Филип Пулман

Разрушенный мост

Text copyright © 1995 by Philip Pullman

© Е. Лозовик, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Пролог

Дело было на игровой площадке в школе: кто-то крикнул «Эни-бени-жаба!», и все посмотрели на Джинни, а потом рассмеялись. И потом все время звали ее жабой.

Вечером в ванной Джинни попросила папу, чтобы тот тер мочалкой сильнее.

– Но зачем? – удивился он. – Ты же и так до блеска отмылась.

– Нет, я грязная.

– Ничего ты не грязная, глупышка.

– Но я ведь не такая же, как остальные. Хочу, чтобы моя кожа была того же цвета, что у них. Они меня дразнят жабой.

– Просто у тебя кожа одного цвета, а у них – другого, это нормально, – возразил папа.

«Но почему для меня нормально быть не такой как все?» – хотела спросить Джинни. Ведь даже папина кожа была светлой. Но он поцеловал ее, завернул в полотенце и хорошенько растер. Сначала она не могла говорить, а потом забыла, что собиралась сказать. А называть жабой ее в школе перестали.

1

Гостья

Дело было жарким днем в конце летнего семестра. Джинни уже исполнилось шестнадцать. Она пришла домой из школы и увидела, что папа уже вернулся с работы и разговаривает с незнакомой женщиной. Обычно он приходил только после шести вечера: Джинни к тому времени уже успевала разделаться с домашними заданиями, почистить картошку, приготовить салат или придумать еще что-нибудь на ужин. Папа не предупредил, что сегодня вернется раньше. Джинни услышала голоса, когда вошла на кухню, и тут же почувствовала, как тревожно сжалось сердце.

Они сидели в гостиной. Папа казался озадаченным, его гостья – дама в костюме – улыбнулась и протянула Джинни руку, которую та автоматически пожала.

– Это Венди Стивенс, – сказал папа.

Венди Стивенс была женщиной крупной – Джинни даже назвала бы ее толстой. Копна ее светлых волос была аккуратно уложена в прическу, больше подошедшую бы певице «кантри», фигуру обтягивал темно-синий костюм, щеки были нарумянены, глаза подкрашены, лоб блестел от пота. А еще она постоянно улыбалась, когда говорила. И задавала – очень дружелюбно – множество вопросов о школе, хобби, занятиях спортом, моде и музыке, но из-за этих вопросов Джинни уже через пять минут растерялась и начала сама себе казаться бунтаркой. Папа ушел на кухню; нетрудно было заметить, что он рад возможности сбежать.

– А кто вы? – спросила, наконец, Джинни. – Вы дружите с папой?

– Нет, я работаю в отделе социальных услуг. Не здесь. В Ливерпуле.

– Вы социальный работник? – немедленно преисполнилась подозрений Джинни.

– Отчасти. А что? Ты не любишь социальных работников?

– Я ни с кем из них не знакома. Просто интересно, почему вы задаете все эти вопросы.

– Хочу познакомиться поближе, – улыбнулась Венди.

– Но так мы не познакомимся… Спорт, мода и музыка – все это не определяет меня.

– Еще я знаю о твоем хобби.

– Хобби?

– Рисование. Живопись.

– Это не хобби, – решительно возразила Джинни. – Не хочу показаться грубой, но… зачем вы здесь?

– Тебя это беспокоит?

– Ага. Вы нас проверяете, или что?

– Что я могла бы проверять?

– Ну не знаю.

– И все же?

Джинни решила, что все это какая-то дурацкая игра, но тут одно воспоминание заставило ее вздрогнуть. Совсем недавно в новостях рассказывали о том, как социальные службы не успели вовремя забрать ребенка у агрессивного отца. Был и другой случай: сотрудники увезли ребенка, а позже выяснилось, что его отец ничего такого не сделал. Не потому ли к ним явилась Венди Стивенс? Неужели кто-то решил, что Джинни бьют дома? Они ведь живут без мамы. Вдруг ее хотят разлучить с отцом?

Джинни встала и подошла к окну, выходившему в крохотный палисадник у крыльца и поля, раскинувшиеся до самого моря. С этими социальными работниками не угадаешь. Она не знала, в их ли власти увезти ее, но кажется, они имели право забирать детей у родителей – и не важно, соглашались те на это или были против. Глупость какая-то. Никто ни за что бы не поверил, будто папа может причинить ей боль. Это же невозможно.

– Ты как будто привидение увидела, – сказала Венди Стивенс. – Я настолько тебе не нравлюсь?

Скрипнула дверь: на пороге появился папа, держа в руках поднос с чашками и тарелочками с печеньем. Джинни сразу поняла: что-то не так. Очень хотелось сбежать на пляж, но если остаться, можно будет показать – у них с папой нет никаких проблем. Может, Венди Стивенс увидит это, уйдет и оставит их в покое.

Поэтому она села пить чай со взрослыми: передавала печенье, болтала о школе, а Венди Стивенс в какой-то момент начала поглядывать на часы и собирать документы, которые были у нее в руках. Бумаги постепенно снова перекочевали в вишнево-красную пластиковую папку с зелеными уголками и выцветшей наклейкой «Поддержим шахтеров».

– Приятно было познакомиться с тобой, Джинни, – сказала она, наконец поднимаясь на ноги. – Надеюсь, мы встретимся снова.

Пожав ей руку, Джинни улыбнулась и кивнула, а потом принялась собирать чашки и тарелки, пока папа провожал гостью к припаркованному на улице «Рено».

– Зачем она приходила? – спросила Джинни, стоило ему вернуться. – Задавала все эти вопросы. Исключительно дурацкие: про музыку и прочую ерунду. Как будто пыталась меня опекать.

– Может, это моя новая подружка.

– Нет, у тебя вкус получше.

Папа улыбнулся, но ощущение беды никуда не делось. Подойдя к раковине, он начал мыть посуду.

– Так в чем дело? – настаивала Джинни.

– Ничего особенного… Помнишь, мы раньше жили в Ливерпуле?

– В том подвальчике, где тебе приходилось спать рядом с холодильником?

– С холодильником? Нет, холодильник был в Хаммерсмите. А в Ливерпуле социальные работники помогали нам с тобой, когда я допоздна задерживался на работе. Там было что-то вроде яслей. Венди Как-Ее-Там работала в них и запомнила тебя.

– Вряд ли она проделала весь этот путь ради возможности снова повидаться со мной.

– Нет, мы пока не настолько знамениты. Она ехала с конференции в Аберистуите и заглянула узнать, как дела. Не более.

«Да ну конечно», – подумала Джинни, но вслух ничего не сказала. Просто вернулась в гостиную, достала учебники и принялась за последнюю домашнюю работу по французскому языку. Впереди маячил экзамен.

* * *

Французский занимал особое место в ее сердце, наравне с живописью. Джинни считала его своим родным языком – и языком своих родных. На нем говорила ее мать. Она умерла через неделю после родов, так что Джинни выучила французский не благодаря ей, но все равно очень им гордилась, как гордилась и матерью, и цветом кожи, и своим необычным происхождением. Ее отец был белым англичанином, мать приехала с Гаити, где говорили на французском и креольском, поэтому Джинни подошла к изучению языка с любовью и рвением: он будто принадлежал ей, как принадлежал валлийский остальным детям в школе. Она и валлийский добросовестно учила, но он казался ломаным и чужим. Говоря на французском, Джинни чувствовала себя дома.

Поэтому заданные на дом упражнения она обычно выполняла с удовольствием, представляя мысленно день, когда будет знать язык идеально и отправится в Париж – изучать искусство или на Гаити – искать дальних родственников. Обычно, но не сегодня. Сегодня что-то было не так. Папа что-то недоговаривал.

