подталкивают.

— А если мы вас прямо сейчас к стенке поставим? Измена Родине, сотрудничество с фашистами, — резонно спрашивает лейтенант и через паузу меняет кнут на пряник. — Вы как думаете, зачем мы туда лезем? Некому вас будет к стенке ставить…

И не удержался от напоминания.

— …кроме нас.

Причину возвращения лейтенант обозначает сразу. Перемежая словами «шайсе», «думкопф» (по адресу тупых штатских) и прочими. Выезжать на ремонт путей, где с рельсов сошла платформа, без мощного тягача и, соответственно, аппарелей типичная русиш глупость.

Начинается неторопливый захват ремонтной базы железнодорожников. Командованию уходит короткая шифрограмма. Пленных загоняют в один угол. Некоторые из них раздеты до белья, зато в сторону вокзала уходит пара отделений «немецких» солдат с двумя «фельдфебелями» и самим дважды лейтенантом.

Уже в начале перрона им попадается пехотный гауптман с ординарцем. На глазах немногочисленных гражданских лейтенант после отдания чести старшему по званию наносит ему резкий удар в бок. Следующий удар по затылку — неожиданное изменение траектории козырнувшей руки. Двое подскочившим к ним солдат быстро разбираются с ординарцем. Впавшую во временное беспамятство парочку волокут в здание вокзала.

Через полминуты немногочисленная публика забивается по разным углам. Основные выходы блокируются. Отделение «сошедших с ума солдат вермахта» с жестоким азартом избивает ногами разоруженный военный патруль.

Лейтенант смотрит в окно на привокзальную площадь, суживает глаза.

— Петрищев! Саенко! Быстро сюда!

Через пять минут тяжёлой работы, вышедший в сторону города лейтенант оглядывает шесть тел немецких солдат, валяющихся в пределах тридцати метров от здания вокзала.

— Немного кроваво получилось, — вышедшие за ним два бойца неуверенно улыбаются. — Соберите оружие, документы и пусть пленные ими займутся. Отволоките их вон к тем кустам.

Могло получиться намного кровавее. Первая мысль именно такого плана была — уложить всех из пулемёта. Заодно опробовать немецкую машинку МГ-34. Природная брезгливость, — возись потом с трупами, — помогла найти более ловкое и, — что скрывать? — безопасное решение.

Выйти из вокзала и приказать унтеру, что-то втолковывающему своим солдатам, немедленно разместиться в здании вокзала недолго. Не получится? Пулемёт вот он, за спиной, готов к бою. Подтолкнуть немчуру очень просто.

— Быстро, быстро! Русские диверсанты близко! Немедленно возьмите вокзал под охрану!

Дисциплинированные немцы после лающих команд обер-фельдфебеля колонной по два побежали к входу.

— По одному, по одному! — командует незнакомый им «лейтенант».

По одному они и забегали в здание, там их заворачивали направо, где очередной влезший в ловушку бравый зольдатен получал прикладом по забронированной каской голове и падал на пол. Заботливые руки тут же избавляли его от оружия и амуниции.

— Аларм! Цурюк! — До этого момента работа спорилась, ей мешает заподозривший неладное обер-фельдфебель. Поздно. Сухой автоматный треск прерывает попытку оставшихся шестерых вместе с командиром солдат отступить и занять оборонительную позицию. И асфальтовое покрытие исключает наличие естественных складок местности, за которыми можно укрыться.

— Один живой! — кричат солдаты лейтенанту.

— Оказать пострадавшему первую помощь! — немедленно приказывает лейтенант. Он же не зверь какой-то. Поэтому через полчаса тяжелораненый умирает в здании вокзала в окружении камрадов, перебинтованный и утешенный глотком шнапса.

Лейтенант слушает доклады своих сержантов. Здание вокзала под полным контролем, огневые точки оборудуются внутри и снаружи. Находящиеся на путях эшелоны взяты под контроль. Всё в порядке. Можно начинать. Он выходит на перрон к путям и выпускает вверх белую ракету.

Задумка у него простая. Сейчас его люди, уже не замаскированные немецкой формой, начнут продвижение в сторону вокзала, уничтожая всех, кто под руку попадётся. Немцы поневоле начнут стягиваться к зданию вокзала, где он их и примет под своё «командование». Если всё получится. Если не получится — расстреляет, подло, в спину.

По сигналу белой ракетой начнутся действия не только его роты. Штурм всего городка с разных концов.

30 июня, понедельник, время 21:10

ж/д станция Швенчонеляй.

Полковник Анисимов.

Последние четверть часа почти успешно борюсь с глупой улыбкой. Лицо сейчас ощущается полем упорного боя между самообладанием полководца и простым детским счастьем мальчишки, дорвавшегося до редкостной игрушки, которой ни у кого больше нет. А у меня их много! Снова привожу в порядок лицо, расплывающееся в довольной улыбке.

Три эшелона! Три полновесных эшелона с трофеями. Продовольствием, другим имуществом, самыми разными боеприпасами. Пять пулемётов МГ-34 с изрядным боезапасом, это мелочь. А вот дюжина Эрликонов, зенитных пулемётов, щедро заливает в грудь сладкий елей. На пару танков Т-III уже не знаю, как реагировать, пусть они и после ремонта. Две пушки 88 мм Флак на колёсном ходу. Дмитрий Григорич что-то говорил про эти пушки… ах, да! Зенитные и длинноствольные, обладают огромной бронепробиваемостью. Практически единственное средство борьбы с нашим КВ-2.

Залезаю на платформу с этими пушками, оглядываю и оглаживаю гладкие стальные поверхности. Назначение всех устройств не знаю.

Пыхтя, полноватый майор-интендант влезает следом.

— Что будем делать с продуктами, товарищ полковник?

Вот ещё одно дело, приятное, но с опасным душком. Кормятся немецкие солдаты изрядно, нашим генералам на зависть. И даже лётчикам. Ладно, что-то с этим делать надо.

— Фрукты, шоколад и прочий десерт дели на три части. Одну отправить в ближайшие пионерлагеря, пусть детишки хотя бы на зуб попробуют. Вторую — лётчикам. Третью оставим у себя, для диверсантов и штурмовых подразделений.

Майор записывает, распоряжение длинное. Между делом пытаюсь хоть шапочно разобраться с пушкой, не пойму, где у неё прицел…

— Половину в Лынтупы, — городишко по нашим масштабам почти стратегический, местный транспортный узелок, потому наша главная база там. Половину Эрликонов — туда. Всё остальное, — танки, пушки, пулемёты, — оставлю здесь.

Почти сутки выжидал удобного момента. Когда в Швенчоленяй прибудут эшелоны, станция-то промежуточная, стоящие там не успеют уйти или вот-вот ушли. И когда эшелоны только подходили к городку, километрах в десяти от него железнодорожные пути были взорваны. Вот эта любезная парочка и застряла здесь, меня дожидаясь. Иначе, зачем мне захватывать этот никчёмный городишко? Мне и задачу такую никто не ставил.

Вспоминаю, что мне втолковывал Дмитрий Григорич.

— Николай Палыч, усвой простую арифметику. Если мы подбили немецкий танк, какой урон мы противнику нанесли?

— Один танк, — удивляюсь вопросу.

— Нет. Немцы большую часть танков ремонтируют и снова в бой. Думаю, три из четырёх они в строй возвращают. Да и четвёртый… никто не мешает в переплавку отправить. Отличное сырьё для металлургических заводов.

— Дмитрий Григорич, откуда вы это знаете?

— Пленных, Николай Палыч, надо допрашивать внимательно и вдумчиво, — наставительно ответил Павлов. — Танки они постоянно ремонтируют, недаром у них такой большой моторесурс, не то, что у наших.

— Но если ты захватил немецкий танк, что это значит? — Павлов поднял палец вверх. — Во-первых, это безвозвратная потеря. Танка у них нет, и не будет. Но при этом у нас появляется танк, понимаешь? Пусть ты разнесёшь его в мелкие клочки, ты лишишь врага только одного танка. А при захвате — двух! Потому что у нас лишний танк появляется.

— И что в итоге? При захвате выгода в два танка. У немцев на один меньше, у нас — на один больше. А при уничтожении только одна четвёртая, потому что три из четырёх подбитых танков возвращаются в строй.

И вроде просто всё, но как-то сразу не доходит. Вот сейчас дошло, когда сам увидел и пощупал грозные машины.

Есть ещё одна выгода. Когда бойцы видят эту технику вблизи, да ещё изучают её, — кстати, надо озаботиться, — они перестают её бояться. Неизвестное пугает намного больше.

— Запасы консервов куда девать будем? — последний вопрос у интенданта остался.

— Прибережём для тех, кому они нужнее всего, — решение в этом случае на поверхности, — для диверсантов, это первое. У них полевых кухонь на выходе нет. И в полки, в качестве НЗ. На обеспечение передовых частей в случае затяжных боёв.

Спрыгиваем с платформы, ко мне подбегает порученец.

— Товарищ полковник, комбат-3 запрашивает разрешения на штурм немецких казарм…

Перестрелка с переменной интенсивностью постоянно доносится с окраины города. Там засели не меньше двух батальонов, хотя сейчас, может, уже и меньше.

— Штурм запрещаю. Выводите артдивизион на прямую наводку и хороните их там вместе с обломками, — указание Павлова беречь личный состав не забываю. — Но сначала предложите им сдаться.

Уже в штабном вагоне слышу артиллерийскую канонаду. Разберутся без меня. Надо оборону городка организовывать.

— Приступим, товарищи, — оглядываю штабных. Жалкое, надо сказать, зрелище. Основной состав: от лейтенанта до капитана. И это штаб армии, грёбаная скотоферма…

Ничего. Рецепт выстраивания обороны я знаю. Пример Павлова перед глазами. Так что начнём со связи.

5 июля, суббота, время 18:25.

Минск, штаб округа.

— Больше так не делай, — разбор полётов будущего генерала подходит к концу. — Диверсионное подразделение использовать в качестве штурмового? Надо кое-что тебе объяснить.

Размышляю, как это сделать ловчее.

— Вот представь, машина у тебя застряла, надо накидать что-то под колёса, чтобы она выбралась. А в кузове у тебя горбыль, просто пилёные доски и шпунтованные отшлифованные. И ты, вместо того, чтобы кинуть под колёса в воду и грязь дешёвый горбыль, хватаешься за самые дорогие, шпунтованные доски. Вот это ты и сделал, пустив вперёд диверсантов.

Смущается мой полковник, вроде доходит до него.

— И ещё одно. Зачем ты начал захватывать городок, двигая войска сплошным фронтом? Не так это делается. Надо быстро, пока немцы не опомнились, мобильными группами захватывать ключевые места по всему городу. А к казармам танки бы подвёл. У них же артиллерии не было.

— Так у меня ж танков тоже не было, — вскидывается полковник.

— Ну, теперь-то есть, — намекаю на трофейные.

28 июня, суббота, время 09:15.

Район с. Олыка (треугольник Луцк — Ровно — Дубно)

Генерал-майор Рокоссовский К.К. Командир 9-го мехкорпуса (КОВО)

Вместо предисловия: Рокоссовский открывает склады ГАУ.

https://youtu.be/kZs4tuWqvSg

— Дивизионы готовы к отражению атаки, — докладывает полковник Черняев.

— Вижу, — НП удачно расположен, всё, как на ладони.

Все эти дни действия корпуса напоминают работу сантехника, воюющего со старой ржавой трубой, которую прорывает в разных местах. Трассу Луцк — Ровно мы перекрыли, но теперь немцы пытаются пробиться с юга. Вот это они зря. Второстепенная дорога через Олык проходит по узкому перешейку среди длинной цепи озёр и болот. Мост через речку Путиловка мы взорвать не успели, немецкие мотоциклисты подошли раньше. Зато теперь огромным массам войск придётся тесниться в узком проходе.

За эти дни счёт к немцам накопился огромный. Ещё за время марша в район боевых действий. Нагляделись мы всякого. Немецкие юнкерсы бомбили всех подряд. Беженцев, отступающие части, нас. Куда делась наша авиация, стало понятно, когда в процессе боёв обнаружил разбомбленные аэродромы с разбитой и сожженной авиатехникой.

Отмечаю одну приятную странность. Подозреваю, что нам могло достаться значительно сильнее. Не меньше двух бомбёжек в походном строю мы избежали. Уже звучала команда «Воздух!» при появлении юнкерсов, как вдруг, будто испугавшись этого крика, немцы резко сворачивали и уходили в сторону. А откуда-то сверху на них набрасывались краснозвёздные истребители.

Появиться эти неизвестно откуда взявшиеся Яки могли откуда угодно, но после боя всегда уходили на север. Там у нас уцелели какие-то авиачасти?

Не так часто они спасали от изматывающих бомбёжек, как хотелось бы. Так что насмотрелись мы на усеянные трупами и разбитыми машинами дороги. И неоплаченный счёт к врагу всё копится и копится.

С этими 85-мм пушками мне здорово повезло. Их прислали в округ совсем немного и не для меня. Но в условиях начавшегося хаоса я прибрал их к рукам. Оба дивизиона. По назначению зенитные, но раз могут стрелять прямой наводкой, то почему бы и нет? Мощность для наземных целей избыточная, но это как раз тот случай, когда кашу маслом не испортишь.

— Константин Константиныч, — Черняеву смотрит с любопытством, — а вас не накажут? Приказ ведь дан атаковать.

— А мы что, нарушаем его? — нашёл, о чём беспокоиться. Василий Михайлович показал себя инициативным и толковым командиром, так что объяснять ему ничего не нужно. И без биноклей и стереотруб можно легко увидеть превосходство немцев в людях и технике. При таком соотношении переходить в контрнаступление равноценно самоубийству.

— Мы, Василь Михалыч, приказ не нарушаем. Сейчас проведём артподготовку, а потом ударим.

— Началось, — через несколько минут бормочет Черняев. Он наблюдает в свой бинокль.

Накатывающийся ромб немецких войск со всего маху будто наталкивается на огромной толщины невидимую стену. Сначала вижу, как первый залп превращает передовые части в жуткое месиво, затем до нас доносится грохот выстрелов и гул разрывов.

Только первый залп одновременно дружный. Потом стрельба сливается в непрерывную канонаду. Немцы не останавливаются, продолжают переть вперёд. Ничего удивительного. Разворачиваться назад или даже пятиться поздно. Пропускная способность моста не велика. Полдня будут обратно уползать. Так что некуда им деваться.

Для снаряда из 85-мм орудия всё равно, что перед ним: мотоцикл, бронемашина или танк. Хотя нет, танк он насквозь всё-таки не прошивает.

Через пятнадцать минут для немцев всё кончено.

— Всё, Василь Михалыч, беги, прячь свои пушки. Сейчас юнкерсы прилетят, будут с тобой счёты сводить.

Полковник, откозыряв, убегает, а я требую связь с Новиковым.

— Николай Саныч, сейчас немцы по нам отбомбятся, а ты сразу занимай те высотки. Нечего им без присмотра стоять.

Пока юнкерсы не прилетели, любуюсь пейзажем. Пробую высчитать количество подбитых танков, не получается. Дым от передних скрывает те, что сзади. Ладно, пора уходить в защищённый блиндаж, порученец и связист уже переминаются с ноги на ногу. Летят голубчики, сейчас у нас будет шумно. А это что?

Так. Отступление в заранее заготовленный блиндаж отменяется. Лейтенант и сержант-связист пока ничего не замечают, а я останавливаюсь. Да, это они. Давненько вас не было видно. На самом деле всего пару дней, но столько всего за эти дни произошло.

— Воздух, товарищ генерал, — не смело говорит лейтенант. Заботливый, но не внимательный.

— Отставить воздух, — показываю глазами.

Эскадрилья Яков ударила по заходящим на нас юнкерсам с каким-то азиатским, и непонятно почему сработавшим коварством. Пришли с севера и напали снизу. Почему я заметил первым, мне давно ясно. Особое зрение военачальника. Вырабатывается годами. Острота зрения тут ни при чём, какое-то особое чутьё появляется. Одного взгляда на карту или окрестности хватает, чтобы определить, где поставить артиллерию, куда спрятать танки, и как выстроить оборону в целом.

У каждого своё. Профессиональный гимнаст сделает двойное сальто из положения сидя на стуле, опытный учитель научит таблице умножения даже дебила, медвежатник гвоздём откроет замок, столяр при необходимости снимет стружку толщиной в одну сотую миллиметра. Военачальник за секунду примет верное решение, даже не имея полного представления об обстановке. Как раз то, что постоянно приходилось делать в последние дни.

— Смотрите, смотрите! — не удерживается от восторженного возгласа сержант. Яки сходу сбивают три юнкерса, есть чему радоваться.

Наблюдаю за ними с тройным удовольствием. Всегда приятно, когда наши бьют не наших. А уж сколько мы от них натерпелись! Втройне приятно видеть, как метелят твоих обидчиков.

Наблюдаю то в бинокль, то так. Первой же атакой Яки сшибают три юнкерса, а потом завертелось. Только сейчас понимаю, почему немцы их не заметили. Камуфляжная зелёная раскраска сверху, вот почему юнкерсы их не заметили.

Вдруг один Як сталкивается с шарахнувшимся в сторону лаптёжником. Это не намеренный таран, нашим истребителям это ни к чему. Оба лётчика выпрыгивают, в небе расцветают ещё два белых купола. Их уже четверо, но наш только один.

Хотел было отдать приказ кого-нибудь послать к нашему пилоту. Передумал. Без меня сообразят.

Опускаю бинокль. Яки улетают. Больше им делать нечего, из восьми немецких бомбардировщиков удалось улизнуть только одному. Полностью они нас не спасли, вслед за первыми прилетает вторая волна.

Как раз ко мне успевают привезти лётчика. Сидим в блиндаже с молоденьким лейтенантом, вопросов у меня куча, но для начала наливаю в кружку немного спирта. Лейтенантик принюхивается.

— Водички бы, товарищ генерал…

Со снисходительной усмешкой мой лейтенант протягивает фляжку. И заботливо прикрывает кружку своей фуражкой, когда от сотрясения земли сверху сыпется всякий мусор. Только после того, как снявший шлем лётчик выпучивает глаза от проглоченного спирта, позволяю себе задать вопрос.

— И откуда вы такие лихие взялись?

— 10-ая авиадивизия, Западный фронт.

Чувствую, как моих распирает от вопросов. С нами уже и начштаба и зампотылу. Всем интересно, поэтому задаю естественный вопрос.

— И как у вас дела? — тут же вижу в глазах въерошенного из-за мокрых от пота волос лейтенантика обидную снисходительность. По более основательному поводу, чем из-за неумения спирт хлестать.

— Да уж не как у вас.

Проглатывая обиду, мои выслушивают.

— У нас они так свободно не летают. Мы их быстро отучили. Ни одного города не отдали…

— И Брест? — не верит мой начштаба. Честно говоря, я тоже не верю.

— А чо Брест? — пожимает плечами лейтенантик. — Население эвакуировали, войска отвели…

— Сдали всё-таки? — с тайной надеждой спрашивает начштаба Маслов.

— …войска отвели, — не обращает внимания лётчик, — оставили небольшой гарнизон. Для порядку. Короче, мы из города ушли, но и немцев не пустили. Сначала каждый день воздушные бои там были, сейчас спокойно.

Неожиданно паренёк засмеялся. Раскованно и непринуждённо.

— Павлов немцам у Бреста веселье устроил. Сотня самолётов отбомбилась, три дня там леса горели. Вот после этого они и успокоились.

Некоторое время все молчат, оглушённые новостями. Это как? Мы тут не знаем, куда от немцев деваться, давят так, что кости трещат, а наши северные соседи в ус не дуют?

— Врёшь, поди, лейтенант, — бурчит Маслов.

— Это мы летаем вам помогать, а не наоборот, — аргумент из разряда «против лома нет приёма». Очередной «бу-ду-дум», привет от второй волны бомбардировщиков, отзывается вытряхнутой сверху пылью. Подтверждение словам лётчика, которые и без того не оспоришь.

Через час мы его провожаем. За лётчиком прилетел У-2, сел прямо на дорогу. И хорошо, всё, что мне нужно, я теперь знаю, а общаться с этим нахальным сосунком больше никакого желания.

Оба лётчика с помощью моих солдат разворачивают самолёт в обратную сторону. Над нами кружат два Яка. Ишь, как командование заботиться о своих подчинённых, сопровождение прислало.

Рокочет мотор, набирая скорость, самолётик разгоняется. Наш нечаянный гость напоследок машет рукой, машинально отвечаю тем же. Возвращаемся назад, когда У-2 превращается в малозаметную точку. Все молчат.

Хоть что-то проясняется. Я теперь знаю, что на северную сторону можно опереться. Оттуда немцы точно не ударят. И если что, можно и прижаться спиной к соседу или помощь от него получить.

2 июля, среда, время 16:40

Москва, Ставка Главного Командования

— Почему вы не нанесли контрудар юго-западнее Даугавпилса. Можно ведь было окружить и уничтожить ту передовую немецкую группу, — Лев Захарович смотрит требовательно и почти обвиняюще.

Моя реакция немного не адекватная. Нет, поначалу я чуть рот от удивления не открыл, потом меня трясёт от смеха. Мехлис багровеет.

— Что вас так развеселило, товарищ Павлов? — спокойно спрашивает вождь. Готовящийся что-то выкрикнуть Мехлис немедленно затыкается.

— Мне и тогда и сейчас нечем контрударять и окружать. Товарищ Мехлис совершенно упускает из виду, что это 56-й механизированный корпус вермахта, передовые части которого тогда подошли к Даугавпилсу, угрожал моим глубоким тылам. Это район моих далёких тылов, товарищи. В Даугавпилс мне пришлось спешно перебрасывать дивизию из Полоцка. Ближе у меня ничего не было.

— У вас там 11-ая армия рядом, — не сдаётся Мехлис.

— Во-первых, я здесь ещё и для того, чтобы решить вопрос с её переподчинением моему фронту…

— Считайте, что этот вопрос решён, товарищ Павлов, — пыхает трубкой Сталин. — Думаю, что товарищи нэ будут возражать.

Дожидаюсь, пока он обведёт всех взглядом и получит молчаливое согласие.

— Во-вторых, давайте быть точным, товарищ Мехлис. Это не 11-ая армия там стоит. Это наименование «11 армия» дислоцируется в том районе. Численно это полторы дивизии деморализованных красноармейцев, без техники, без боеприпасов и почти без артиллерии. На тот момент они не были способны не то, что на контрнаступление, а даже на оборону.

Удерживаюсь от едкого замечания, что это слишком резвое отступление Кузнецова поставило меня в сложное положение, а совсем не наоборот. А то расстреляют мужика сгоряча.

— Идёт война товарищи. У меня потери каждый день, а я не получил пока ни одного самолёта. Если убыли танков почти нет, то потери авиапарка приближаются к двум сотням самолётов. Немного танков мне прислали, но меня немцы лучше снабжают, сейчас у фронта до восьмидесяти трофейных танков разных типов.

На мои слова о переходе на немецкое обеспечение народ как-то нервно хихикает. Меня действительно снабжают скупо. Вроде война началась, все должны шуршать, как наскипидаренные. И я понимаю, где тут собака порылась. Мои соседи всё просрали. Кузнецов уже профукал полторы тысячи самолётов и примерно столько же танков. Теперь Жуков начинает оспаривать у него первенство по количеству подарков немцам. И он его обгонит, техники у него намного больше, значит, больше и похерит.

А раз они остались голыми, то надо срочно их обеспечивать. Не могут же войска остаться совсем без танков и самолётов. Поэтому все силы брошены на то, чтобы заткнуть образовавшиеся дыры. А Павлов? Перебьётся Павлов. У него и так всё хорошо.

В итоге получается, что обильнее всего снабжают тех, кто хуже всех работает. Вот такая логика жизни. Непробиваемая.

— Товарищ Павлов, доложите обстановку на вашем фронте.

Требование Сталина можно удовлетворить только у карты. Выхожу. Чуть прикрываю глаза, попадая в сноп яркого света из окна. Тяжёлые чёрные шторы раздвинуты, до времени светомаскировки ещё далеко.

— На западном направлении без изменений. Немцы с той стороны особой активности не проявляют. Сопоцкинский плацдарм тоже остаётся. Не вижу причин его ликвидировать…

— Почему? — вскидывается Мехлис.

— Оперативная необходимость. Долго объяснять, — отмахиваюсь небрежно. — Силами 6-ой кавдивизии и 85-й стрелковой занял города Друски… нинкай, — выговариваю кое-как, — и Меркине. Передовые части кавдивизии дошли до Алитуса, но были вынуждены откатиться назад, как только натолкнулись на крупные силы немцев.

— В итоге мои войска заняли район Друскининкай — Меркине — Варена — Эйшишкес. Дополнительно туда введён 21-ый стрелковый корпус. Таким образом, организована оборона фронта на этом участке. 21-ый корпус соседствует с 20-ым мехкорпусом…

— Насколько боеспособен 20-ый мехкорпус? — интересуется Сталин.

— Вполне готов, товарищ Сталин, — мой доклад дышит бодростью, — по мощи он до полностью укомплектованного мехкорпуса не дотягивает. В своих планах мы приравниваем его к моторизованному корпусу. Но двести средних танков, — Т-34 и большую часть трофейных средних танков я ему отдал, — это серьёзная сила. Немецкую танковую дивизию они раздавят.

— Восточнее Минска оборона поручена 44-ому стрелковому корпусу. Дальше 11-ая армия, которую мы сейчас пополняем людьми, техникой и снабжаем боеприпасами, с приданными ей частями Полоцкой дивизии. Таким образом, в течение недели-двух оборона границы с Литвой будет полностью сформирована.

А теперь ещё хороших новостей. Сначала нахожу этот мелкий городишко, потом тычу указкой.

— Согласно моему приказу части 44-го корпуса с участием подразделений 11-ой армии взяли городок Швенчонеляй. Это примерно в середине железнодорожного перегона Вильнюс — Даугавпилс. Таким образом, эта линия снабжения 56-ого мехкорпуса вермахта перерезана. Наряду с разгромом ж/д узла Паневежис это сильно осложняет снабжение немецких войск у Даугавпилса. Севзапфронт получил передышку. По моей оценке, не менее недели, из которой всего два дня осталось, да? Затем Паневежис восстановят, если уже не восстановили, и к тому моменту Севзапфронт должен окончательно подтянуть войска и сформировать линию обороны по Западной Двине.

Бросаю мельком взгляд. Сталин откровенно доволен. Старается держать строгий вид, но мы хорошо его знаем.

— Что у вас на юге, товарищ Павлов? — отнимает трубку от рта Сталин.

— На юге у меня непроходимое для техники заболоченное Полесье. Так что и войск у меня там мало. Мало, но для тех условий достаточно. Должен сказать, что авиаподдержку частям Юго-Западного фронта я прекратил. Вследствие потерь в самолётах. Они относительно не велики, но вести борьбу с тремя воздушными флотами люфтваффе у меня сил не хватает. И аэродромов подскока у меня там нет. Так что извини, Георгий Константинович, дальше сам как-нибудь.

— Как у вас с мобилизацией? — Молотов задаёт вопрос ближе к гражданским делам.

— Примерно через месяц доведу численность 11-ой уже моей армии до полноценного стрелкового корпуса. Будет пополнение в двадцать тысяч человек. К тому времени пехотное училище по ускоренной программе выпустит курсантов 2-го курса. Присвоим им звание младший лейтенант, доучатся на ходу. К сформированному корпусу присоединю 44-ый корпус, 17-ую Полоцкую дивизию, что-нибудь ещё и получу полноценную армию.

— Ещё десять тысяч человек уже направлены в части для доукомплектования по нормам военного времени. Через месяц будут готовы ещё двадцать, кроме тех, кто уйдёт в 11-ую армию, но из них я хочу сформировать отдельный корпус. На базе Могилёвской 161-ой дивизии. Южное направление надо усиливать и резервы не помешают.

На последних словах Жуков мрачнеет. Камешек в его огород. И взгляд Сталина и некоторых других это подтверждает.

— Теперь. Что мне нужно? Во-первых, выпускников военных училищ. Чтобы восполнить потери и восстановить потрёпанные в боях соединения. Танкистов, артиллеристов, но больше всего пехотинцев. С тысячу пехотинцев, человек по двести артиллеристов и танкистов. Дефицит младших командиров — главный сдерживающий фактор.

Дождавшись кивка Сталина, продолжаю.

— Опыт боёв показал следующее. Лучший бомбардировщик Пе-2. ТБ-7 очень не плох, как сверхдальний бомбардировщик. МиГ-3 хорош только на больших высотах. Неожиданно хорошо себя показывают И-16, но у них ряд серьёзных недостатков, среди которых главный — низкая скорость. Ил-2 мне не нравится. Бомбят они практически вслепую, дополнительное бронирование, сказывающееся на скорости и маневренности, не эффективно. Это самолёт, товарищи! Как ни старайся, он даже противопульную броню не поднимет. Атаки у них малоэффективны и самоубийственны. Намного лучше, как штурмовик, показала себя «чайка». И-153.

Пережидаю шёпоток, проносящийся вдоль стола.

— Сам удивляюсь. Машины, по сути, предыдущего поколения, но в бою великолепны. Мессеры боятся И-16. Нападают на них только в случае двойного перевеса. Как истребитель мне больше нравится, если не брать во внимание И-16, Як-1. Но машина не доработана, товарищи. Сейчас на Минском авиазаводе пытаются построить цельнометаллический вариант, так что я пока подожду.

— Что скажете про ЛаГГи? — это Жигарев интересуется, главком ВВС.

— ЛаГГи надо снимать с производства, — здесь я рублю с плеча, — либо резко снижать объёмы, после доведения его до ума.

— Дело тут, товарищи, в концепции. ЛаГГ очень сложен в управлении, кстати, как и МиГ-3. Требуется много времени на подготовку пилота. Много времени, много топлива и сожжённого моторесурса. ЛаГГ требует для себя пилота-аса. Такая у него концепция. В отличие от Яка, например, на котором летать и учиться намного проще. Если конструкторы ЛаГГа добьются ТТХ выше, чем у мессершмитта, — хотя бы не намного, — то выпускать его можно. Небольшими партиями и для специальных авиачастей, сформированных из самых искусных и опытных пилотов. Такие авиачасти можно создавать, как охотников за истребителями. И они могут сказать своё слово в борьбе за господство в воздухе.

У меня тоже есть вопросы.

— Проблема бронебойных снарядов решена? Нам ведь до сих пор сложно бороться с тяжёлыми танками последних модификаций.

По отведённым в сторону глазам Ванникова понимаю, что нет. Надо смягчить.

— Тогда надо больше делать зенитных пушек 52-К. Отличное противотанковое средство. Нам в этом вопросе немцы подсказку дают. Против наших КВ и Т-34 они используют зенитные пушки Флак-18/36/37 калибра 88-мм.

После меня длинное и скучное объяснение, сильно смахивающее на самооправдание, последовало от Жукова. После пяти минут доклада прекращаю его слушать. Он в самом начале сделал несколько рефлекторных движений а-ля Кирпонос из моего времени. И только с числа 26–27 начал как-то выправлять положение. Ну, и за север он спокоен. Через меня-то немцы не прошли. И всё равно, по моим прогнозам, пусть не четыре тысячи танков, но полторы-две он точно потеряет. Треугольник Луцк-Ровно-Дубно он продул почти точно так же, как и Кирпонос.

3 июля, четверг, время 10:25

г. Пермь, завод № 19

Мне понравился здешний директор. Кожевников. Я-то собирался стучать кулаком по столу, скандалить. До сих пор не получил всю сотню моторов М-63 для ишачков и чаек. Только одна партия в двадцать пять штук была.

— И где мои моторы, Герман Васильевич? — развеиваю непонимание на его лице. — Те, что вам на капремонт отправляли, М-63.

— Так отправили, товарищ генерал. Вчера. Вы разминулись немного.

Немного даже досадно, запал впустую ушёл, придраться не к чему. Хотя…

— Долго, Герман Васильевич, очень долго. Война идёт, если вы не заметили. А самолёты простаивают. Мне и эта сотня штук так, на маленькую ложку.

Директор задумывается. Зачем-то вызывает секретаршу. Средних лет симпатичная дама сразу заходит с подносом. От чая не откажусь, в здешних краях прохладнее, чем у нас. И сейчас по небу весело бегут стада кучерявых облаков, то и дело прикрывая нас от солнца.

— А если я прямо к вам группу специалистов отправлю? Вместе со станками? Как бы в долгую командировку?

— Какая у них производительность будет?

— Моторов двадцать. Поднажмут, да вы с кадрами подсобите, то и тридцать в неделю.

— Давайте!

Моё последнее слово обернулось тем, что вылетел обратно в Москву только пятого числа. Ничего. Как раз мне «Редуты» должны подогнать…

Конец 22 главы.

Глава 23. Вильнюс, игра в шашки. Дебют

5 июля, суббота, время 06:15

Несколько километров к югу от Вильнюса.

Лейтенант Фирсов, сначала один из лучших курсантов, потом командир самой изворотливой и опасной диверсионной роты, наконец-то дорвался до сладкого. Только тот думает, что убить трудно, кто ни разу не изводил себя многочасовым ожиданием, истомившись которым готов не просто кого-то убить, а сделать это самым зверским способом. Если добавить к этому особый способ лесного подкрадывания, когда за полчаса незаметных глазу даже с близкого расстояния движений перемещаешься всего на пять-десять метров.

Подкрадывались они с сержантом Никитиным ночью. Несколько часов. Именно так, что и ночную бабочку не всполошили. Преодолели еле заметную проволочку, выдавшую себя поблёскиванием в лунном свете. Хорошо, что хоть не заминировано. Это они тоже проверили, пришлось пожертвовать лошадкой. Подарили её немцам, выбрали поплоше, подвели к лугу и пустили пастись. И она не подорвалась и немчики, её ловившие, бегали свободно.

Работать в боевых условиях легче. Это на изнурительных и непрерывных учениях приходилось бить часового так, чтобы ничего ему не сломать и не повредить. По условиям достаточно наметить удар, но находились ухари, что поднимали шум после того хлопка по плечу. Ты уже подпустил к себе на расстояние удара, чего шумишь? После пары таких хитрецов, лейтенант приноровился бить сильно, но аккуратно. Но это свой брат, красноармеец. А вот на немцах можно было тренироваться сколько угодно. Прям душа радуется. Ударишь сильнее и безнадёжно череп проломишь, ничего страшного. Это враг, туда ему и дорога.

Они зашли в тыл немецкому секрету из двух солдат и бросились одновременно. Лейтенант решил не возиться с языком, поэтому работать было легко. Удар в шейные позвонки, довольно сложный, требуется филигранная точность и знание анатомии. Такой способ незаменим, когда требуется не повреждать и не пачкать обмундирование. Крови почти нет, а которая есть, изливается внутри.

— (Как у тебя?) — Никитину вопрос задаётся одним взглядом, тот поднимает вверх большой палец. Довольное лицо сержанта слегка мрачнеет, когда командир жестом показывает прибрать трофеи. Кроме пулемёта и боезапаса это и амуниция. Придётся раздевать обоих. Когда же им повезёт хапнуть интендантские запасы одёжки? Тогда не пришлось бы подло мародёрничать и раздевать мёртвых.

Лейтенант не всегда был таким хладнокровно жестоким. И с первого убитого собственными руками ему было не по себе. Слегка, только слегка, спасибо генералу Павлову. Та его беседа с группой курсантов, еще до этих изматывающих тренажей, осталась в памяти, как глубокий шрам.

— Вы все обученные люди, — начал Генерал. — Многому обученные. Вы знаете про святость приказа, политически подкованы, преданы советской власти. Но я хочу обратиться к самым древним инстинктам. Что такое Родина? Вы скажете, наша столица, наши поля и реки, замечательные люди, что там живут. Ваш родной дворик, где вы провели детство, родная школа с любимыми учителями. Всё это правильно. Но не главное. Наша Родина это, прежде всего, наши женщины. Не только родные сёстры, матери, невесты. Не только они. Симпатичная соседка в доме или квартире рядом, хорошенькие одноклассницы, просто девчонки, гуляющие в парке и стреляющие в вас глазками…

По залу разнёсся оживлённый шепоток, курсанты зашевелились, начали переглядываться. После этого Генерал врезал.

— Если они придут, и мы их пустим, наши девушки достанутся им. Чужим солдатам. Захотят они какую-нибудь красавицу пустить по кругу, пустят. А вы в это время будете лежать по полям с простреленной головой или грудью. Или кто-то будет наблюдать эти весёлые картинки из колонны военнопленных, бессильно сжимая кулаки.

Зал замер. Генерал безжалостно продолжал.

— Я из вас все соки выжму. Недаром я заготовил приказ о полуторной норме вашего продовольственного снабжения. И вот когда вам захочется запищать или застонать, что вы больше не можете, что это выше ваших сил, вы вспомните, что я вам сейчас сказал. И захлопнете свои рты. Понятно?!

Последнее слово Генерал не произнёс. Рявкнул.

При словах о девчонках, которые попадут фашистам в лапы, Фирсов вспомнил свою девчонку: мою Дашку так?! Перекрутило его тогда настолько, что он какое-то время старался её не вспоминать. Её ясное лицо, украшенное редкими конопушками, и как она весело щекотала его кончиком русой косы.

После второго или третьего убитого немца, немного отпустило. Но долго думать о ней всё равно боялся. В желудке становится холодно.

Фирсов вытер нож о траву и двинулся к речке. Часа полтора у них есть. Не доходя до берега, выбрал дерево повыше и аккуратно влез на него. Надолго, как ему показалось, очень надолго замирает.

Вокруг него тихое утро быстро сдавалось под напором очередного солнечного яркого дня. Птичий щебет давно уже звучит неумолчно. Небольшая уютная речушка с достоинством несёт чистые спокойные воды. Время от времени поквакивают лягушки. Золотая пора для мирной рыбалки, после удачной рыбной охоты — домой. Мелочь трущемуся о ноги коту с задранным вверх, как гордый стяг, пушистым хвостом. Остальных карасей, или что там попадётся, на сковородку под чутким руководством слегка сонной, пахнущей булочками и молоком, жены.

Потом длинный солнечный день, полный приятных забот и хлопот. И всё это где-то есть до сих пор, возможно, совсем рядом, но невообразимо далеко. Не достать.

Фирсов к этому привык. Ещё несколько дней назад имел счастье наблюдать, как трагично и мгновенно меняется мирный пейзаж на кровавый и батальный. Третий полк его родной дивизии уходил от преследования. Он только когда узнал, что полку поручили забраться во вражеский глубокий тыл, только головой покачал. В родных белорусских лесах хоть армию можно спрятать. В Литве тоже леса есть, но не такие безнадёжные для преследователей, как в Белоруссии. А вокруг Вильнюса чуть ли не степь голая. Не совсем, конечно. Речек, озёр и оврагов хватает, но это им хватает. А полку кавалерии?

Уходить они умеют. Первое, чему упорно их учил Генерал. Это правильно. В любой схватке умение нанести точный и сильный удар конкурирует на равных с навыками уклонения от удара или блокирования. Уходить они умеют, и полк без особого напряжения оторвался от преследования. А вот от юнкерсов с помощью установки мин и засад не уйдёшь.

Фирсов стискивал от досады челюсти, когда с изматывающим душу воем на полковую колонну сыпались бомбы. Впрочем, пока лаптёжники пикировали, пока высыпали свои бомбы, колонны на дороге уже не было. С двух машин раздался торопливая скороговорка счетверённых максимов. Опять-таки спасибо Генералу, без зенитного прикрытия ни одна колонна не ходит. Всадники и пешие рассыпались по обе стороны. Многие легли на спину, упираясь стволами винтовок в небо. Красноармейцы не собирались послушно играть роль мальчиков для битья. И один из обнаглевших юнкерсов задымился и ушёл со снижением в сторону. Как ни упрашивал высшие силы Фирсов, взрыва он не дождался. Однако резвости немцам поубавилось.

А юнкерсы перешли на бомбометание с высоты. Полк, оставив за собой около пятидесяти трупов, людских и лошадиных, уходил на юг разрежённой лавой. Кошмар бомбёжки для них прекратился, когда над ними пролетела полуэскадрилья ишачков. Юнкерсы сразу будто испарились.

Лейтенант отмер. Обеспокоенно глядит на часы, минутная стрелка успокаивает его своим издевательски малым перемещением. Уже спокойно лейтенант смотрит на открывшуюся картинку.

Речушка перед схождением и слиянием с той, на берегу которой он осматривается, затейливо изогнувшись, образовывает что-то вроде полуострова, растущего со стороны Вильнюса. Эта площадка, обильно закрытая маскировочными сетями, густо усеяна грозной техникой. По большей части танками, по большей части серьёзными. На недопустимо малом расстоянии друг от друга. Промежутки такие, что только развернутся. Почти всё под масксетью.

Лейтенант смотрит спокойно, но знает, что относительно спокойная жизнь закончилась. Вот почему немцы так плотно охраняли это место. И вот зачем он упорно сюда лез, чутьём разведчика почувствовав нечто очень интересное.

Он уже слезает с дерева, он всё увидел, теперь надо делать ноги.

— Всё готово? — негромкий вопрос по виду излишен, но мало ли что. Оба раздетых до белья немца лежат рядком под кустиками. Сержант на секунду принимает парадную стойку и браво шепчет «Яволь!», шутник, бл…

— Переодеваемся, — лейтенант не обращая внимания на сморщившуюся физиономию сержанта, начинает скидывать с себя одёжку и напяливать чужую форму.

Одно не совпало. Звание обер-ефрейтор досталось сержанту, лейтенант пошёл за рядового. Размер в таком деле — первое дело, а не старшинство.

Через минуту они открыто вышли на луг и направились к своему лесочку. Шли неторопливо, лейтенант надёжно справлялся с ногами, которым очень хотелось перейти на бег. Предельно быстрый.

— Доннер вам унд вэттер в одно место, — сержант оглядывается и еле заметно машет рукой оставленному и разорённому ими немецкому гнезду.

Нормально, — думает лейтенант. Они на виду второго, соседнего поста. Что они решат? Командование решило усилить охрану, а кто ещё, кроме очередного расчёта туда пойдёт. Да ещё в открытую. И с соседями попрощались, выйдя откуда-то с той стороны.

5 июля, суббота, время 06:55

Минск, квартира генерала Павлова.

Блядский высер! И не поспишь нормально в свои законные выходные, которые так бесцеремонно отменила война.

— Товарищ генерал, какие будут указания? — вопрошает телефонная трубка голосом дежурного по штабу. И какие мне отдать приказы? Соображай быстрее, генерал ты или кто?

— Первое. Срочно генералу Копцу. Пусть готовит бомбардировщики. Пешки. Не менее двух эскадрилий. И столько же истребителей для прикрытия. И немедленно наносит удар по указанным координатам.

— Второе. Диверсантам. Пусть действуют по обстановке. Главная задача: уцелеть и остаться на вражеской территории незамеченными.

— Всё, товарищ генерал? — прерывает затянувшуюся паузу дежурный.

— Не всё, — тяжко вздыхаю, — будет и третье, и четвёртое, и пятое. Но позже. Я выезжаю в штаб, машину мне.

— Уже послали, товарищ генерал.

Уже послали, вот шустряки! Фигвам, я ещё позавтракаю. Кладу трубку, делаю несколько энергичных махов руками, приседаю. Где там моя бритва, на которую неопытному человеку даже смотреть страшно? Война войной, а утренние процедуры и завтрак — по распорядку. И только потом угощение для гитлеровцев готовить из пяти блюд. Как минимум.

5 июля, суббота, время 08:15

Минск, штаб Западного фронта.

— Копца нет? — оглядываю всех собравшихся, кроме меня пять человек. Все остальные в разгоне.

— Скоро будет, — докладывает Блохин. Ну, да, он же разведка, должен всё знать.

— Не нравится мне эта торопливость, — делюсь своей досадой, — но деваться некуда. Одно утешение, не верю, что немцы тоже готовы.

— Разведчики виноваты, — бурчит генерал Клич, — не надо было себя выдавать.

Тут же напарывается на скептический взгляд Блохина. Ладно, сам за него скажу.

— Разведчики — молодцы, Николай Александрович. Специфика работы, никуда не денешься. Как они могут взять языка так, что его сослуживцы этого не заметили? Так что это неизбежно. Как только мы что-то про немцев узнаём, они тут же понимают, что мы это знаем. Поэтому надо спешить…

А вот и генерал Копец.

— Что там у вас? — задаю вопрос, не обращая внимания на его «Разрешите?».

— Вылетели пять минут назад!

— Разведчика с фотопулемётом отправил?

— Обижаете, Дмитрий Григорич! Конечно.

— Присоединяйся, — склонившимся над столом генералам приветливо шуршит раскладываемая карта. Вильнюс — Минск и окрестности.

Немедленного наступления мы, конечно, не начнём. Только последний идиот бросается в воду, не зная броду. До сих пор точно не знаю, сработал ли мой длинный план по загону фон Бока в Вильнюс. Это Ставка пусть думает, что я ради неё Паневежис громил и Швенчонеляй захватывал. На самом деле я обрывал возможные варианты для фон Бока, оставив ему открытым только Вильнюс. Вот к нему я транспортные артерии не перерезал. Пусть концентрируется и готовится наступать на Минск. Милости просим!

Я доволен, очень доволен. Все мои половецкие пляски, наконец-то, дали результат. Фон Бок будет атаковать меня из того места, которое я ему назначил. Обижаться ему не резон, место действительно самое удачное, есть длинные проходы, где не надо пересекать речки. Даже маленькие, больше похожие на ручьи.

Фон Бок всё равно должен был откуда-то ударить. Чем мучиться в сомнениях и пытаться угадать, где он это сделает, лучше я его сам за ручку к нужному месту подведу. Если будет отбрыкиваться, пинками туда загоню. Если предположить самое страшное — фон Бок задумал ударить из другого места, то Вильнюс он мне отдать всё равно не может. Насколько я понимаю, строгий фюрер его быстро с должности погонит, если он столицу Литвы проворонит. Так что если замышлял что-то другое, всё равно придётся плясать под мою дудку. Которая вот-вот заиграет.

Ловушка, конечно, условная. Не может он не знать, что какие-то крупные силы у Минска стоят. Маскировка маскировкой, но могли что-то увидеть. У них тоже есть авиаразведка, а, возможно, и агентура. Но всё равно это ловушка, в том смысле, что неожиданно они ударить не смогут. Игра пойдёт с открытым забралом. Они будут знать, что делаем мы, а мы будем видеть их. Равный бой на ринге, вот что это. И тут, как ни крутись, даже если ты сильнее, какие-то удары всё равно пропустишь. И если ему удастся отстоять Вильнюс, стоить это ему будет дорого. Я постараюсь взять предельно возможную плату. Мне даже размен потерь 2:1 не в мою пользу выгоден, но все силы приложу, чтобы он был в мою пользу.

Насколько я помню по предыдущей жизни, численный состав вермахта против СССР был порядка четырёх миллионов. Может, четыре с половиной. Но численность ударных частей, штурмовых подразделений, вряд ли сильно больше полумиллиона. Ну, пусть миллион. И если, уничтожив мои войска в ноль, фон Бок и прочие фоны потеряют полмиллиона солдат штурмового качества, то воевать дальше им будет практически не с кем. И тогда Германия начнёт познавать ужасы масштабной войны. Начнётся массовый призыв немцев в действующую армию. И эта валюта будет совсе-е-е-м другого достоинства. Необстрелянное ополчение, вот кто придёт на смену обученным, профессиональным солдатам с опытом двухлетних победоносных боевых действий.

— Какие части в Вильнюсе, Семён Васильевич?

— 57-ой моторизованный корпус, Дмитрий Григорич, — рапортует Блохин. — Две танковые дивизии, одна моторизованная. Но севернее города есть ещё что-то. Не менее двух пехотных дивизий.

— А может, больше двух дивизий? — фиксирую взгляд на полковнике.

— Скорее всего, да. Потому что авиаразведку немцы гоняют очень ревниво.

Так-так… новое дело…

— Значит, бомбить их невозможно? Раз у них такое авиаприкрытие?

— Возможно, но с большими потерями.

Значит, невозможно. Не собираюсь палить лётчиков пачками, это мой золотой запас. И в целях осторожности буду считать, что там не две дивизии, а два корпуса. Против одного моего Никитина выходит общим числом три корпуса. Мои мысли будто прочёл Болдин.

— Наверное, не стоит, Дмитрий Григорич, соваться в Вильнюс, — осторожно советует он, — с таким перевесом в пользу немцев.

— Выведем из Минска 2-ой стрелковый корпус, — так реагирую на осторожность зама, — и восстановим справедливость.

Не буду ж я им говорить, что на месте двух дивизий может оказаться два корпуса. Они там есть, в фон Боке я уверен. Наверняка горит желанием задать мне перцу. А я ему единственное место для наступления оставил.

Я ничем особенным не рискую, грамотно отступать мы умеем. Если ослабленные предварительными боями немецкие войска подойдут к Минску, найду, чем их встретить. Воздушное плечо у них увеличится, у меня сократится. Подтяну танковую дивизию из 17-го мехкорпуса, опять же силы ПВО, НКВД, ополчение… нет, за Минск я не боюсь. Поиграем на оперативном просторе.

А вот как ловчее ввести войска в Вильнюс? Надо думать.

5 июля, суббота, время 08:35

Несколько километров к югу от Вильнюса.

Две пары «чаек» подобрались к «языку», окаймлённому речками незаметно, на небольшой высоте. Делают горку и по дуге обстреливают эрэсами левую кромку «языка». Две другие пары в это же время «чистят» ракетами и пулемётами правую кромку.

Мало кто их видел. Только вынужденные терпеть эту наглость немцы и население ближних сёл. Лейтенант Фирсов, оврагами и перелесками, уведший роту уже за пять километров, мог заметить только ракетные трассеры на краю горизонта. Мог бы, если бы не затаился со своими бойцами в зелёнке, конвоирующей речку.

Взрывы ракет частично срывают маскировочные сети. Техника с крестами — на месте. Да и куда бы они ушли за два часа? Пока командир караульной роты доложит своему командованию, пока сведения уйдут выше, пока там примут решение и спустят вниз. Даже в боевых условиях это не минутное дело, тем более, что непосредственной угрозы нет. То есть, уже не было…

С неба доносится грозный гул, с востока приближается хищная стая, расходится веером и идёт тремя эшелонами. И вот это лейтенант Фирсов уже видит. Поднимает руку, безмолвно приказывая бойцам замереть. На лице расцветает злорадная улыбка, — «получи, фашист, по маковке».

Деталей он не видел, как и результата. Фотоснимками с разбитой в железный хлам техникой потом будут любоваться в штабе фронта.

Деталей он не видел, но дрожь земли, рябь по речной до того спокойной поверхности не заметить невозможно. Передовая пара пешек сбрасывает сначала тяжёлые бомбы, напрочь и окончательно срывающие маскировочные сети. Последующие волны смешивают танки с луговой травой, обрывками человеческих тел и жирной плодородной почвой. Куски всего этого вместе с осколками бомб, оторванных железных кусков и автомобильных колёс, тяжело плюхаются на водную гладь речек. Две речушки, обрамляющие весь этот ужас, равнодушно принимают в себя дары войны.

Пешки не задерживаются. Жгучим перцем бомб разного калибра в один заход прижигают «язык» от чужеродного высыпания и с набором высоты уходят на запад.

— Глядите, тащ лейтенант, — дёргает Фирсова за рукав ближайший боец. Да ещё ничего не кончилось, с севера вдогонку пешкам спешит восьмёрка мессеров.

— Зеэн зи, герр лейтнант, — Фирсов сопровождает поправку на немецкий язык лёгким подзатыльником. На ходу подчинённых учить приходится. Сам Фирсов не менее часа в день старается заниматься языком. Читает трофейные немецкие документы, письма, газеты.

Тем временем за первой восьмёркой появляется вторая.

Лейтенант задумывается. С начала авианалёта прошло не более десяти минут, если считать обстрел чаек. А почему не считать? Пять минут на взлёт по тревоге. Какая скорость у мессеров? 600 км/час? Десять км за минуту. Аэродром находится не далее пятидесяти километров. Интересно, командование об этом задумается?

И догонят ли мессеры наши пешки? И те и другие уходят всё дальше на запад. А это зачем? Они что, не видят? Пешки сворачивают на юг, мессеры с радостным воем срезают дорогу. На что рассчитывают наши?

Вдруг почти над ними снова рокот авиационных моторов. От неожиданности стоящие рядом с лейтенантом непроизвольно втягивают голову в плечи. Ещё две эскадрильи, — очередная злорадная ухмылка расцветает болиголовом на лице ротного. Миги!

— Гут. Лос, камраден, — им уходить надо. А воздушный бой будет далеко и будет ли. Мессеры могут просто уйти, если вовремя заметят. Хотя Миги и норовят зайти со стороны солнца, но кто-то и оглянуться может в удачный для себя момент.

5 июля, суббота, время 09:10

Минск, штаб Западного фронта.

— Поиграем в шашки! — объявляю генералам после того, как выдерживаю цунами сомнений, охвативших их от идеи наступления. М-дя, быстро их вермахт в чуйство привёл. А как все бодро перед войной дысали. Ответим мощным танковым контрударом, туда-сюда… Мы-то ещё ладно, но как немцы разделываются с нашими южными соседями, аж завидно становится. Глядючи на фон Рунштедта.

Это я говорю, что просто так танковую колонну в бой не введёшь. Пока дойдёт, по ней пять раз отбомбятся, живого места не оставят. Но это я, их начальник, говорю. Вроде авторитетный, а всё равно хоть где-то на задах мыслишки: «Мели, Емеля…» и «Мы сами с усами». И вдруг немцы делают всё и даже больше, чем доктор, то есть, я прописал. Результаты фотосъёмки каждый день смотрят и всё больше мрачнеют.

С верха шкафа у стены достаю коробку шашек, возвращаюсь к столу. Высыпаю шашки на стол.

— Мы будем белыми, разумеется. Красных шашек у меня нет, так что придётся играть белогвардейскими, — ставлю две чёрные шашки на территорию Вильнюса, поверх них столбиком ещё две. Это моторизованный корпус. Рядом с Вильнюсом — две пехотные дивизии. Наш 20-ый корпус здесь, — корпус обозначаю двумя шашками впритык и сверху на стык ещё одну, вернее, две столбиком, потому что он моторизованный.

— Авиацию обозначим так, — переворачиваю шашку дамкой, расставляю авиаполки в Минске и Лиде.

— А вот где у проклятых фашистов авиация, мы не в курсе, — но пять шашек в отдалении поставил. В кучу. Потираю в предвкушении руки.

— Ну, что, товарищи генералы, начнём? Предлагаю вот что…

Для предложения мне пришлось ввести обозначение для диверсионных рот. Отрезал колечки от папиросины.

После обсуждения и принятия решения с удовлетворением оглядываю карту, где намеченный на заклание город с юга полукругом от запада до востока окружили папиросные колечки. Где-то коммунисты впереди, а у меня — диверсанты. Впрочем, одно другому не мешает.

— Итак. Все согласны, что первый удар наносим отсюда.

На карте белая шашечка, на которой потом наклеим «64» (64 сд, 44-го ск), выдвигается вперёд…

6 июля, воскресенье, время 05:10

Ж/д ветка от Швенчонеляя до Бездониса (ветка Вильнюс — Даугавпилс).

64-ая стрелковая, виртуальным отражением которой и была белая шашечка с нашлёпкой «64» на карте в штабе фронта полным составом «садится» на железную дорогу. Сшибить заслон на дорогах, входящих в Пабраде, не стоило больших усилий. Гарнизон Пабраде состоял из двух рот второго эшелона, плюс какие-то мелочи вроде комендатуры. Такие силы полк снесёт, не заметив. Он и снёс. И тут же начал грузиться в эшелоны, спешно обородуя открытые платформы, укрепляя борта и возводя защитные ряды из мешков с землёй.

Полку поручено взять железку под полный контроль. Через два часа от момента атаки два батальона уже погрузились. Паровоз, энергично свистнув паром, потащил вагоны и платформы к следующей станции. Их там уже ждут. Немцы, возможно, тоже, если у других подразделений не получилось так удачно.

— Где твоё подразделение, фельдфебель? — холодно интересуется лощёный лейтенант и, не дожидаясь ответа, продолжает засыпать вопросами. — Почему станция не охраняется? Где пулемётные точки? Тебе что, не сообщили, что русские вот-вот будут здесь?

К станции Бездонис прибыл минуту назад небольшой эшелон, из которого выгрузился взвод солдат. Выгрузился и построился в идеальную шеренгу по три на перроне.

— Герр лейтенант… — вякает было фельдфебель.

— Всё потом! Быстро усиливаем твои посты моими солдатами. Сколько их у тебя? Четыре? По четыре солдата на каждый. Пошли! Быстро, быстро!

Оставив у каждой пулемётной точки четырёх своих солдат, ещё с полутора десятками лейтенант и фельдфебель возвращаются к станции.

«Дело почти сделано», — думает дважды лейтенант Пётр Никоненко, командир 1-ой отдельной диверсионной роты Полоцкой дивизии. Послали его подразделение на кончик наступления. Выяснилось, что вроде знающие немецкий язык диверсанты 44-го корпуса говорят с таким рязанским акцентом, что будут гореть мгновенно. Кто их только учил.

Дело почти сделано. Объяснять своим ребятам на месте, что делать с немецкими расчётами не надо. Остался последний штрих.

— Где остальные твои люди?

Лейтенант заставляет фельдфебеля вывести их из здания. По его жесту солдаты сдёргивают с плеча карабины и автоматы и наставляют на строй остатков местного гарнизончика.

— Герр лейтенант… — неуверенно бормочет фельдфебель, полноватый невысокий мужчина лет тридцати.

— Молчать! Руки вверх! Я ж тебе сказал, русские близко, — в лицо фельфебелю смотрит неумолимое дуло парабеллума, — Игнат! Собери со всех оружие и амуницию.

Ещё на курсах Генерал многое им рассказал. Например, как обращаться с пленными.

— Не стесняйтесь кого-то пристрелить сразу. Если он смотрит на вас мрачным, непримиримым взглядом, сразу пулю в лоб. Дополнительно к избавлению от излишних трудностей, это поможет вам запугать всех остальных. Кроме оружия, надо забрать ремень с подсумками или портупею. Без них солдат почувствует себя голым и беззащитным.

— Убить кого-то обязательно? Пленных же нельзя, — засомневался кто-то из курсантов.

— Не обязательно. Можно жестоко избить. Желательно не калечить, но со стороны должно выглядеть зверским избиением. Кого-то из непокорных. Если запугать избитого не удалось, можно ранить его или просто пристрелить. Пленных нельзя, но кто вам мешает написать в рапорте, что вы пресекли сопротивление?

Непокорных не нашлось. Впрочем, Никоненко сразу заметил разницу. Это вторая линия, не штурмовые части. Совсем немцы обнаглели. Даже не считают нужным прикрываться от Западного фронта. Ну, нам же лучше.

Всех загнали в какую-то кутузку, в том числе и пулемётчиков, поставили пару часовых. Никоненко отправляет сигнал передовому полку, что станция наша.

На карте Генерала шашечка, оседлавшая железную дорогу, двигается чуть дальше.

6 июля, воскресенье, время 08:10

Минск, штаб Западного фронта.

— Где «Аврора»? — спрашиваю после доклада Болдина, который играет роль ночного командующего.

— В Минске. Думал двинуть бронепоезд через Молодечно, но решил вас подождать. Дело пока терпит.

Размышляю. Сначала я планировал одну из своих любимиц выдвинуть через Лиду, подвести точно в середину. Но сейчас, когда на узловой станции практически в Вильнюсе уже завязываются бои, лучше усилить передовую наступающую группу, шашечку с номером «64».

— Это ты зря. Надо было ночью потихоньку пододвинуть. Давай прямо сейчас…

Готовим приказ. Это всё не просто так. Надо авиаразведку подвесить, пустить вперёд диверсантов или…

— Давай, Иван Васильевич, сделаем внаглую. Рискнём. Маскировку «Аврора» нацепит, впереди пару пустых платформ, — можно их даже не цеплять, просто толкать, — и обойдёмся без пешей разведки. Время дорого, а та станция уже почти под нами.

Чем бы ещё мне бронепоезд обозначить? Вот ведь проблема-то, а?

— И даём сигнал всем переходить к движению. Со всей осторожностью. 20-ый корпус вперёд. 2-ой корпус пока на его место.

Пододвигаю шашки. Болдин, широко зевнув в сторону, наблюдает. Нас прерывает Саша, в приоткрытую дверь сообщает:

— Дмитрий Григорич, вас Москва по ВЧ…

Наверное, это редкость, когда подчинённого радует вызов начальства. Вот и у меня рождается предчувствие засады. Встаю.

— Иван Васильевич, ты иди, отдыхай. Твоя вахта кончилась. А то щас за столом заснёшь.

Болдин соглашается. Мне останется Копец, самолёты ночью редко летают, и штаб его работает чётко. Климовских я тоже отдал Болдину, себе оставил зампотылу.

Закрываю за Болдиным еле слышно прошуршавшую дверь уже в коридоре. Комната ВЧ-связи рядом. Дежурный связист выходит, отдавая мне трубку.

— Генерал Павлов. Слушаю.

— Здравствуйте, товарищ Павлов. Как у вас дела? — акцент не пробивается, значит, настроение у вождя мирное. Уже легче.

— Немцы сконцентрировали в районе Вильнюса крупные силы. Предполагаю, что готовят удар в направлении Минска. Мы решили их опередить и сегодня атаковали Вильнюс. Мои части пытаются вступить в город. Сегодня утром авиация нанесла удар по немецкой танковой группе, числом около двухсот танков. Судя по фотографиям, целых там не осталось.

— Ви разбомбили двести немецких танков? — восхищается Сталин.

— Немцы большие умельцы. Полагаю, они смогут вернуть в строй половину из них. Но на это нужно время. Не меньше двух-трёх недель будут возиться.

— А ваши потери?

— Два Мига. Но счёт в мою пользу, мои ребята сбили три мессера, — на самом деле, лётчики сбили больше, ещё пара немцев кое-как, но ушла своим ходом. Так что я только упавшие считаю. Тем более, что и мои без мелких повреждений не остались. Счёт в нашу пользу объясняется тем, что увлечённые погоней за пешками мессеры прохлопали перехватившие их Миги.

— Как думаете, возьмёте Вильнюс?

— Даже задачи такой не ставлю, товарищ Сталин. Моя цель — обескровить группировку, нацеленную на Минск. Предотвратить наступление.

Сталин уже многое понимает в военном деле. Так что объяснять ему выгоду превентивного удара по концентрирующему силы противнику не надо. В густую толпу стрелять проще.

— Харашо. Товарищ Павлов, не могли вы помочь своему соседу и другу, товарищу Жюкову?

— Чем, товарищ Сталин? — настроение моё рушится до пола. Хорошо, что видеосвязи нет, не видит вождь, как я морщусь.

— Товарищ Жюков просит от вас авиаподдержку, — Сталин всегда говорит очень веско, а вот сейчас улавливаю нотки неуверенности.

— Товарищ Сталин, у меня такой возможности нет. Даже без ожидаемого немецкого наступления, которое не обойдётся без интенсивных воздушных боёв. Средний мотороресурс всей моей авиации исчерпан почти на семьдесят процентов. Оставшегося хватит на три-четыре дня полётов. И подлётное время около получаса, притом, что ишачки в полёте больше часа летать не могут. Значит, только Миги и Яки из истребителей, а их у меня очень мало. Пешек тоже мало и они у меня на севере.

— Харашо. Я вас понял. Будем сами думать, как помочь товарищу Жюкову. Держитесь, товарищ Павлов.

— Спасибо, товарищ Сталин, — в трубке идут гудки разрыва связи, вешаю её на панель, подмигнувшую мне одним из индикаторов.

Вроде отбрехался, настроение, отряхиваясь, медленно поднимается с пола. Ну и жук, этот товарищ Жюков! И у Сталина губа не дура, литовскую столицу вернуть. Ага, только она мне нахрен не впёрлась. У меня другие интересы есть, и не только те, которые я декларирую. Они основные, это так. Но греют мне душу совсем другие надежды. Шкурные, прямо сказать. И чем же мне на карте бронепоезд обозначить?

6 июля, воскресенье, время 07:40

Вильнюс, восточная ж/д развилка.

Как бы ещё выговорить название этой станции, — размышляет Никоненко. Как она там? «Науйойи Вилня», во как!

Наконец-то немцы проснулись! А то что им, до самой Варшавы так идти. Относительно далеко, метров за триста, замелькали серые фигурки, свистнуло рядом несколько пуль. Передовая рота диверсантов тут же остановилась. Разведка и прокладка дороги кончилась. Звучат сзади команды, раздаются ответные выстрелы, в работу вступает пехотный полк. Пока первый батальон.

Лейтенант быстро влезает на первую платформу, перебирается на вторую. Боевые действия в пучке железных дорог имеют свои особенности. Складок местности нет, спрятаться негде, окоп не выкопаешь.

— Сбрасывайте по пять мешков на каждую сторону. Да не спереди! Сзади начинайте. В линию, в линию!

Нет складок местности? Мы их создадим.

— Каждые сто метров! Поняли? На каждой остановке!

Протяжённая часть пути, два вагона — самая безопасная. Они заранее озаботились о дверях в торцах вагонов и мостках между ними. Иначе, как на ходу по поезду перемещаться? Можжно было по телефону связаться с машинистом, но бесполезно. Этот глухой тетёркин звонки не слышит. Никоненко ловко спрыгивает с последнего вагона, пригибаясь, бежит к кабине паровоза. Через несколько секунд он уже там.

— Давай вперёд!

— Там же эшелон стоит! — округляет глаза машинист.

— Не сможешь сдвинуть?

— Смогу, наверное, — чешет затылок седоусый машинист и командует кочегару, — Давай, Вилис.

Лейтенант чуть сдвигается от пыхнувшей жаром открытой топки. Немного, настолько, насколько позволяет тесная кабинка. Машинист дёргает какие-то ручки, от одного его движения паровоз издаёт торжествующий свист. Движение поршней и других частей внутри машины не увидишь, но стальный огробли (сцепные дышла) медленно начинают движение. Чуть скрипнув, качнулись колёса, и вот вся махина паровоза двинулась вперёд, толкая впереди себя пару платформ и два вагона.

Чужой эшелон стоит всего в метрах тридцати. Когда осторожно, до скорости примерно метр в секунду, разогнавшийся мини-эшелон втыкается в большой, от пронёсшегося по нему лязга слегка шарахаются солдаты в мышиной форме. Кто-то торопливо выпрыгивает из-под вагонов. Веселее тумкают мосинки, подлавливая зазевавшихся.

Эшелон медленно пополз в сторону Вильнюса. Скорость полметра в секунду, пусть метр, очень не высока. Но неумолимость движения чего-то огромного и тяжёлого — лучшая психическая атака. Лейтенант высовывается из окна.

— Эй, парни! Быстро на платформу впереди. И гранат возьмите побольше!

Красноармейцы, скопившиеся у сброшенных мешков, начинают суетиться.

— Ребята! — это Никоненко кричит уже своим, — Мешки!

Услышали. По обе стороны вниз валятся неуклюжие мешки, один при падении рвётся, но сохраняет защитные свойства. Ещё один с другой стороны встаёт торчком, совсем хорошо. Пехотинцы перебежками и ползком подбираются к следующему самопальному редуту.

У лейтенанта хорошая идея родилась, как пробить немецкий заслон. Они там тоже сейчас притащат какие-нибудь шпалы и всё, перестреливайся потом с ними до посинения.

— Прикройте меня! — это он своим разведчикам. Потом спрыгнуть, не дай сейчас пулю словить, ему всего-то только паровоз пробежать. У-у-х! Успел. А пулька-то рядом свистнула. Всё, опасность почти кончилась.

— Пехотинцы! — три человека успели запрыгнуть, одного на ходу ранили. — Берите гранаты, сколько унесёте и туда, на крышу. Передвигайтесь ползком. Как только эшелон подвезёт вас к немецким позициям, бросьте по паре гранат на каждую сторону.

Мои ребята поделились эргэдэшками, и боевая тройка полезла на крышу чужого эшелона.

— Парни, — лейтенант смотрит на автоматчиков, — поддержите их огнём.

Заметили немцы подбирающихся гранатомётчиков или нет, не известно. Может, заметили, но посчитали, что те будут просто лежать. Издалека они всё равно не могли их достать. Лейтенанту приходить в голову ещё одна мысль.

— Галкин! На лестницу! — рукой в сторону вагона, по которому только что уползли пехотинцы. — Прикрой их. А то у немцев тоже умники могут найтись.

Галкин молодец. Прицепился ремнём к лестнице, чтобы спокойно управляться своей СВТ-шкой. Два раза он выстрелил, два раза мои парни скидывали мешки. И только после этого грохочут разрывы гранат. Пехотинцы с криком «Ура!» бросаются вперёд.

На платформу запрыгивает капитан.

— Вы чего тут засели! — шустрый капитанчик, прямо с места в карьер. — Команда «В атаку» вас не касается?!

Мои бойцы удивлённо переглядываются. Некоторые, кстати, в немецкой форме. Да я и сам еле успел переодется перед боем. А то ещё подстрелят свои.

— Нет, товарищ капитан, не касается. Мы — разведка, мы в атаку не ходим, — Никоненко давно усвоил, какие задачи решает его подразделение, и кому конкретно он напрямую подчиняется. И командир его родной Полоцкой дивизии отсюда далеко.