Джинни смотрела вдаль, на песчаные дюны, тянувшиеся в полутора километрах от дома, и гадала, не мог ли кто-то пожаловаться на отца в социальную службу. Наверное, все дело в этом. Но кто, соседи? Мистер и миссис Прайс, начальник станции на пенсии и его жена-инвалид? Лакстоны, державшие домашнюю гостиницу? Конечно нет. Они хорошие люди. Глупо все это. Джинни вернулась к заданию, а до ее слуха с кухни, где готовил папа, доносились звуки радио, стук ножа по разделочной доске и шум закипающего чайника.

* * *

Папе Джинни принадлежал небольшой бизнес: он устанавливал компьютерные системы на фабриках и в офисах и обслуживал те, что уже были установлены. После того как мать Джинни умерла, он так и не женился. В свои тридцать семь он выглядел так, будто перенесся в наше время из другой эпохи: назвать его красивым было нельзя, но с возрастом он приобрел шарм, который был присущ звездам кино тридцатых и сороковых годов. Он носил бороду и, если добавить к ней пеструю повязку на голову, золотую серьгу в ухе и зажатый в зубах кинжал, можно было бы хоть сейчас играть в «Пирате» вместе с Джином Келли. Джинни видела этот фильм по телевизору на Рождество.

Джинни с отцом были очень близки, почти как брат с сестрой, как равные. Он гордился ею – ее талантом, ее усердием. Она, в свою очередь, гордилась отцом: его энергичностью и привлекательностью. У него было множество девушек. Джинни привыкла считать их его компанией для завтрака, в детстве, спускаясь вниз утром, она то и дело заставала на кухне странных женщин. Первое время она была уверена, что они приходят к завтраку. Потом поняла: они завтракают потому, что оставались на ночь, однако зачем именно, она не понимала, пока случайных девушек не сменила одна. Ее звали Холли, и она задержалась на полгода. Джинни, чувствуя, что нужно же иметь уважение, даже спросила, не собираются ли они с папой пожениться. Вскоре после этого Холли исчезла.

Ревности к ним Джинни не испытывала: отец всегда находил занятие и для нее. С одной из случайных спутниц он отправился на обед – и взял дочь с собой, чтобы та училась жизни. Для другой Джинни помогла выбрать подарок на день рождения. А еще они с папой постоянно обсуждали всех этих девушек: Анну, которая обожала тосты с беконом, Терезу, которая почти ничего не ела, Мейр, которая в ду́ше пела гимны.

Все они, конечно, были белыми. Джинни и не ожидала, что ее отец будет искать свою новую любовь среди темнокожих только потому, что такой была мама – в этой части Уэльса вообще непросто было найти людей с другим цветом кожи, – но когда обстоятельства начинали давить на нее, это было частью ее ноши. Ничего не менялось: она так и оставалась черной девочкой в мире белых, с тех самых пор, как ей впервые об этом напомнили. О, та считалочка про «эни-бени-жабу»… От одного воспоминания в груди Джинни разгоралась ярость. Но эта проблема не требовала срочного решения. Пока не требовала, но Джинни уже исполнилось шестнадцать и, хотя она считала себя симпатичной, и папа твердил то же самое, и подруги, но парни… Парни были тру́сами. Ни один из них не решался выделиться из толпы и встречаться с темнокожей девчонкой. Джинни прекрасно это понимала. Ни один так и не позвал ее на свидание. Да если бы и позвал, все равно ничего бы не вышло, ведь они продолжали бы чувствовать себя не такими как все, это вечно примешивалось бы к их отношениям. Джинни удалось отогнать эту мысль, спрятать ее подальше, но она никуда не делась и дожидалась своего часа. Однажды эту проблему придется как-то решать.

– Ужин готов, – окликнул ее из кухни отец.

– Я не голодна, – тихо ответила она, но все равно села за стол. И спросила, глядя поверх разделявшего их каре из ягненка и салата: – Зачем она приходила?

– Просто ехала мимо.

– Но к нам нельзя заехать по дороге из Аберистуита в Ливерпуль.

– Наверное, на выходные собиралась куда-то еще. Как знать? И какое нам дело?

– Мне она показалась глупой.

– Думаю, она это заметила.

– В каком смысле?

– Ты была не слишком тактична.

– Я?

– И смотрела на нее, как на ядовитую змею.

– Неправда…

– Впрочем, вряд ли это имеет значение. Не думаю, что она еще у нас появится.

– У нее было очень много документов. Они имеют какое-то отношение ко мне?

– Конечно нет. Салат доедать будешь?

* * *

Когда обед был закончен, Джинни помыла посуду, а потом ушла на улицу: вниз по дороге, ведущей к пляжу. Так уж получилось, что их дом – и два соседних – стоял на короткой улочке, которая вела от главной дороги прямо к морю. По одну ее сторону перекатывались бесконечными волнами поросшие травой высокие холмы – еще не горы, но так похоже. По другую тянулось побережье, мир магии и красоты, царство, в котором Джинни чувствовала себя королевой.

Участок между главной дорогой и морем был примерно полтора километра в ширину и напоминал слоеный пирог: сразу за насыпью начиналось поле, ограниченное с одной стороны улицей, на которой стоял дом Джинни. За домом тянулось другое поле – его пересекала железная дорога, а после – еще поле, до самых песчаных дюн и прятавшегося за ними пляжа. По правую руку можно было найти парковку, маленький магазин и крошечную стоянку для трейлеров – из дома ее не было видно. Слева впадала в море речушка, которая брала начало в холмах несколькими километрами выше и мягко катила свои воды среди скал, чтобы здесь, внизу, разлиться и замедлиться, образуя лагуну. За ней тянулись дюны – далеко, до самого горизонта, где можно было разглядеть полоску аэродрома и изредка мелькавшие там серебряные крылья самолетов, поднимавшихся в воздух и исчезавших над морем. Весь этот мир – от взлетной полосы до стоянки для трейлеров, от главной дороги до края моря – принадлежал Джинни.

Во-первых, потому что она отлично знала эти места, за годы жизни здесь изучив каждый сантиметр этого слоеного пирога, этого маленького мирка на границе холмов и моря. Во-вторых, она рисовала его, целиком перенеся на холст: от насекомых на каменных стенах, сложенных без раствора, до руин церкви, наполовину засыпанных песком, и маленького мостика, по которому железная дорога перебиралась через широкое устье реки. И наконец, он принадлежал ей потому, что Джинни его любила. Каждый, кто входил в этот мир, становился ее подданным, даже не зная об этом, и был обязан любить ее, незримо свидетельствуя свое почтение. В королевстве Джинни запрещены были неприятности: она отвечала за это и пресекала их на корню.

Вот и сейчас, спускаясь вниз по улице, она осматривала окружающий пейзаж, будто дозорный: округлые камни в древней кладке стен, покрытые мхом и серые от времени, стебли травы на поле, высохшие и порыжевшие из-за жары, задержавшейся на много недель, медное солнце, которое через час или два скроется наконец в морской пучине. Все на месте, все так, как до́лжно.

На пляже было еще довольно многолюдно, хотя многие отдыхающие уже начали складывать засыпанные песком корзинки для пикника, мокрые полотенца и засаленные, масляные бутылочки со средством для загара, готовясь не спеша выдвигаться в сторону парковки. Джинни побрела по мягкому песку направо, к подтопленной приливом части берега, где в воде копошились дети, упорно пытавшиеся поймать крохотных прозрачных креветок, крабов и морских звезд. Все вокруг было залито мягким закатным светом, и море тихонько накатывало крошечными волнами на покатый берег.

– Джинни!

Скорее театральный громкий шепот, чем оклик, так что голос сразу не узнать, но тут кто-то лениво поднял руку и помахал ей со склона дюны, поднимавшейся с правой стороны.

– Энди! Ты чего вернулся?

Она опустилась на колени подле него, расплывшись в широкой улыбке и слишком обрадованная его появлением, чтобы сделать что-то еще. Энди был на два года старше – это ужасно много, конечно, – бросил учебу в прошлом семестре и куда-то уехал. В школе, полной белых детей, он был единственным темнокожим. Вечно окутанный тайной, вечно окруженный флером очарования, Энди казался то ли существом из другого мира, то ли мошенником. Его кожа была гораздо темнее, чем у Джинни: его родные папа и мама оба были из Африки, но мальчика усыновила белая пара, жившая в городке километрах в двенадцати к югу. Это объединяло их – и Джинни, и Энди росли, чувствуя себя белыми, но оставаясь черными.

По-настоящему они начали общаться только в прошлом году, а потом Энди исчез. И теперь вот вернулся. Джинни от радости даже растерялась, не зная, что сказать.

– Как вообще дела? – спросил он, откидываясь на спину и закладывая руки за голову. – Нашла себе парня?

– Отстань, не нужен мне парень. Где ты был?

– В Бристоле. В кулинарном училище. Теперь все умею. Майонез, вино, тушеное мясо. Открывать банки с сардинами. Все могу.

– Получается, учеба закончилась?

– Нет. Но я закончил. Может, вернусь когда-нибудь и еще чему-то поучусь, но пока мне предложили работу в «Замке».

– В замке? – переспросила Джинни. В маленьком городке в паре километров вверх по побережью, действительно, были руины какого-то замка, но вряд ли там кто-то работал.

– В отеле «Замок». На кухне. Будет отлично. Карлос, их шеф-повар, знает тысячу и один способ мошенничества и обмана… У меня будет трейлер, представляешь?

– Трейлер? Ты не дома жить будешь?

– Все сложно. Родители не знают, что я вернулся. Поэтому мы с Дафиддом Льюисом, тем парнем из гаража, собираемся вместе купить трейлер. Поставим его в поле старика Алстона, во-он там.

Джинни не была знакома с приемными родителями Энди, но, по слухам, они были пожилыми и строгими. Куда лучше будет, если он поселится сразу за дюнами. Джинни даже знала, о каком поле идет речь: оно принадлежало самому богатому человеку графства, владельцу заводов, магазинов садовых товаров и типографий. Ее отец выполнял для него какую-то работу. На том поле должны были построить дом, но дело шло медленно. Каждые несколько недель туда приезжали грузовики с досками, кирпичами, трубами. Потом они уезжали снова. К тому моменту, как на площадке появлялись строители, половина материалов успевала куда-то деться. Но никого это, казалось, не беспокоило.

– А он знает? – спросила Джинни.

– Кто, старик Алстон? Нет, и не узнает. Эх, Джин, этим летом мы повеселимся, вот увидишь… Ого, ну-ка, берегись!

Он перекатился на живот, отвернувшись от пляжа, и снова пристроил голову на руки.

– В чем дело? – Джинни огляделась, пытаясь понять, от кого он прячется.

– Тот парень внизу, в кожаной куртке, – прошептал Энди. – С большим пузом.

По песку у основания дюны ковылял мужчина. Он был тучным, и кожаная куртка только добавляла ему объема, но внимание привлекало даже не это, а его голова. Она выглядела непропорционально большой, черты лица казались слишком грубыми, слишком крупными, как у великана, а губы, брови и редкие сальные волосы были одного и того же странного песочного цвета.

– Что он делает? – тихо спросил Энди.

– Остановился. Смотрит в другую сторону. Теперь идет наверх, к парковке. Все, ушел. Кто это?

– Джо Чикаго, – Энди снова перекатился на спину. – Бандит. Из Аберистуита.

Джинни рассмеялась. Надо же, бандит, да еще по имени Джо Чикаго, из Аберистуита. Но Энди покачал головой.

– Ничего смешного.

– И где же его банда?

– У него нет банды.

– Если ты бандит, у тебя должна быть банда!

– Может быть. Но у него нет. Он одиночка.

– И почему он охотится за тобой?

– Ну… – Энди пожал плечами, и Джинни впервые за годы знакомства увидела на его лице смущение. Это выражение настолько ему не подходило, что на мгновение ей показалось, будто Энди напуган. Но это же невозможно, верно? Энди ничего не боится.

И все прошло – словно облачко на секунду закрыло солнце и исчезло. Энди снова сел рядом с ней, как будто ничего и не случилось.

– Теперь скажи мне, – начал он, отряхивая колени, – не нужна ли тебе работа?

– На каникулах будет нужна. Не откажусь. А что за работа?

– В яхт-клубе. Энджи Лайм ищет кого-то, чтобы помогать на кухне, накрывать столы, и все такое. Я предложил свои услуги, но ты же знаешь, я человек занятой, да и нервничать мне нельзя. Вдруг переволнуюсь и умру.

Джинни подумала, что не родился еще человек, который с меньшей вероятностью умер бы от волнения, чем Энди, но промолчала.

– Ладно, – сказала она, – рисковать не стоит, конечно. Помощь нужна каждый день?

– По вечерам. С шести до восьми. Я тогда скажу ей, что ты согласна, да? Все равно потом туда заходить буду. Собираюсь всех тут обойти, собрать свою стаю, выдать каждому дозу Энди.

– Да, предупреди ее. Я потом тоже зайду. Здорово!

Яхт-клуб находился прямо в устье реки и не имел отношения к яхтам и клубам – это был ресторан. Но жители Уэльса славились своей изобретательностью в выборе названий. Энджи Лайм, например, была вовсе даже не Лайм. Ее мужа звали Гарри Уильямс, но так его никто не называл. Все звали его Гарри Лайм, как того парня из романа «Третий человек»[1]. И жену прозвали соответственно. Яхт-клуб принадлежал им уже год или около того. Джинни с отцом заходили туда перекусить: ресторан был маленький, уютный и больше напоминал закусочную. Энджи отлично готовила. Работать там будет здорово. И здорово, что рядом будет Энди. В маленьком прибрежном королевстве Джинни все вдруг стало складываться замечательно, просто отлично, как и должно было быть. Последние загорающие потянулись по мягкому песку в сторону машин, волны тихо бились о берег, солнце тонуло за горизонтом в кроваво-красном небе.

* * *

– Пап, помнишь Энди?

– Энди Эванса? Я его видел сегодня. Он болтал о чем-то в гараже с Дафиддом. А что?

– Он сказал, что в яхт-клубе нужна помощница на кухню, и я согласилась там поработать. По вечерам.

– Что, весь вечер? Мы же совсем не будем видеться.

Час был уже поздний. Папа лежал в гамаке под ночным небом, а из открытого окна лилась музыка Моцарта и свет, подсвечивавший снизу листья дерева. Он часто там лежал. Иногда даже спал там ночью. Иногда и Джинни присоединялась к нему: вытаскивала под звезды матрас и пуховое одеяло. Сегодня тоже можно было бы так сделать, но после визита Венди Стивенс между ними будто пролегла пропасть.

Джинни до предела откинула спинку шезлонга и села рядом с отцом, разглядывая крону дерева, казавшуюся светло-голубой на фоне черного бархата ночного неба.

– Это только с шести до восьми, – объяснила она.