Наливающийся дурной кровью капитан, видать, из «старых». Так их называет спецвыпуск молодых командиров, которых пестовал лично Генерал. И Генерал же их напутствовал перед отправкой в войска. Дословно Никоненко не помнил, но смысл в мозг впечатался. Никто не имеет право посылать лётчиков, танкистов, диверсантов в лобовую атаку. Критические ситуации на войне могут случиться такие, что и штаб армии в бой введёшь. В обороне. Представить ситуацию, когда требуется бросить в атаку военных специалистов, очень сложно. И сейчас явно не такая. Немцев полк атакует, а не хлипкая рота.

Капитанишка, скорее всего, чужими руками хочет себе орденов на грудь нагрести. Встречаются такие, где угодно. И в действующей армии тоже. Рота диверсантов поляжет в бою, за который ему подвиг запишут, а меня под трибунал, — думает Никоненко.

— Неподчинение старшему по званию в боевых условиях?! — распаляется капитан и начинает расстёгивать кобуру. О-о-о, как его занесло, того и гляди пристрелит…

— Ладно, ладно, товарищ капитан, чего вы так-то? — Никоненко увещевающе поднимает руки. — В атаку, так в атаку. Взвод! К бою!

Перед командой лейтенант подмигивает своим бойцам и еле заметным движением головы показывает в сторону шустряка капитана. Чуть отвернувшись от него, так, чтобы не заметил. Поэтому после лязга затворов, большинство винтовок и автоматов нацеливаются на капитана.

Теперь можно не торопиться. На глазах изумлённых красноармейцев из батальона шустрилы Никоненко мирно делает шаг к замершему от неожиданности командиру и наносит два быстрых удара. В солнечное сплетение — раз! По затылку скрючившемуся капиташке — два!

— Гонза! Панкратов! Обезоружить и связать. Это немецкий шпион!

Не шпион, конечно, просто придурок. Но надо сразу обозначить статус и предупредить вопросы.

— Кто у вас тут старший? — Никоненко обращается к идущим параллельно эшелону с винтовками наперевес красноармейцам.

— Слушай меня, старшина, — лейтенант принимается втолковывать тактику атаки, — первым делом занимай самые высокие точки. Вон ту водокачку, в тот пакгауз взвод и после проверки отделение или два на охрану…

— А вы?

— Мы вас покидаем. Наше дело — во вражеском тылу работать.

Мини-эшелон с диверсионной ротой тормознул, остановился и поехал назад.

Полчаса спустя.

Штабной вагон 159-ой СД.

Лейтенант Никоненко.

— Товарищ лейтенант, может, не будем горячиться? — майор за своего капиташку переживает. Тот, очень мрачный, стоит у стеночки. Он стоит, а мы с майором сидим.

Майор производит впечатление настоящего опытного командира. И за своего переживает, как клушка. Плохо это или хорошо, даже не знаю. В данный момент плохо.

— Да разве я горячусь? — майор очень не хочет пускать в дело мою коротенькую докладную. — Любой командир в бою может пристрелить своего подчинённого и ничего ему за это не будет. Так ведь?

— За невыполнение приказа в бою, да, может, — соглашается майор.

— Права всегда уравновешены обязанностями. Если он за нарушение Устава может так жестоко покарать, то и сам в случае нарушения должен отвечать. По всей строгости.

— Я Устава не нарушал… — бурчит капитан.

Майор тяжело вздыхает, поначалу не понимаю, почему. Затем доходит. Капиташка только что себя похоронил, потому майор и огорчается. И чего за такого тупицу переживать? Родственник что ли? Вроде не похожи.

— Сами видите, товарищ майор, — развеиваю его слабую надежду на то, что я не замечу, — он даже вину свою не признаёт и не осознаёт. Не понимаю, зачем он вам? Он в следующий раз и вас в атаку пошлёт под дулом своего пистолетика.

— Ну, и фантазия у тебя, лейтенант… — крутит головой майор.

— А что? Такое же нарушение Устава, попытка отдать приказ тому, кому приказывать права не имеешь.

— Лейтенант, ну будь ты человеком. У меня и так командиров не хватает!

— Человеком? Хорошо, можно рассудить и по-человечески. Капитан решил, что ради медальки на его груди или ордена, пустить в расход чужое подразделение — благое дело. Он своих людей сэкономит, потом отрапортует, что взял станцию с малыми потерями и большими трофеями. А меня мой комдив за это под трибунал отдаст. И правильно сделает. Так что, если по-человечески рассуждать, твой капитан — полная сволочь.

— Лейтенант, пойми! Некого мне на его место ставить!

— Это не так, — чую, что-то не так, но мне есть, что ответить, — тот старшина неплохо командовал. Батальон, наверное, не потянет, но роту запросто. А ротного поопытнее, на место комбата.

Когда ухожу, ловлю взгляд, полный чистейшей ненависти. Врагов бы так ненавидел, козлина…

6 июля, воскресенье, время 20:15

20 км от Вильнюса, почти точно на север.

Лейтенант Никоненко, конечно, спрашивал себя, какого чёрта их из Полоцкой дивизии кинули в зону ответственности 44-го корпуса. Только рассудил, что нет смысла задавать вопросы, на которые никто отвечать не будет. Значит, так надо, а родные диверсанты заняты чем-то ещё.

Он был прав, рассуждая именно так. Одна из рот сейчас находилась у высоты 203. Долго она тут высиживала, наблюдая за обнаруженным аэродромом. Ротного, фамилии которого Никоненко никогда не узнает, уже покинула первая опьяняющая радость. За время наблюдения за системой охраны, которая сразу показалась слишком слабой, и обозреванием его с разных точек стало понятно, что особых поводов для восторгов нет.

Серьёзные награды обещали за обнаружение и уничтожение чужого аэродрома. Награды превратятся в обильный водопад, если удастся захватить аэродром вместе с самолётами. Чужими самолётами.

Аэродром оказался своим. До тридцати ишачков и чаек, по виду целых. И несколько немецких разнородных машин, больших и разных. Ротный пока не разбирался в тонкостях немецкого авиастроения. Познания его ограничивались мессерами и юнкерсами, 87 и 88.

Немцы использовали аэродром для подскока. Машины садились и снова улетали. Какие-то служебные, не боевые. Сейчас там «сидели» три машины, один большой, видимо, транспортный. И два маленьких, чуть больше У-2.

И что с этим счастьем делать? Ответ в сомнительных случаях в армии всегда есть. Не знаешь, что делать, поступай по Уставу. А что говорит Устав? Ответ там элементарный: доложить начальству.

Командир отнял от лица бинокль и соскользнул с дерева. Через несколько минут отделение, сопровождающее радиста, уходило подальше в сторону и под прикрытие холма. Передача радиограммы — не такое простое дело, как кажется.

Конец главы 23.

Глава 24. Вильнюс. Миттельшпиль, переходящий в эндшпиль

В качестве эпиграфа ода пулемёту МГ-42: https://vk.com/video120594437_170605892

6 июля, воскресенье, время 21:30

Минск, штаб Западного фронта.

Скорость реакции, принятия и исполнения решения на войне первое дело. Когда-то и где-то услышанная истина «В бою удовлетворительное решение, мгновенно исполненное, намного лучше отличного, но выполненного с запозданием».

Диверсанты 44-го корпуса меня задержали в штабе. Так-то смена Болдина с восьми вечера. Задержался на полчаса, а тут такая новость.

— Занимайся текучкой, Иван Васильевич, аэродром на себя возьму, — и ухожу в комнату связи. У меня там несколько дел.

1. Перегнать пару тяжёлых бомбардировщиков ДБ-3 в Барановичи из Смоленска (207 БАП). Без бомбовой нагрузки.

2. Поручить Паше Рычагову набрать 35 пилотов на ишачки и дойче машинен.

3. Как прояснится время вылета группы пилотов, отдать команду диверсантам на взятие аэродрома. По их сигналу авиагруппа вылетает. Сделать это надо ночью. ДБ-3 днём лёгкая мишень для мессеров. Не приспособлен самолёт для перевозки людей, ничего, молодые люди, потерпят чуток.

— Сам полечу! — безапелляционно заявляет Паша через четверть часа, как только включается в дело. Морщусь. Вот что с ним делать? Но аргументы, надо признать, выдвигает железные.

— Лётчиков — ночников у нас почти нет…

— Тот район ты тоже не знаешь.

— Тот район никто не знает. Буду вместо штурмана. Там на аэродроме сяду в немецкий самолёт. Молодого туда не посадишь, с ходу не разберётся. И обратно дэбэшки и всех остальных выведу. Самолёты мне отдашь?

— Самолёты твои. Кроме транспортника.

Уже шкуру неубитого медведя делит. Пашка никаких суеверий не признаёт. Не воевал ещё толком.

Договорились, что на моей резервной тэбэшке вывезет всю гоп-компанию в Мачулищи. Хорошо, что сначала с ним связался. Первый пункт с ДБ-3 отменяю. Совсем забыл, что у меня есть ТБ-7. Пять я раздал командармам и Никитину. Два пока придерживаю и ещё один — мой, самый первый. И они как раз оборудованы для перевозки людей. Кто-то и на полу посидит, но уместятся все. И самолёт серьезнее, его сбить не так просто.

Кстати, с ДБ-3 надо что-то решать. Переделать его в транспортник и обучить лётчиков ночным полётам. У меня бригада ВДВ без дел томится.

6 июля, воскресенье, время 22:15

20 км от Вильнюса, почти точно на север.

Дилетанту может показаться, что подобраться к посту на краю лесочка через поле невозможно. Даже ночью, месяц ведь, как люстра светит, хоть и ночная. Не всё так грустно. Местность никогда не бывает идеально ровной. И прикрываясь еле заметными пригорочками, высокой травой, подобраться можно. Ползти почти полкилометра, но дело это привычное.

Может выдать след от сбитой росы, но она ещё не выпала, есть ещё минут пятнадцать. Хотя трава уже влажнеет. Проволочка, хитро натянутая среди кустов и травы, тоже не препятствие. Голой рукой по миллиметру в секунду ощупать пространство перед собой, затем передвинуть тело на треть метра. Пара диверсантов медленно вползает в лесок. Выход на еле заметную тропинку, по которой приходит смена, и вот уже к посту подкрадывается враг со стороны, откуда его не ждут.

Два сдавленных хрипа раздаются почти одновременно. Крик, который мог бы всполошить остальную охрану, застревает в горле. Диверсант фонариком под прикрытием ствола дерева и попавшегося под руку подсумка даёт сигнал своим. Один пост ликвидирован. Через четверть часа, после второго сигнала, подразделение диверсантов в полном составе, где пригибаясь, где на четвереньках, быстро достигает леса. С этой стороны их уже некому заметить.

Время 23:20.

— Зачем у вас тут транспортник стоит? — комроты допрашивает своего коллегу лейтенанта. Хотя какой он коллега, из технического обеспечения-то?

— На случай появления раненых, которым требуется срочная эвакуация, — лейтенант-техник отводит глаза.

— Прострелить тебе ногу? — ротный вертит в руках парабеллум, голос очень спокойный. — Вильнюс — столичный город, там наверняка всё для самых сложных раненых найдётся.

— Так нам сказали…

— А на самом деле?

— На самом деле кого-то ждём. Обычно такие самолёты используют, когда хотят забросить диверсантов во вражеский тыл.

— Каковы запасы топлива?

— Примерно треть от того, что было сначала.

— Хватит заправить все наши самолёты?

— Яволь.

Пока ротный беседует с персоналом, никто не сидит без дела. Охрана уже организована. Связист разбирается с местной радиостанцией, хотя чего с ней разбираться? Наша радиостанция. Рачительные немцы используют всё, что им в руки попадётся. Только вот ишачки к рукам прибрать не могут. Сложно заводить и управление какое-то странное, — поясняет технический лейтенант.

— Они все исправны?

— Не могу знать, герр лейтенант, — ротный в немецкой форме, так что затруднений в определении его звания пленный не испытывает.

— Сейчас заправишь все самолёты, и наши и ваши. Спицын! Займись! Боеприпасы не забудьте.

Радист уже отстукивает шифрограмму, что аэродром готов к приёму. Бойцы раскладывают костры по обе стороны полосы, около каждой пара человек с бутылкой бензина и спичками.

7 июля, понедельник, время 01:10

Аэродром в 20 км от Вильнюса.

— Вылитый фашист! Молодец, лейтенант! — на ротного шалыми, весёлыми глазами глядит генерал Рычагов.

Позади хлопоты по принятию борта на полосу. Опытный пилот посадил тэбэшку с первого раза. Из неё высыпала целая толпа лётчиков и техников. Рычагов уже выслушал доклад о том, что машины заканчивают заправлять и можно их заводить.

Через минуту Рычагов с огромным интересом оглядывает транспортный юнкерс-52.

— Немецкий лётчик цел?

Ротный оглядывается на двоих сопровождающих. Один из них тут же срывается и через минуту приводит немецкого лётчика. Всем кагалом лезут в самолёт, где Рычагов дотошно выспрашивает назначение приборов и ручек управления. Садиться на место пилота. Решение принимает неожиданное.

— Думаю, что справлюсь, но лучше пусть он сам ведёт. Как думаешь, лейтенант?

— Bring das Flugzeug dorthin, wo der General es sagt (Отведёшь самолёт туда, куда скажет генерал), — на строгие слова лейтенанта, пилот трясёт головой «Я, я…».

— Он сделает всё, как надо, товарищ генерал, — лейтенант ещё раз с угрозой смотрит на пилота.

Суета на аэродроме нарастает, один за другим начинают работать моторы ишачков и немецких самолётов. Все баки заливают по самую горловину.

— Зря я полные баки дома залил, — расстраивается лётчик ТБ-7, — сейчас бы на дармовщинку поживился.

Он улетает первым, за ним в небо выпрыгивают ишачки и чайки, последним на полосу выруливает юнкерс-52. Три ишачка завести не удалось.

— Лейтенант, взрывай здесь нахер всё! — кричит в дверь Рычагов и захлопывается.

Через полчаса рота частично на двух машинах уходит из аэродрома. Арьергард, отойдя подальше, стреляет зажигательными пулями по бочкам с топливом. Их возле оставшихся самолётов поставили, и штабное помещение не забыли. Ротный подосадовал, что не подумали погрузить в ТБ-7 радиостанцию. Хорошая вещь зазря пропала.

7 июля, понедельник, время 00:15

Минск, штаб Западного фронта.

Прямо праздник какой-то! Если ещё и Паша самолёты пригонит, то, считай, полк у него уже есть. По зёрнышку мы когда ещё на дивизию наклюём, а вот так он быстро вырастет. Тридцать самолётов подарок замечательный, но полтысячи вагонов всяческих грузов в Вильнюсе как бы не лучше.

Из-за этого ложусь спать только сейчас. Приказал немедленно все эшелоны отправлять в Минск.

— Как все? — удивляется Никитин, чьи танки через колено ломали сопротивление гитлеровцев в левобережной части города. Там, где и сходятся все железнодорожные пути.

— Не тупи, генерал! За Вильнюс мы цепляться не будем. Даже пустые вагоны с паровозами — ценнейший трофей. Немцы за него костьми лягут. Так что давай, шнеля, шнеля! Пока ночь не кончилась!

Вешаю трубку. Чувствую, что Никитин проникся. Выхожу из узла связи, сержант — связист тут же заныривает на своё место. По коридору выхожу в холл, открываю окно на южную сторону. Меня обдаёт ночной свежестью, весело смотрит месяц, а я принимаюсь портить воздух дымом «Казбека».

Сорок танков Т-III и T-IV, это только то, что на виду. Наверняка боеприпасы всех видов, продовольствие. Армию ведь надо кормить. Себе-то могу признаться, этот шкурный мотив разжиться у фашистов вооружениями и деликатесами в моём броске на Вильнюс — не последнее дело. Почти получил то, что хотел. Буду обдирать вермахт, как липку, при малейшей возможности. Так, надо ещё железнодорожникам позвонить, предупредить. Это легче. По городскому телефону.

7 июля, понедельник, время 06:10

Вильнюс, штабной вагон 20-го корпуса.

Генерал-майор Никитин Иван Семёнович.

— Ты хорошо понимаешь, о чём просишь? — голос Копца был напряжённым. Отлично его понимаю, мне это ливонско-фашисткое гнездо тоже поперёк горла.

— Не получится, попробую домашними средствами. Нас могут выдавить, понимаешь?

— Ладно, попробую…

У-у-у-х! Кажется, уболтал. Надо разгон связистам дать, когда уже связь человеческая будет? Перестукиваемся морзянкой, словно дятлы, а когда по-человечески говоришь, то не дай бог что-то конкретное ляпнуть. Фашистов предупреждать — последнее дело, понимать надо.

Ближние мосты заблокированы, спасибо «Авроре». Тяжёлые гаубицы на колёсах — чудесная вещь. И командир толковый, идею разделить бронепоезд понял сразу. Зенитные платформы сейчас рядом стоят.

Понастроили мостов, ливонцы херовы. Если б он вовремя не подошёл, 64-ую стрелковую в пыль бы размолотили. Покрепление сразу оттуда попёрло. Да и на этом берегу до танкового батальона стояло.

Лаздинайский, Жверинский, Гележинский и Зеленый мосты обработали гаубицы «Авроры». Полностью непроходимым стал только Зелёный мост, пролёт обрушился на вражеском правом берегу. Через остальные может пройти только пехота.

Никогда не бывает хорошо всё время. Мосты обрушены или повреждены, левобережная группировка немчуры без подпитки с правого берега начинает скучать, вроде всё хорошо. Но нет, намного выше по течению быстро сооружён понтонный мост. Один час поработает и уже заскучает 64-ая дивизия, а потом и ему станет жарче. Понимать надо.

Копца прямо корёжит, когда просишь его про авиаподдержку. Городские условия тот десерт, которым отравиться можно. Зенитки ставят и на крыши и между домами, как в ущельях. Траспортная городская сеть не белорусские болота, ехай в любую сторону с любой скоростью. Те же зенитки сместить руками за пять минут можно. А ударить по ним с любой стороны невозможно, здания мешают. Сам знаю. У меня та же история с танками. Мне двух сожженных из огнемётов танков хватило, чтобы перевести их во вторую линию. Это в поле пусть за них пехота прячется. В городе — наоборот. Хорошо, Дмитрий Григорич разрешил не оглядываться на разрушения. С пониманием у нас командующий. Действуйте, говорит, будто это не наше. Вот мы и действуем.

7 июля, понедельник, время 05:05

Вильнюс, улица на въезде Жверинского моста.

Танковая рота 38-ой танковой дивизии со взводом пехотной поддержки тряханула эту часть города с бесшабашной удалью. Устав много чего требует, но бывают моменты, когда приходится о нём забывать. Не обо всём.

Не обо всём надо забывать. Поэтому и до проспекта Гедиминиса, или как его там правильно называть, и на нём самом танковая колонна шла, как положено, выстроив нацеленные в разные стороны стволы пушек «ёлочкой». Душа командира передового танка лейтенанта Свиридов пела. Встречающиеся поначалу, — на проспекте уже никого не было, — немецкие танки они просто растаптывали, почти не замечая сопротивления.

Повозиться пришлось близ какого-то парка, четыре панцера, «тройки» и «четвёрки» не успели спрятаться. Пришлось применить бронебойные. Свиридовский танк, как передовой, занял более выгодную позицию немного сбоку. И золотой запас бронебойных тратить не стал. «Разул» левофланговую тройку обычным осколочным. Уже целился в боковой люк башни, как из остальной колонны кто-то не пожалел золотого запаса и жахнул прямо в лоб. 76-мм бронебойный на расстоянии сто-двести метров не выдержит ничего. Только толстая бетонная стена.

Бронебойных выдали всего по пять штук, воистину на вес драгметаллов снаряды. Даже дороже. Кровь дороже золота, особенно собственная.

По проспекут Т-34 помчался во всю прыть. Если где-то вражеские противотанковые силы что-то злоумышляли, то успеть ничего не могли. Свиридов замечает движение на противоположном берегу и спешит на рандеву.

— Четвёрочек мне ещё не попадалось… — бормочет лейтенант. — Бронебойный!

Тридцатьчетвёрка притормаживает на полном ходу, качнувшись сначала вперёд, и чуть отпрянув, как неожиданно что-то увидевший человек, выплёвывает сноп огня в сторону

— Промазал? — с тайным упрёком произносит заряжающий.

— Бронебойный! — лязг задвигаемого снаряда чуть ли не опережает команду…

Б-дум!

— С-сука! — аж во всём теле отзывается, машина схлопотала удар по левой скуле. Б-дух! Есть! Четвёрка жалко поникает кургузым стволом, из щелей вьётся дымок. Свиридов с натугой, — советские танкисты самые сильные танкисты в мире! — приоткрывает люк. Дымы от выстрелов вытягиваются извилистой полосой. Глаза расширяются от приступа гнева. Это кто, Мишка?

Следующий за ним танк, остановившийся в опасной, как выяснилось, близости к трёхэтажному зданию из крайнего окна, смотрящего на улицу, накрывает огненная волна.

— Осколочный! — Свиридов довольно сложным и ранее долго тренируемым движением включает поворот башни.

Танк угрожающе «оглядывается» назад и начинает всаживать снаряд за снарядом в окна здания. Развернуться назад не успевает. До «подзатыльника» не успевает. Только для подкравшейся из-за убитой «четверки» «тройке» башня Т-34 и с кормы не по зубам. Теперь панцеру приходится пятиться, прикрываясь дымящимся панцерным собратом.

— Осколочный! Давай назад! С поворотом вправо! — На эту херню, которая для его тридцатьчетвёрки вовсе не танк, он бронебойные из стратегического запаса тратить не будет.

По следам лихого забега броневой роты идут серьёзные силы. Серьёзные по количеству, намерениям и скорости, которая уже не быстрота продвижения, а темп освоения прилегающих территорий. Да и всего района, чего тут мелочиться.

Война — та же драка. Опытный боец уже на автопилоте после удара ставит блок. Ответный удар долго ждать не приходится. Где-то начинают захлёбываться злобным лаем зенитки. Пулемётчики от них отстают не надолго. А вот танкам приходится прятаться, благо в городе это делать легче. На тебя пикирует лаптёжник? Не беда! По газам, до перекрёстка и за угол. Попадётся сквер, ещё лучше, камуфляжная раскраска там работает.

Охоту без особого успеха за краснозвёздными танками, — два повреждённых танка и одна машина в щепки, — лаптёжники прекращают, как только появляется стайка тупоносых ишачков. Появляется и тут же кидается в погоню за улепётывающими юнкерсами. Уже за Вильнюсом И-16 сталкиваются с мессерами, которым тоже приходится быстро ретироваться. С учётом навалившихся сверху Мигов перевес не на их стороне. Два лаптёжника, изрешечённый в дуршлаг мессер, ещё два, слегка дымя, уходят в сторону. Таковы потери люфтваффе против двух ишачков и одного Мига.

На правом фланге миномётную батарею 64-ой дивизии накрывает гаубичный огонь немецкой артиллерии. Первая попытка разрушить понтонную переправу не удаётся.

Попытка № 2. Время 06:40.

Эскадрилья СБ подходит на небольшой высоте и густо высаживает бомбы по реке и берегу. Обоим берегам. На одном войска подходят, на другом — расходятся таким же веером. Массового сосредоточения техники на небольшой территории нет. В Вильнюсе плотная застройка. Но мост разрушен. Немцы берут за него относительно небольшую плату, всего один самолёт.

Части 64-ой дивизии при поддержке танков Никитина немедленно ввязываются в огневую рубку с успевшим переправиться моторизованным полком и остатками гарнизонных подразделений. Зоны, контролируемые немцами в Западном районе левобережья, уже утром рассечённые на несколько частей, истают одновременно с концом длинного, солнечного дня. РККА настойчиво брала южную часть Вильнюса под полный контроль.

7 июля, понедельник, время 08:25

Минск, штаб Западного фронта.

Удовлетворённо выслушиваю доклад Болдина и дополнения от остальных. В целом, всё нормально. Довожу до сведения генералов и старших офицеров, — когда уже разрешат их так называть? — своё отношение к происходящему. Не я придумал, но нагло присваиваю себе. Меня никто не уличит, а репутация командующего это стратегическое оружие.

— Товарищи, мне всё равно, как вы воюете, пока вы побеждаете, — генералы на мои слова весело переглядываются.

Первая и самая ответственная часть совещания посвящена моей тайной страсти, неисправимому пороку, сладкому соблазну, который не мог реализоваться в мирной жизни. С генералом понятно, он из крестьян. У меня, откуда это маниакальное желание пограбить и помародёрить? Особенно блаженное по причине совпадения с интересами моих войск, Красной армии в целом и даже общегосударственными.

За ночь выкатили из Вильнюса двести двадцать вагонов. Меньше половины. Вот после того, как вычищу свою половину города от всего, что может пригодиться, можно и покидать это место и идти в другое.

Жизнь заставляет поднимать статус железнодорожных войск. Пока я их подчинил инженерному управлению, вроде естественное решение, но будет видно.

— Что скажет товарищ Куликов? — обращаюсь к полковнику, заму генерала Васильева. — Почему так медленно выводятся трофейные эшелоны? Не дай бог, немцы сообразят и отбомбятся по ж/д узлу.

— Товарищ генерал, пропускная способность…

— Я знаю, что такое пропускная способность, — действительно про все эти отговорки знаю, но знаю и то, что если Родина прикажет, то и синус будет равняться четырём. Полковник пока не знает, как такое может быть, придётся учить.

— Кто вам мешает спаривать паровозы? Их в Вильнюсе до чёрта и их тоже надо выводить. Тогда вы не по тридцать-сорок вагонов будете эшелоны формировать, а по семьдесят-восемьдесят. Зенитные платформы цепляете?

— Ночью нет, — растерянно отвечает полковник. Лет под пятьдесят ему, виски седые, общий вид интересный. Военный флёр на начальника цеха или главного инженера завода среднего калибра и вот передо мной полковник инженерных войск. Потянет? Посмотрим.

— Правильно, — моё одобрение снимает напряжение у полковника. — Теперь вот что. Днём не знаю, стоит ли. Полагаю, окно можно найти. Когда наши истребители над городом, в этот момент и надо выводить эшелоны. С зенитками, разумеется. Это ночью можно без них.

А ещё я вызвал Мерецкова. Его полководческие таланты у меня вызывают большие сомнения, а вот повышенная педантичность выдаёт чисто штабного работника.

— Кирилл Афанасьич, нашёл я тебе важное дело. Будешь начальником пока не оформленного трофейного управления на правах моего второго зама. Твои начальники: я, Болдин, Климовских. Все эти вагоны — твои. Инвентаризация и учёт — на тебе. Пока тебе железнодорожники помогут, а ты собственный штат формируй. Можешь из минского гарнизона кого-то привлечь.

— Теперь слушай, что нужно делать. Все трофейные танки и технику в этих эшелонах, вместе с боезапасом, отправляй в Смоленск, в новый формирующийся корпус…

— Товарищ генерал! — вскидывается начальник АБТУ. — У нас четыре мехкорпуса почти без танков. Давайте хоть 17-му мехкорпусу что-то дадим?

— Для мехкорпуса сорок танков — ерунда, — не поддаюсь хотелкам главного, если не считать меня бронетанкиста, — усиленная танковая рота. Для стрелкового или моторизованного корпуса в самый раз. А ты, раз такой жадный, займёшься той разбомблённой группой. Они там до сих пор без присмотра. Бери своих ремонтников, нужную технику, и туда. Всё, что сможешь найти целым или отремонтировать — всё твоё. Куда хочешь, туда и суй, слова против не скажу. И вот что…

Задерживаю на полковнике долгий взгляд.

— Если я через трое суток увижу там хоть одну не «раздетую» в ноль машину, ты мне очень сильно не понравишься. Автомобиль в клочки? Уцелевшие колёса собери. Алюминиевые обломки двигателя, хоть танкового, хоть автомобильного. Все гусеницы — снять! Весь боезапас — изъять. Пулемёты — демонтировать! Прицелы, триммеры, всё остальное — снять! Башни с пушками… ну, это как успеешь. Будет достаточно времени, надо и негодное всё в переплавку вывезти, но этим пусть инженеры занимаются. Всё понял?!

— А как нам делить поляну, если мы оба трофеями займемся? — Вылезает Мерецков.

— Да очень просто. Твоя главная забота — небоевые трофеи. Боеприпасы и вооружения, попадись они тебе в руки, тоже прибирай. Но по первому требованию отдаёшь полковнику Иванину. Аналогично, полковник. Ты тоже обмундирование, инструменты и оборудование, продовольствие, всё такое, отдаёшь Мерецкову.

— Автомобили, тягачи… — полковник смотрит вопросительно.

— Твоё, — с ответом оглядываю задумавшихся конкурентов, подыскиваю критерий, — принцип такой: если что-то можно отдать или продать гражданам, это к Мерецкову. Остальное — твоё, товарищ полковник.

— Кстати, Кирилл Афанасьевич, чуть не забыл. Если есть скоропортящиеся продукты, какие-нибудь фрукты, раскидай их по пионерлагерям и госпиталям. Что останется — лётчикам. И подумай о снабжении лётчиков, диверсантов, передовых штурмовых частей дополнительными сухими пайками оттуда.

На волне отличного настроения можно и военно-практическими делами заняться.

1) Прибыли «Редуты». На это у нас начальник связи есть. Совместно с авиаразведкой. Гружу полковника, зама генерала Григорьева.

— Поставите здесь и здесь, — тычу пальцем в карту на две точки. Одна близь Минска, другая — у Барановичей. Выбираю места повыше.

— Им мощный источник питания нужен… — вопросительно смотрит полковник.

— Это инженерная служба. Они генераторы делают из немецких авиадвижков. Срочно им заказ, я подпишу. Докладную — в НКВД, в список стратегических объектов.

2) В Гомеле заработала присланная с Пермского моторного инженерная группа. Есть контакт! Авиаторам тут нечего командовать, они сами, как на иголках. Планируемая производительность — тридцать моторов в неделю.

— Этого мало, — категорически не соглашаюсь, — пусть переходят на круглосуточный режим работы в две или три смены. Объект тоже перевести в разряд стратегических. Пусть готовят кадры. Гомельский военкомат им в помощь. Можно свободных авиатехников им перебросить, как временную меру.

Кстати, продовольственное снабжение кадров на стратегических объектах повышено на четверть. Пока. А там, если будет возможность, ещё подниму.

3) Начальника связи ещё озадачил. Больше, конечно, Крайкова. У нас нет сети ВНОС восточнее Минска.

— Полковник, — обращаюсь к Куликову, вот такой он сегодня у меня крайний получился, — капитан Крайков тебе в помощь. Технология ему знакома. Немецкие телефонно-телеграфные провода наверняка в трофеях тоже есть. Всё это ваше. Всё в дело.

11 июля, пятница, время 07:45

Минск, штаб Западного фронта.

— Да какого хрена?! — Блядский высер! Как мой свежеиспечённый генерал пропустил такое? Сглазил я его что ли?

— Ничего особо страшного пока не случилось, — пытается меня успокоить Болдин.

Забыв, что в руке карандаш, сжимаю пальцы в кулак. Раздаётся треск.

— Ничего не случилось? — Бросаю обломки карандаша на карту, тычу пальцем между ними, — Что видишь?

— Да ничего такого… — Болдин старается не смотреть мне в глаза.

— Вот именно, ничего! У нас там нет ничего! Знаешь, как это называется? Противник вышел на оперативный простор! С-сука, мотал я на ржавом болту его дойче мутер!

Немцам не удалось навести понтонный мост в районе Вильнюса, так они отвели свои мототанковые части восточнее и спокойненько переправились там. Это я домысливаю. В небе организовали такую высокую плотность присутствия своей авиации, что авиаразведка спасовала. Воздушное логистическое плечо сказывается, аэродромов в том районе у меня нет. Разворачивать сеть ВНОС Крайков только начал, поэтому система предупреждения и оповещения пока не работает. Персонал Редутов только осваивает технику.

— Какого хрена Анисимов не отступил?!

— Он отступил, но в Пабраде не успел. Не будут же они под огнём уходить…

Немецкую танковую группу гарнизон городка Пабраде долго не удержит.

11 июля, пятница, время 06:50

Узел обороны на линии Вильнюс — Пабраде близ реки Нярис.

Лейтенант Гатаулин.

— И далеко ли, насрать на ваши бритые черепа, вы собрались? — насмешливо спрашивает невысокий и с виду щуплый лейтенантик. И немного подумав, добавляет:

— О доблестные, сцуко, бойцы Красной Армии?

Запыхавшиеся «доблестные, сцуко, бойцы», только что побившие все собственные рекорды по забегу на километровую дистанцию, в количестве не больше четырёх десятков ошеломлённо смотрят на неубедительной комплекции командира. Мнутся с ноги на ногу и прячут глаза. Калибром лейтенантик не вышел, но вполне убедителен ТТ в его руке и ещё более внушает верзила — пулемётчик рядом. Верзила держит увестистый дегтярёв чуть ли не двумя пальцами, и чуть повыше голов тяжело дышащей толпы.

Именно толпы. Всё, что осталось от роты первой линии обороны. Почти полутора сотни человек. Они и сейчас нервно оглядывались, — пологий вытянутый холм, зимой пригодный для покатушек на санках детя младшего возраста, — надёжно прикрывал их всех от вражеского огня. Только обманчиво ласково посвистывают пули на безопасной высоте. Чужие пули.

— А ты кто такой? Где вторая линия обороны? — вдруг с непонятной дерзостью спрашивает широколицый детина, но тут же роняет винтовку и в страхе приседает. Тут не только присядешь, но и ещё кое-что сделаешь, не успев снять штаны. В опаляющей близости от уха вжикает пуля от ТТ.

Никто не заметил прицеливания, которого, впрочем, и не было. Не было и предупреждения, сам выстрел — предупреждение, о чём тут же любезно сообщает лейтенант.

— Не думай, что я промахнулся. В следующий раз, только вякни, пуля точно твоё лупоглазье пробьёт. Вы только что покинули назначенную вам линию обороны. Вы — трусы и дезертиры. Я — лейтенант Гатаулин. Как единственный здесь командир Красной Армии всех вас назначаю штрафной ротой. Будете кровью вину перед Родиной искупать. Прямо щас. От края до края холма — занять оборону! Дистанция пять метров! Бегом!

Презрительным взглядом лейтенант наблюдает, как суетливо и бестолково воинство распределяется по холму.

— Помоги им, — лейтенант показывает на них головой неизвестно откуда взявшемуся сержанту.

— Ты! Лупоглазый! — лейтенант носком сапога ловко подкидывает случайный камешек в дерзкого детину. — Фамилия!

— Рядовой Николаев, — бурчит детина.