– Тогда нормально. Ты сама-то этого хочешь?

– Ага. Поэтому и согласилась.

– Молодец. Сколько заплатят?

– Не знаю, мы еще не обсуждали.

– Цыплят будем позже считать?

– Наверное.

Так они и сидели вместе, в молчании, еще несколько минут. Запись Моцарта подошла к концу, пленка щелкнула, музыка стихла.

– Тебе бы плеер и наушники, – сказала Джинни. – Чтобы не вставать каждый раз и не переворачивать кассету.

– Мне и не нужно. Я просто попрошу тебя – очень вежливо, – и ты все сделаешь.

– Размечтался, – рассмеялась она, вставая.

– Конечно.

– Просто перевернуть?

– Нет. Поставь ноктюрны Шопена. В исполнении Рубинштейна.

Джинни зашла в дом, отыскала кассету и поставила в проигрыватель.

– И все же с наушниками было бы проще, – заметила она, возвращаясь к шезлонгу.

– Не хочу отключаться от окружающего мира. Хочу слышать музыку, которая мягко играет где-то на расстоянии, а вокруг царит ночь. Как будто она звучит из открытого окна большого дома на другой стороне озера.

– Ха! Ну ты и придумал, – фыркнула Джинни, хотя на самом деле этот образ ей очень понравился. Так легко было воссоздать его перед внутренним взором, написать, словно картину. Вот он обретает форму, и воображение работает так легко, обращаясь к сохранившимся в памяти изображениям зданий в классическом стиле, лужайкам перед ними. Бликам света на темной воде. Людей она запоминала плохо, а вот вещи – легко. Стоит только подумать о предмете или месте, как их детальное изображение – текстуры, размеры, тени – возникают в ее голове. Джинни так много о себе не знала; не знала она и о том, насколько это редкий дар, хотя уже начинала, пожалуй, догадываться.

Теплая ночь обнимала ее, пока она лежала в волшебном круге света под старым деревом, а ноктюрны Шопена плыли в воздухе над воображаемым озером. Рядом в гамаке лежал отец, и в эти минуты она чувствовала себя невероятно богатой. В мире столько всего – и столько всего странного, но они с папой так хорошо понимают друг друга – и так будет отныне и вовеки веков.

2

Сестра Рианнон

Рианнон Калверт, лучшая подруга Джинни, зашла к ней в гости в первый день летних каникул и рассказала странную историю.

Она жила в городе в нескольких километрах вверх по побережью; ее родители держали кафе под названием «Дракон». Джинни они нравились. Мистер Калверт был человеком энергичным и эксцентричным, то и дело поддававшимся импульсивным увлечениям. Он то начинал заниматься парусным спортом, то учился играть на гитаре, вкладываясь в каждое занятие со всей возможной страстью на протяжении нескольких месяцев, а потом так же неожиданно его бросая. В противоположность ему миссис Калверт была дамой разумной и терпеливой. Джинни нравилось бывать у них, потому что это была настоящая семья, в которой были папа и мама. Рианнон – тщеславная, ленивая, добрая и смешная – тоже ей нравилась.

Был разгар дня, понедельник, папа уже ушел на работу, а Джинни и Рианнон отправились на пляж и попытались искупаться в прохладной воде, а потом некоторое время жарились в лучах обжигающего солнца, прежде чем медленно вернуться в дом и расположиться в саду.

Рианнон устроилась в гамаке, ее длинные темные волосы шелковым водопадом спускались через его край. Джинни не раз пыталась нарисовать подругу, но так и не смогла передать на бумаге ее мягкую и ленивую грацию. Для этого, наверное, надо быть кем-то вроде Эдварда Бёрн-Джонса (Джинни только что прочитала о нем в книге о прерафаэлитах). Сама она предпочитала Пикассо и Ван-Гога. Вот только и они тоже не смогли бы нарисовать Рианнон. Что ж, нужно продолжать попытки.

Они лежали под деревом и вели ленивую беседу, как вдруг Рианнон воскликнула:

– Слушай! Я только что вспомнила, о чем хотела тебе рассказать. Мне вчера сестра звонила.

– Сестра? Я даже не знала, что у тебя есть сестра! – удивилась Джинни. Ей всегда казалось, что Рианнон, как и сама она, – единственный ребенок в семье.

– Ну да, просто родители никогда о ней не говорят. Она намного старше меня, ей двадцать шесть или что-то вроде того. И она ушла из дома, точнее, ее, по-моему, выгнали. Я была маленькой, когда она сильно поссорилась с родителями. Они ужасно ругались. Не знаю, в чем была причина, но с тех пор о моей сестре дома и не вспоминают…

– Ничего себе, – пробормотала Джинни, пытаясь представить, что же это за ссора должна была быть такая. – А как ее зовут? И почему она звонила?

– Ее зовут Хелен. И между прочим, она звонила, чтобы спросить о тебе.

Джинни даже села ровнее, пытаясь разглядеть лицо Рианнон и понять, не шутит ли она. Но та развалилась в гамаке, свесив руку и теребя пальцами стебли сухой травы внизу и щурясь из-под ресниц на подсвеченную солнцем листву. Почувствовав взгляд подруги, она повернулась к Джинни.

– Честное слово! Мама сняла трубку, но не узнала голос Хелен. Ничего удивительного, по-моему. И заглянула в гостиную, чтобы позвать меня к телефону. Ну, и я подошла и закрыла за собой дверь. Думала, это Питер, он обещал позвонить. И тут слышу в трубке незнакомый женский голос. «Слушай, – говорит она, – постарайся не удивляться, я не хочу, чтобы родители знали, кто звонил. Это Хелен, твоя сестра». Боже мой, я даже не сразу сообразила, что ответить. Ощущение было такое, будто мне с того света звонят. Я спросила: «Где ты?» Она сказала, что дома, в Портафоне.

Портафон находился километрах в тридцати вверх по побережью. Теперь Джинни сидела очень прямо, устремив на Рианнон сияющие глаза.

– И ты даже не знала, что она там живет?

– Говорю тебе, мы вообще о ней не говорим. Я даже не знала, жива ли она. Хелен дала мне свой адрес: дом 12 на Юбилейной аллее. И еще она замужем. Ее мужа зовут Бенни как-его-там… Мередит, что ли. Продает пластиковые окна. А она работает в архитектурном бюро. Детей у них нет. Хелен мне много чего еще рассказала, мне показалось, она очень милая и дружелюбная. Даже сложно было поверить, с кем я разговариваю. И она постоянно спрашивала: «Они точно нас не подслушивают? Точно не слышат?» Как будто боялась.

– Боялась? Мне трудно представить, чтобы кто-то боялся твоих папу и маму. Ну а обо мне она что сказала?

– Точно! Я как раз к этому веду. Она спросила, в каком я классе, я ответила, и тогда она поинтересовалась, знаю ли я девочку по имени Джинни Говард. Я сказала, что знаю, а она спросила… – Рианнон на мгновение умолкла, то ли устраиваясь поудобнее, то ли стараясь не смотреть Джинни в глаза. – Она просила, не приемная ли ты?

– Что?

– Это она так сказала. Я ответила: «Нет! Конечно, нет». И рассказала ей то, что ты мне рассказывала, про твою маму и все прочее…

– Но почему она вообще этим интересовалась? – удивилась Джинни. – И откуда узнала обо мне?

– Я ее тоже об этом спросила. Хелен объяснила, что виделась с твоим отцом. И ей стало любопытно. Может, твой папа ей понравился. Слушай, а ведь если она уйдет к нему от своего мужа, тебе придется называть меня тетей.

Джинни улыбнулась, хотя все это вызвало в ее душе сложные чувства. Кто-то, наверное, нашел бы в этой истории источник для гордости – кто-то, уверенный в себе. Мы ведь часто расспрашиваем о людях, которых находим привлекательными или интересными. Рианнон точно гордилась бы таким вниманием. Но Джинни почудилась угроза.

Тут она поняла, что подруга еще не закончила. Подняв глаза, Джинни увидела на ее щеках румянец смущения.

– Понимаешь, потом она спросила… – Рианнон умолкла. – Спросила странную вещь, ты мне и не поверишь. Она спросила, правда ли, что твой папа сидел в тюрьме.

Теперь Джинни окончательно растерялась. Она поняла, что даже рот открыла от удивления, и даже подумала: «Ну надо же, оказывается, в таких ситуациях и правда челюсть отвисает», но так и не нашлась, что сказать.

– Я ей, разумеется, сказала, что это глупость какая-то, – продолжала Рианнон, – а она ответила, что так и думала, и это не слишком похоже на правду. Что-то такое. И я спросила, с чего она вообще это взяла, но Хелен сказала только, будто слышала что-то такое в городе. А потом пришла мама, и мне пришлось попрощаться.

– В тюрьме? – повторила Джинни. – Ерунда. За что? Что он мог такого сделать?

– Не знаю! И Хелен не знала. Просто услышала и решила выяснить подробности. Наверное, какая-то ошибка. Ой, и еще! Папа спрашивает, не нужна ли тебе работа. Только по утрам: кофе варить и столы накрывать к обеду.

– Что-то все сразу решили мне работу предложить.

– А кто еще?

– Яхт-клуб. Энди вернулся, ты знала? Энди Эванс. Он мне и рассказал. Буду работать там по вечерам.

– Только папе не говори. Он думает, Гарри Лайм пытается увести наших клиентов. Ну знаешь, как ему иногда взбредет что-то в голову… Мама считает это безумием, потому что у нас совершенно разные посетители, а Энджи Лайм и правда отлично готовит. Значит, будешь работать в «Драконе»? Там ничего сложного.

– Ага. Скажи ему, что я согласна. И спасибо. Когда приступать?

– Если хочешь, можно прямо завтра.

– Здорово. Рианнон, слушай, а твоя сестра еще будет звонить?

– Не знаю. Может быть. Я бы хотела с ней встретиться, но страшновато, понимаешь?

– Я тоже хотела бы с ней встретиться.

– Ой, но я вообще не должна была тебе все это рассказывать. Она так и сказала: «Не говори Джинни». Поэтому…

– Но я хочу понять, почему она спрашивала обо всем этом! Не у папы же узнавать!

– Конечно нет. Забудь. Не обращай внимания.

* * *

Не обращать внимания?

Не получится. В тот вечер, уже после ухода Рианнон, когда отец вернулся с работы, Джинни посмотрела на него другими глазами. Пытаясь представить его преступником. У нее не вышло; не было такого преступления, которое он смог бы совершить. А потом, в первый раз за неделю, она вспомнила о визите Венди Стивенс, сотрудницы социальной службы, и о том, как эта гостья заставила ее волноваться. В этом контексте сложно было не обращать внимания на странные разговоры о том, что ее отец сидел в тюрьме.

В тот вечер началась ее работа в яхт-клубе, поэтому они с отцом не смогли поужинать вместе. Джинни сказала, что перекусит, когда вернется, и вышла на улицу. Повернула возле парковки налево и оказалась на поле, усеянном колючими кустиками дрока и песчаного тростника, тут и там попадались небольшие впадины, похожие на лунки для гольфа. Поле тянулось до самого устья реки, где в маленькой гавани у железнодорожной станции приютился яхт-клуб. Вечер был жаркий, солнце заливало светом покатые холмы за главной дорогой, а безоблачное небо над ними казалось ярко-голубым. Ленивые толстые лохматые овцы, завидев ее, неспешно отходили в сторону. Теплые огни гавани, тишина… Таким было ее королевство. Здесь Джинни была дома.

Гарри Лайм, обладатель голубых глаз и длинных ресниц, был молод, невысок и коренаст. Они с Энджи были амбициозны и мечтали, что их ресторан станет знаменит. Но это не мешало им веселиться и быть дружелюбными. Ростом Энджи была под стать мужу, но смешило ее другое. Она была остроумнее Гарри, циничнее и практичнее. И отвечала за порядок на кухне, пока Гарри занимался залом. У них работали двое студентов, которые обслуживали столы, пожилая посудомойщица и девочка по имени Гвен, помогавшая Энджи на кухне. Джинни должна была накрывать столы, складывать салфетки, следить, чтобы сырные тарелки и плошки с печеньем регулярно обновлялись, посыпать блюда зеленым луком и стружкой сельдерея, приносить соль и перец и выполнять любые поручения Гарри и Энджи. Джинни очень быстро поняла, что эта работа ей по душе. Ей нравилась атмосфера на кухне: здесь было чисто и жарко, кипели работа и энергия, и кто-нибудь непременно то от души ругался, то вдруг затягивал песню. Ей нравились оба обеденных зала: главный – просторный и прохладный, окна которого выходили на яхты, реку и маленький деревянный железнодорожный мост, и малый, где находился бар, вечно утопающий в клубах дыма. Гарри метался между ними, демонстрируя широкую улыбку и отсутствие зуба, машинально забрасывая в рот одну оливку за другой и постоянно подтягивая норовившие сползти брюки.

* * *

Спустя полчаса Джинни настолько освоилась, что смогла рассказать Гарри и Энджи, что собирается работать и в «Драконе» тоже.

– Этот чудак Калверт настоящий псих, – заметил Гарри. – Тебе так не кажется, дорогая?

– Если и не был до того, как ты начал всем об этом твердить, то теперь точно стал, – ответила Энджи, помешивая какой-то соус.

– Да перестань! Ты бы слышала, что он говорит о нашем ресторане. Клянусь, это очень обидно. И знаешь, что я видел у него в кафе пару дней назад? Я просто мимо шел и заглянул в окно, а там все стены картинами увешаны!

Мистер Калверт увлекся живописью совсем недавно. Джинни решила заступиться за него, хотя считала, что его картины просто чудовищны.

– Он их сам рисует, – сказала она. – Они…

– Сам?! – поразился Гарри. – Он рисует картины и вешает их в своем кафе?

– Он их так продает, – объяснила Джинни. – На каждой есть ценник.

– Что? Серьезно, продает? Разве они хорошие?

– Ну…

– Не смей мне врать, – предупредила Энджи. – Я сразу замечу.

– И сколько он за них просит? – не унимался Гарри.

– Обычно, фунтов сорок или пятьдесят.

Джинни нарезала багеты и раскладывала ломтики в маленькие хлебные корзинки. Гарри задумчиво взял один и принялся отщипывать от него кусочки, явно поглощенный мыслями о картинах мистера Калверта.

– И что, кто-то покупает? – спросил он, закидывая хлеб в рот.

– Не знаю. Завтра спрошу.

– Ты только посмотри на себя! Ну и поросенок, – вмешалась Энджи, обращаясь к мужу. – Весь в крошках. Уходи отсюда и займись делом! Давай же!

Подмигнув Джинни и отправив в рот еще кусочек хлеба, Гарри Лайм ушел с кухни, забыв лимон, за которым приходил. Энджи заметила его на столе и попросила Джинни отнести лимон в бар.

– Вот балбес! Он и штаны свои забудет, если их к нему не пришить.