— Товарищ лейтенант, разрешите обратиться, — поворачивает веснушчатое лицо мелковатый красноармеец через пару человек от дерзкого.

Лейтенант поощрительно улыбается, наконец-то эти придурки хоть что-то сделали по уставу. Хоть один. После разрешения красноармеец спрашивает:

— Там немцы наступают. Нам стрелять или как?

— Вы — все придурки, — громко сообщает своим новым подчинённым лейтенант. — В армии ничего без приказа не делается. Только попробуйте кто-нибудь без команды шмальнуть. Следующий выстрел будет из моего ТТ. Прямо в дурную голову. На первый — второй рассчитайсь!

— Запомните, кто первый, кто второй. И все хорошенько запомните: вы по краю ходите. Позорный расстрел вы себе уже честно заработали. Приговор вам отстрочен, но я в любой момент могу привести его в исполнение.

Лейтенант стоял поодаль, там, где мог позволить себе стоять.

— Эх, и вояк нам бог послал… — Гатаулин сдерживает ругательство.

— Новобранцы, сразу видно, — подаёт голос сержант.

Лейтенант не отвечает. Думает. Новобранцы новобранцам рознь. Он сам-то кто? Реального боевого опыта почти нет, но грустное сие обстоятельство мало его волнует. Птенцы гнезда Павлова вышли из такого адова тренажного круга, что реальные боевые действия кажутся приятными каникулами. Гатаулин до сих пор с содроганием вспоминает, как их заставили атаковать по мокрой пашне. С залеганием, перекатами и прочими хитростями. Зачем так издеваться? Так Генерал тут же объяснил:

— Теперь вы знаете, что такое идти в атаку по грязи. Это не только противно, грязно, мокро и холодно. Это ещё и бесполезно. Оружие, как вы не берегитесь, неизбежно забивается грязью. Стрелять не можете и становитесь беспомощными целями для противника, сидящего в сухом оборудованном окопе.

— Всем поставить прицел на сто метров! — кто-то с удивлённым испугом оглядывается, но все послушно ковыряются с винтовками.

Откуда-то сбоку раздаётся длинная очередь, с последующим завыванием, — т-р-р-р-р-р-а-а-а-у-у-у. Цепочка залёгших солдат оживляется. Гатаулину не надо смотреть, что происходит. И так знает. И второй его пулемётчик с трофейным МГ-34 своё дело тоже знает.

— Первые номера! Разобрать цели по секторам! Огонь! Вторые номера — не стрелять!

Кто-то из вторых всё-таки выстрелил. Лейтенант морщится и лезет чуть сбоку вперёд. Оглядеть поле битвы всё-таки надо. Что у нас там? Веселящая сердце окружающих новобранцев, которые по документам и какому-то недоразумению считаются красноармейцами, картина вовсе не радует лейтенанта. Немцы отступают и отступают грамотно и так же методично, как шли в атаку. Вот сейчас лейтенант мрачнеет, ему приходится усилием воли гнать холодок из желудка. Он видел, как разделались с первой линией обороны. То же самое сейчас будет и с ними.

— Внимание, взвод! — лейтенант командует, отползая назад. — Все сдали назад!

Подразделение так себе, но и тратить его попусту не след. Сейчас будет миномётный обстрел, надо выводить людей. Тут нет никаких укрытий и окопов отрыть никто не успеет. И вообще, побегать сегодня придётся.

11 июля, пятница, время 06:25

городок Пабраде на линии Вильнюс — Швенчонеляй — Даугавпилс.

407-ой стрелковый полк 108-й стрелковой дивизии, частично базирующийся в Пабраде, сдавать город не собирался. Ещё чего! И местность очень способствует обороне. Сам городок находился западнее и железной дороги и речушки, протекающей вдоль неё. Даже взятие городка не избавляло гитлеровцев от трудностей, и взять его ещё надо.

«Чистая» ликвидация дальних постов специальными егерскими подразделениями немцам не особо помогает. Один пост успел пустить вверх красную ракету и внезапное нападение в полной мере не удаётся.

— Мне защищать город до последней возможности? — комполка спрашивает по телефону напрямую командующего Анисимова.

— Нет. Твоя задача: нанести фашистам максимальный урон и сберечь личный состав. Урон обязателен и если он по-настоящему велик, то и за потери я тебя ругать не буду. Всё понял?

— Да, товарищ генерал.

Вот и началось веселье. Танки немцы использовали не во всех точках атаки. В Пабраде танки применялись. Комполка просматривает все доклады и морщит лоб. Один из постоянных приказов Анисимова: внимательно изучать немецкую тактику и строить свою контртактику.

С запада вермахт быстро зацепился за окраину. Два танка стоят на поле, испуская грустные дымки, зато остальные четыре, бодро тарахтя гусеницами, подступают всё ближе. От батареи полевых 76-мм пушек целой остаётся одна. Бойцы с лихорадочной быстротой закатывают её в чей-то садик, мимоходом ломая штакетник.

Удачная позиция последней пушки обходится наступающим ещё в один танк. Сунувшийся вслед автоматчикам по соседней улице Т-III с расстояния сотню-полторы метров получает убийственно точный фугасный снаряд прямо в боковой люк. Атака тут же захлёбывается. Ударная группа автоматчиков, теряя камрадов, откатывается назад.

На северной окраине жмётся к забору поближе к стоящим за ним деревьям немецкий Ганомаг с притороченным к нему же трофейным эрликоном.

— Тащ сержант! — тревожно кричит солдат из расчёта. На близкий перекрёсток выбегает группа красноармейцев и прячется за угловым домом. Стучит танковый пулемёт. Завершить манёвр удаётся только пятерым, трое падают на асфальт, заливая его кровью.

«Тащ сержант», он же командир и наводчик зенитного расчёта уже крутит ручки, опуская задранный ствол пушки. Так что, когда грозно гремящий Pz.t(38) выползает на перекрёсток, по нему хлещет густая стальная метла. Зенитные пушки вещь в наземном бою жуткая. Созданные для стрельбы по высотным целям, они мечут снаряды с немыслимой для обычной артиллерии частотой и скоростью. Калибр 20 мм маловат будет? Чёрта с два! С близкого расстояния в борт любой танк будет пробит. Какая там броня? 30 мм? Слабо. Даже 12,7 мм ДШК пробьёт.

Попавший под раздачу чешский танк не имел ни бортовой брони в 30 мм и никаких других шансов. Снаряды эрликона яростно рвут его в куски. И не только его. В сторону, разобранный на части, отлетает неосторожный пехотинец в серо-зеленой форме. Потерянно стучит по дороге откинутый карабин, который ещё держит рука, отделённая от тела.

Первая атака с наскока худо-бедно отбита. Но потом прилетают юнкерсы…

14 июля, понедельник, время 08:45

Минск, штаб Западного фронта.

— Хватит баловаться с Вильнюсом, — заявляю Болдину, — готовимся к отходу.

— Что, просто бросим и всё?

— Ну, ща-а-а-з-з! — Нетушки. Пусть фашизмусы попотеют. Кровавыми слезами. Стрелковая дивизия № 100 введена пару дней назад, пусть потренируется. Что я и объясняю своему доблестному заму.

Сначала я хотел заменить введённую в город 38-ую танковую дивизию Никитина его же танковой 26-ой. Но решил, что лучше сделать по-другому. Бронетанкистам Никитина надо переварить полученный опыт, поделиться и поучить товарищей из соседних частей корпуса. Способы действия в городе совсем другие и навыки требуются иные. Среди простых приёмов маскировки, к примеру, есть такой: танк въезжает сквозь какую-нибудь витрину в магазин. Нормальному человеку, только севшему за рычаги боевой машины, такое в голову не может зайти. Как это, въехать на танке в магазин, да сквозь витрину или даже стену?

На самом деле очень рабочее решение. Десант, который должен сопровождать танк всегда, проверяет строение и организует охрану тылов. А то подберётся какой-нибудь отважный враг с гранаткой. Сразу получается замаскированная огневая точка. Бомбардировщик сверху не увидит. Пехота посуху не подберётся. Танк это не только гусеницы, это ещё и пушка и быстростреляющий пулемёт.

За время городских боёв у танкистов и пехотинцев выработалась система условных знаков. Штабисты танковой дивизии сейчас сводят всё в систему.

И ещё по одной причине пришлось убирать из города танки. И думать об отводе войск. Не хочется об этом думать и крайне противно вспоминать… мы проиграли борьбу за господство в воздухе. Над Вильнюсом — безнадёжно. Ответ будет. Многоплановый и крайне неадекватный. Многократно неадекватный, я бы так сказал.

12 июля, суббота, время 15:10

Левобережный Вильнюс.

Попытку люфтваффе отбомбиться по расположению частей 20-го корпуса и 64-ой дивизии пресекают две эскадрильи истребителей.

Не все бойцы и командиры Западного фронта имели удовольствие наблюдать воочию «атаку кобры», когда вражескую стаю зажимают одновременно снизу и сверху. Юнкерсы почти мгновенно теряют два самолёта и прыскают в сторону. Но легко уйти от обрушившихся сверху Мигов не могут.

Опытный человек сразу заметил бы неестественную резвость лаптёжников. Только постфактум командующий догадался о том, что бомбовая нагрузка юнкерсов была символической. На потерявшие высоту Миги откуда-то сбоку наваливается пара десятков мессеров, которые с первой же атаки сравнивают счёт. Юнкерсы благополучно удаляются, а над Вильнюсом разгорается ожесточённая воздушная грызня.

Вызванная помощь не успевает. Зато к мессерам присоединяется ещё одна эскадрилья, сумевшая подойти незаметно. Люфтваффе тоже использует камуфляжную расцветку. Разница в классе подготовки была заметна даже пехотинцам на земле. Миги на средней высоте достойного сопротивления оказать не могут и падают один за другим, перемежаясь с И-16.

— На таран, ребята! — в полнейшем отчаянии командует последний оставшийся в бою командир звена. Оставшаяся «на плаву» семёрка бросается в самоубийственную атаку. Три ишачка, сцепившись с попавшимися неудачниками в огненных объятиях, падают на город. Остальные мессеры отскакивают, и, пользуясь секундной передышкой, тот же звеньевой орёт по общей связи:

— Уходим! Быстро! За мной! Под прикрытие зениток!

Четыре истрёпанных, но боеспособных ишачка на вираже со снижением уходят на юг. Где и в каком количестве находятся способные прикрыть их зенитки, звеньевой и ведать не ведал. Зато был в курсе, что немцы их внимательно слушают.

Генерал Павлов и генерал Копец долго ругались. Друг на друга, каждый про себя и выпуская огнедышащие очереди проклятий в небо. Счёт 20:7 не в нашу пользу, это чересчур. А если юнкерсы не считать, то вообще 20:5. Генералы исходили желчью.

После того случая, второй день советские истребители ведут себя с крайней осторожностью. Противоположно им наглеет люфтваффе.

14 июля, понедельник, время 14:05

Восточная окраина левобережного Вильнюса.

— Танки! — раздаётся крик над батареей сорокопяток. Командир батареи всматривается в бинокль. Тройки и четвёрки, его пушечкам не по зубам. Он берётся за трубку, докладывает:

— Я их не удержу, придётся отступать. Хорошо, я понял…

— Сматывайте всё хозяйство и уходите в тыл, — приказ связистам и всем остальным. Гуманный и заботливый приказ. Сам комбат получает совсем другой.

Он быстро обходит все пять пушек, инструктируя расчёты. Остаётся рядом с правофланговой пушечкой.

— Приготовились. Огонь!

Все пять пушек одновременно стреляют по левой гусенице передовой четвёрке. Неизвестно, кто попал, и сколько наводчиков проявили снайперские способности, но совместный залп батареи «разувает» четвёрку. Её разворачивает боком и тут же о борт хлопают разрывы от второго залпа. И кому-то везёт, один снаряд попадает точно в боковой люк. Взрывом люк сминает и рвёт на части. Экипажу сейчас не позавидуешь. Жестокая цена за комфорт иметь боковые люки, такие удобные для танкистов. И дождём не заливает и на ходу можно свежим воздухом дышать.

Начинается совместная охота за вторым танком. Его тоже «разувают», но он успевает остановиться, а затем танки отползают назад. Разутый добивается совместными залпами.

Война — жестокий экзаменатор. Красноармейцы клянут строгих командиров, внимательно глядящих на секундомер: «У-у-у, злыдни!». Реальный бой быстро доносит истину: быстрый, значит, живой.

Один расчёт не успевает сменить позицию, его накрывает вражеским снарядом. Передовая военная технология вермахта в действии. Проявила себя вражеская артиллерия? Подавить.

Впереди длинный и тяжёлый день, в конце которого не уцелеет ни одной сорокопятки. Измождённый боем комбат уходит с двумя оставшимися в живых сводными расчётами. Приказ командования драться до последней возможности он выполнил. На поле боя дымится три вражеских танка, только «разутые» немцы спешно ремонтируют.

— Не жалей свои орудия, комбат, — так сказал ему комполка, — слабенькие они. Разменяешь по две пушки на один танк, и то хорошо будет.

Он разменял, как приказали. Но всё равно жалко. И немецкая танковая группа вгрызается в Вильнюс. Неужто придётся уходить отсюда?

14 июля, понедельник, время 19:55

Минск, штаб Западного фронта.

Моя смена кончается. Вместе с Болдиным рассматриваем фото авиаразведки.

— «Аврору» ночью выводи. Хватит с неё, — Болдин согласно кивает.

Моему любимому бронепоезду, — они все у меня любимые, — досталось не слабо. Одна зенитная платформа уничтожена прямым попаданием тяжёлого снаряда. Они отдельно стояли. И в середину бронепоезда бомба угодила. Платформа с тяжёлой пушкой разбита вдрызг. Надо восстанавливать мою любимую игрушку.

Ожесточение боёв всё нарастает. Несколько раз отражали попытки форсировать Нярис. Мои войска держаться с трудом, пора их отводить. Почти все свои цели я достиг. Самая главная — срыв неожиданного и мощного удара по Минску.

Те разбомбленные вовремя двести танков — ядро, насколько могу судить, второй ударной группы. Южной. Северная начала своё движение, а южный клин отсечён. Северная группа это мой старый знакомый, «быстроходный Хайнц», генерал Гудериан. Наконец-то он проявился. Узнал это из нескольких источников. И пленные были, и Анисимов распознал на танках знакомые тактические символы.

У меня почти всё получилось. Удар в сторону Минска ослаблен не меньше, чем вдвое. А я почти ничего не потерял. Тридцать шесть самолётов над Вильнюсом? Так я в трофеи тридцать штук взял! Полтора десятка танков Никитин оставил? Х-ха! А сколько нам оставили немцы? И не просто оставили, а целыми мне подарили. Вместе с отремонтированными штук семьдесят. Десять тысяч красноармейцев в санитарные потери? У вермахта не меньше.

Нет, я очень доволен. И не только танками и самолётами. Есть ещё мелкие мужские радости.

— Будем отступать, Иван Васильевич. Всё, как полагается. Пусть оставленные позиции минируют и уходят. И не забывают брать плату за каждую улицу, каждый квартал и каждый дом.

Чьи-то радости на войне обязательно оборачиваются огорчениями для противоположной стороны. Очень я «рад» за своего визави фон Бока. И надеюсь «порадовать» его ещё много раз. За шерстью пришёл? Так я тебя самого остригу.

Стою у окна, выпускаю клубы папиросного дыма. Очередной день неторопливо заканчивается в почти мирном Минске. Чистое небо сияет глубокой синевой. Чистое не только потому, что его не закрывают тёмные облака, но и от чужих самолётов чистое. Мирный облик изредка нарушают только иногда проходящие по улицам армейские части или отряды ополченцев.

Так, что у нас там? Возвращаюсь к столу и карте. Пододвигаю на северо-восток фишку из-под Вильнюса, 26-ую танковую, из Минска 161-ую стрелковую к ним за компанию. Речку Вилию надо со своей стороны прикрыть. Игнорировать «быстроходного Хайнца» не стоит.

Оглядываю генералов. Инженеров тут нет, все в разгоне. Зато Климовских на месте.

— Владимир Ефимович, мне нужны аэродромы. Здесь, здесь и здесь. Пусть даже временные, для подскока. Срочно нужны, иначе Гудериана мы не удержим.

Размышляю. Так не пойдёт.

— Владимир Ефимович, давайте задачу расширим. Для наших ВВС нужно организовать соответствующую службу быстрого оборудования новых аэродромов. Как раз на этом задании и обкатаете всё.

На самом деле, всё это есть. Но для мирного времени. Война меняет правила. Эту службу надо реорганизовать, оснастить и подчинить Копцу.

Вильнюс. Эндшпиль. Вариант Пирровой победы.

16 июля, среда, время 16:10

Левобережный Вильнюс, район ж/д узла.

— Вас ист дас? — фон Боку докладывали о запредельно подлом поступке генерала Павлова, он не обратил особого внимания. А сейчас генерал-фельдмаршал стоит среди своей свиты и тупо таращится на то, что раньше было железнодорожным узлом со множеством полос движения, огромным парком паровозов, многочисленными тупичками для сортируемых и разгружаемых составов.

Там, где раньше кипела паровозно-вагонная жизнь, не было НИЧЕГО. Ничего кроме валяющихся вразброс сломанных шпал и перекрученных взрывами рельсов. Все целые рельсы исчезли. Все целые шпалы испарились. В депо нет ни одного паровоза и ни одного рабочего.

Полтысячи вагонов с разнообразными трофеями вороватому генералу показалось мало. На такое самые гнусные жиды не способны. Словно подлая цыганская обезьяна он даже шпалы с собой забрал! Ш-шайссе!

Конец главы 24.

Глава 25. Юг

Сообщение Совинформбюро от 16.07.41.

«После ожесточённых боёв, нанеся гитлеровским войскам огромный урон, войска Западного фронта оставили Вильнюс. За время сражения в городе наши части и авиация уничтожили до 250 танков, много другой техники. 80 танков были взяты трофеями. Живой силы противника уничтожено до десяти тысяч. Сбито полтора десятка немецких самолётов. Взято в плен пятьсот немецких солдат.

На остальных участках фронта идут бои местного значения».

16 июля, среда, время 16:10

Минск, штаб Западного фронта.

Внимательно слушаем московское радио. Вслед за информсообщением льётся песня Бернеса «Любимый город». Можно и дальше послушать, но работать надо. Поэтому на последних словах Марка Бернеса с сожалением закручиваю ручку громкости.

— Присочинили они там, да, товарищи? — обращаюсь к присутствующим генералам. Сегодня их больше, со мной чуть до дюжины не дотянули. Кроме Климовских, который не всегда бывает, сегодня у нас Мерецков, Никитин и Васильев. Тоже редкие гости.

— А чэго их супостатов жалеть, Дмытрый Грыгорыч? — в суворовском стиле вопрошает Никитин. Генеральский народ улыбается.

На самом деле, не так уж много они там прибавили. Да, суммарно мы 230 танков уничтожили, но из них до 30 восстановили и засчитали трофейными. Живой силы мы, возможно, и больше наколотили, но ведь в сводке осторожно указали число в восемь тысяч. И так во всём.

— Кирилл Афанасьевич, давайте сначала с вами и сразу вам отпустим работать. Хорошо?

Получив согласие, ставлю задачу.

— У тебя осталось сколько-то вагонов с трофейным продовольствием? В основном, консервы?

— Да, Дмитрий Григорич, — кивает генерал, — на данный момент семьдесят восемь вагонов. Два вагона отдал авиации, один — диверсантам…

Терпеливо выслушиваю весь расклад. Никого не забыл, молодец… а нет, кое-кого забыл.

— Два вагона отдай НКВД. Только предупреди их, что один или половину вагона пусть отправляют в Москву.

— Может, тогда три им дать? — неуверенно предлагает Мерецков. — Их больше, чем лётчиков.

— Ну, дай три. Дальше, самое главное. Десять вагонов пусти на продажу в военторг. Кстати, военторг бери под себя. Нам надо закрыть финансовый дефицит. Война войной, а советские деньги должны цениться.

Оживлённо народ включается в спор. Кто-то предлагает сложную систему распределения: для старших командиров, средних и младших и так далее. Кто-то ещё что-то. Продавливаю свою позицию.

— Вы поймите, товарищи. Система должна быть максимально простой, тогда она будет эффективно работать. Старшие командиры, военные, премированные за сбитые самолёты и танки, и тому подобные и так больше купят за счёт премий и зарплат. И не надо ничего накручивать, исчислять, вычислять, следить за исполнением. Сами купят, что захотят.

Генеральский народ кумекает и вроде проникается.

— Чтобы избежать соблазна спекуляций цена должна кусаться, но быть доступной. То есть, каждый день не укупишь, а три-четыре раза в месяц многие могли бы позволить.

— И последнее. Пока в трёх городах: Минске, Барановичах, Белостоке. А там видно будет. Как торговля пойдёт. Так что вопрос с ценами серьёзно обдумайте, Кирилл Афанасьевич. Надо назначить раз и навсегда, чтобы недоразумений не возникало.

— Иметь в виду возможное снижение цен, Дмитрий Григорич?

— Это можно. В перспективе. Сами понимаете, немцы нам регулярных поставок не гарантируют.

После всеобщих добродушных смешков, — трофеи очень способствуют поднятию настроения, — моё внимание захватывает Климовских.

— На юге…

— Подожди, — смотрю на Никитина, — у тебя как? Оборону организуешь?

— А як же ж?

— Хорошо. Давай так. Я с тобой отдельно всё посмотрю. Прямо глазами, съезжу с тобой и гляну. Особые пожелания есть?

— Авиация, Дмытрый Грыгорыч.

— Понятно. Решим, — поворачиваюсь к Климовских. — Давай, Владимир Ефимович.

— Юг, Дмитрий Григорич. В Полесье сконцентрировались остатки разбитых немцами корпусов Юго-Западного фронта. Собираются они, в основном, вокруг 9-ого мехкорпуса, наименее пострадавшего от боевых действий. Есть у них танки и артиллерия в небольшом количестве.

— Рокоссовский командует?

— Да. Кроме того, через Полесье в Белоруссию инфильтруется большое количество беженцев. Гражданские власти и НКВД наладили их учёт. Основной поток идёт через Пинск и Лунинец. Зарегистрировано сто двадцать тысяч беженцев.

— Сколько красноармейцев у Рокоссовского?

— На данный момент двадцать четыре тысячи. Генерал Рокоссовский просит боеприпасы и продовольствие.

После обсуждения приходим к решению. В Лунинец отправляем комбинированный эшелон. Несколько пассажирских вагонов для детей и пассажиров с детьми. Грузовые вагоны набиваем продовольствием и боеприпасами, грузим батальон НКВД для наведения порядка в прифронтовой полосе. Из штаба выделяем человека в качестве коменданта приёмно-пересыльного пункта. Запасным вариантом можно назначить командира части НКВД. Он будет распоряжаться и приданным поездом, который будет курсировать по примерному маршруту Лунинец — Барановичи — Минск — Витебск. Будет развозить беженцев, и привозить продовольствие и боеприпасы для приёмного пункта и войск 9-го мехкорпуса. Распределение беженцев по местам эвакуации так и оставили на гражданских властях. Уборочная скоро начнётся, каждая пара рук будет на счету.

— Дмитрий Григорич, они просили два боекомплекта, — слегка осуждающе смотрит на меня Климовских.

— Хватит им половины, — жмусь, как сельский куркуль, но основания у меня есть, — они, во-первых, не мои. Во-вторых, если дам, сколько просят, они экономить не будут. Пусть поучатся беречь патроны. А то замучаемся им подвозить.

И уборочная на носу. Вроде бы какое мне дело? Но разве народ и армия не едины? Не всё нам тянуть из народного хозяйства, спины русских мужиков крепки, но всё имеет предел прочности. А у нас десять тысяч пленных накопилось. Дармовая, по сути, рабочая сила, чего им киснуть. Опять же им веселее, рабочий паёк сделаем погуще.

— Лаврентий Фомич, здравствуй, друг мой, — вопрос об использовании пленных решаю сам. Заодно и радую его известием о передаче им трёх вагонов трофейного продовольствия. Цанава организатор толковый, разберётся.

17 июля, четверг, время 11:05

Вильнюсская оборонительная линия

Никитин уболтал меня на укрепление Вильнюсского направления. Слишком длинная полоса обороны для одного, пусть и мощного, соединения. Да я ещё речку Вилию на него повесил для обороны от Гудериана. Гляжу безотрывно на Никитина минуты три. Безотрывно и не мигая.

— Сделаем так. Генерал-лейтенанта Филатова снимаем с командования 13-ой армии уже официально, пусть доформирует новую армию в Смоленске, — давно надо было это утвердить.

— Исполняющим обязанности назначаем тебя. И тогда 2-ой стрелковый и 17-ый механизированный становятся твоими. Работай. Задача-минимум: ни один вражеский солдат не должен появиться рядом с Минском.

С любопытством смотрю на свежеиспечённого командарма. Не сказал бы, что его сильно обрадовало. Видимо, ждал дивизию на укрепление и место для неё, небось, припас, а тут ему пять дивизий, среди которых две танковые. Хотя танковые они только по названию, танков там кот наплакал, то бишь, я от щедрот сколько-то выделил.

— Как раз трофейными танками их снабдишь. Ты ж не распределил их ещё?

Никитин молча качает головой, потом роняет:

— Думал их разбавить по частям…

— Обслуживать неудобно, когда большое разнообразие в одном месте

Оглядываю местность перед НП. Справа небольшая речушка Мяркис кокетливо изгибается узким руслом. Гляжу скептически, курица вброд не перейдёт, а вот танк проскочит. Никитин соглашается:

— Танкоопасное направление.

— Что придумал?

Долго слушаю наполеоновские планы. Скептически слушаю, и новоявленный командарм замечает.

— Что не так, Дмытрый Грыгорыч?

— Понимаешь, изюминки нет. Ты всё правильно говоришь, и бьюсь об заклад, худо-бедно, но всё сработает. Только это всё было и фрицы всё это знают. Минные поля, говоришь? Разминируют.

— Под пулемётным и снайперским огнём?

Насмешливо гляжу на своего протеже.

— Ты чего, генерал? Не в курсе последних военных хитростей? Артобстрелом или бомбёжкой разминируют твоё поле. И что тут твои снайперы сделают?

— Ладно, пошли, пообедаем, а там подумаем ещё, что можно сочинить.

Обедать мы пошли к красноармейцам. Время от времени полезно напрягать интендантов такими генеральскими выкрутасами. Этому я тоже Никитина учу. Противостоянием с фон Боком он будет сдавать экзамен на командарма. Утверждать его пока не буду, и.о. побудет. Мне с фон Боком задираться уже нет мотива, я его переиграл. Он пришёл на место, которое я ему приготовил, он послушно, как змея под дудочку факира залез туда, куда мне надо.

18 июля, пятница, время 16:05

Бронепоезд «Геката».

В Барановичи поехал на этом бронепоезде, сопровождая уже свой эшелон с боеприпасами для группировки Рокоссовского. Сидел с улыбчивым и относительно молодым майором-артиллеристом, — они все артиллеристы, — в командирском вагоне. Пили чай, разговаривали.

Бронепоезд уютно постукивает колёсами, поверхность горячего чая в стакане с вычурным железнодорожным подстаканником отзывается лёгкой рябью. За окном мирные пейзажи. Изнутри не видно, что вагон и весь поезд под мощной бронёй. И что окно это бойница, открытая сдвинутой вбок бронеплитой. Полное ощущение мирной жизни, к которому добавляется чувство почти полной безопасности, от знания, что они едут под защитой брони, грозных пушек и слаженной команды военных.

— Как там Москва, товарищ генерал?

— Я её не видел почти. Только из окна машины. Спокойная. Только военных на улицах много и режим светомаскировки жёстко соблюдают.

— А правду говорят, что товарищ Сталин ругал Кузнецова и Жукова? — выспрашивает любопытный майор. Крутится по железным дорогам, для него мой последний вылет в Москву — свежайшая новость. А ведь это полмесяца назад было.

— Не, неправда. Я их ругал. Слегка. А товарищ Сталин решил, что с них хватит. Правительство считает, что положение складывается в целом благоприятное.

Пью чай, хрустя предложенными сушками. Майор округляет и так круглые глаза на круглом же лице и делается похожим на сову. Х-ха, кажется, я знаю, какой у него будет псевдоним отныне. Филин.

— Как же благоприятное? Взяли Вильнюс, Прибалтику, осадили Одессу, рвутся к Киеву.

— Если бы мы в несколько дней вышвырнули немцев обратно, то Англия могла решить, что мы слишком сильны, и встать на сторону Германии, — приходится объяснять, — А это ещё хуже. Объединённый англо-германский флот вещь крайне неприятная.

— Мы и Англии можем навалять, — уверенно заявляет майор.

— Можем. Только оно нам надо, воевать на три фронта сразу?

— Какие три?

— Япония на Дальнем Востоке.

— Япония не нападёт.

— Нападёт или нет, а войска держать приходится. Давай-ка ещё чайку.

Майор кличет сержанта, тот приносит чайник. Молчим, снова любуюсь видом за окном.

— Повезло нам с вами, товарищ генерал.

Внезапно чувствую, что голосом майора со мной говорит не только подтянутый и крепкий краском. Они все сейчас со мной говорят. Почти миллион бойцов и командиров сейчас мне это сказали. Майор тут же подтверждает.

— Все так считают, товарищ генерал. Все чуть не молятся на вас. Я даже слышал… — он понижает голос, — некоторые говорили, что если вас в Москве вдруг арестуют, то они в поход на Москву пойдут.

На мгновение зависаю. Опасную оговорку о походе на Москву можно и не заметить. Майор, сознательно или нечаянно, на огромный риск идёт. Нельзя пропускать таких сильных заявок. Давно я задумывался о природе власти, ещё в прошлой жизни. И кое-какие выводы сделал. Настоящая власть от должности не зависит. Если меня отрешат от командования фронтом, и после этого я стану никем, то, значит, никакой личной власти у меня не было. Моя власть заёмная, делегированная сверху. После отставки меня будут вспоминать добрым словом, будут уважать всю жизнь, но это авторитет и репутация. Вещи замечательные, но это не власть. Власть состоит из двух главных частей: контроль над ресурсами и наличие абсолютно преданных людей. Должность, звание, общественное положение — приятные, но не обязательные атрибуты.

К примеру, я для Сталина — одна из опор власти. Это если я проявлю абсолютную преданность лично ему. А ресурс, который ему интересен и который от меня неотчуждаем, это как раз мой авторитет в войсках. Замечательный ресурс и он у меня есть. А вот лично мне преданных людей у меня нет. Не пора ли ими обзавестись?

Честно говоря, мне этого не хочется. С души всегда воротило. А вот моего генерала нет, мы всё больше сливаемся в нечто целое, но своё Я он пока сохраняет. И к моим мыслям по поводу прислушивается внимательно.

— Списочек мне, — шевелю пальцами, как бы подгребая нечто себе, — тех, кто готов из-за меня на Москву идти…

Заговорщицки поднимаю палец, дожидаясь, когда уйдёт сержант, снабдивший нас свежими плюшками. Майор слегка теряется. Не ожидал такого конкретного поворота после, пусть рискованного, но обычного славословия любимому начальству.

— Первая фамилия — моя, — находится отважный майор. Про остальных пока молчит. Если они ещё есть, эти остальные. Ничего, и с одним можно поработать.

— Хорошо. Представь, над нами пролетает пара наших самолётов, родных и краснозвёздных. И я приказываю тебе немедленно их сбить, потом выслать группу на место падения, добить экипажи и принести сюда всё, что было на борту. Твои действия?

Действия майора меня не впечатляют. Застывание с широко открытыми глазами и ртом никого не впечатлит. Жду, успешно сдерживая смех.

— Э-э-э… товарищ генерал… как это, своих сбивать? — кое-как рожает уточняющий вопрос Сергачёв. Интересно, кто он по национальности? Проглядывает в лице что-то чувашское. Хотя поди отличи их от русских.

— Ну, так… — пожимаю плечами, — возможно, я знаю, что на самом деле это немцы. У них сотни наших захваченных самолётов. Или это наши, но… они везут приказ о моём аресте. Но понимаешь, объяснять некогда. Самолёты вот-вот улетят, времени на объяснения нет ни секунды. Твои действия?

— Сказать, что это немцы на наших трофейных самолётах, не долго, — выкручивается майор.

— А если наши с приказом о моём аресте? — отступать не собираюсь.

— Такого быть не может, — уходит майор от ответа.

— Ты первый сказал о моём аресте в Москве. Так что может. По твоим же словам, — безжалостно загоняю его в угол. Что-то он начинает мямлить, я уже не слушаю. Пусть он меня слушает.

— Ленин сразу после октября семнадцатого что сказал? Мелкобуржуазная волна захлестнула революцию. Сразу двести семьдесят тысяч человек вступили в партию*. А дореволюционный состав, хорошо, если тысяч двадцать.

— Как ты думаешь, все эти люди надёжные и проверенные? А думаешь, среди большевиков с дореволюционным стажем никто не затесался? Между прочим, царская охранка не дремала и вербовала агентуру активно и везде.

— Товарищ генерал!

— Да успокойся! Их почти никого уже не осталось, кроме нескольких человек. Но вот что ты думаешь про троцкистов? — Поднимаю руку, чтобы остановить. Знаю, что скажет.

— Троцкисты — враги партии и государства, но почему они враги? Вовсе не потому, что поверили идеям Троцкого. Знаешь, что они в Испании учудили? Подняли восстание против своих. Решили, что война с Франко — удобный момент для захвата монопольной власти. Поставили интересы своей партии выше общих интересов. Вот почему они враги, а вовсе не потому, что у них идеи другие.

— А теперь представь себе обычного кондового карьериста. Никакого не троцкиста, а просто человека, старающегося всеми силами забраться наверх. На верху лучше, чем внизу. Вот я — генерал, так? Что это значит? А то, что у меня все шансы в этой войне уцелеть. В отличие от простого рядового, который в атаку на пулемёты ходит. Это только один плюс, а вообще, их много.

— Разве партия их не может раскусить? — видок у майора по-детски наивный.

— Партия из людей состоит. Вот ты, как карьериста распознаешь?

Майор мнётся. Это не артиллерия, тут совсем другой коленкор.

— А вы, товарищ генерал, можете?

— Если карьерист человек толковый, то нет. И надо ли? Карьериста надо брать за жабры и можно это сделать, когда он начинает вредить общим интересам. Например, затирать тех, кто лучше его разбирается в деле. Или лучше его друзей и родственников, которых он продвигает.

Сержант убирает все чайные принадлежности. Мы сыты, теперь можно и закурить. Окошко-то открыто.

— Вычислять таких скрытых вражин трудно, — с наслаждением выпускаю клубок дыма и признаю сложность задачи, — но можно.

— А как? — глаза майора светятся неуёмным любопытством.