Когда Джинни вернулась, в кухне был кое-кто еще. Он сидел за столом и быстрыми, аккуратными движениями нарезал морковь на маленькие, размером со спичечную головку, кусочки.

– Энди! – радостно воскликнула она. – Ты что здесь делаешь? Неужели уволился из «Замка»?

– Получил отставку. Ничего страшного, все справедливо. Я был следующим в списке. Передай тарелку.

– В каком списке? – Джинни села рядом и стала заполнять мельнички для соли и перца.

– Карлос, шеф-повар, увольняет людей в определенной последовательности: кто раньше пришел, раньше и вылетает. Иногда его мошеннические схемы раскрывают, и тогда он ищет виноватых. Тех, кто будет наказан. Боже, видела бы ты нас вчера вечером. Мы все собрались, а он приготовил глинтвейн…

– Глинтвейн летом? – удивилась Энджи.

– Что такое глинтвейн? – спросила Джинни.

– Вино со специями. Подогреваешь, добавляешь корицу, гвоздику и прочее и пьешь после катания на лыжах. Я знаю, для лета этот напиток не подходит, но Карлос же ненормальный. Совершенно чокнутый. Отправил меня в бар за портвейном, чтобы, как он говорит, «сделать покрепче». А в бар пришлось идти потому, что босс поставил новый замок на винный погреб, и Карлос еще не подобрал ключи, но дай время – подберет. Ну так вот, иду я в бар, а там Барри, пьяный в дымину, дает мне вместо портвейна бренди. «Бренди для моего доброго друга Карлоса, – так и сказал. – Отнеси ему бренди». Я и принес. Карлос взял бутылку и говорит: «Смотрите, парни, отличный валлийский портвейн. Сейчас согреем вас изнутри». А мы, надо сказать, к тому моменту и так уже неплохо разогрелись, пот с нас в три ручья лил. В общем, разливает он спиртное – мне кажется, это был «Реми Мартин» или что-то такое же приятное, – снимает с газовой горелки кочергу… и сует ее внутрь. Кочерга, понятно, раскалена докрасна, поэтому как только она касается напитка – вжух! Пары́ вспыхивают. Пламя аж до потолка, у Карлоса брови сгорели, официанты визжат от ужаса… И тут входит наш босс. «Что происходит? О, великий боже! Боже! Что случилось?» – спрашивает он, и тут Карлос тычет в мою сторону кочергой. И говорит: «Ох уж этот персонал, им бы только развлекаться. Ладно еще пока ножи глотали, хотя и это плохо, но теперь они огнем плюются». «Вон! – кричит, конечно, босс. – Пошел вон!»

– Удивительно, что их ресторан вообще еще существует, – заметила Энджи.

– Такая вот история, – подытожил Энди. – Но было весело. Карлос дал мне с собой половину копченого лосося. Пришлось ее к ноге привязать, чтобы вынести мимо швейцара. Мы с Дафиддом теперь только им и питаемся – и еще фасолью. В среду перевезем трейлер на пляж. Заходи.

– Зайду, – пообещала Джинни.

Последние лучи заходящего солнца били в открытую дверь, кухня тонула в их золотистых отблесках, и все было замечательно. Энди вернулся, значит, все хорошо.

Утром, помогая в «Драконе», Джинни присмотрелась к работам мистера Калверта. Он обожал научную фантастику, и это нашло отражение в сюжетах его картин: на них были изображены женщины в бронзовых корсетах, сражавшиеся с гигантскими зелеными ящерицами, или закаты на Юпитере, отличительной особенностью которых были длинные грязно-фиолетовые тени, протянувшиеся в совершенно неправильном направлении. Цвета были такими яркими и неуместными, что Джинни неприятно было даже просто смотреть на них. К тому же по опыту она прекрасно знала: рисовать людей непросто, но, если как следует присмотреться и как следует попытаться, рано или поздно ты поймешь устройство человеческого тела. Однако картины мистера Калверта доказывали обратное. При этом все они носили гордые названия вроде «Космическая академия» или «Восход Драконов». Джинни и монетки бы за них пожалела, но на картинах были небольшие ценники: 40 фунтов, 50 фунтов…

Мистер Калверт ей нравился, поэтому приходилось притворяться, будто ей нравятся и его работы.

Впрочем, в тот день у нее на уме было совершенно другое, кое-что, о чем не следовало рассказывать Рианнон. Смена заканчивалась в полдень, и Джинни тут же убежала из ресторана и спустилась по склону холма к станции. Времени оставалось как раз достаточно, чтобы успеть на дневной поезд до Портафона.

Без четверти час она уже была на месте. Вокзал находился рядом с гаванью, где когда-то сновали рабочие, разгружая груз сланца с кораблей. Теперь тут сновали дорогие прогулочные яхты. Побродив немного вокруг, Джинни присела на швартовую тумбу, чтобы съесть жаренную картошку и яблоко, а потом отправилась на поиски Юбилейной аллеи.

Она не слишком хорошо представляла, о чем будет говорить с сестрой Рианнон. И не знала даже, хочет ли вообще этого разговора. Сердце колотилось как перед выходом на сцену, то и дело накатывало беспокойство. Отыскав на мощенной сланцевыми плитками аллее нужный дом, Джинни прошла мимо – до конца улицы, прежде чем смогла собраться с духом.

Вернувшись, она позвонила в звонок. Узкий садик перед домом выглядел очень ухоженным, дорожку обрамляли кустики яркой герани. На окнах – в отличие от остальных домов на этой улице, – не было занавесок, видно было, что и внутри все такое же аккуратное и ухоженное.

Дверь открылась. На пороге показалась женщина. Она прищурилась от яркого солнечного света, прикрыла рукой глаза и тут же удивленно отшатнулась.

– Вы миссис Мередит? – спросила Джинни. – Сестра Рианнон?

Хелен Мередит выдохнула и провела рукой по темным волосам. Джинни она узнала и теперь явно была потрясена.

– Заходи, – сказала она, наконец, отступая в узкий коридор. – Итак… Ты Джинни, верно? Боже, прости за мое… Просто я очень удивилась, только и всего. Она тебе рассказала, да?

– Она моя подруга.

Джинни шагнула в дом, и Хелен закрыла за ней дверь. Наступило неловкое молчание, потом они обе заговорили одновременно. Джинни сказала:

– Простите, говорите вы.

– Я хотела предложить тебе кофе или еще чего-нибудь.

– Спасибо! Да, я бы…

Она прошла за Хелен на маленькую кухню и села на стул, пока та доливала воду в чайник и доставала чашки. Тут тоже все было чистым и аккуратным, как новое. Когда-то Джинни думала, что у других людей все просто более новое, чем у них с папой: новые ковры, новые занавески, новая мебель. Потом она поняла: другие люди просто чаще убирают. «Но ведь у нас есть занятия поинтереснее уборки», – сказал папа, когда она поделилась с ним своими наблюдениями.

– Я ведь просила ничего тебе не рассказывать, – сказала Хелен Мередит. – Теперь мне стыдно.

Она села напротив Джинни за маленький столик для завтрака. Теперь видно было, как сильно она покраснела от смущения. Однако ни увильнуть, ни отвести взгляда не попыталась.

– Что именно сказала тебе Рианнон?

– Что вы встречались с моим отцом и хотели узнать, не удочерил ли он меня.

Хелен Мередит кивнула.

– Мне просто стало любопытно, – объяснила она. – Прости.

– А вы не спросили об этом моего отца?

– Нет. Даже не знаю, почему. И… Я подумала, нам с Рианнон пора снова начать общаться. А тут и повод появился. Не знаю…

Чайник закипел, и она встала, чтобы сделать кофе.