— Во-первых, не спеша, — и я не тороплюсь делиться сокровенными знаниями, — а во-вторых и в-третьих, это дело сложное и сродни тайному искусству. Ни тебя, ни меня, никто этому учить не будет. Я и сам пока в этом деле первоклассник.

— Научите?

— Запросто. Как только по первому же моему устному приказу сделаешь что угодно без вопросов. Пока ты до этого не дорос.

* Генерал говорит о периоде между февральской и октябрьской революциях.

18 июля, пятница, время 18:20

Барановичи, резервный штаб фронта.

В Барановичах велел водителю остановиться за полкилометра до штаба и прошёлся с адъютантом пешком. Городок имеет нахально мирный вид. Кое-где копошатся куры, на пустырях мекают привязанные козы, ленивым брёхом провожают прохожих разомлевшие от жары псы. Злорадно ухмыляюсь. Везде прифронтовые города живут в состоянии постоянной тревоги и страха. В любой момент может раздаться противный вой сирен, означающий команду немедленно бежать в укрытие. В Барановичах это означает учебную тревогу. Некоторых горожан приходится загонять в убежища чуть ли не пинками. Реальных бомбёжек ни разу не было. Даже на окраину Минска один раз упало несколько бомб. На Барановичи нет.

В штабе меня ждут. Браво подскакивает дежурный капитан, барабанит доклад. Главным было то, что меня домогается Анисимов. Отмахиваюсь от дежурного жестом, изображающим ответную отдачу чести.

С Анисимовым связываюсь по гражданскому телефону. Решил, что линия через Полоцк вряд ли прослушивается. Немцы далеко ещё. Бдительность не стоит отменять, но по-человечески поговорить тоже надо. Иногда интонация разговора говорит больше, чем слова.

— Докладывай, Петрович, — сознательно не использую ни званий, ни полного имени. Я ж говорю: бдительность — прежде всего.

— У меня кое-какие трудности, командир.

— Давай по порядку. Насколько наш шустроходный продвинулся?

— Километров тридцать-тридцать пять.

— Пять километров в сутки это не много. Какие у тебя сложности?

— И сейчас идут параллельно Вилии. Готовился пустить им кровь при форсирования притока Страча, а они вдоль неё повернули на север к городку Свирь. Ударил по ним крупнокалиберной артиллерией. Они вызвали авиацию и раздолбали мою гаубичную батарею, — жалуется почти генерал.

— В ноль?

— Два орудия уцелели.

— Если раздолбали твою батарею, значит, не прикрыл её зенитками. Или вовремя не сменил позицию…

— Они очень быстро прилетели, пяти минут не прошло, — перебивает полковник.

— Не сменил позицию, не устроил ложную, короче, не доглядел. Быстро прилетели, это не значит, что аэродром рядом. Немцы могли на лету свои юнкерсы перенацелить. Немедленно свяжись с воздушным наблюдением через нашу авиаразведку. Они будут передавать тебе данные радаров, касающиеся тебя. И артиллерийское подкрепление мы тебе вышлем. Потерпи день-другой.

Пришлось звонить, уже по нашей линии, Климовских. В нашем резерве 152-мм МЛ-20 нет. Но есть 76-мм. Если четыре пушки Анисимов потерял, то чтобы не снижать силу залпа, надо прислать ему две четырёхорудийные батареи. И зениток, желательно мобильных. Получит всё быстро. До Вилейки — железка, а потом до Свиря — дорога.

Сведения от радаров передаются в Минск и сюда. Собственно, центральный аппарат авиаразведки здесь, в Барановичах. Так что продублировать просьбу Анисимова, а вернее, устроить выволочку за то, что пропустили авианалёт без предупреждения заинтересованных соединений, хочешь не хочешь, а надо.

— Товарищ генерал армии, мы не успели, немцы неожиданно курс изменили! — оправдывается лейтенант, командир расчёта наблюдателей.

— Сообщайте обо всех самолётах на расстоянии ста километров от наших позиций.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии!

Сто километров это перебор, хватит и пятидесяти, но пока сообщение дойдёт до адресата, как раз и будет такое опасное расстояние. Сорок-пятьдесят километров бомбардировщик преодолеет за пять-восемь минут.

Выхожу из штаба на крыльцо, покурить на свежем воздухе. В Белоруссии жара очень мягкая, сказывается большое количество воды. Она тут везде. Обратная сторона не очень приятная, комаров много, но они только вечером на боевые вылеты выходят. Солнце, как и полагается вампирам, они не любят.

Что-то я подустал от всех этих генеральских дел. Одна надежда на когорту подготавливаемых мной старших командиров. У меня уже четыре перспективных генерала. Никитин, Болдин, Анисимов, и вот теперь присматриваюсь к Рокоссовскому. Для окружающих присматриваюсь, так-то и без того знаю, что он талантливый полководец. Болдина я, пожалуй, исключу из числа самых-самых. Он замечательный зам, а вот потянет ли самостоятельное командование фронтом или даже армией, сильно сомневаюсь.

— Здравия желаю, товарищ генерал армии! — чуть задержавшись, чтобы кокетливо стрельнуть серыми глазками, мимо меня пробегает девушка — сержант.

Знакомое лицо и коленки такие же соблазнительные. Светлана! Хм-м…

А девушку уже перехватывает мой бравый адъютант. О, и что это я вижу? Саша глаз на неё положил? Точно! Такой обаятельной улыбкой он любую девушку наповал сразит. Э-э-х, где мои семнадцать лет? Или хотя бы тридцать?

Саша спешил ко мне, Света его задерживает, значит, могу ещё несколько минут побездельничать.

— Товарищ генерал, нам пора, — адъютант держит улыбающуюся девушку за руку.

— Пора, так пора, и-э-х-х! — кряхтя, встаю со скамейки. Кончился мой отпуск. Иногда у меня рождаются сильные подозрения, что это округ, который сейчас фронт, командует мной, а не я им.

За спиной раздаётся различимый звук поцелуя и девичий смех. Догнавший меня у машины Саша сияет.

18 июля, пятница, время 20:25

Бронепоезд «Геката», Полесье к югу от Пинска.

Мы километрах в пяти от края Полесья. Кажется, местных тут прижали. Местные, потому что уже не моя территория. Моя — на той стороне Припяти. Железка разрезает узкую полосу среди густых лесов. И справа, в направлении на два часа, если считать за двенадцать направление железки, слышится канонада разрывов. Кто-то, — да понятно, что это фрицы, — гвоздит по лесным угодьям миномётами. А убойность мин в лесу неприятно высока из-за разрывов на высоте. Хотя с другой стороны, деревья защиту дают. Осколки дальше двадцати-тридцати метров просто не проходят.

Вылезаю на открытую зенитную платформу, прикрытую только маскировкой. Без неё мои бронепоезда шагу не ступят. Маскировка хитрая, она создаёт для наблюдателя сверху видимость пустой железной дороги. Уловка из прошлой жизни. И придумали, между прочим, фрицы, а не мы.

Охранение бронепоезда по взводу на каждую сторону спрыгивает на насыпь и, рассыпавшись цепью, уходит в лес. Мы в точке рандеву с одной из наших диверсионных рот. Рокоссовский через них вышел с нами на связь. Ждём.

Канонада впереди нас не собирается смолкать, вроде даже злее становится.

Поодаль, уже в глубине леса, раздаётся шум, выкрики, возня. Охрана бесцеремонно выволакивает какого-то младшего политрука, крайне возмущённого таким обращением от рядовых.

— Да отпустите вы! Какой пароль? Не знаю я вашего пароля!

По моим наблюдениям самая бестолковая часть нашей армии это политруки и комиссары. У себя я худо-бедно заставил их работать. Младший состав политруков из четырёх армий собрал и отправил в Смоленск на переподготовку. Интенсивную переподготовку. Будут служить взводными и ротными. У меня там, ха-ха, будет «политический» стрелковый или моторизованный корпус. В приказном порядке назначу его самым героическим. И пусть попробуют не оправдать доверия.

Я не совсем прав. Есть ещё одна скудоумная прослойка в нашей армии. Генералы. Не знаю, за кем приоритет. За пересечением этих двух сословий? Есть ведь комиссары генеральских званий.

Сижу на мешках с грунтом, накрытых брезентом, боком наружу. Был соблазн сесть, свесив ножки, но возраст и положение не позволяют вести себя по-детски.

— Товарищ генерал армии! — политрук решает сосредоточиться на мне. Мой конвой уже не держит его руками, но винтовками ограничивает его в передвижении.

— Помогите, товарищ генерал. Никакой жизни от немецких миномётов, головы не поднять, — юный политработник смотрит умоляюще.

Спрыгиваю на насыпь.

— Во-первых, товарищ младший политрук, выполняйте указания конвоя. Вы не знаете пароль, мы не знаем вас, — делаю знак следовать за мной, направляюсь к штабному вагону. — Во-вторых, вы сейчас покажете на карте, где находится вражеская батарея…

Улавливаю нечто краем глаза, останавливаюсь.

— Вы что-то хотите сказать?

Вид у юноши становится растерянным.

— А разве вы так не можете? Я думал…

— Не понял, — мой взгляд непроизвольно тяжелеет. — Вы приходите к артиллеристам, просите подавить вражеские огневые точки, но где они находятся, вы не знаете. Я правильно вас понял?!

От последних слов с рычащими нотками вьюнош вжимает голову в плечи. Придётся переигрывать. Отдаю распоряжение увести младшего политрука до подхода местных, которые знают пароль и знакомы с юношей.

— Вот поэтому фрицы и бьют вас, как детей… потому что вы дети и есть, — младший политрук уходит с поникшей головой. Мои бойцы улыбаются снисходительно.

Но проблему решать придётся. Запрыгиваю в штабной вагон. Через минуту бронепоезд приходит в движение. Не прямолинейное по рельсам поначалу. Раздаётся свисток, охрана возвращается из леса, младшего политрука сажают на платформу. Бронепоезд расцепляется, ни к чему его весь тащить, нам только гаубичной батареи хватить. Несколько вагонов с зенитными платформами и вторым локомотивом отцепляются и остаются на месте. Гаубичная часть, — впрочем, ещё один зенитный вагон сразу за тепловозом, — медленно продвигается вперёд.

Когда лес становится разрежённым, мы с Сергачёвым достаём карту.

— Попробуй вслепую, майор, — решать проблему надо, хозяева из-за неё на рандеву опаздывают, скорее всего.

Изучаем карту. Дальнобойность известна, корректировщики огня на высотах, по примерному радиусу воздействия можно прикинуть за каким холмом прячутся фрицы со своими миномётами.

— Два места вижу, где они могут быть. Могут быть и дальше, но там неудобно, — говорит Сергачёв. — Надо ведь телефонную линию вести…

— А если по радио связываются?

— Вообще хорошо, — Сергачёв снимает телефонную трубку. — Дима, послушай эфир. Немецкий корректировщик может работать.

Пока связисты закидывают невод в эфир, Сергачёв высылает своего корректировщика. Троица бойцов бежит к краю леса, разматывая за собой катушку провода. Ещё через четверть часа Сергачёв выясняет, что ничего подозрительного в эфире нет, и начинает работу.

На стороне артиллеристов всё выглядит не интересно. Сноровистая, привычная работа. Интересно сейчас немцам, если мы их достали. Дрожит земля, свистят осколки, навевая смертную тоску. Сверху сыпятся комья земли, душу затапливает страх. В такие мгновенья остро чувствуется, как прекрасна жизнь. И как ужасен 152-миллиметровый фугас.

Сергачёв последовательно обрабатывает обе ближние низинки, не забыв выпустить несколько снарядов по местам вероятного положения корректировщиков. Потом опять свисток, сбегается охрана, батарея на платформах втягивается обратно в лес. Фрицы заткнулись.

Бронепоезд с удовлетворённым лязгом воссоединяется, и только сейчас из леса подходят свои. Троица диверсантов. Я был прав, Рокоссовский занимался личным составом, для которого миномётный удар оказался болезненным сюрпризом.

Рокоссовский

18 июля, пятница, время 21:40.

Бронепоезд «Геката», Полесье к югу от Пинска.

Уже темнеет, разгрузка эшелона с боеприпасами и продовольствием заканчивается. Небольшая кучка беженцев размещена. Мне главное быстро сбросить груз, поэтому ящики и мешки складируют рядом, метрах в десяти под деревьями. Растащут за ночь. Продуктов на такую могучую кучку — кот наплакал, но…

— Организуем постоянный подвоз, Константин Константинович, — хотел было назвать его по настоящему отчеству, «Ксаверьевич», но не стал. Не знаю, как воспримет.

Рокоссовский — красавец мужчина, поляки внешне фактурная нация. Что мужчины, что женщины. Пожалуй, он даже моего Копца переплюнет в благородном деле охмурения слабого пола. Если захочет. Цвет глаз не могу определить. Морская вода на глубине несколько метров очень похожа.

Мне теперь думать, на кого и как свалить обеспечение таких масс войск. Сравнительно со всем фронтом вроде и не величина. Но довольствие моих войск давно расписано и распланировано, за сотни километров могут эшелоны с мукой и пшеном подогнать. А потребности Рокоссовского на ближайшие колхозы раскидаю. Дальше видно будет.

Сергачёв снабжает нас ужином и картой и деликатно удаляется. Чувствуется, что Константиныч голоден, но ест неторопливо и сдержанно. Одобряю.

Через четверть часа.

— Такая система караульных постов не годится ни к чёрту в военное время, — выношу категорический вердикт. Только что Рокоссовский нарисовал план охранения своих сбродных частей.

— Посты должны быть двойные. И на будущее, Константин Константиныч, всё должно быть двойное. Отступаешь? Двойное прикрытие. Наступаешь? Двойное накрытие. Подстраховка каждого шага. Каждого!

Немного подержав поднятый вверх назидательный палец, продолжаю:

— За линией постов должна быть вторая линия. Контролирующая первую. Можно делать её реже, один наблюдатель следит за двумя постами. У наблюдателя-контролёра должна быть связь с группой немедленного реагирования на случай скрытного нападения на пост. Оговорена система условных знаков.

Первое вводное обучение заканчиваю. Показываю место на карте.

— Примерно здесь мне нужен аэродром подскока. Тяжёлые бомбардировщики на местный грунт не сядут, а истребители и лёгкие бомберы смогут. Направь туда батальон из второго эшелона. Подгоню на днях туда из Пинска технику и специалистов батальона аэродромного обслуживания. Они место окончательно выберут. Проконтролируйте. Надо сокращать подлётное время. Горючее опять-таки экономиться будет.

— Как оно будет экономиться, если всего лишь аэродром подскока?

— Для кого-то аэродром транзитный, но будет и постоянный состав. Перебросим сюда смешанный авиаполк. Маскировочные сети у вас есть?

Чего ни хватись, ничего у них нет. А что не нужно есть. Пленные у них есть, с полтысячи человек. Надо забирать, уборочная начинается. Вот и обменяю пленных на продукты в ближайших колхозах, ха-ха-ха. Почувствую себя работорговцем. На самом деле всё не так, конечно. Будет сформирован трудовой немецкий батальон имени Розы Люксембург, например. Именно вариант Розы идеален, учитывая, что она еврейка. Назначим туда замполита со строгим приказом организовать политучёбу в полном формате. Часа по два каждый день. Пусть впрыскивает в мозги фрицев, замороченных фашисткой пропагандой, марксизм-ленинизм в лошадиных дозах. «Капитал» пусть заставит читать. Надо только на немецком языке его найти. И комиссар должен немецкий знать боль-мень. Соцсоревнование пусть между немецкими ротами устроит с передачей красного вымпела с профилем Ленина передовикам социалистического труда.

От этих мыслей не удерживаюсь от глумливого смешка.

— 50-мм миномётов у нас двадцать штук. И сорок 82-миллиметровых… — от моей реакции, хотя не на его слова я реагирую, Рокоссовский недоумённо замирает.

На мою мысль о политзанятиях с пленными он реагирует сдержанно. До ещё одной моей идеи.

— Экзамен ещё им устроим. По марксизму-ленинизму. А чо, Маркс, Гегель, Фейербах, все для них свои…

Безудержным хохотом нас срубает одновременно.

— Одно плохо, — нахожу в себе силы вставить замечание, — Иосик Геббельс может поднять шум об особо изощрённых большевистких пытках бедных военнопленных…

— Дмитрий… Григорич… хватит… — Рокоссовский стонет и утирает слёзы от смеха.

С трудом переходим к делу. Записываю в блокнот требуемые ресурсы пункт за пунктом. Маскировочные сети, сотня 82-мм миномётов, дюжина трофейных эрликонов…

— С зенитками у меня не очень, Константиныч, — извиняюсь я, — вроде много, и сильно не хватает. Учи личный состав работать стрелковым оружием по воздушным целям. Хоть по головам лаптёжники ходить не будут. Миномётчикам объясни…

Уже полночь близится, а я всё рассказываю. Только сейчас понимаю, как далеко мы ушли от остальных. Будто моя армия совсем другая. Рисую на бумаге примерную схему миномётных батарей. С рисунком защитных позиций, путями отхода и прочим. А у него ещё и радиостанций нет, о хосподи…

17 июля, четверг, время 07:50

Рядом с местом впадения речки Страча в Вилию.

Лейтенант Гатаулин.

— Куда палишь, придурок!? — худому, но жилистому пулемётчику прилетает звонкий подзатыльник. — Я тебе что сказал? Возьми на пять метров выше земли! Опять прицел не установил? Я тебя сегодня в пыль измордую!

От очереди Гришаньки наши отступающие через низинку от противоположного леса слегка шарахнулись в сторону. Хотя он и так бы в них не попал.

— Уйди с глаз долой! — Гришаньку в сторону, прицел на пятьсот метров. Ну, точно, на сотне стоял.

Наши отступают, забирая вправо от нас. Там лесок выпирает чуть ближе. Отступают технично, как учили. Сначала одна часть стреляет по лесу, с колена или лёжа. Потом вторая, а первая уходит дальше. Щас, парни. Прикроем.

Выпускаю длинную очередь, укладывая пули прямо перед кромкой леса. Неприкрытой угрозой вырастают густым строем пулевые фонтанчики. Те, кто пытался оттуда подстрелить наших ребят, наверняка энтузиазм подрастеряют. Вроде оттуда кто-то дерзил? Очередь патронов на пять зло треплет густые кусты.

Я со своим родным отделением пулемётчиков плюс приблудный взвод, от которого осталась половина, кружим москитным роем у носа фрицев уже почти неделю. Не так много фрицев наколотили, голов пятьдесят где-то. Немец сторожкий стал. И-э-х, где те деньки, когда они открыто и весело на мотоциклах лихачили.

Снова бодрой швейной машинкой стучит в моих руках пулемёт. Нравится мне этот немецкий зингер. А те деньки прошли. Как весело и смешно, наловчившись, одной очередью снимать два экипажа сразу. Мотоциклы, бывалоча, так забавно кувыркались, приятно вспомнить.

Всё, кончилось веселье. Фриц идёт, как танк, хрен на кривой козе подъедешь. Засадная рота наших диверсантов вон как драпанула. Среди передовой разведки никаких мотоциклов, только броневики, танкетки, а то и танки. И боковое охранение вычёсывает окружающие леса частой гребёнкой… что, ребята уже здесь? Значит, надо сваливать.

— Отходим!

Здоровый с глазами слегка навыкате, но уже не такими наглыми, парняга подхватывает из моих рук пулемёт. Перевоспитывается Николаев потихоньку в отважного героя. Уже без пинков и подзатыльников всё делает. Но пока подвига не совершит, так и будет работать вьючным конягой.

— Сюда! — машет мне рукой смежник, тоже лейтенант. Селивёрстов, ротный командир диверсантов. Сворачиваем к ним, улепётываем вместе. Совместный драп он такой, объединяет. Даже как-то на душе теплее становится.

Впереди овражек, запрыгиваем в него. Успели! Через четверть минуты раздаётся свист первой мины. Фрицы лупасят по месту, из которого по ним посмели стрелять.

— Приготовься, — говорит Селивёрстов в коротком промежутке между разрывами.

Что-то задумал? Селивёрстов объясняет. Киваю, смысл есть, как и риск, но куда без него. Стараюсь сдержаться, меня в такие моменты иногда колотить начинает. Намного легче, когда приходиться действовать сразу, без ожидания.

И вот пауза в обстреле заканчивается. Ещё бы подождать для верности, но усидеть не могу, внутри уже кипит.

— Всем! Быстро назад! — это я своим и выскакиваю сам. Успеваю только услышать, как ругнулся мой смежник.

Вперёд! Несусь, как лось безрогий. Если не успеем, столкнёмся лоб в лоб и на шквальный огонь в упор. Быстрее, быстрее! Деревья обегаю, кусты не всегда. Меня обгоняют диверсанты, эти ребята в лесу живут, им не привыкать.

Успели! Едва достигаем кромки, как вижу, что цепь немецких автоматчиков прошла половину поля между нашими лесками. На отдалении метров в сорок — вторая цепь. Всего человек двести. Понятно, почему мы их опередили. Если бы они безоглядно помчались вперёд, то встретили бы нас уже в лесу. Горячим приветом автоматных очередей в упор.

— Ты начнёшь своими пулемётами, — распоряжается Селивёрстов. Не возражаю. Мы друг другу не обязаны подчиняться, но он парень толковый и старшим всё равно кто-то должен быть. А так как он ротный, а я — взводный, то и нечего тут.

Распределяем сектора обстрела. Берусь за МГ-34, своих с дегтярёвыми по флангам. Осталось метров сто пятьдесят. Пора!

Цепь немецких автоматчиков накрывает шквал пулемётного огня. Успеваю заметить минимум десяток упавших не по своей воле. Теперь сложнее будет. Залёгших брать труднее.

Фрицы отползают назад. Оборачиваюсь к Селивёрстову, тот метрах в двадцати.

— Ну, что, лейтенант? Опять ноги в руки?

Так и бегаем туда-сюда. В салочки с фрицами играем. Ещё немного дальше отойдут и снова можно по нам из миномётов гвоздить. Но ещё на полчаса мы их задержали и пошлину в несколько десятков человек взяли. Где там наш спасительный овраг?

16 июля, среда, время 20:45

Минск, квартира генерала Павлова.

— Чего тебе, Петрович? — голос у меня не сильно радостный. Мало того, что от семьи отвлекают, так ещё и по городскому телефону звонят. Звук не очень, наверное, не по прямой соединяют, а через Полоцк или Лепель.

Почти генерал Анисимов вываливает мне в ухо свои проблемы.

— Местность-то болотистая, а лето сухое. Масса проходимых мест образовалась. Боюсь я, Дмитрий Григорич, что расползутся они, как тараканы. Лови их потом.

Вот обормот! Такую херню не может сам решить..

— На то ты и генерал, Петрович, чтобы с маху такие проблемы решать. Во-первых, сомневаюсь я, что «Быстроходный» будет силы распылять. Но сузить ему число возможных путей не помешает, тут ты прав. Слушай…

Кратко излагаю возможное решение. Про минирование он и так знает, тут что-то новенькое надо.

— Хорошо… я попробую, — слегка растерянно отвечает Анисимов.

— И смотри. Чтобы это было в последний раз, — на полсекунды задумываюсь, кажется, я ему такое уже говорил. — Сам соображать должен.

Возвращаюсь в комнату, где меня Адочка ждёт. С рассказами о своей насыщенной событиями, крайне интересной детской жизни. И уголки, в которых я всё-таки научился время от времени проигрывать. Очень уж дочка этому радуется.

17 июля, четверг, время 08:35.

Колонна передового батальона панцерваффе.

Грунтовая дорога вдоль речки Страча.

— Господин оберст, дороги впереди нет, — козыряет и тут же докладывает лейтенант, командир авангардного дозора, — один мой броневик застрял, кое-как вытащили.

— Как такое может быть? Лето, жара, откуда грязь?

— Не могу знать, господин оберст.

— Мист! (Вот дерьмо!), — коротко ругнулся оберст.

Загатить болотистый участок можно, но сколько же времени на это уйдёт? Оберст дураком не был и вспомнил доклад разведки, в котором говорилось, что они видели невдалеке русские бензовозы. Но скоплений войск, — встречаться с новыми русскими танками желания нет, — обнаружено не было. Теперь оберст догадался, что там делали бензовозы. Эта дорога закрыта. Ш-шайсе! Совсем немного осталось до незаминированного и необстреливаемого участка трассы до Свиря. Оберст с сомнением глядит на недостаточно пологие склоны холмов, среди которых петляет грунтовка, болотистые луга со стороны речки…

Не нравилась оберсту такая война не по правилам. Как он завидует своим камрадам на севере и юге, которые на полной скорости проходили по пятьдесят-сто километров в сутки без особого напряжения. Русских стреляют, как зайцев на охоте.

Через два километра впереди пара бензовозов, как трудолюбивые муравьи, возят и возят воду к дороге. Под лозунгом «Даёшь осеннюю слякоть в жаркое лето».

К бензовозу подбегает гражданский в кепке и светлой косоворотке.

— Товарищ сержант, погодите минутку…

Гражданин в кепке оказывается председателем ближайшего колхоза, у которого бульба без дождя чахнет. Одно его беспокоит, не воняет ли вода бензином.

— Сам понюхай, — предлагает водитель. — А насчёт воды, надо командование спрашивать. Садись. Приедем — спросим.

Откуда там возьмётся запах бензина? Сорок раз бочка водой промыта.

19 июля, суббота, время 10:40.

Полесье к югу от Пинска.

Пора выходить на оперативный простор. На самом деле, ни хрена не пора, но времени мало. На войне всегда времени мало. Поэтому учу личный состав, а вернее, учу учить Рокоссовского в натурально боевых условиях.

В паре километров от леса небольшие холмики, где засели немецкие посты. Это не линия обороны, ещё чего! Фрицы здесь разбалованные, считают, что редкой цепочки пулемётных гнезд хватит для сдерживания толп глупых и трусливых русских. А для нас эти гнёзда — отличный тренажёр для пехотинцев. Мотивация, лучше не придумаешь. И для обучения точной и быстрой стрельбе и для освоения способов атаки.

Класть бойцов под пулемёты я не собираюсь, но у меня, то есть, у Рокоссовского есть пушки. Вот батарея сорокопяток упражняется в точной стрельбе прямой наводкой, а батальон под её прикрытием разучивает боевое упражнение «атака двумя волнами». Так я иногда этот способ называю. Я не военный по прошлой жизни, поэтому реального термина не знаю.

Вперёд бросается одна цепь. Ору им вслед в рупор:

— Линию держать! Зигзагами бежать!

После броска метров двадцать первая цепь залегает, за ними бросается вторая, которой приходится бежать уже сорок. Вот такими сорокаметровыми шагами две волны, две цепи накатываются на огневую позицию немцев. Когда до них остаётся метров сто пятьдесят, пушки замолкают. От наступающих цепей раздаётся треск винтовок. Приятного для немецких пулемётчиков мало. Одновременная стрельба полутора сотен человек в одну точку… такое даже танку неприятно. Броня бронёй, но триплекс точно вышибет. А если какая-то из роя пуль в ствол залетит? Вероятность такого заметно от нуля отличается.

— Пиздец котёнку.

— Что? — отрывается от бинокля Рокоссовский.

— Такое даже танку выдержать сложно, — делюсь с ним идеей борьбы с танками. — Представь батальон, да даже рота хороших стрелков одновременно первым залпом стреляет по «глазам» танка, а вторым норовит попасть прямо в ствол.

Мимоходом наклоняюсь, срываю веточку примеченного кустика черники. Неторопливо обгладываю освежающие ягодки прямо с веточки.

— Про ствол ничего не скажу, — задумывается Рокоссовский, — слишком мелкая цель. А «глаза» точно вышибет.

— А давай посчитаем, — меня охватывает математический азарт. — Допустим, твои сто человек способны попасть в круг диаметром в полметра за двести метров. Калибр немецкой танковой пушки — пять с половиной сантиметров…

— Есть меньше…

— Не перебивай! Если меньше, то это лёгкий танк, его любая пушка фугасом возьмёт. Значит, примерно в десять раз диаметр ствола меньше диаметра, в котором летит поток из сотни пуль. Диаметр меньше в десять раз, значит площадь в сто раз меньше. Если распределение пуль в потоке равномерно, то попадание в ствол хотя бы одной практически гарантировано.

У моего Рокоссовского отвешивается челюсть. С таким подходом он ещё не сталкивался. И он меня радует своим предложением.

— Давайте попробуем.

— А как? У тебя есть немецкий танк?

А ведь есть! Хоть и не фрицевский. Т-26, который давно не заводиться и запчастей нет. Пушка у него 45 мм, но это близко. Вариант даже лучше, чем я собирался делать. Просто круглую мишень полуметрового диаметра и черным пятном в середине соответствующим калибру.

Через час.

Рокоссовский озадаченно изучает ствол танка. Чтобы в нём не ковыряться, его забили деревянной пробкой и замазали чернозёмом. Конечно, в бою так тщательно целиться сложно. Но в любом бою знание и уверенность в себе тоже неплохое оружие.

За нами толпятся красноармейцы, на лицах полное охерение, как любили говорить в моей прошлой жизни. «А что, так тоже можно?», — написано на их лицах. Деревянная пробка разбита аж двумя пулями. Одна совсем по краю, зато вторая близко к центру. И что скрывать, мы выбрали стрелков получше. Среди сотни стрелков есть десяток обученных снайперов.

— Смотрите внимательно, бойцы, — обращаюсь к рядовым. — Абсолютной защиты нет ни у кого и ни у чего. Это одно слабое место, пусть и очень маленькое. Это второе, — хлопаю по уже дырявому мешку с грунтом, которым закрыли оптику танка. Портить ни к чему.

— Можете представить, что случиться со стволом при выстреле? Его может раздуть, снаряд вылетит не с той скоростью, с нарушенным центром тяжести. Коротко говоря, в цель он не попадёт. А после этого выстрела пушка полностью придёт в негодность. Будет только грозно и бесполезно пшикать. Или вообще ствол разорвётся.

— У танка много слабых мест, — продолжаю лекцию, — кроме ствольного отверстия, это оптические приборы. Внимательно изучайте немецкую технику. Будете знать слабые места врага — будете знать, как его бить. Я знаю, что все вы обстрелянные, опытные бойцы. Вы все — герои. Но голым героизмом бить врага я вам строго-настрого запрещаю.

Учить их не переучить. Из-за деревьев в спешке выбегает мой адъютант.

— Товарищ генерал, вас срочно Никитин просит…

— Ну, пойдём.

Мой мобильный узел связи недалеко, минут десять быстрого шага. Мы с Сашей даже пробежались немножко. Иногда хочется размяться, а воздух тут такой, что хочется пропустить его через себя побольше.

— Ну, и что такого страшного случилось? — отвечаю Никитину с неприкрытой ленцой. Только что он эдаким взволнованным голосом сообщил, что фон Бок сумел взломать его оборону, форсировав речку Маркус, и выйти к высоте 240.

Высота 240 — один из опорных узлов обороны. Ну, сам вышел к нему, сам и виноват.

— Не знаешь, что делать, что ли? — Конечно, он всё знает. Мы с ним чего только не моделировали. Контрмеры предусмотрены на прорыв в любом месте, даже самом неожиданном.

— Только вот что. Заранее предупреждаю: самолёты, пуще всего штурмовики, береги, как зеницу ока. Выпускай их только на лакомые цели и только, когда поблизости мессеров нет. Чайки и сами истребители неплохие, но бережёного ВКП(б) бережёт.

Добиваюсь я своего. Никитин расслабляется, даже смешок издаёт.

— И ещё одно, Семёныч. Подгадай момент, когда фон Бок скучкует свои войска. Если сможешь — подтолкни его к этому. И если небо будет чистым, наши пешки устроят им маленький армагеддец. Можно попробовать ночью, но тогда тебе надо озаботиться целеуказанием. Или разведчики ракетами цель укажут или ночные кукушки (мы так стали называть У-2, которые изводили немцев по ночам) пусть осветительные бомбы подвесят.

— Если сможешь для пешек такое мероприятие организовать, считай, ты фон Боку клыки вырвал. Пока он новые отрастит… ну, всё, давай, работай. Набьёшь морду фон Боку, можешь считать себя генерал-лейтенантом. Или даже полковником.

Что-то Анисимов меня не тревожит. Раз не звонит, значит, всё в норме. Но пора бы и мне кое-что сделать. Если фон Бок сумел прорвать оборону Никитина, значит, он слишком хорошо живёт. А мне не нравится, когда у моих врагов слишком удобная и комфортная жизнь. Сразу хочется её испортить. Очень хочется. Очень сильно испортить. Кроме неприятных новостей есть ведь и хорошие. Мне целых двадцать новых пешек прислали. С пылу, с жару, прямо с завода. Щас мои техники их до ума доводят, радиостанции настраивают, экранируют.

— Копца мне найдите, — отдаю команду связистам на выходе из фургона. Хочется прогуляться по лесу. Хорошо здесь. Надо как-нибудь с генеральскими и другими ребятами шашлычок здесь организовать. Даже от благородного дела защиты Родины надо хоть изредка отдыхать.

Конец 25 главы.

Глава 26. Большие учения. Генеральские игры

Сообщение Совинформбюро от 19 июля 1941 года.

После тяжёлых продолжительных боёв (тон Левитана невероятно трагичный) наши войска оставили Ригу, столицу советской Латвии. Попытки гитлеровских войск форсировать Западную Двину в других местах успешно отражены войсками Северо-Западного фронта. На Украине, неся тяжёлые потери, немецко-фашисткие орды продвигаются к Днепру.

(Тон перестаёт быть трагичным)

На Западном фронте идут бои местного значения.

В штабе Западного фронта несколько генералов и полковников переглянулись с усмешкой. Формально Левитан прав, Западный фронт не прорвали, хотя в двух местах немцы продвинулись на десять-двадцать километров.

24 июля, четверг, время 08:30

Центр позиций 13-ой армии, близ высоты 240.

На командно-наблюдательном пункте их трое. Сам Никитин, комдив 210-ой почти моторизованной дивизии и командир 649-го полка, на чьих позициях они находятся непосредственно. Все наблюдают за очередными потугами противника… нет, уже не пробить или прорвать, а хотя бы продавить оборону советских войск. Строго говоря, их не трое, рядом адъютанты, связисты, охрана, посыльные, но это такое переменное облако. То меньше, то больше.

Никитину было немножко стыдно за тот звонок Павлову, когда фон Бок резко усилил нажим. Действительно, ничего страшного в итоге не произошло. Потеря батальона в общечисленном выражении в масштабах армии песчинка. А ресурсы ему командующий дал огромные. Сейчас генерал это понимает. А ведь мог спихнуть сдерживание нажима вермахта на один его корпус, и, причём, у него были бы шансы.