– Кстати, называть меня миссис Мередит необязательно. Я Хелен, – сказала она, не оборачиваясь.

– Ладно, – кивнула Джинни, думая о том, насколько непохожа Хелен на свою сестру. Она понятнее и ярче и, возможно, в чем-то сильнее.

Пока та не обернулась, Джинни продолжила:

– Еще Рианнон сказала, вы спрашивали, не сидел ли мой отец в тюрьме.

– О боже.

Хелен принесла и поставила на стол чашки. Ее лицо отражало глубочайшее смущение и стало уже совершенно красным. Джинни еще ни разу не видела, чтобы взрослому человеку было так стыдно.

– Я не хотела, чтобы она тебе рассказывала, – повторила Хелен. – Я пожалела сразу, как только спросила. Так глупо. Ты ведь ему это не передала, правда?

– Конечно, нет! Он даже не знает, что я сюда поехала. И вообще ничего обо всем этом не знает.

– Хорошо. Прости меня. Не нужно было слушать…

– Слушать кого?

– Одного человека… Мой муж с ним знаком. Он говорит, что твой отец сидел в тюрьме. Наверное, какая-то ошибка.

– Но… что он мог такого сделать, чтобы его посадили?

– Не знаю, – Хелен выглядела очень несчастной. – Возможно… я же говорю, какая-то ошибка.

Несколько секунд Джинни просто наблюдала за ней. Хелен крутила в пальцах чайную ложечку, медленно поворачивая ее, как стрелку часов, и даже не прикоснулась к своему кофе.

– Вы ведь знакомы с папой, – сказала наконец Джинни, – и можете у него спросить?

– Не могу. Пока нет. Мы еще недостаточно хорошо знакомы. Может, я и не стану спрашивать. Просто… Нет.

– А ваш муж знает?

– Бенни? Его никогда нет дома. Он и не узнает, – Хелен сделала глоток из чашки. – Расскажи мне, кто была твоя мама.

Слово «мама» она произнесла с валлийским акцентом, и Джинни это понравилось. Звучало похоже на французское «маман».

– Она приехала с Гаити. Училась в художественной школе, встретила моего отца, они полюбили друг друга и поженились. Потом родилась я, а мама заболела гепатитом и умерла. Это все, что я знаю. Ее звали Аннель. Аннель Батист в девичестве.

– Так ты ее совсем не знала?

– Нет. Но у меня есть фотография.

– Откуда, говоришь, она приехала?

– Гаити. Где зомби. Зомби и вуду. Она знала французский и креольский. Но я креольского не знаю, не у кого было научиться.

– И ты ни разу там не была? Не встречалась с ее семьей?

– Это и моя семья, – уточнила Джинни. – Но нет. Ни разу. Мне кажется, у них с папой нет ничего общего.

– Есть – ты.

– Разве что… По-моему, папа так и не смог с ними поладить. Они просто… По правде говоря, я о них ничего не знаю.

А так хотелось бы. Но на все вопросы папа говорил только, что мамина семья богата и живет в Порт-о-Пренс – это столица Гаити. Больше он ничего не знал и сам.

– Мы мало говорим о ней, – призналась Джинни. – В основном держимся друг друга.

Они посидели в тишине еще немного, и это оказалось проще, чем могла бы предположить Джинни. Потом Хелен рассказала немного о себе, о том, как из-за парня поругалась с отцом, и все вышло из-под контроля, как они наговорили друг другу такого, чего даже не думали, и как тяжело было сделать первый шаг навстречу. Уходя домой, Джинни думала о том, насколько приятной оказалась Хелен и как повезло Рианнон иметь такую сестру. Но семья вообще странная штука. Это надо же было так сильно поругаться.

3

Передвижной дом

Все воскресенье Джинни сгорала от нетерпения: нужно было позвонить Рианнон и рассказать ей о встрече с Хелен, но папа все сидел и сидел дома. Утро он провел на диване с газетой, но днем решил, наконец, прогуляться и посмотреть еще раз на лодку, которую подумывал купить. Джинни тут же бросилась к телефону.

– Рианнон, это ты? Ни за что не поверишь, но я виделась с твоей сестрой!

– Что? Когда?

– Вчера. Честное слово, она очень классная и очень милая… Ее мужа не было дома, она была одна. То, что она про папу спрашивала… оказалось, это просто какой-то слух, друг ее мужа говорил об этом. Ошибка, наверное. Но я должна была поехать, никак не могла удержаться…

Казалось, Рианнон не слишком порадовала эта история. Как будто Хелен украли у нее. Или просто ее родители были где-то рядом, а потому спокойно поговорить не получилось. Нельзя было показать волнения. «И мне нужно вести себя тактично», – подумала Джинни.

Впрочем, уже на следующий день, в «Драконе», они смогли как следует все обсудить, и почти целое утро сосредоточенно беседовали то у кофемашины, то за барной стойкой, анализируя впечатления Джинни, слова Хелен, то, как выглядел дом и его хозяйка. И реакцию Джинни на ее рассказ.

– Ты должна сама поехать и встретиться с ней, – убеждала Джинни подругу. – Хелен очень дружелюбная. Честное слово, она тебе понравится.

Но придется подождать до следующих выходных. Тогда, может, удастся съездить к Хелен вместе. Однако Джинни быстро одернула себя: нужно проявить больше такта. Пускай в первый раз Рианнон встретится с сестрой сама. Эта идея показалась ей очень благородной; Джинни с удовольствием бы рассказала о ней Рианнон, чтобы получить похвалу, но это бы все испортило. Поймав себя на этих рассуждениях, она даже рассмеялась.

* * *

В среду днем Джини отправилась на пляж, чтобы помочь Энди разобраться с трейлером, который он упорно продолжал называть передвижным домом.

Было даже жарче, чем обычно. Парковка оказалась забита, к магазинчику с мороженым выстроилась целая очередь детей. Его держали две старушки, и купить там можно было не только мороженое, но и открытки, и чашку чая. Открытки – по крайней мере те, что сверху – выцвели на солнце, но никто не спешил избавиться от них. Предполагалось, что благодаря этому остальные карточки в стопке смогут избежать той же участи, однако на деле бумага на них была поцарапана, уголки загнуты и тут и там виднелись пятна, оставленные проржавевшей на соленом воздухе подставкой. Сами хозяйки магазина напоминали вышедших на пенсию монахинь. Чай они продавали не в пластиковых стаканчиках, а в настоящих чашках, которые приносили на подносе. Иногда покупатели забывали вернуть чашки, и тогда эти почтенные старые леди прочесывали в закатном свете пляж, мелодично переговариваясь и являя собой воплощение тихого нрава и меланхолии.

Джинни сидела на стене возле парковки и высматривала Энди и Дафидда, мальчишку, который собирался стать его соседом по трейлеру. Предположить, на чем именно они приедут, было решительно невозможно: Дафидд работал в гараже на главной улице и за время знакомства Джинни видела его за рулем как минимум двадцати древних развалюх. Но когда на дороге появилась-таки машина с трейлером на прицепе, она не обратила на нее внимания. Вряд ли Дафидд приехал бы на БМВ.

Но машина остановилась прямо напротив нее; Энди, занимавший пассажирское сиденье, расплылся в улыбке. Джинни даже подскочила от неожиданности.

– Что ты делаешь в БМВ? – спросила она. – Не Дафидд же…

Энди выпрыгнул на дорогу.

– Познакомься, это Стюарт, – сказал он. – Я нашел другого водителя. Всегда полезно иметь кого-то на замену.