Ничего особенного до достижения немцами речки Маркус не происходило. Всё штатно, как выражаются штабисты. Делали немцам нервы во время продвижения. Минировали, обстреливали, устраивали засады. Заставили их, наконец, передвигаться со всей осторожностью. Бронегруппа в качестве передового дозора и никаких лихих мотоциклистов. И боковое охранение с бронемашинами и лёгкими танками. Фактически это не обычное передвижение, а режим нетяжёлого наступления с постоянным преодолением слабого сопротивления.

Такое сопротивление на протяжении многих километров хуже бетонно-укреплённых позиций. Любые редуты, приложив усилия, можно взломать, зато потом какое облегчение, когда выходишь на оперативный простор! И вот нет ясной, пусть до умопомрачения прочной оборонительной линии, а на протяжении многих километров — засады, миномётные и артиллерийские обстрелы, минные поля, скрытые огневые точки и снайперы. И могучие войска вынуждены с остановками на разминирование, разведку и нейтрализацию редких пулеметных и снайперских позиций идти со скоростью пять километров в сутки.

18 июля удачно получилось с автомобильным мостом через Маркус. Бросок немецкой передовой группы «спугивает» охранение моста, которое улепётывает под довольный смех зольдатен.

Группа сапёров разминирует мост, который эти трусливые русские не успели взорвать. Никитин не удержался от удовольствия лично наблюдать весь цирк. Лёгкий броневик бодро проезжает через мост, за ним на мост вползает танк. И когда доезжает почти до конца, мост рушится. В воде у самых опор лежала стокилограммовая авиабомба, соединённая проводом с оператором метров за двести. Как сапёры это смогли провернуть, генерал себе голову не забивал. Смогли и молодцы.

Танк падает в воду, а на бронегруппу, приготовившуюся к переправе, обрушивается злой и точный миномётный шквал. Под шумок, растерянный экипаж броневика расстреливают, водителя берут в плен.

— Он тебе нужен? — Никитин спросил тогда комполка, мотнув головой в сторону броневика.

— Не откажусь…

— Забирай.

Поощрять командиров и бойцов надо не только орденами и медалями. Что подтверждает довольно расцветающая физиономия комполка. Молодцы его ребята, настоящие казаки.

Но всё это в прошлом. Кажущимся таким далёким, будто год прошёл.

24 июля, четверг, время 16:45

Лес за шестьдесят километров северо-западнее от Вильнюса.

— Прощай, Василь Михайлович… — радист диверсионной роты Данила Смирнов смотрит на своего ротного.

Их гоняли по не слишком обширному литовскому лесу почти трое суток. Примерно пехотный полк фрицев их тут обложил. Они с командиром, старшим лейтенантом Кокоевым, по кличке «Бешеный осетин», в живых остались последними. Хотя нет, он уже один, и жить ему отмерено недолго.

Дойти до края леса они успели, — а вернее, ротный, сам уже раненый, его доволок, — выглянули и отпрянули назад. По ржаному полю надвигалась цепь солдат в мышиной форме. Командир успел кое-что сделать. Данила уже за шаг до конца своей жизни подивился неуёмной энергии «Бешеного осетина». Не только его перебинтовал, — хотя зачем? — и заложил мину, но успел потрещать дегтярёвым в сторону приближающихся солдат.

Ответным огнём его и уложили, если так можно сказать о пулемётчике, стреляющем из положения лёжа.

— Что ж ты, командир, сам своих приказов не выполняешь? — Данила шепчет, едва размыкая спекающиеся губы. — Учил, учил нас позицию менять…

Почему-то не было страшно. Жизнь утекает с каждой каплей крови, просачивающейся сквозь повязку, а ему не страшно. Резкая боль в животе унялась, почти ничего не чувствуется, что тоже признак. И всё равно не страшно.

Намного страшнее было сутки назад, когда Вазно, — да, такое у «Бешеного осетина» было настоящее имя, — отогнал оставшихся три десятка человек подальше, а сам с пулемётом остался на краю полянки, где паслась пара дюжин лошадей. Вот тогда было страшно. Когда лошадиные крики перебивал беспощадный пулемётный треск. У пары товарищей Данила заметил слёзы на глазах. Как странно. Когда товарищи гибли, их друзья могли зубами скрипеть, мрачнеть лицами, но никто не плакал.

Тогда все поняли, что им конец. Командир не хочет отдавать лошадок фрицам. Миномёты они в какой-то речушке утопили ещё раньше.

Его рация тоже погибла смертью храбрых, прикрыв его спину. Теперь его черёд. И почему-то не страшно. Свой долг перед Родиной они выполнили на десятку при пятибалльной системе оценок. Пару батальонов фрицев, человек восемьсот, они точно похоронили. С ранеными точно полк из строя вывели. Только своими глазами Данила видел пять горящих и взорванных танков.

Ротный съехал с катушек, — Данила ясно это понимал и ни капельки не осуждал, — после разгрома аэродрома километров за пятьдесят севернее Вильнюса. На месте они получили ответ из Центра, что так далеко забросить группу пилотов для угона немецкой авиации не смогут. Получив такое известие, Вазно выстроил весь фрицевский лётно-технический состав у края лётного поля и расстрелял на месте.

После того начал вести себя, как волк, вкусивший крови. Который режет и режет овец, пока есть возможность. «След кровавый стелется по сырой земле», — Данила усмехается деревенеющими губами. Это про них. Широкий след они оставили за собой. Заразившаяся от командира жаждой крови рота не пропускала никого и ничего. «Бешеный осетин» сделал бешеной всю роту. Пара пущенных под откос эшелонов с добиванием уцелевших, ошалевших от катастрофы солдат. Один эшелон пару рот пехоты вёз. Сожжёные и взорванные мосты. Охранять бесполезно, они любую охрану снимут. Метод простой. Захватывается немецкий автомобиль, замазываются дырки от пуль и вперёд. От стрельбы в упор спастись невозможно.

Через какое-то время и Данила почувствовал, что «работать» стало тяжелей. Второй аэродром они взять не смогли. Первая группа, посланная на снятие часовых, нарвалась на засаду и с боем отступила, потеряв троих убитыми. Обозлившийся Вазно четверть часа громил аэродром миномётным огнём. Добавьте в копилку вражеских потерь ещё пару десятков самолётов.

Данила шевелит пальцами, сжимающими немецкий люгер. Рукой он ещё может двигать. Застрелиться есть чем. Знакомая, — Данила знал немецкий лучше командира и постоянно помогал ему при допросах языков, — и бесконечно чужая речь приближается. Но ему и стреляться нет причин, он и так умирает.

Последний боец погибшей диверсионной роты успел только техникум закончить в свои двадцать лет. Поэтому выразить словами причину отсутствия страха не мог. Только чувствовал. Их рота единолично спасла десятки тысяч советских людей. Их должен был убить, но теперь не сможет, уничтоженный немецкий полк, полсотни самолётов люфтваффе, десяток танков. Пользу же десятка радиошифровок с разведданными оценить вообще невозможно.

И останется в живых и в полной неизвестности для страны некая москвичка Зоя Космодемьянская. Как и десятки тысяч её земляков, сформировавших московское ополчение. Враг к Москве теперь и близко не подойдёт. Минск выбьет ему самые острые зубы. К Ленинграду он ещё может подползти, запалённо дыша, но не слишком близко и ненадолго. Фон Бок своему коллеге фон Леебу сейчас не помощник. Наоборот, отвлекает его силы, справедливо опасаясь удара под дых.

Космодемьянская, благодаря усилиям Данилы, его товарищей по роте и всему Западному фронту, теперь оставшаяся в счастливой для себя безвестности, в отменённой реальности попала в многократно худшее положение, чем Данила. Умники потом, через полвека или век, будут рассуждать об утешительности подвига. Не было его у Зои, потому народ её и оплакивал так горько. За что она заплатила своей жизнью и мучительной смертью? За две сожжённые конюшни? Данила не стал бы смеяться, узнав об этом. Что делать, если в той реальности не нашлось такого командующего с такими бойцами, которые не позволили бы платить настолько жуткую цену за микроскопический ущерб врагу?

Выразить словами не мог, но чувствовал и потому улыбался заметившим его и осторожно подбирающимся врагам. Они не смогут погасить его жизнью все счета, слишком те велики.

— Гутентаг, фройнде… — шепчет Данила и слегка шевелит рукой с люгером. Поднять его он уже не смог. Или не успел.

— Аларм! — испуганный вскрик прерывается автоматной очередью, пересекающей грудь Данилы.

Данила так и умер с улыбкой на лице. Погиб последний боец диверсионной роты, вот только бой ещё не закончился. Рассвирепевший унтер подскакивает к уже мёртвому бойцу, сидящему, опёршись спиной о дерево, и злобно его пинает.

— Руссиш швайн!

Ну, что же ты, унтер! Неужто родители тебя не учили, что нехорошо глумиться над мёртвыми, пусть и врагами?

— Это последний наш привет, Даня, — зло усмехаясь, говорил командир, минируя своего ещё живого подчинённого. Данила понимающе улыбался в ответ.

Вазно разрыл под его ступнёй ямку, положил туда последнюю 82-миллиметровую мину и рядом эфку.

— Клади ногу, — хоть и отдал такую команду, ногу радиста положил на гранату сам, зажав рычажок, — теперь главное, не двигайся.

Данила слегка кивает, командир аккуратно вытаскивает чеку.

И вот теперь увлечённый злым восторгом победителя унтер не слышит слабенький щелчок. Через три секунды взрывом его бросает на близстоящее дерево. Получает порцию осколков ещё один солдат, но хоть в живых остаётся. Надолго ли не известно. Советская авиация не гоняется за санитарными поездами, но вокзалы бомбит, а там, уж кому как повезёт.

Актив уже погибшей диверсионной роты 1 батальона 48-го полка 6-ой кавдивизии пополняется ещё одним убитым и одним тяжелораненым немецкими солдатами уже после смерти своего последнего бойца.

18 июля, пятница, время 07:15

КНП 13-ой армии, близ ж/д моста через р. Маркус.

Генерал Никитин.

— Подрывайте мост! — Короткая команда порученцу и слово командирам. — Фриц налюбовался, так что до побачення.

Команда транслируется по телефону до батальона, оттуда дают отмашку и две 45-миллиметровые пушечки за полкилометра от моста открывают огонь. Через пять минут на железнодорожном мосту гремит мощный счетверённый взрыв. Любования фрицев на уложенные прямо на рельсы хвостом в сторону советских войск ФАБ-100 закончены.

Стальные балки фермы разорванными сучьями возмущённо утыкаются в небо, пролёт рушится в воду.

Где-то через месяц, когда Павлов обсуждал этот эпизод, он внёс его в список моих ошибок.

— Надо было до вечера дотянуть. Пока мост не взорван, у фрицев есть надежда его спасти. Как только ты его обрушил, у них остался один вариант — понтонная переправа. Ты им сократил время на принятие решения.

Хорошо, что глуподырым не обозвал или остолбенем не припечатал. И чего тогда на генерал-лейтенанта меня представил?

— А шоб помнил, — умеет он яду ехидного в душу плеснуть, бис хитрый, — что ты пока недоношенный генерал-лейтенант, туповатый. Цена одного битого, сам знаешь, повыше будет…

Отсюда видно не всё. На большую удачу наш атаман самолёт-наблюдатель придумал. Летал как-то, э-э-х и далеко видать! Но голову я им чуть не оторвал. Одну переправу они прохлопали. Опосля выяснилось, как фрицы исхитрились её замаскировать.

Одну понтонку мы чуть, но видим. Дивизионная артиллерия их отрабатывает, фриц откатывается, а на наши позиции налетают лаптёжники. Засекаем их заранее. «Редут» подсобляет.

— Тащ генерал, — лейтенант связи, за авиацию ответственный, — эскадрилья юнкерсов. Сорок километров. Через восемь минут будут здесь.

Мы вызываем своих, но нашим лететь дольше. А говорил мне Дмитрь Григорич, что ближе надо аэродромы делать… так что помешать лаптям нас бомбить могут только зенитки. Позже узнаём, что пока наши пушки под бомбёжкой молчали, фрицы потихоньку начали переправу западнее, где мы их не заметили. Позже всё равно засекли и отработали артиллерией.

Прилетают чайки, терзают юнкерсы, — пара из них падают, густо дымя, — в ответ прилетают мессеры, чайки уходят в тыл. Наблюдаем воздушный бой.

— Вот бисово отродье! — мои командиры тоже тихо матерятся. Мессеры вытворяют что-то невероятное. Пять чаек падают. Но две сумели сцепиться с немцами в таранном захвате. Настоящие казаки!

Заработала фрицевская гаубичная артиллерия, наша корпусная ответила по раскрывшимся точкам. Началось веселье, как говаривает наш атаман.

А я ещё про себя думал, что дюже осторожный наш Григорич. До трусости. Но когда фрицы, скрытно перебравшись, нарвались на минное поле, решил, что повешу в горнице его портрет.

19 июля, суббота, время 09:10

КНП 13-ой армии, к северу от высоты 240.

Вчера 8-ой армейский корпус группы армий «Юг» продавливал упруго-разрежённую оборону 13-ой армии в направлении Вильнюс — Ашмяны. Основное танкоопасное направление. Ашмянская возвышенность тянется в сторону Минска и упирается в поперечную Минскую. Можно проложить удобную дорогу до самой столицы Белоруссии, не пересекая ни одной речки. При отсутствии так надоевших болот.

Затем фон Бок сделал неожиданный ход, выведший Никитина из равновесия. Именно тогда он в состоянии растерянности и позвонил Павлову. И ленивая реакция командующего волшебным образом успокоила и.о. командарма. Через несколько дней после допроса пленных командование армии выведало, какой ход сделали предприимчивые немцы.

Вместо того чтобы продолжать бездумно давить многоэшелонированную оборону на Ашмянской возвышенности, 8-ой корпус вермахта скользнул вниз, вдоль литовско-белорусской границы в сторону высоты 240. Не было никакого понтонного моста через реку, поэтому его и не заметили. Немцы выбрали самое мелкое место и ночью засыпали его гравием, камнями и просто грунтом. Так что и пехота могла пройти по колено в воде. И следующей ночью перешли.

Никитину пришлось скинуть со своей стороны игрового поля две фигурки. Один батальон, принявший на себя неожиданный ночной фланговый удар, был уничтожен полностью. Второй, разворачивающися уже под огнём, сильно потрёпанный, отступил. Никитин тут же вывел его на переформирование, а 8-ой армейский корпус вермахта наткнулся на мощный узел обороны вокруг высоты 240.

Добить второй батальон немцы не успели.

— Корпусной артиллерии огонь! — командует Никитин, успокоившийся после разговора с обожаемым атаманом.

Тяжёлые 203-миллиметровые гаубицы, каждый снаряд которых весит центнер, являются стратегическим ресурсом любого соединения. Их залпы совместно с рокотом полутора дюжин дивизионной артиллерии, обычных 76-мм пушек, враз отрезвляют наступающих немцев.

Возникает напряжённая пауза, во время которой остатки второго батальона заменяются резервной частью. Немцы почему-то резко останавливаются. Опять-таки только по истечении пары месяцев советское командование получило опыт и более глубокое знание противника. Немцы никогда не наступали на том участке фронта, где замечено присутствие корпусной артиллерии.

Бой не кончается. Стихнув на поверхности, он разгорается в небе. Через пару дней это станет привычным. Прилетают юнкерсы и начинают бомбить, вокруг летает «горбач» (самолёт-разведчик), вынюхивая, откуда били тяжёлые гаубицы. Через минуту их всех вычищает свора ишачков и чаек, которая, успев уронить на землю один-два лаптёжника, сцепляется со стаей мессеров.

Сценарий с разной степенью успешности пытаются менять в свою пользу обе стороны. Сегодня это удаётся ребятам Копца. Эскадрилья ишачков паслась неподалёку, прячась на фоне лесов. Когда бой эскадрильи чаек с восемнадцатью мессерами разгорается и смещается в нашу сторону, в пылу преследования асы люфтваффе пропускают удар сзади. Пришлось платить двумя самолётами, сразу сравнявшими счёт. Кого-то ещё успевают взять на таран, только после этого мессеры уходят вверх и затем к себе домой. Драться в меньшинстве сумасшедших среди них нет. Счёт 3:3 в нашу пользу. В нашу, потому что есть один уцелевший лётчик. И такой результат, с учётом мастерства опытных асов люфтваффе, для наших ВВС очень хорош. Жестоко звучит, но размен нашего молодого лётчика с налётом хорошо в тридцать-сорок часов на аса с двухлетним опытом и счётом в пару десятков сбитых самолётов это покупка золотого царского червонца за один советский рубль.

На следующий день, когда 11 авиадивизия потеряла сразу пять самолётов, у Никитина происходит неприятный разговор с комдивом.

— Иван Семёныч, ты меня скоро совсем без крыльев оставишь. Я уже полутора эскадрилий лишился, — голос полковника мрачен.

— А шо я могу сделать, Пётр Иваныч? — характерно гэкая, спрашивает Никитин. — Мои танки не летают. Не будете летать, меня затопчут.

— Запроси подкреплений…

Это командарм сделать мог. Он звонит Копцу, тот Рычагову, сгребающему себе все ресурсы, и ставит перед фактом: пришло время делиться. Рычагов энтузиазма не проявляет.

— Иваныч, я зелёных новичков в бой бросать не буду, — сказать так командующему ВВС он мог не только по старой памяти начальника главупра ВВС РККА. Он напрямую подчинялся Павлову, а не Копцу.

Пришлось Копцу звонить Павлову, а уж тот говорит с Рычаговым.

— Паша, давай так, — говорит генерал своенравному подчнённому, — ты возьми, у кого хочешь, трёх самых опытных пилотов. Запрещаю тебе забирать только командиров полка и выше. Комэсков можешь брать. Сформируй три эскадрильи с ними…

— Дмитрий Григорич, на это месяца три надо! — стонет Рычагов.

— Три месяца вбей в три дня, — Павлов голоса не повышает, но тон твёрже стали, — война идёт, Паша. И не перебивай, я тебе дело говорю…

— Сформируешь три эскадрильи из самых лучших. Это у тебя будет выпускной класс. Ты ж сам знаешь, пока лётчик не побывает в реальном бою, он не лётчик. Пятнадцать минут боя неделю обучения заменят. Да, будут потери. Но будут и победы. И ты в итоге получишь опытных асов. Пусть даже из трёх эскадрилий останется одна. Но это будет эскадрилья экстра-класса, понимаешь? Со звёздочками на каждом борту.

Рычагов молчит, переваривая, в общем-то, тривиальные аргументы. Он просто не смотрел на дело под таким углом…

— Да, да, — подтверждает его размышления Павлов, — относись к этому, как к форме обучения. Ротируй своих ребят, пусть перенимают опыт друг у друга. Организуйте съёмки воздушных боёв. И с земли и с воздуха.

— Самолётов мало, — бурчит Рычагов и Павлов на том конце провода понимает, что дожал своего любимца Пашку. Надо же, такая возможность обкатывать своих парней в реальном бою, а он упирается.

— Так та ремонтная группа с авиазавода работает ведь? Они ж по тридцать движков в неделю делают.

— Ну… да, делают, — признаёт Рычагов, — там моторесурс процентов в восемьдесят, конечно…

— Вот и славно. А самолёты ещё будут, не волнуйся. Я ж тебе три десятка наших, но трофейных подбросил? Забыл уже, гад неблагодарный!

Рычагов смеётся, слегка смущённый, а Павлов заканчивает.

— Жёстко проинструктируй своих. Схваток с мессерами избегать всеми силами. Только с большим численным перевесом и если деваться некуда. Никитину на мессеры наплевать, ему бомбардировщики досаждают. Вот пусть твои ребята на лаптёжниках и тренируются.

Да, тренажёр отличный, думает Рычагов, кладя трубку. Медленный, неуклюжий, но вооружённый, так что и повертеться надо. Самое то для новичков.

Через три дня к 11-ой авиадивизии присоедяются три эскадрильи из формирующегося воздушного корпуса, пока не имеющего своего номера.

20 июля, воскресенье, 8 часов утра.

Штабной вагон бронепоезда «Геката».

Пробежался по лесу, поупражнялся на ветке, как на турнике, облился водой, хорошо! Теперь сижу, завтракаю и трофейным кофе заряжаюсь с Сергачёвым. Как говорится, хорошо жить ещё лучше, чем просто жить.

Мой округ, мой фронт — сложный боевой комплекс, который я и мои генералы постоянно совершенствуем. Вот сейчас сижу и думаю, подчинить ли эскадрилью транспортной авиации воздушно-десантной бригаде или нет? Каждые четыре самолёта ДБ-3 или трофейный юнкерс могут перебросить роту с лёгким вооружением. Эскадрилья — батальон.

Решено. Так и сделаю. Сформируем авиаполк транспортной авиации и подчиним его бригаде ВДВ. В будущем сформируем. Пока только эскадрилья.

— А дай-ка мне, друг мой Коля, моего Копца, — с удивлением слышу некую вальяжность в своём голосе. Бронзоветь начинаю? Надо бы последить за собой, так недолго в живой памятник самому себе превратиться, как какой-нибудь Кулик.

Повезло, быстро откликается Копец. Беру трубку.

— Привет, Иваныч, — связь своя, можно особо не шифроваться, но именно, что особо. — У меня к тебе несколько вопросов.

— Слушаю, Григорич.

— Самолётики наши в извозчики переделали?

— Пока только шесть штук.

— Пока и хватит. Задействуем их нонче. Подробности письмом. Пора кое-кому поработать по профилю.

— Второе. Дорожку в гости к пшекам протоптал? — Бомбёжку Варшавского узла задумал давно, но там столько ухабов…

— Так точно. Пилоты готовы. Не все, половина, но там лишь бы долететь.

Это правильно. Насколько я понимаю, режим светомаскировки от нас фрицы пока не озаботились применять. И половины пилотов хватит, чтобы долететь, а остальные поупражняются работать ночью. Но бережёного ВКП(б) бережёт. Тренировка нужна. Излагаю всё Копцу. Анисимову надо помочь, пусть шустроходный Хайнц совсем не так резво продвигается, но всё-таки продвигается. Надо бы ему шустроходность поумерить.

План спонсорской помощи Анисимову обсуждаем минут пятнадцать. Ночное бомбометание — отдельная наука для лётчиков.

— Знаешь, что, Иваныч… занеси-ка всех опытных ночных пилотов в отдельную картотеку.

— Да у меня целый полк таких! На У-2.

— Это замечательно, но У-2 не совсем боевой самолёт. Так что делай картотеку. И обновляй её постоянно.

Не сам он, конечно, будет отслеживать, но догадается, поди, не собственноручно заниматься. Генерал всё-таки.

Так, что-то я ещё хотел. Ага, для ВДВ тоже нужна тренировка. Туда же, Анисимову и скинем роту. Не, я доволен немецким наступлением на нас. Войска можно на полную катушку потренировать. Учения в условиях, максимально приближённых к боевым, ха-ха-ха! Настолько приближённых, что не заметишь, как убьют.

И фон Боку надо крылышки подрезать, чтоб не забижал моего Никитина. Именно крылышки. Несколько дней назад через Блохина (начальник разведки) всем диверсионным подразделениям на территории Литвы, — их там пять осталось, — ушла команда на предмет обнаружения вражеских аэродромов с целью их захвата или разгрома.

А подать мне сюда Тяпкина-Ляпкина, то бишь, Блохина!

21 июля, понедельник, 01:25.

Немецкий аэродром в 40 км северо-восточнее Вильнюса.

Лейтенант Фирсов.

— Всех пленных забрать не могу, — генерал-лейтенант будто извиняется. Пожимаю плечами.

— Но мне нужно выбрать спецов, как бы это сказать… — генерал крутит рукой в воздухе.

— Хороших спецов и покладистых? Кого конкретно? Лётчиков или технарей?

— И тех и других.

Генерал Рычагов в Союзе человек известный. Даже я, к авиации никакого отношения не имеющий, слышал о нём. Знаю и о том, что ночные полёты не для всех. Редкий лётчик долетит ночью до середины Днепра, даже в тихую погоду. А на чужом и незнакомом самолёте? То-то же!

Сними с него генеральские звёздочки и спроси, какого звания этот парень, выше капитана не дал бы. Ухватки обыкновенного пилота средненького звания. Хотя вру, не обыкновенного. Аса-виртуоза.

— Ты и ты, два шага вперёд! — впечатления от Рычагова не мешают мне выбирать из строя пленных лётчиков и технарей. Сверкающих злобными и мрачными взглядами оставляю в строю. Позже их расстреляем. Лётный и технический состав люфтваффе по заветам верховного нашего генерала подлежит безусловному уничтожению. Слишком они опасны. Угроза — не самолёты, угроза от тех, кто в них сидит, и кто их держит в боеспособном состоянии.

— Хватит? — поворачиваюсь к идущему за мной генералу.

— Ещё парочку техников можно, — ну, получи ещё двоих.

Перед тем, как увести отобранных к транспортному юнкерсу, спрашивает:

— А что с остальными будете делать?

Простой он всё-таки в обращении, другой бы командовать лез не в свой огород, а этот просто спрашивает. На лицо сама собой наползает улыбка. Кривоватая. И неприятная.

— Ладно, не моё дело.

Что я вижу? Он что, смутился? Немного, но всё-таки.

На аэродроме деловитая суетня. Два десятка самолётов, пять мессеров и пятнадцать юнкерсов-88 готовятся к вылету. Гоняют пленную обслугу, заправляют. И не только топливо, боезапас тоже закладывают на всю катушку. Что-то грузят в транспортник, который поведёт и пригнал сюда сам Рычагов. Кое-какая мысль приходит в голову. И надо срочно решать, бегу к самолёту, в который уже грузятся пленные. Некоторые с ящиками.

— Товарищ генерал-лейтенант! — на мой возглас Рычагов оборачивается.

— Товарищ генерал, вы что, без конвоя полетите? Нет, они спокойные, конечно, но всё равно. И связать их надо, и конвой нужен. Мало ли что.

По озадаченному виду Рычагова вижу его неопытность в этих делах. Пилотов он привёз, а кто пленных будет охранять?

— Дашь мне кого-нибудь?

Деваться-то ему некуда, не из пленных же конвоиров назначать. А у меня как раз есть два легкораненых. Они и на ходу в себя придут, только придётся их не загружать работой в ближайшее время. Но в госпитале через недельку станут, как новенькие.

— Спасибо, лейтенант, выручил, — облегчённо вздыхает, когда к самолёту подходят двое, один прихрамывает, второй с забинтованной головой. Оба с немецкими автоматами.

Значит, сегодняшние санитарные потери у меня три человека. Ещё один убит при захвате аэродрома. Всё прошло бы чисто, если бы один из водителей не открыл истерический огонь из автомата. Придурок и параноик! А кто ещё пойдёт в туалет ночью с автоматом наперевес? В глубоком тылу!

— Может, подождёте? — от моего вопроса Рычагов, приготовившийся торопить своих орлов, притормаживает.

— Зачем?

— Чтобы подлететь на свой аэродром, когда светлеть начнёт.

Генерал останавливается, о чём-то думает, затем требует связь. Это мы запросто. Аэродромную радиостанцию ещё не разбили. Это мы перед отходом сделаем. Скрепя сердце. Отличная штука, но громоздкая и тяжёлая, не утащишь. Был бы тут транспортник ещё один…

Засел он там с моим связистом почти на час. Перестукивался шифром, как мне потом мой радиосержант сказал. И сказал о чём. Порадовал. Только теперь понял, зачем он бомбами юнкерсы заряжал на полную обойму. Хотя нет, тогда я по-другому понял. Что запас карман не тянет. А тут поди ж ты, нашёл применение, не сходя с места.

Но это было потом, а пока я командовал загрузкой зенитных автоматов в грузовики и прочее авто. Отличный трофей. Если не довезём до своих, то по дороге много хорошего успеем сделать. Пару пушек на прицеп. Ещё пару с тяжёлым сердцем, — ненавижу гробить классную технику, — разбиваем. Без взрывов и прочих фейерверков. Ломать — не строить. Прицелы, впрочем, и всё, что можно, снимаем. А испортить очень просто, пара ударов кувалдой по нужным местам безнадёжно портит геометрию сложного механизма. Чинить бесполезно.

Это только мне выпало счастье такой возни. Остальным ребятам легко и просто. Напасть, всё и всех уничтожить, уйти. При невозможности захвата уничтожить на расстоянии массированным огнём. Координация действий всех пяти диверсионных рот поручена мне. Расту, однако.

Почти в три часа взлетает последний юнкерс. Провожаю его взглядом, — как странно чувствовать чужие самолёты с ненавистными крестами своими, — поворачиваюсь к пленным, сидящим на земле. Сидят под стволами моих ребят, ждущих только команды, чтобы открыть огонь. Мне приходит в голову неожиданная и гуманная мысль.

— Жить хотите?

— Я, я… — неуверенно галдят немцы.

— Санитар или фельдшер среди вас есть? — находится такой, немец в возрасте ближе к сорока.

Через десять минут все стоят в одну шеренгу у края поля. Фельдшер с кучей медпакетов рядом. Наши уже уходят, машины идут на выезд, строения начинают заниматься огнём. Склады ГСМ и бомбохранилище взорвём последними. Мы отвели фрицев подальше. Снимаю рычажок с автомата.

Автоматная очередь заглушается криками и стонами, ствол провожу вдоль всего строя. Фрицы падают, корчатся от боли. К ним бросается фельдшер, начинает оказывать помощь. Мы уходим.

— Командир, а зачем так? Почему мы их не кончили? — спрашивает один из бойцов по дороге к ожидающим нас лошадкам.

— Это предельный гуманизм, который мы можем себе позволить, — объясняю логику, с которой нас когда-то знакомил Генерал. Никакого гуманизма, конечно. Выгодно — главное объяснение моему поступку. Ущерб от раненых больше, чем от убитых. Раненого надо эвакуировать, тратя топливо и занимая транспорт. Расходуя медицинские ресурсы. И немаловажный момент — подрыв боевого духа. Они ведь расскажут, что с ними произошло. Взяли ночью, в глубоком тылу, перебили охрану, угнали самолёты. И как с такими воевать? Такой возникнет вопрос. Неприятный.

21 июля, понедельник, 03:30.

Примерно 5 км к югу от городка Свирь.

Штаб 17-ой дивизии панцерваффе.

— Герр майор, разве мы вызывали бомбардировщики? — В блиндаж заглядывает лейтенант, командующий караулом.

— Нет, — майор, дежурный по штабу, выходит наружу. Оба офицера с недоумением глядят на подлетающую группу самолётов.

— Почему они так выстраиваются? — недоумевает лейтенант.

Майор не успевает ответить. Ответ приходит сверху в виде знакомого, бьющего по нервам свиста бомб. Майору и лейтенанту доводилось слышать этот звук. Но со стороны. Впервые им «повезло» оказаться под бомбовым и психологическим ударом, которыми до сих пор подвергались только чужие войска и чужие города.

Авиагруппа Рычагова начала опорожнять на расположение 47 моторизованного корпуса содержимое трофейных бомбовых отсеков.

Одна бомбёжка мощную группировку не остановит. Но неизбежно задержит. Убитых надо похоронить, раненых отправить в тыл, разбитую технику отправить ремонтникам или списать на запчасти. Паша Рычагов поздравил генерал-полковника Хайнца Гудериана с началом нового летнего дня и пожелал успехов в личной жизни. Поспешил на один день, ведь завтра можно было бы поздравить по поводу полного календарного месяца военных действий. Маленький юбилей. И хорошо было бы это сделать в то же самое время. С намёком, ты — мне, я — тебе.

21 июля, понедельник, 04:15.

15 км на юго-восток от штаба 17-ой дивизии панцерваффе.

Пулемётный взвод лейтенанта Гатаулина.

— Смотри, смотри, — не надеясь на громкий шёпот, один красноармеец в секрете толкает второго. Оба смотрят в небо.

В кажущейся близости под далёкий рокот авиадвигателей в светлеющем небе расцветают белые купола. Парашютисты.

— Будим командира?

— Приказа не было. Он нас предупредил, что подкрепление прибудет. Пароль они знают. Чо тебе ещё?

21 июля, понедельник, время 07:15.

Лес к югу от Пинска, бронепоезд «Геката».

Решил, что надо вставать не в семь часов, а в шесть. Хоть я и генерал, но ведь война. Надо вставать не позже фрицев.

Уже есть трасса по лесу, где мы, — Рокоссовский сегодня присоединился ко мне, хоть и ненадолго, — бегаем по утрам. Война войной, а здоровый образ жизни наше всё. Трасса образовалась на следующий день после её выбора. Элементарно. Мой взвод охраны, сопричастная им полурота охраны бронепоезда, а также вольно присоединившиеся командиры и красноармейцы батальона охраны штаба Рокоссовского и другие неофициальные лица вытоптали за раз трассу, по которой машина свободно пройдёт. Я даже забеспокоился, не заметна ли она сверху?

Когда плещемся у бочек с водой у опушки леса, над нами на небольшой высоте пролетает эскадрилья чаек. Всматриваюсь. Всё на месте?

— А что это у них внизу на крыльях, Дмитрий Григорич? — Рокоссовский напряжённо всматривается, приставив ладонь козырьком над глазами.

— Блоки НУРС, — термин нуждается в расшифровке, поэтому растолковываю подробно.

Насколько я понял своих инженеров, — так-то я даже их не спрашивал, зачем и почему, — делать цилиндрический блок они не стали. Опасная близость к земле, садиться неудобно, чуть качни крылом и блок всмятку. Сделали его такой двухрядной обоймой, причем отверстия не строго друг над другом, а со смещением. Каждое отверстие верхнего ряда «опирается» на два снизу. Так общая толщина обоймы ещё немного скрадывается.

И от бомб они отказались окончательно. Там на концах крыльев обычно бомбы подвешивались. Ну, как бомбы? Бомбочки. Могу и не спрашивать, почему от них отказались. И так догадываюсь. Обоймы действительно повысили точность стрельбы ракетами. Не вот прямо уж, но всё-таки. А если сравнить с бомбами, то небо и земля. Полёт ракеты всё-таки более предсказуем, и прицеливаться легче. По семь штук на каждое крыло.

Парни на чайках летят на очередную тренировку. Боевые учения идут по плану. Цель — трасса Ровно — Нововолынск, бывшая резиденция Двойного К, как я иногда про себя Рокоссовского кличу. Это дорога жизни и снабжения немецкой группировки, осадившей Житомир. Не сегодня-завтра они его возьмут. Но кровушки я у них попью. Железную дорогу пока запретил трогать, мои штурмовики сейчас будут гоняться за автоколоннами.

Радиошифровку в Москву насчёт Рокоссовского я уже отправил. Просто известил Ставку, что 9-ый мехкорпус отныне мой, как и все окруженцы, попавшие в моё Полесье. Кстати, Полесье изрядной частью находиться на территории Украины, но меня это мало заботит. Мы и сейчас на украинской территории, между прочим.

Полесье занимает обширную территорию. Подходит вплотную к Луцку, Ровно, Житомиру и Киеву. Чернигов вообще на его территории. И на этой лесной территории мы прибрали к рукам пару складов ГАУ центрального подчинения. Один немцы разбомбили, — как только разнюхали? — но не всё уничтожено. Второй, поменьше, целый. Так что трудности с оружием и боеприпасами отступают на второй план.

Железную дорогу Ковель — Сарны — Коростень мы не то, что не трогаем, мы практически её охраняем. Пусть там немецкие эшелоны туда-сюда беспрепятственно курсируют.

Когда подходим к бронепоезду, меня встречает Саша.

— Иван Иваныч доложиться хочет.

Ага, наверное, отбомбился ночью по нашему по Гудериану. Спешит похвастаться.

— Завтракать буду с бойцами и товарищем генералом, — киваю в сторону Рокоссовского. — Подожди меня, Константиныч, я быстро.

— Как, не отбомбился? — неприятно удивляюсь на сообщение Копца, что он перенёс дату учебно-боевой ночной бомбёжки на сутки.

По мере объяснений Копца приходится прилагать всё больше усилий, чтобы сдержать рвущийся наружу смех. И новость о шикарных трофеях Рычагова радует. Опять-таки мне не надо объяснять, что он будет делать. Высказывался он как-то в том смысле, что будь у них настоящие мессеры, обучение лётчиков-истребителей выпрыгнуло бы на новый уровень. И как боевые единицы мессеры хороши. И юнкерсы-88 не какие-то тупые лаптёжники, но мощные машинки.

Спрыгиваю с вагона к ожидающему меня Константинычу, идём в лес завтракать с бойцами. Поодаль идёт разгрузка очередного эшелона. На этот раз там больше вооружений. Миномёты и лёгкие пушки полкового уровня.

Бойцы, завидев нас, дружно уступают место у котла. Чиниться мы не стали. Дольше спорить и убеждать придётся. Зато удобный момент для моей задумки. Проходя мимо бойцов и получая у котла свою порцию, не заботясь о том, что нас могут услышать, в полный голос делюсь с Рокоссовским новостями.

— Представляешь, что мне главком ВВС сказал? Я, грит, буду бомбить немцев в ночь на 22 число, в четыре часа утра. Традиция, грит, такая сложилась. Вот юморист, ха-ха-ха!

Даю волю давно подавляемому смеху. Но ведь это ещё не всё!

— А Пашка Рычагов у фрицев двадцать самолётов угнал! Там и мессеры есть. Представь, у нас теперь будут советские краснозвёздные мессершмитты! И юнкерсы!

Меня, уже отходящего от котла с поварами, так тряхануло от хохота, что чуть чай не расплескал. С трудом справившись с приступом веселья, начинаем с Рокоссовским и неотступным от меня Сашей расправляться с пшённой кашей. С кусочком тающего масла, между прочим.

Когда сытые, весёлые и довольные возвращаемся к штабному вагону, до Двойного К доходит.

— Дмитрий Григорич, ты специально это при красноармейцах сказал?

— Поздравляю, Константиныч, — похлопываю его по плечу, — осваиваешь генеральскую науку управлять личным составом.

Когда шли через лес мимо группок красноармейцев, то и дело слышали смех и оживлённые разговоры. Совсем другое дело. Не то, что в первый день моего приезда, лица у всех, как с похорон вернувшись.

Усаживаемся в вагоне за карту. Предстоит неприятная мне работа штабиста, — я её освоил худо-бедно, но не люблю, — хорошо, что начштаба Рокоссовского с нами. Подумал я вот о чём, обучать бойцов Рокки (второй псевдоним, о котором я никому ни гу-гу) под мои требования надо. Но сначала Рокки сам должен осознать, каким требованиям должны соответствовать его красноармейцы и командиры. Какие задачи, и каким образом их решать.

За Анисимова и Никитина уже не боюсь. Чувствую, что на них можно положиться. Болдин и Климовских им в помощь, да и Копец рядом. Осилят. Бои Никитина и фон Бока напоминают мне грызню двух примерно равных по силе псов. Мой пёс пока отступает, что вполне понятно из аналогии. Это за свою территорию зверь будет биться до последней возможности, а Никитин пока на чужой. Фон Бок его ещё с территории Литвы не оттеснил.

Перед Гудерианом железный занавес тоже опускается. Хватит ему продвижения на полсотни километров. Убогий, кстати, показатель за десять дней наступления. То ли дело они в Литве против Кузнецова шуровали. По восемьдесят-сто километров в день продвигались. Просто со скоростью движения моторизованных войск. Охренеть! И вот эта сказка для них кончилась. Хватит, господа фрицы, повеселились и будет. Я перебрасываю наперекор Гудериану целую дивизию из Смоленского политического корпуса. Остальные пусть пока крестьянам в уборке урожая помогают. Тоже стратегическая задача, между прочим.

Одна дивизия с недельку с фрицами пободается, потом другая из того же корпуса, третья. Через две-три недели я получу обстрелянное опытное соединение. А как в итоге ликвидировать прорыв, пусть у Анисимова голова болит. Хм-м, так-то я всё равно слежу за ним. Внимательно и придирчиво. Так что по некоторым признакам заметил, — хоть он мне пока ничего не докладывал, — как именно он собирается Гудериану вивисекцию делать. Ну, посмотрим. Чтобы генерал стал хорошим военачальником, надо ему самостоятельность дать.

Мне не страшно, даже если они с Никитиным полностью провалятся и проиграют опытным генералам вермахта. Изначально я ставил себе задачу продержаться месяц. Задача решена. Завтра 22 число, а меня даже с места не сдвинули. Ну, провалятся они оба, и что? Фон Бока ждут жестокие уличные бои в Минске, где его группа армий будет окончательно обескровлена. Им очень трудно войти в Минск, но ещё труднее будет выйти оттуда.

Мой Пашка Рычагов готовит ещё один козырь. Воздушный корпус, объединю его с третьим авиакорпусом и будет у меня воздушный флот подобно тем, что имеет люфтваффе. Самолётов в восемьсот. Силища! Если они так сделали, то, значит, есть в этом сермяжная тевтонская правда?

Конец главы 26.

Глава 27. Провал блицкрига

26 июля, суббота, время 03:05

Небо над Варшавой.

— Саша, не дури, отваливай в сторону и садись. Мы тебя вытащим.

— Кха-кха… не вытащишь, командир. Меня насквозь пробило, кх-х-х, — командир не видит, а кровь уже с микрофона стекает. И сознание вытекает опасно бодрой струйкой.

— А-к-х-х-х-а! Цель… цель сейчас выберу…

— Мост, Саша! Мост через Вислу! Отворачивай влево, увидишь! — командир группы вовремя принимает решение. Если не можешь больше ничего дать, дай последнюю цель и осознание не зря прожитой жизни.

— Вижу-к-х-х-х…

Виляющий в разные стороны и разбрасывающий клубы дыма от горящего двигателя тяжёлый Пе-2 выравнивает полёт в последнем манёвре. Дымный след делает видимой идеально прямую траекторию, конец которой упирается в Мост. Цель № 2 боевого задания группы тяжёлых бомбардировщиков.

Пилот видит быстро занимающее панораму взгляда автомобильное полотно. Успевает усмехнуться прошившим его самолёт ещё раз зенитным снарядам. Бесполезно, фрицы…

От удара детонирует всё. И оставшаяся почти тонна топлива и шесть стокилограммовых бомб. Гулко охнувший мост обрушивается точно посередине.

— Первый, Второй — в резерв! Треть… Четвёртый — добить мост! Остальные — по железке! Пятый, дальний конец! Остальные за ним по порядку номеров, — раздаёт команды командир. Третий это Саша, он уже ударил по мосту.

Две пешки отваливают в сторону, остальные шесть выходят на пикирование, каждый на свою цель. Уже горящий во многих местах железнодорожный узел после ковровой бомбёжки мелкими бомбами тяжко сотрясается от ударов стокилограммовыми бомбами. Опасаться зениток уже не надо. Скудная зенитная защита уже попала под бомбовый ковёр.

Командир группы делает вираж над городом и сбрасывает свою бомбу. Без взрывчатки. Вся группа из семи бомбардировщиков и одного истребителя ложится на обратный курс. На восток. На город бесшумно оседает расширяющееся облако листовок.

Господа немцы!

Хотите взять Москву и победить большевисткую Россию? Вот вам!

(и брутальный с трудом узнаваемый генерал на рисунке тычет кукиш прямо в глаза читателю)

Подпись: генерал Павлов (по поручению Иосифа Сталина).

26 июля, суббота, время 08:25

Полесье, бронепоезд «Геката».

— Паша, какого хрена! — выпускаю в трубку контролируемое негодование. На самом деле, я почти не злюсь, это же Паша. Точнее даже, Пашка.

— Дмитрий Григорич, ну не мог я такого пропустить, — чисто, как мой в детстве нашкодивший Борька ноет.

— Паш, тебя собьют, кто мне воздушную армию создаст?

— Мне слово «флот» больше нравится, Дмитрий Григорич, — выправляет тон Рычагов, — я создам, создам, вы даже не думайте! Дмитрий Григорич, ну, вы сами подумайте! Бомбят-то ребята, а я наверху. Меня и не видно. Что мне могло угрожать? И я всё сделал, как вы учили.

— Чего ещё? — подозрительно спрашиваю я.

— Испытал цельнометаллический Як. Як-7 ему название присвоили.

Наши авиастроители наконец-то что-то родили? Чешуйчато-шершавый гребешок им в…

Как-то неожиданно охватило таким опасливо-трусливым ожиданием, что холодно в желудке стало.

— Докладывай уже, не тяни, — недовольно бурчу в трубку.

— Докладываю. Поднялся на одиннадцать тысяч, где-то начинает сифонить. Герметизация не идеальная, пришлось спуститься на девять тысяч. На десяти тысячах утечка воздуха вроде прекратилась, но не поручусь. Приборы нужны.

— Дальше. Покрутил самолёт в воздухе. Управляемость на фигурах высшего пилотажа близка идеальной. Тут надо оговориться, что там есть моменты…

— Я знаю, продолжай!

— В общем так, максимальная скорость на высоте восемь-девять тысяч метров — 674 км/час.

— Как ты определил? — представляю, как работает спидометр на автомобиле, но ведь на самолёте колёс нет.

— Рванул на максимуме от Белостока до Барановичей. Ну, и время засёк.

Принимается. Осторожно будем считать, что высотная скорость — 670 км/час. Управляемость хорошая. Слушаем дальше.

— Я попробовал выход на вертикаль. По ощущениям мессер не уйдёт, но ещё проверю. Маневренность такая же или чуть хуже, чем у мессершмитта, но я кое-что придумал. В общем, пробовать надо.

Меня прорывает, когда я кладу трубку. Генеральское тело само пошло вприсядку. Я-то так не умел никогда.

— У меня есть самолёт! — раз-два, руки в стороны. — Самый лучший в мире самолёт!

Саша и Сергачёв смотрят на меня, раскрыв глаза и рты. Не понимают! Ничего, сейчас объясню. Дайте мне только несколько секунд попрыгать. У-ф-ф-ф! Плюхаюсь на скамью, переполненный весельем.

— Цельнометаллический Як сделали. По мнению Рычагова способен обштопать мессер. Скорость, по-крайней мере, выше. То есть, удрать они уже не смогут. А наши — запросто.

За счёт одной скорости ситуация переворачивается. Теперь мои истребители будут решать, вступать им в бой или нет. И будут поступать так же, как сейчас фрицы. Увидит шесть мессеров три ишачка — нападают. Увидят восемь или десять — уходят. Теперь всё наоборот. И бомбить нас станет сложнее. Яки нападают и безнаказанно сбивают лаптёжников. При виде мессеров уходят. Или принимают бой, если их в два раза больше. На асов люфтваффе наступит чёрная полоса. Ногою в чёрном грубом сапоге.

— Присаживайся, Константиныч, — приглашаю за расстилаемую Сашей карту Рокоссовского.

Мы с ним который день обсуждаем план локального удара по немцам. Большого значения он иметь не будет во всеобщем масштабе, но курочка по зёрнышку клюёт.

— Чем сегодня удивите, Дмитрий Григорич?

— Кофием разве что, но позже. Хотя нет, есть ещё кое-что. Прибыл кабелеукладчик и много километров трофейного и отечественного кабеля. Радиостанции опять же. Тебе надо ставить службу связи…

В очередной раз сам удивляюсь, насколько мы отличаемся от остальной РККА. Рисую ему элементарную схему телефонной связи по Полесью «лесенкой», у него вид такой, будто я ему схему кладов эльдорадо расписываю.

Середина июля (точная дата неизвестна), время — примерно 9 часов утра.

Вюндсдорф, OKH (верховное командование сухопутных сил, фактически Ставка Гитлера).

— Вы считаете, что Фёдор фон Бок способен справиться с Павловым? — голос фюрера переходит в змеиное шипение, а фамилию «Павлов» выплёвывает ядом в лицо Вальтера фон Браухича.

Сдержанный главнокомандующий всеми сухопутными силами не сдвигается и не меняется в лице. Не сдвигается во всех смыслах.

— Если не справится генерал-фельдмаршал фон Бок, не справится никто, — твёрдо заявляет фон Браухич.

Присутствующие при этом несколько высших чинов армии, — Вильгельм Кейтель, Вильгельм Канарис, Альфред Йодль, Франц Гальдер, — держат рот на замке. Самый скромный из них специально вызванный сюда генерал-майор Ганс фон Грейфенберг, начальник штаба группы армий «Север». Судя по непроницаемым лицам, все разделяют точку зрения коллеги, но их никто не спрашивает. Адмирал Канарис поглаживает свою папочку.

— Мы не знаем, кто справится лучше фон Бока, зато я знаю, кто справится лучше вас, — с мрачной злостью заявляет Гитлер. Лицо фон Браухича остаётся непроницаемым.

— Сдавайте дела, генерал-фельдмаршал, вы больше не главнокомандующий.

— Да, мой фюрер, — видимого горя на лице уже экс-главнокомандующего фюрер не находит. — Кому сдавать дела?

— Мне, — коротко заканчивает тему Гитлер, — пока садитесь.

Гитлер сам помещает своё тщедушное тело во главе длинного поблёскивающего лаком дубового стола. Молчит. Все молчат. Все понимают, что фюреру надо прийти в себя, не стоит лезть ему под горячую руку. Немецкая армия, а с ней и весь рейх, попала в дроби. И как из этого выпутываться, кажется, не знает никто. Может быть, кроме адмирала, который как-то загадочно спокоен.

— С Павловым надо кончать, — фюрер решительно хлопнул ладонью по столу и обвёл всех придирчивым взглядом. — Но первым делом я хочу знать, что происходит. Вальтер, хоть вы уже не командующий, но наверняка сделали какие-то выводы.

— Главный вывод очевиден, мой фюрер, — вставший фон Браухич приступает к сдаче дел своему преемнику и вождю. — Павлов — талантливый генерал на уровне наших лучших военачальников. Фактически генерал-фельдмаршал фон Бок воюет с русским…

Фон Браухич обводит взглядом окружающих и заканчивает неожиданным для всех.

— …например, с русским Вильгельмом Кейтелем или Альфредом Йодлем. Предлагаю, мой фюрер, самим решить, кто может переиграть наших лучших генералов? И как это сделать?

Фон Браухич, иногда обращаясь за подтверждением к фон Грейфенбергу и неизменно его получая, принимается излагать. Всё, как обстоят дела с Павловым. Кое-что пропускает. О том, что Белоруссию единственную не удалось атаковать неожиданно, знают все. Наступление на всех участках наткнулось на сильную многоэшелонированную оборону. Господство в воздухе захватить не удалось.

— Войска генерала Павлова принципиально отличаются от остальной армии большевиков, — рассказывает фон Браухич. — Если на Украине и в Прибалтике прорыв обороны заставлял русских паниковать и отступать из страха окружения, то ничего подобного в Белоруссии не происходило. Соседи отступающей части немедленно разворачивают линию обороны, как бы сжимая наши войска в кокон.

— Отступают они тоже организованно. Наши колонны быстро передвигаться не могут. Русские минируют дороги, устраивают засады, обстреливают пушками и миномётами войска на марше. Первым делом в Белоруссии понесли огромные потери… фактически, были уничтожены мотоциклетные разведывательные батальоны. По мере продвижения наши наступающие части быстро теряют энергию удара. Приходится отвлекать значительные силы на охрану и оборону флангов. Далее русские находят слабое место, усиливают с флангов место прорыва и отрезают от главных сил наступающие войска.

— Нарушить управление, уничтожить линии связи не удалось. Из опыта боёв и допросов пленных картина вырисовывается примерно такая. Павлов выстроил трёхканальную систему связи. Первый канал это гражданские телефонно-телеграфные линии. Второй — собственные телефонно-телеграфные линии, которыми пользуются только военные. Третий — развитая радиосвязь. Вся авиация у Павлова радиофицирована.

— Получить господство в воздухе мы не можем ещё и потому, что Павлов, пользуясь возможностями линий связи, наладил эффективную систему оповещения. Сейчас ещё более мощную. По некоторым признакам можно заключить, что у него есть дальнодействующие радары. Проникнуть на территорию Белоруссии с воздуха теоретически возможно, на небольшой высоте, если знать схему расположения наблюдательных постов, и только ночью.

— В Витебской, Смоленской и Могилёвской области военной телефонной сети нет, — уточнет фон Грейфенберг. — Но это временно. Они просто не успели сделать.

— Им хватит и радиосвязи, — продолжает фон Браухич. — Из показаний пленных следует, что у всех частей строгий приказ не отступать при прорыве фронта. Павлов специально обучал войска действиям в положении окружения, чему способствует сильная лесистость Белоруссии. В целом можно заключить, что многократно испытанная и доведённая до совершенства тактика прорывов обороны с молниеносным вводом туда танковых групп с Павловым не срабатывает.

— Мы оказались в сложном положении. Удержать мощную группировку Павлова могут только сильные заслоны по всему периметру. Не только со стороны Польши, но и Литвы и Украины. Это потребует не меньше половины всех сухопутных сил вермахта и люфтваффе.

— Какой вывод? — испросив взглядом разрешения фюрера, спрашивает Кейтель.

— Окружить Павлова целиком невозможно. Мы могли бы, форсировав Западную Двину, продвинуться на восток и отрезать Белоруссию и Смоленск от центра. Но даже если группе армий «Юг» удастся взять Киев и выдвинуться навстречу, чтобы замкнуть кольцо, быстро задушить Павлова мы не сможем. А вот он способен прорвать блокаду во многих местах. Теоретически он может даже ударить в сторону Варшавы.

— Сорвать мобилизацию мы не можем. Ни для Павлова, ни для всего Советского Союза. Поэтому группировка Павлова будет продолжать усиливаться, как и вся остальная армия русских.

Фон Браухич вбил последний гвоздь во все надежды расправиться с таким неудобным для всего рейха генералом. Сложное наследство принимает от него фюрер. И что делать? Блицкриг — единственный способ покончить с Москвой. На нём надо ставить крест? Но это окончательный проигрыш всей войны и конец рейху!

— Разрешите, мой фюрер? — Адмирал Канарис готовится встать по первому движению фюрера.

— Да, мой адмирал.

— У меня есть план, как убрать с доски генерала Павлова, — начинает Канарис сразу после перехода в вертикальное положение, и глаза Гитлера вспыхивают надеждой. — Мы все знаем, насколько подозрителен Сталин и если ему попадёт в руки компромат на Павлова, то он сам его уберёт.

Канарис развязывает папочку и пододвигает её в сторону Гитлера. Сидящий между ними Кейтель помогает ему доставить документы под милостивый взор фюрера.

— План «Троянский конь», мой фюрер. Основан на известном факте: в 1916 году унтер-офицер Павлов попал к нам в плен, где находился два с половиной года.

Справку Канарис привёл для присутствующих, пока фюрер изучал материалы. Адмирал уже по выражению лица Гитлера, с которого уходила тревога и отчаяние, понимает, что план будет принят.

30 июля, среда, время 06: 40

Ж/д станция г. Ковель. Волынское Полесье.

— А этого зачем? — смотрю на уткнувшегося лицом в стол, заваленный бумагами, человека в в форме немецких железнодорожных войск. Средних лет лейтенант. Кем-то вроде главного диспетчера грузовых эшелонов он тут в небольшом строении за двести метров от Ковельского вокзала.

— Вы ж сами приказали, всех, того… — капитан, лет за тридцать, ротный командир диверсионной роты, пожимает плечами. Это не мои диверсанты, Рокоссовского. Неопытные ещё, потому я и приказал им перебить всю немецкую охрану станции. Вручную. Им надо вражескую кровь на вкус попробовать. Перестарались. Персонал можно было просто захватить.

— Можно ведь и не сразу, — бурчу под нос, стаскивая за шиворот упокоенного, по всей видимости, прикладом по затылку, — языки тоже нужны. Разбирайся теперь тут…

Непринуждённо отбрасываю труп в сторону, не удерживаюсь от брезгливой гримасы. Накапал тут слюнями на бумаги… Саша протягивает какую-то чистую ветошь.

Как говаривал Косой из «Джентльменов удачи», немецкий я знаю. Причём заметно лучше, чем Косой английский. Будем разбираться…

Наступление усиленного корпуса Рокоссовского на украинскую территорию на карте выглядит, как прыжок сверху с нависающего балкона Полесья. Скучная и не очень любимая мной подготовка наконец-то завершена. Это не только штабная работа, но вопросы снабжения, обучения, пополнения частей и формирования новых. Хорошо, что всё обкатано. К примеру, обеспечение диверсантов расписано до запятой. Формируем эти части, ставлю инструкторов из ВДВ и вперёд, обучение в реальных боевых условиях. Отличия от своих армий вижу на каждом шагу. Хоть бы и около вокзала полчаса назад несколько зелёных проблевавшихся красноармейцев. Первый раз в жизни кого-то убили собственными руками.

Затребовал инструкторов из центра обучения имени Никитина. Скупердяй Никитин прислал всего двух. По нескольким оброненным ими фразам понимаю, что майор и капитан, носители новых военных технологий, достали генерал-майора рапортами об отправке на фронт. Собственно, и меня принялись терзать тем же. Я не против, пусть готовят замену. Причём двойную, Рокки тоже свой центр надо создавать.

Наше наступление обрушилось на огромную территорию одновременно, мои парни и части Рокки сейчас работают по обширной зоне, которую мы ограничили линией Червоноград — Броды — Новоград Волынский — Коростень. Не строго ограничили. Наказ был прост и расплывчат: хапайте столько, сколько можете прожевать.

Реальным началом операции можно считать штурмовку железнодорожных путей и бомбёжку мостов по хитрой схеме. С таким расчётом, чтобы увеличить интенсивность движения эшелонов по захваченному сейчас региону. Оно и увеличилось, раза в полтора. Больше, конечно, немцы увеличили поток на юге, но пропускная способность железных дорог не бесконечна, потому и ветке Ковель — Ровно — Житомир тоже обломилось. Мне на радость.

Всё по заветам нашего Учителя — вермахта. За пару дней до наступления выбрасываем в немецкий тыл полк десантников. Частично на транспортных самолётах, частично ушли своим ходом. К железнодорожным узлам, аэродромам, складам ГАУ. Складов планируем прибрать к рукам четыре штуки. Надеюсь, немцы не всё оттуда выгребли. У нас всё-таки калибры разные. Вот на запасы ГСМ там я особо не надеюсь.

Десантники это не всё. Рычаговские курсанты и кобринские ребята (10-ая авиадивизия) прошлись по всем обнаруженным аэродромам. При общих потерях в восемь самолётов в хлам уничтожено пять аэродромов. Вне зоны планируемой деоккупации. В зоне с началом наступления, — сегодня утром, — десантники и диверсанты атакуют четыре аэродрома с целью захвата. На трёх из них есть наши самолёты. Летать на них немцы не пытаются, но и уничтожать рука не поднимается. Так что несколько десятков самолётов опять достанется Пашке Рычагову. Ишачки, чайки, СБ. Досадно, что пешек нет. Зато немецкие аппараты в наличии. Сколько, пока не знаю. Но зреет, зреет в голове пакостливая мыслишка.

Сначала не хотел брать Ковель, сил маловато. Но он в Полесье, а оно должно быть нашим повсеместно. Опять же сильно облегчает дело неожиданность удара. Сейчас мои, а вернее, Рокоссовского, бойцы рассекают по городу на лёгких танках, добивая стоящий здесь охранный полк. Забавно. Их и двух батальонов не наберётся, вот что неожиданность и стремительность животворящего удара делает. Ну и что, что полк? Сейчас мои нагло носятся по городу, поливая всё, высунувшее голову, из пушек и пулемётов. Создаётся полное впечатление, что дивизия в город вошла.

«Геката» им в помощь. Уже ухала главным калибром по указанным целям. Тоже, кстати, немецкая методика. Передовые части прорыва всегда гаубичная артиллерия прикрывает.

— Иди сюда, — подзываю старшего железнодорожного лейтенанта, у него полурота в подчинении. — Вот это транзитные эшелоны, проверь наличие согласно документам…

Смолкаю, видя растерянные глаза. Вздыхаю.

— Ладно, подожди, — ждать ему приходится минут пятнадцать. Снабжаю каждый документ четвертинкой бумажки с кратким переводом. Идентификатор эшелона, количество вагонов, номера последнего и первого, краткое описание груза.

— Дай ему взвод для огневого прикрытия, — капитану диверсантов. — Мало ли что. И разыщите машинистов, у нас их не так много.

Так я начал заниматься своим любимым делом, грабежом грабителей. Лозунг «экспроприация экспроприаторов» заиграл новыми и свежими красками. Пришли нас грабить? Так сами без штанов останетесь.

1 августа, пятница, время 09: 40

Вокзал г. Луцк. Волынское Полесье.

— Лаврентий Фомич! Наконец-то! — иду, приветственно раскинув руки, навстречу мрачного вида крепышу, от взгляда которого, казалось, даже деревья и кусты пригибаются. Без всякого ветра.

Мрачность Цанавы заметно блекнет, когда я не ограничиваюсь крепким рукопожатием и обнимаю его за плечи. Самый злобный и подозрительный ко всем мизантроп не сможет не ответить приветливостью на взрыв восторга по своему адресу. Лицо комиссара госбезопасности немного забавно движется. Хохочу, пряча под искренней радостью веселье совсем другого рода. Смешно от того, что Цанава хочет, но не может улыбнуться. Разучился, ха-ха-ха…

Перрон кишит высыпающими из вагонов бойцами НКВД. Сразу вычисляю бывших пограничников.

— И собачек с собой взяли?! Какие ж вы молодцы! — Натурально, молодцы. Сам-то я не догадался затребовать, чтобы их прихватили.

Поймав мой восхищённый и обожающий взгляд, крупный собакен на ходу машет мне хвостом и приветственно гавкает. Звучат обычные в таких случаях команды. Надо построиться, провести перекличку и так далее. Мы выходим на привокзальную площадь. Это мой ответ на вопрос Цанавы:

— Куда нам сейчас?

На площади Лаврентий Фомич внимательно изучает обстановку. Одобряю. Лично я просто наслаждаюсь. Лето, всё цветёт и пахнет. Полудневная жара, которая в этих широтах не так беспощадна, ещё далеко. Каштаны, обозначающие начало прилегающих улиц, увешаны маленькими зелёными бомбочками. Прямо перед помпезным зданием вокзала, с башенками, сплошь арочными окнами, на зелёной площадке, которую окружает проезжая часть, виселица. На четыре персоны. У начала улицы слева у грузовика клубится какая-то толпа, которую несколько красноармейцев время от времени приводят в порядок. Вдыхаю вкусно пахнущий воздух. Лепота!

Цанава останавливается у виселицы. Выражение лица его расшифровать не могу, да оно и меняется ежесекундно. Потому спрашиваю прямо:

— Нравится? Специально к твоему приезду старались, — это правда. Развешивали вчера, практически ночью. Выбрали тех, кто покрепче. Многие из полицаев натурально обгадились. Пришлось на месте пристрелить. Местные евреи очень одобряли.

Цанава стоит и внимательно изучает натюрморт. Есть и натюр и много морта. Презренные коллаборационисты одеты в гражданское, и оружия у них по понятным причинам нет. Зато есть белые повязки с чёрной свастикой. Вместо оружия снабжены табличками, которые Цанава сейчас читает.

«Мы служили фашистам», «Мы стреляли в спину Красной Армии», «Мы убивали советских граждан». И последней горжусь особо, моя придумка: «Мы лизали задницу гитлеровцам».

— Воняет от них, — морщится Цанава. Это он не о реальном запахе, которому пока неоткуда взяться. Понимаю, но не соглашаюсь.

— Не скажите, Лаврентий Фомич. Трупы врагов пахнут приятно.

Я его проводил до здания, в котором ему предстоит обосноваться. Да тот же городской отдел НКВД, который, что забавно, занимала и укронацисткая полиция. По дороге вкручивал и вкручивал про обстановку в городе и на территории.

— А что там за люди оружие у вокзала получали? — перебивает меня и меняет тему Цанава. — Характерной внешности.

— О-о-о, Лаврентий Фомич, это отдельная песня, — покладисто переобуваюсь на ходу. — Члены Юденрата, жители еврейской резервации, которую гитлеровцы тут устроили…

Это вчера как раз было… в местном клубе.

— Вы так спокойно заявляете, что можете нас бросить ещё раз?! — разоряется пожилой, колоритный как с картины, еврей. С пейсами и шапочке. Какой-то их авторитет. Присутствующие согласно шумят. Многие в одежде с жёлтыми звёздами Давида. Немцы заставили так ходить.

— Советую и вам успокоиться, — запрещающим жестом пытаюсь остановить, готовый взорваться, вулкан. Не помогает.

— Тысячи наших друзей, соседей и родственников убили! — выкрикивает авторитет.

— От меня чего хотите? — спрашиваю с максимальным хладнокровием. — Чтобы я их оживил?

— Мы хотим, чтобы вы не бросали нас на произвол судьбы! — согласный гул голосов всего зала.

— Слава небу! — возношу вверх руки. Немного несерьёзно себя веду, так и претензии глупые. Ничего не хотят слышать. Может, просто надо выкричаться и эмоции выплеснуть.

— А я здесь зачем? — мой вопрос заставляет слегка задуматься. — Вы меня будете слушать или вам покричать без толку хочется. Тогда я пошёл. Вы мои звёзды видите? Я генерал армии, командующий Западным фронтом, под моим началом почти миллион бойцов. Вы что, думаете, мне больше делать нечего, как ваши истерики выслушивать?

Кажется, что-то до них доходит. Началось с того, что я всего лишь плечами пожал на вопрос, надолго ли я к ним.

— Сил моего фронта здесь всего лишь капля. Почти все красноармейцы, которых вы видите, это остатки разгромленных соединений Юго-Западного фронта. Да, я с ними работаю, снабжаю их, командую ими. Но их мало. А с юго-востока уже надвигаются не меньше двух регулярных немецких дивизий. На востоке не всё спокойно.

В зале шум, взволнованные голоса. Не сразу понимаю… а, они пугаются наступления двух дивизий!

— Две дивизии, это мелочь, — успокаивающе поднимаю руку, — уверен, что мы отразим их нападение. Но гитлеровцы могут подтянуть ещё пять или десять. И что тогда?

— Сколько у нас времени? — уже спокойно спрашивает авторитет. Задумываюсь на полминуты.

— Недели две точно есть.

После этого разговор пошёл спокойнее. Дал им два варианта. Предложение эвакуации энтузиазма не вызвало. Энтузиазм вспыхнул после предложения вооружить их. Авторитет оценил возможности общины примерно в тысячу-полторы бойцов.

— Оружие получите трофейное, — извещаю присутствующих. У меня свои резоны, про некоторые говорю, про другие умалчиваю. Трофейного оружия у меня завались и вооружить еврейцев — неплохой способ с толком его пристроить. Про то, что я исподтишка подталкиваю их к переходу на немецкое снабжение, помалкиваю. Сами дотумкают. Больше немцев перебьют, больше оружия и боеприпасов получат.

— Артиллерию дадите? — от такого вопроса слегка подвисаю. Ишь, чего захотели!

— С ума сошли? Мне несложно вам и танки дать и даже самолёты. Только что вы с ними делать будете? Обращаться с пушками, надо учиться не меньше двух месяцев. У нас нет столько времени. Так что получите карабины, автоматы, пулемёты. Это всё. Ну, гранаты ещё. Бутылки с зажигательной смесью сами сделаете.

После этого начались организационные вопросы. Воодушевлённые евреи, как мне доложили, не спали всю ночь. Наметили строения для казарм, составили предварительные списки. А ещё стрясли с меня обеспечение ополчения пайками и денежным довольствием. Зря я надеялся, что забудут. Отплатил им тем, что озадачил их помощью в уборке урожая в окрестных хозяйствах. На удивление, согласились легко. Это в моё время народу было не интересно. А сейчас работа в селе автоматически давала массу весомых плюсов. Главных два: кормёжка и оплата. Пусть не деньгами, а в натуральном виде. Мукой, каким-нибудь горохом и прочим съедобным. Так даже лучше.

Итогом и была та раздача оружия рядом с вокзалом. Еврейская община сформировала три батальона ополчения. Теперь их не страшно и оставлять, если придётся. Оуновцы и гитлеровцы кровью умоются, когда попытаются их прижучить. Не получится угнать их на бойню, как овец.

И то, что Луцк оставлять не собираюсь, я им не сказал. Нечего расслабляться.

А сейчас стоим с Цанавой напротив здания горотдела милиции.

— Понимаешь, Фомич, — минуту назад смолчал, когда я его так назвал, так что продолжаю, — тебе здесь будет удобно отработать методы следствия. Ошибки не так страшны, как в мирное время.

— Это почему?

— Мы все из гражданской войны. Привыкли шашками махать и никак не отвыкнем. Наше НКВД частенько как поступает? Если знает, что среди десятерых двое-трое точно виноваты, то загребает всех десятерых. Это с натяжкой можно оправдать только в крайне экстремальных ситуациях.

— А ты не оправдываешь? — мрачно усмехается Цанава.

— Ни в коем случае. Исхожу из простой арифметики. За уничтожение двух врагов Советской власти расплачиваемся восемью нашими людьми. Если б я так поступал, то немцы уже в Смоленске были бы. Тебе этого хочется?

— Нет.

— Вот и я не хочу, чтобы ты так воевал. Тут на Украине много народу до войны репрессировали. И что в итоге? Пришли немцы, и половина хохлов тут же на их сторону перебежала. Украинский национализм голову поднял. Что это значит? А то и значит, что ваши методы не сработали. Ищите новые. Старыми вы настоящих врагов не выявили.

— Прямо так? — Цанава немного злится. Никому не интересно, когда его критикуют и поучают.

— А откуда они взялись? В очередь на службу к немцам выстроились. Те им даже оружие доверяли. Так что давай. Выводи следственное искусство на новый уровень. С личным составом работай.

— Ладно, — прощаюсь крепким рукопожатием, не удерживаюсь напоследок, — специально тебя сюда выдернул. Когда много работы, легче учиться. И цена ошибки не так велика.

Это я ему ещё не всё сказал. Старыми методами врагов не выявили. Вон их сколько выползло. А кого тогда расстреляли? И за этим маячит совсем неприятная тема: на кого работаете, суки?

2 августа, суббота, время 10:35

На подступах к г. Дубно. Позиции 20-ой танковой дивизии.

— Вас, блять, чему учили? — спрашиваю без напряжения, злости и нагнетания голосом. — Ладно, атака не сложилась, батальон отступает… где заградительный, сука, огонь?

Непроизвольно голос всё-таки лязгает. Мгновенно побелевший лицом комполка почти прыгает к телефону. Оставляю стереотрубу, скептически наблюдаю, как комполка орёт команду миномётной батарее. Когда он кладёт трубку на место и поднимает голову, наталкивается на мой дружелюбный взгляд.

— Скомандовал? А зачем? Батальон… то, что от него осталось, — сгущаю краски, вряд ли потери больше четверти, — уже в окопах.

Снаружи и в отдалении бумкают разрывы. Молчу. Молчу и смотрю на комполка. На НП моя тень по имени Саша, местный комбат с политруком, моя охрана… народу много, но никого не слышно. Все смотрят на комполка. Надо отдать должное, он чересчур суетится, — видимо, моё присутствие сковывает, — но реакция есть. Снова срывает трубку. Отворачиваюсь, когда слышу:

— Прекратить огонь!

— Ну, не знаю, — голос мой смирён и задумчив, — может, наоборот, самое время второй раз атаковать?

Самое главное, чтобы не подтолкнуть их действительно к новой атаке ради угождения высокому начальству, то бишь, мне. Не готовы они, не умеют. Шли поначалу неплохо, двумя цепями, первые и вторые, перемещаясь попеременно на сорок-пятьдесят метров. Коротко такой способ называем «пошаговым на раз-два». Но артиллерия им никак не помогала, огневых точек не подавляла. Отступать начали вроде правильно, но задолго до своих окопов было утрачено даже подобие порядка. О том, чтобы бежать зигзагами, тоже забыли.

— А что? — оглядываю присутствующих. — Может получиться. Пока фрицы от хохота валяются на дне окопов. Я бы и сам на их месте веселился. Атака не удалась, бойцы отступили, неся потери от огня вдогонку. И как только достигли родных позиций, артиллерия проснулась и рьяно бросилась прикрывать их отступление.

— Блестяще! — издевательски несколько раз хлопаю в ладоши. Очень тянет продолжить потоптаться на самолюбии командиров, но надо знать меру. Мне нужны уверенные в себе инициативные люди, а не зашуганные дристуны.

— Ладно. Давайте к делу. Если атака не удалась, то, что это было? — оглядываю всех, ответа не дождался.

— Это была разведка боем.

Комбат уходит в батальон выяснять подробности. Из чего и откуда стреляли. С остальными склоняемся над картой.

2 августа, суббота, время 15:10.

Там же, но уже на взятых немецких позициях.

Мне всё пофигу, я в танке. Хорошем танке, немецком Т-III. В дивизии их всего несколько штук, но это уж я сам так распорядился. И уж мне-то его выделили. С пушкой 50-мм, далеко не все такие.

20-ая танковая дивизия пока только по названию танковая. Танков у них кот наплакал. Но работа движется, подбираются наши подбитые и сожженные. Тут их много и не все немцы успели утилизовать. Несколько Т-34 в одном захваченном в плен рембате заканчивают ремонтироваться. Т-26 мне не нужны, их отправляют на переработку. Инженеры на месте пусть думают, что с ними делать. Они мне ни в каком виде не потребны.

Открываю боковой люк. Мы нырнули в пологую низинку за немецкими позициями, в которых сейчас орудует пехота. Не мои пехотинцы. Мои взломали оборону, причём почти без потерь. В качестве урока бойцам Роккосовского. Мои, это взвод охраны и рота ВДВ. Кучкуются рядом.

— Где-то там у них огневая точка должна быть, — показываю головой в сторону ближайшему сержанту. — Аккуратненько выгляни и найди их.

Сержант — молодец, не стал козырять, просто еле заметно кивает и, сначала пригибаясь, а потом ползком осторожно выдвигается на наблюдательную позицию.

Подготовка атаки велась несколько часов. Всё из-за неопытности командиров. Каждый чих приходилось не только объяснять, но предлагать на зуб. Вопросы «Что будем делать в этом случае?», «Как решим здесь?» устал задавать. Эти ухари сразу предложили использовать танки, которых и так мало.

— Танки, как кавалерию, лучше всего вводить в готовый прорыв, — тычу в карту. — Вот тут у них зенитки стоят, наши танки тут же попадут под фланговый огонь, как только ворвутся на немецкие позиции.

Откуда я это знаю, никто не понимает. Откуда, откуда… генерал я или турист на экскурсии? Возможно, не зенитки, а батарея ПТО. Она просто должна быть там, исходя из рельефа местности и общей высокой военной грамотности фрицев. Это слева. А справа огневую точку всё-таки засекли пехотинцы в той неудачной атаке. Сложно не заметить флангового отсекающего огня, когда сражёнными падают твои товарищи. Классика, известная ещё по финской кампании. Две огневые точки или узлы, взаимно перекрывающие подходы друг к другу и недоступные для поражения прямой наводкой за холмами и даже небольшими выпуклостями ландшафта.

Позиции мы взяли с потрясающей для служивых дивизии лёгкостью. Потери в пять человек, из которых убит только один из моих охранников, полнейший мизер для вскрытия позиций, на которых находилось до двух рот. Правда, я свой бронепоезд озадачил. Филин отогнал «Гекату» на пару километров назад, — во-первых, есть дистанция максимальной точности, а во-вторых, позицию надо всегда менять, — и обработал подозрительные места тяжёлыми гаубицами. Вряд ли подавил в ноль, но урон наверняка нанёс.

Саму атаку мы организовали по-умному, а не тяп-ляп. Моя усиленная рота рванула без всяких «на раз-два».

— Не надо постоянно действовать по шаблону, — комментирую командирам дивизии каждый шаг. Мои ребята несутся рысью без всяких залеганий, переползаний и зигзагов. Им можно, пока миномёты, часть из которых 50-миллиметровые, не дают высунуться немцам. Те, небось, думали, что это артподготовка. Отсекающий огонь с правого фланга блокировали дымовыми минами. Хрен они что увидят.

Когда до немецких окопов остаётся метров сто пятьдесят, миномёты переносят огонь чуть глубже, затем смолкают. И я со своего танка прекращаю огонь прямой наводкой по пулемётным точкам. Зря я что ли внимательно наблюдал за «разведкой боем»? А мои парни, вытаскивая на ходу гранаты, переходят с рыси на галоп. Фрицы не успевают всем составом вылезти из своих щелей, как их накрывают гранатами и автоматным огнём. Автоматами я свою охрану снабдил и распределил их по всей цепи. Для ближнего боя лучший вариант.

Охрану свою сразу отправляю в тыл с полусотней пленных. Относительно спокойно доехав до немецкой линии. Относительно, потому что фланговая огневая точка то ли подавлена, то ли нет. Артобстрел по площади гарантии не даёт. Поэтому один сектор проезжаю на максимальной скорости.

Как при таким образом организованной атаке получить заметные потери? Я просто таких вариантов не вижу. Кроме авиаудара, но самолётов у немцев в округе почти нет. А мой наблюдатель на ТБ-7 висит в небе почти весь день.

— Товарищ генерал, — ко мне подбирается сержант, — там замаскированный танк вкопан. Похожий на ваш.

Рождается каскад вопросов, которым наступаю на горло. Если не определил тип танка, значит, трудно разглядеть…

— Точно такой же, как у вас, товарищ генерал, — рядом оказывается лейтенант, который тоже панораму снял. Командир танка, которого я временно заменяю.

— Спасибо, лейтенант, — не то, чтобы прямо камень с души снял, но всё-таки «четвёрка» опаснее.

— Заряжай бронебойный, — это я экипажу командую, а сержанту с лейтенантом отдаю другой приказ.

Через пару минут мой танк взрёвывает мотором и выскакивает наверх. Не останавливаясь переваливает пригорок и спускается на средней скорости вниз. Пока не отдаю команду «стоп!». Я напряжённо жду, когда прицел совместится с чужим танком. Только что лейтенант наметил линию, по которой мне надо выскочить, чтобы засадный танк сразу оказался у меня на мушке. Мне только чуть отрегулировать…

— Огонь! — бронебойный трассер мгновенно вычерчивает красную линию, которая утыкается точно под башню. Её поворот тут же останавливается. Но застывать нельзя.

— Вперёд! Налево! Полный вперёд! Стой! — я опасаюсь, что танк не один. И не зря. Машина содрогается от сильного удара. Чужой снаряд бьёт в зад ходовой части. Хм-м, похоже на фугасный, но гусеничку он нам сорвал. Доворачиваю башню, танк чуть развернуло. Ловлю дерзкого на мушку. Х-ха! Чешский легковес, куда же ты, дурашка?

Подошедшие шесть разномастных танков, Т-34 из них только два, отправляю с десантом в город. Один танк в помощь пехоте на взлом немецкой обороны, пока они не перегруппировались. Тут каждая секунда на счету. А если дерзкий танковый прорыв удастся, то город, считай, взят. Куда направить главный удар, альтернативы нет. Если есть возможность проломить врагу череп или сломать руку, выбор понятен. В городе — склады, штаб, резервы. Риск, конечно, но оправданный. Как только танковая группа с десантом окажется в черте города, оборона фрицев посыпется. Тело не способно сопротивляться, когда голова отрублена.

3 августа, воскресенье, время 09:10.

Луцк, штабной вагон «Гекаты».

— Дмитрий Григорич, срочное сообщение из штаба, — Саша кладёт мне на стол ещё одну бумагу. И что там у нас? Всего лишь требование Ставки прибыть на совещание. Завтра, в 16:00? У-ф-ф-ф! Я уж думал, фрицы к Минску подошли, пока мы тут развлекаемся.

Сергачёв, которого я по внешности окрестил Филином, улавливает моё выражение лица. С удовольствием смеётся. Отмахиваюсь от его предложения закурить немецкую сигарету. Мы опять с трофеями. Поразительно щедро снабжается вермахт. У нас в плену им сразу скучно становится, к чёрному хлебу они не привычны. Надо бы дать им поблажки по нормам питания.

Занимаюсь тем, что отслеживаю и управляюсь со своим хобби. Испытываю какое-то порочное наслаждение в организации комплекса мародёрных мероприятий. Что меня сильно забавляет, фрицы колхозы не распустили. Чем я сейчас и злоупотребляю, реквизирую у них урожай. По твёрдым советским ценам, с одним уточнением. Деньги — как-нибудь потом, когда власть окончательно установится. Пока под расписку.

— Колхоз «Новая заря» Ровненского района Ровненской области сдал 203 тонн зерновых, из них 118 тонн в виде муки…

Ну, и так далее. Крупный рогатый скот, свиней с овцами тоже реквизируем под расписку. Деньги давать бесполезно. Немецких у нас нет, а советские в зоне оккупации не ходят. На занимаемых нами территориях частично расплачиваемся деньгами. За урожай. Скот у «своих» не забираем, только налог накладываем. Народ должен кормить свою армию. А то чужая вон она, рядом.

Логистика вещь непростая. Основной транспорт предпочитаю железнодорожный. Паровозы и на дровах ездить могут, а бензин нынче дорог.

С немцами намного проще. Всё забрал и душа не болит. Военный трофей — дело святое. Захваченный Дубно дал богатые трофеи. Тут охранный полк стоял, к которому стянулись окрестные части, увеличив численность супостатов до дивизии. А степень обеспеченности транспортом у немцев на голову выше, чем у нас. Несмотря на порчу части ценного имущества, одна дивизия Рокоссовского сейчас, считай, на колёсах.

С военными делами, что любопытно, заканчиваю быстро. Всё отработано. Мы засекли выдвижение крупных немецких сил со стороны Бердичева. Навстречу послано до батальона диверсантов. Моих из бригады ВДВ только рота. Задержим продвижение обычным порядком. Остановим где-нибудь за Шепетовкой. Как уже привычно, пару сотен метров железной дороги разберём. А саму Шепетовку, прежде всего, ж/д узел уже бомбить должны. Лёгкой дороги фрицам не обещаю. А кому сейчас легко? Война идёт, между прочим.

Слегка посмеиваюсь.

— Что, Дмитрий Григорич? — Сергачёв пододвигает мне стакан кофе.

— Майор, ты заметил, что немецкой авиации почти нет? Во-о-от! — поднимаю палец. — Они крупные воздушные силы перебросили на север, сейчас давят на Минском направлении…

— Тришкин кафтан латать не успевают? — находит лаконичную формулировку Сергачёв.

— Да, Коля, именно так.

Покурить мы выходим на волю. Мы стоим не у самого вокзала, в одном из тупичков, под маскировкой. Пейзаж обычный, неказистые служебные строения, унылая трава, угнетаемая сажей и мазутом. Провожаем взглядом очередной эшелон в сторону Белоруссии. Ещё одна материализация лозунга «Грабь награбленное», аж на душе становится теплее.

Есть один тонкий момент. Если мы забрали у немцев то, что они успели реквизировать у местного населения, мы ничего не возвращаем, не платим и расписок не даём. Что с возу упало, то пропало. В Пинске и Лунинце работают службы Мерецкова. Пополняют армейские склады, магазины военторга, которые расширяют свою сеть. Это тоже моя целенаправленная политика укрепления советского рубля. Сельский скот распределяют по колхозам, на сохранение. После войны вернут, но весь доход от них — в колхозы и армию. Корма тоже есть. Ячмень, овёс, некондиционная пшеница.

Начинаю смеяться. Майор смотрит вопросительно и весело.

— Понимаешь, Коль, — делаю последнюю затяжку, — кому война, а кому — мать родна. Это про нас.

Ржём вместе.

— Как-то смешно получается, — рассуждаю я, — с началом войны мы усилились. Скоро вместо четырёх армий будет семь. Наш фронт становится всё мощнее. А вот теперь ещё и наш крестьянин станет богаче.

— Нет, ты подумай, — вклиниваюсь в весёлый смех майора, — сколько выгод мы получаем от войны с немцами! Впору им спасибо сказать.

— Они ещё и урожай нам соберут, — майора перегибает от хохота.

— Точно! Надо отдать распоряжение, — спасибо майору, напомнил, — а то не по-хозяйски будет несколько тысяч фрицев задарма кормить.

— Товарищ генерал! Они ж хотели нас в рабство, а мы их, как негров, на плантации? — майор аж слезу пускает от смеха.

4 августа, понедельник, время 08:15.

Минск, штаб Западного фронта.

— Николай Павлович, я твоей работой полностью удовлетворён, — прерываю доклад Анисимова и поворачиваюсь к начальнику по кадрам. — Товарищ полковник, подготовьте приказ об утверждении генерал-майора Анисимова командующим 11-ой армией.

Мой разъездной генерал сильно затормозил Гудериана и теперь готов приступить к полной блокировке прорыва и уничтожению дивизий Шустроходного. Мне его план очень понравился. Настолько, что я не стал ожидать результатов и решаю утвердить его командующим. Ему, кстати, это поможет. Всем нижестоящим покажет, что я ему доверяю.

У Никитина тоже относительный порядок. Фон Бок окончательно увяз в его обороне, и продвижение его осталось мизерным. Хотя потери 13-ая армия несёт не в пример больше. Потери убитыми и ранеными приближаются к семи тысячам.

До 11 часов я в штабе, разгребаюсь с делами, а потом домой. Надо пообедать, пообщаться с Адочкой и супругой, — Борька в училище на ускоренных курсах, — и в Москву.

После обеда — на аэродром. Из бронеавтомобиля многого не увидишь, но мельком замечаю: Минск стал серьёзнее. По улицам то и дело проходят колонны вооружённых ополченцев и новобранцев. Только что призвавшихся узнаю за километр. Жена, — хотя и без неё в курсе, — говорит, что несколько бомб на окраину города всё-таки упало. Восемь человек ранено. Немцы заплатили сбитым у всех на глазах юнкерсом, так что паники не было. В магазинах, — опять-таки, по словам супруги, — ни очередей, ни дефицита. Так что мой Минск — в порядке.

Конец 27 главы.

Глава 28. Эпилог

4 августа, понедельник, время 16:35.

Москва, улица Кирова 37, Ставка Верховного Главнокомандования

— Таким образом, товарищи, наш прогноз сбывается, — обрисовываю на большой карте извилистую линию, — на севере Западного фронта гитлеровцы сами сосредоточили большие массы войск. На юге мы побудили их к этому беспокоящим ударом, взяв под контроль треугольник Луцк — Ровно — Дубно.

Перехожу на другую сторону карты, немецкую, западную.

— Вермахт не может себе позволить оставить постоянно усиливающийся Западный фронт без внимания…

— Товарищ генерал армии, у вас что, потерь нет? — вопрос Кулика мне сильно не понравился. Не по смыслу, тон у него какой-то раздражённый. И официальное обращение по званию, не только я со своими подчинёнными этот фокус использую. С чего бы это?

— Как можно вести боевые действия без потерь? Что вы такое говорите, товарищ маршал? — голос мой полон искреннего недоумения. — Просто потери фронта относительно невелики и с большим запасом перекрываются поставками новой техники, освоением трофейной и мобилизационными мероприятиями.

— Дайте общую сводку по потерям, товарищ Павлов, — вмешивается Сталин. Его тон в отличие от Кулика абсолютно мирный.

— Точно не могу сказать, цифры постоянно меняются, но примерно так. По личному составу: не более тридцати тысяч убитыми и ранеными, из которых многие возвращаются в строй. По самолётам: боевые потери около двухсот машин. По танкам… даже не знаю, товарищ Сталин. Массированного применения танков пока не было. В общей сложности, два-три десятка машин. Из них часть трофейные, и не меньше половины возвращается в строй после ремонта.

— С другой стороны, за счёт мобилизации, включения в состав войск окруженцев и просто отступивших на нашу территорию частей и соединений наших соседей, фронт получил дополнительно почти полторы сотни тысяч красноармейцев и командиров. Трофейных танков, которые мы захватили или отремонтировали после боя, около двухсот. Плюс поставки. Трофейных самолётов, либо наших, возвращённых после захвата аэродромов, у нас примерно сто двадцать машин. Плюс поставки и ремонт ранее неисправных ещё триста самолётов. Так что общий баланс таков: по личному составу — плюс сто двадцать тысяч бойцов, по самолётам — плюс двести двадцать машин, по танкам — плюс двести восемьдесят единиц бронетехники, из них двести — трофейные.

Собрание генералов, маршалов и им приравненных слегка ошарашенно смолкает. Сталин загадочно улыбается.

— Итак, — возвращаюсь к теме, — вермахт не может позволить себе оставить без внимания Западный фронт, который в любой момент может ударить по коммуникациям и в северном и в южном направлении. Поэтому гитлеровцам придётся формировать вокруг Белоруссии полноценную линию фронта. Тем самым недопустимо рискованно размазывая свои войска.

— Они же вторглись в Белоруссию с двух сторон от Минска? — тон товарища Жюкова нейтрален, но чем-то он мне тоже не нравится. Пренебрежительно хмыкаю.

— Слишком громко сказано, — обращения совсем не употребляю, отзеркалить не могу. — Фон Бок, — или кто там у него командует? — даже на границу Белоруссии не вышел. Гудериан за две недели прошёл всего полсотни километров и прочно застрял. Если поторопится, может успеть выскочить. Если замешкается, будет уничтожен.

Сталин с удовольствием пыхает трубкой, Будённый с Ворошиловым выглядят умиротворёнными, реакция остальных, — Тимошенко, Жукова, Кулика, Мехлиса, Кузнецова, Кирпоноса, — не понятна. Берия отсутствует.

— Что вам нужно, товарищ Павлов, чтобы усилиться ещё больше? — с характерными интонациями спрашивает Сталин.

— Подробные заявки по боеприпасам мой штаб отсылает. Со своей стороны обращаю ваше внимание, товарищ Сталин на две позиции: ГСМ, топливо в случае наступательных операций или манёвров тратиться с удручающей скоростью. И бомбардировщики Пе-2, которые я считаю стратегическим ресурсом. От чаек не откажусь.

Сталин кивнул, де, понятно, всё будет. Ну, посмотрим. А пока доклад закончен, можно сесть и послушать остальных. Послушал. Усмехаюсь, какие всё-таки хитрованы. Локальные успехи по сдерживанию немцев как-то невзначай приписывают себе. Никто из тандема соседей, Кузнецов и Жюков, не упоминает, что коммуникации противостоящих им группировок я периодически разоряю. Ага, проходили! У победы много отцов… зато жаловаться мастера.

— К сожалению, Западный фронт забрал у меня 9-ый мехкорпус с лучшим генералом, — тон товарища Жюкова сдержан и где-то мужественен и стоек. Как бы он, невзирая на трудности, справляется со сложнейшими задачами.

Не испытываю желания спорить, только насмешливо хмыкаю. Однако этого хватает для возникновения паузы.

— Хотите возразить, товарищ Павлов? — Сталин еле заметно ухмыляется в усы. Даже ему, не профессиональному военному ясно, что товарищ Жюков сморозил.

— А что тут возражать, товарищ Сталин? — намереваюсь встать, но Сталин еле заметным движением руки останавливает. Экий я царедворец! Уже малейшие жесты патрона улавливаю.

— Товарищ Ж-жуков, — бля, чуть не сказал «Жюков», — заголил мне фланг на сотни километров. А теперь жалеет полуразгромленный мехкорпус, в котором и танков почти нет. У меня линия фронта из-за него и Кузнецова увеличилась в два с половиной раза, а он мне окруженцев своих отдать жадничает.

Жюков багровеет, но сдерживается. И не потому, что такой крепкий, а просто возразить нечем. Не блажить же, как на базаре.

В целом я его понимаю. Вот только я граблю чужих бандитов, а он хочет обнести соседа. Попытка ведь не пытка, а вдруг Ставка переиграет и отдаст корпус Рокоссовского обратно. А тот уже за мой счёт вооружён, обучен, снабжён. Бойцы не просто обстрелянные, они успешную наступательную операцию провели. У них чувство победителя рождается. От такой боеспособной единицы кто откажется? Кстати, именно поэтому я им так мало танков дал. Не приросли они ещё к Западному фронту. Вот когда дорастут до армии, там уж о корпусе никто не вспомнит. Тогда и танки получат.

Что-то мекал Кузнецов, я его уже не слушал. О своём думал, пока меня не дёрнуло. Вдруг. Чего?! Смысл сказанного Мехлисом ускользнул, однако глубоко царапнул даже на периферии сознания.

— Что вы говорите, Лев Захарович? Простите, не уловил.

Мехлис недовольно зыркает, но повторяет предложение.

— Давайте назначим командующим Северо-Западным фронтом товарища Павлова?

— Шутить изволите, Лев Захарович? — осведомляюсь я.

Мехлис выпучивает глаза.

— Ви против, товарищ Павлов? — нейтрально интересуется Сталин.

— Конечно, против, — смотрю на вождя удивлённо. — Нет, если задаться целью обезглавить и дезорганизовать Западный фронт, то да. Но вроде мы здесь не для того, чтобы работу армии рушить.

Мехлис багровеет. По лицу Сталина понимаю, что нужны подробности. Надеюсь, только для Мехлиса.

— Работу любой организации можно уподобить механизму. И что будет с механизмом, например, с автомобилем или… — бросаю взгляд на стену, где висит диск настенных часов в обрамлении цветков, лепестков и листиков, — ну, вот хотя бы с часами, если вытащить из них какую-нибудь важную деталь? А что такое командующий фронтом? Архитектурное украшение для фронта, как те цветочки вокруг циферблата, или всё-таки важная деталь?

— Нэ горячитесь, товарищ Павлов, — останавливает меня Сталин, и я, конечно, сразу останавливаюсь. — Вы должны понять желание товарища Мехлиса поднять боеспособность всей армии. Ви можете выдвинуть свои предложения.

Ага, мне только дай волю, я вас закидаю предложениями.

— Для начала давайте не будем спешить. Мне надо довести свою группировку до миллиона человек…

Кто-то издаёт негромкий воглас «ого».

— Тогда у меня будет тысяч сто-сто пятьдесят штыков для крупных наступательных операций. После этого вы подчините мне какой-нибудь фронт. Дополнительно к моему. Неважно, какой. С полной сохранностью всей кадровой структуры управления, которой я буду заниматься. И действующий комфронта останется на месте. На правах заместителя.

— То есть, ви будете командовать двумя фронтами сразу? — уточняет Сталин.

— В переходный период. Месяца за два, в боевых условиях, второй фронт под моим началом выйдет на требуемый уровень боеспособности. После этого вернёмся к прежнему порядку.

Не успеваю заметить, откуда в меня втыкается взгляд, полный злобы. Миг, и у всех мирный, рабочий настрой. И когда это я успел нажить себе врагов в высших сферах? А ещё в предбаннике, когда собирались, выражения лиц у кое-кого были странные. Сейчас доходит, что это мне напоминает. Как-то в студенчестве кто-то заподозрил, что я подворовываю в общаге. Подозрения в итоге рассеялись, но взгляды друзей и приятелей я запомнил. Вот нечто похожее.

— А зачем вам обязательно ещё сто пятьдесят тысяч? — подозрительно спокойно спрашивает Мехлис.

— Я ж говорю, Лев Захарович! Мы пока не имеем опыта крупных наступательных операций. Вот когда мои генералы его получат, тогда можно будет из них подобрать себе заместителя, на которого не страшно будет оставить фронт.

Вроде отбрехался. Но до каких только завиральных идей не додумываются наши деятели, не будем показывать пальцем! Тем более, не в Мехлисе дело. Понимаю теперь источник многих ошибок в советском и не только советском госуправлении. Неграмотность, если коротко. Как-то чересчур часто мы перетряхиваем государственные структуры, не говоря о смене руководства. Это вообще, на раз-два. А, между прочим, менять даже не справляющегося, к примеру, директора завода надо с крайней осторожностью. Новая метла на месте руководителя пока врастёт в сложившуюся систему управления. Сколько времени и нервов уйдёт! Ушлые в этих вопросах американцы как-то высчитали, что замена специалиста среднего звена наносит убыток любой компании в более полусотни тысяч долларов. В ценах семидесятых годов. Этого среднего, сцуко, звена! Не высшего!

А ещё, мне не хочется уходить из Белоруссии. Прирос к этому краю. В таких случаях психологический закон срабатывает. Только то тебе дорого, во что ты серьёзно вложился. Временем, энергией, другими ресурсами. Я круто в Белоруссию вложился. Сдерживаюсь даже не от усмешки, от смеха. Война началась, а уровень жизни моих белорусов как бы не поднялся. Армия ведь даже потихоньку мобилизованный транспорт колхозам возвращает. Почему нет, если трофейного автотранспорта полтысячи единиц? Паровозы с вагонами уже скоро ставить некуда будет. И в центр не отгонишь, колёсные пары на советскую колею тупо кончились.

Хмыкаю. Про себя. На карте рисуют схемы продвижения войск внутренних округов, которые старательно обходят Западный фронт. Хорошо хоть район Даугавпилса и Киева усилили. И на том спасибо, что фланги мне укрепили.

Не гульнуть ли мне сегодня в Москве с ребятами? В театр сходить, в ресторан? Когда ещё в столицу попадём? На балет можно сходить, а то давно тигров не видел.

Заканчивается всё и всегда, в том числе и счастье воочию лицезреть великого вождя. К грохоту отодвигаемых стульев присоединяется и незаметный шорох моего. Общение с разведчиками сказывается, какие-то манеры поневоле перенимаешь. Если можешь не шуметь — не надо.

Небольшая толпа из дюжины генералов и маршалов, среди которых гражданский сановник Молотов выглядит белой вороной (пусть и в тёмном костюме), скапливается у дверей.

— Дмитрий Григорич, поедем в наркомат, — моего локтя касается Тимошенко, — у меня для вас сюрприз есть.

— Какой? — спрашиваю на автопилоте, сразу после, как обычно, понимаю, что вопрос не имеет смысла. Какой это будет сюрприз, если о нём знать? Но Тимошенко почему-то отвечает:

— Ты же хотел пешки? — и после паузы предупреждает моё недоумение. — Сюрприз в другом. В чём, не скажу.

Выходим в небольшой холл, украшенный лепниной и фикусами. Настроение поднимается. С пешками я таких дел наворочу. Они только по названию «пешки», а по убойности это тяжёлая фигура на театре военных действий.

— Семён Константиныч, а билеты в какой-нибудь театр у вас можно заказать?

— Легко и просто, — улыбается маршал.

Замечательно! Уже не зря в столицу вырвался.

На улице машины, фыркая моторами, отваливают одна за другой. Отъезжаем и мы.

— Подождите меня здесь, — это я Саше и охране. Уходим в наркомат с Тимошенко.

— Вызови майора Комлева, — Тимошенко командует дежурному и после его звонка из бокового коридора выкатывается майор, комплекцией, лицом и лысиной напрямую отсылающего к образу Колобка.

— Подпишешь бумаги, потом ко мне, — Тимошенко двигает к лестнице и уже с неё меня догоняют его слова. — Двести самолётов тебе отписано, Дмитрий Григорич. Не враз, конечно.

Познаю на себе, что значит «лететь на крыльях любви», поспешая за майором. Любви к наркому Тимошенко, Ставке, нашей авиапромышленности и лично к товарищу Сталину, хе-хе, не подумайте плохого.

В небольшом кабинете майор усаживает меня сбоку к приставленному к главному столу и кладёт стопку документов. Склоняюсь, читаю. О-о-о, первая партия — сорок самолётов, потом пожиже, ручка летает, расставляя автографы… б-дум!!! В голове взрывается что-то крупнокалиберное, и я соскальзываю в чёрный омут без дна.

Дата та же или следующая, время неизвестно.

Камера тюремного типа по неизвестному адресу.

Это я где? Осторожно щупаю шишку на голове слева и назад от макушки. Голова болит слабенько. Жалко не могу время определить, часов уже нет. Если прошло полчаса, то можно своих диверсантов обучить такому удару, — надо, кстати, запомнить место, — ещё раз устанавливаю точные координаты удара. Сознание вон, ущерб здоровью небольшой, тело можно отволочь куда угодно. Полезный навык для взятия языка.

Технично меня приняли. И устроил всё Тимошенко, наверное, не он один, но его участие вне сомнений. А с какого рожна? Вроде старательно и скрупулёзно дорогу ему не перебегал. Хотя очень даже мог бы. Пуха на его рыльце на дедморозовскую бороду хватит.

Расслабленно растягиваюсь на нарах, руки осторожно за голову. Сделать ничего не могу, работать по факту запрещено, что случилось, скоро сами скажут, поэтому можно отдохнуть. С наслаждением потягиваюсь. Расстреляют? Да и хрен с ним! То есть, со мной. Я свою задачу по защите Родины выполнил. Сейчас даже если Кулика поставят на моё место, он не успеет развалить фронт до полного обескровливания вермахта. И кое-кто из моих решительных ребят может пойти на то, чтобы тупо подстрелить его. Есть слабая надежда в этом направлении.

Что у нас сейчас происходит? Вот прямо сейчас или очень скоро?

Войска Гудериана втягиваются в узкую горловину. Миновать её невозможно, боковое охранение увязает в болотах. Поэтому охрана флангов смыкается с авангардом и втекает в горловину. И попадают в огневой «мешок». Пулемётный и ружейный огонь. Артиллерию на этом этапе Анисимов сознательно не планирует использовать. Хитрован! Одобряю! Броневики и лёгкие танки уцелеют? Да и шут с ними!

Главное, втянуть передовую танковую группу в этот мешок. Они должны втянуться, несмотря на ряд жестоких уроков, немцы всё ещё самонадеянны. А там их ждёт огромный сюрприз. Второй слой «мешка». Дюжина зенитных установок, расположившаяся на дуге длиной в километр. Немецкие войска скопятся на двухстах метрах в фокусе дуги.

Фланговый огонь зениток подстрахует гаубичная артиллерия. Анисимов собрал там полсотни стволов всех калибров плюс миномёты.

Сложится может по-разному, но рядом ждут сигнала две эскадрильи штурмовиков. На другом аэродроме три эскадрильи ишачков. И всеми этими силами Анисимов может комбинировать, как ему будет угодно.

Бр-р-р-р! Прохладно становится, но одеяла мне не дали. Ложусь на бок, руки к себе и спать. Пока не заснул, додумываю. Никитина долбит чужая авиация, но спасёт своя. Элементарно. Рычагов пройдётся массовыми бомбёжками и штурмовкой по всем ближайшим аэродромам люфтваффе. Ночью или днём, как ему удобнее. После потери господства в воздухе фон Бок резко заскучает. Вся Германия заскучает.

Что-то не выгорит? У меня ещё козырь в рукаве: массированные бомбёжки кассетными бомбами. Не дивизии, а корпуса целиком будут в землю вбиты. Ресурсов у меня всего на пару таких бомбёжек, поэтому эту карту приберегаю.

Так что пусть меня расстреляют, не страшно. Из 41-го года я сделал 44-ый, сохранив для страны многие миллионы жизней и огромные материальные ресурсы. Так что, прощай, тысячелетний рейх, которому до собственных похорон осталось не более полутора лет.

Конец книги.

Content

Чернов Сергей Двойной генерал [СИ]

Глава 1. Залез в кузов — зовись груздем

Глава 2. Реформация. Комиссары впереди

Глава 3. Тяжело в учении…

Глава 4. На войне нет мелочей

Глава 5. Непустые хлопоты

Глава 6. Всё не так плохо, всё намного хуже

Глава 7. Гладко только на бумаге

Глава 8. Суета сует

Глава 9. В час по чайной ложке

Глава 10. Тяжело в учении…

Глава 11. Тяжело в учении — 2

Глава 12. Ни шатко, ни валко

Глава 13. На последнем круге

Глава 14. Тучи на границе

Глава 15. Горячая встреча

Глава 16. Болт с левой резьбой на ваш блицкриг!

Глава 17. Кого тут надо за хвост дёрнуть?

Глава 18. Атака кобры

Глава 19. Литва

Глава 20. Даугавпилс и всё, что рядом

Глава 21. Бои местного значения

Глава 22. Бои местного значения — 2

Глава 23. Вильнюс, игра в шашки. Дебют

Глава 24. Вильнюс. Миттельшпиль, переходящий в эндшпиль

Глава 25. Юг

Глава 26. Большие учения. Генеральские игры

Глава 27. Провал блицкрига

Глава 28. Эпилог