Стюарт потянулся через сиденье к окну и протянул ей руку. Джинни оторопела: перед ней был мужчина лет тридцати, красивый до невозможности – как модель или кинозвезда. Ее тут же одолело смущение, слова куда-то улетучились. Энди, однако, чувствовал себя прекрасно.

– А теперь, дорогой водитель, нам придется сдать назад, – сказал он. – Метров на шестьдесят примерно.

Позади них уже стояло три машины, которым некуда было деться на узкой дороге. Стюарт включил заднюю передачу и попытался сдать обратно, но в очереди никто и не шелохнулся. Энди пошел поговорить с водителем первой машины. Джинни гадала, почему Стюарт просто не проедет оставшиеся до парковки тридцать метров и не развернется там, но они с Энди явно затеяли какую-то игру, и ей хотелось посмотреть, во что это выльется.

Тем временем Энди никак не мог убедить в своей правоте первого водителя, мужчину с каменным лицом и полной машиной детей.

– И что я, по-твоему, должен сделать? Взлететь, что ли? – раздраженно спрашивал он.

– Нет, конечно нет, но вы могли бы съехать на поле. Смотрите, – Энди в порыве притворной помощи распахнул ворота в стене за своей спиной.

– Почему бы на поле не съехать вам? – прорычал водитель. Ему, очевидно, тоже было невдомек, что Стюарт может просто уехать на парковку. Энди с озадаченным видом почесал в затылке.

– Ну я не знаю, – потянул он. – Радиус поворота у нас так себе. Спрошу у водителя. Карратерс!

Стюарт вышел из машины.

– Что-то не так, сэр? – осведомился он.

– Если этот добрейший джентльмен немного сдаст назад, сможем ли мы развернуться и протащить передвижной дом через эти ворота?

Джинни то и дело разбирал смех: настолько велик был контраст между потрясающе красивым Стюартом и его сияющим БМВ и потрепанным старым трейлером и таким же неопрятным видом Энди, который то и дело с совершенно невинным лицом принимался изображать, будто ковыряется в носу. К этому моменту позади трейлера собралось уже пять машин, и все они должны были сдать по меньшей мере на тридцать метров назад, чтобы пропустить к воротам огромный БМВ. Естественно, доехав туда, он не смог проехать дальше: как бы искусно Стюарт ни маневрировал, трейлер оказался слишком широк, чтобы пройти в ворота. Энди метался вокруг в притворном стремлении помочь. В какой-то момент он исчез в трейлере, чтобы вернуться с тридцатисантиметровой линейкой и начать измерять ею ширину проема. Из первой машины донесся возмущенный вопль. Пассажиры начали выходить на дорогу с пляжными полотенцами, надувными мячами и корзинками для пикника; водители оставались ждать, пока ситуация разрешится. Стюарт с энтузиазмом выполнял все указания Энди. А Джинни, сидя на стене, покатывалась со смеху, наблюдая за ними.

– Почему бы вам не доехать до чертовой парковки и не развернуться там? – крикнул один из водителей.

– Тут должен быть какой-то подвох, – заметил Энди. – Как думаешь, Джин? Слишком уж простой это выход.

– Сделай, как он говорит, – посоветовала она.

Стюарт кивнул, БМВ рванулся вперед. Дверца трейлера немедленно с грохотом распахнулась, и оттуда вылетела пластиковая корзина. Энди остановился посреди дороги и глубокомысленно кивнул:

– Видишь. Говорил же, из этой ситуации есть выход.

Водитель первой машины нажал на гудок, и Энди отскочил в сторону вместе с корзиной. Все собравшиеся автомобили последовали за Стюартом, причем из каждой на Энди кто-то ворчал или хмурил брови – а тот так и стоял посреди дороги со своей корзиной, будто собирал пожертвования. Не прошло и минуты, как Стюарт развернулся и снова прибыл в ту же точку, теперь уже направляясь в другую сторону. Остановившись возле Энди и Джинни, он подождал, пока они заберутся внутрь, и спросил:

– Куда дальше?

– Вверх к железнодорожному посту, – скомандовал Энди. – Нам здесь все равно на луг старика Алстона не заехать.

– Так зачем вы вообще сюда ехали? – не удержалась Джинни.

– Тебя забрать, – ответил Стюарт.

Энди сел назад, а Джинни досталось место рядом с водителем и, взглянув на Стюарта, она снова почувствовала прилив робости. Конечно, он актер, нельзя же быть таким красивым и при этом не прославиться своей красотой. Да и образ его соответствовал машине: темные вьющиеся волосы, ярко-голубые глаза, дорогая роскошная одежда – мягкие сливочного цвета брюки и темно-синяя рубашка-поло. Босые ноги уверенно касались педалей.

– Чем занимаешься, Джинни? – спросил он, ловко обгоняя другую машину.

– Учусь в школе. Ничего особенного. А ты?

– Я плейбой.

– Помнишь тот дом у яхт-клуба? – вмешался с заднего сиденья Энди. – Тот, на сваях? Стюарт его снимает сейчас.

– Обожаю этот дом!

– Значит, ты его помнишь? – переспросил Стюарт.

– Я его видела, но внутри не была.

– Тогда заходи как-нибудь.

Одноэтажный деревянный домик, о котором шла речь, очертаниями напоминал лодку: плоскую крышу опоясывали перильца, окнами служили иллюминаторы. Когда начинался прилив, он оставался над водой благодаря сваям, к месту, де обычно была привязана лодка, спускался пролет лестницы. Джинни была влюблена в этот дом с тех самых пор, как впервые его увидела, но не знала, кто там живет. Теперь Стюарт вступил на территорию ее королевства, и меньшее, что она могла сделать, это нанести ему визит вежливости.

– Нам сюда? – спросил Стюарт, поворачивая во двор магазинчика у железнодорожного моста. Им пришлось немного подождать, пока Энди откроет расположенные рядом ворота. По клочковатой траве машина проехала в самый дальний угол поля. Там трейлер скрыла живая изгородь. В центре высилась пустая оболочка недостроенного дома мистера Алстона, возле которой громоздились мешки с кирпичом и стояла бетономешалка.

– Куда поставим трейлер? – уточнил Стюарт.

– Да вот прямо тут.

Они выбрались из машины, и Энди принялся возиться с опорами трейлера.

– Можно я пока внутрь загляну? – спросила Джинни.

– Ни в чем себе не отказывай, – кивнул Энди. – И чайник поставь. Выпьем кофе.

Внутри трейлер выглядел еще хуже, чем снаружи: грязный, обшарпанный, с дырами в обшивке, пожелтевшим куском скотча на разбитом окне и сломанной задвижкой, которая совершенно не держала дверцу буфета. На двухэтажной кровати лежали поролоновые матрасы, на полу – пара спальных мешков и груда грязной одежды.

Отыскав чайник, пластиковую тару с водой и спички, Джинни зажгла маленькую газовую плиту и придерживала чайник, чтобы тот не свалился: трейлер весь трясся и раскачивался, пока Энди и Стюарт устанавливали его на опоры. Когда вода закипела, она нашла несколько относительно чистых чашек и сделала кофе. Молока, конечно, не нашлось, как, впрочем, и сахара. Стоило открыть дверцу маленького кухонного буфета, как оттуда потянуло сильным рыбным духом. Джинни поморщилась и отступила назад, прежде, чем присмотреться. Внутри лежал большой розовый кусок рыбы.

– Что у тебя в шкафу?! – спросила она, вынося на улицу две чашки кофе. Энди и Стюарт сидели на ступеньках, и им пришлось подвинуться, чтобы она могла поместиться посередине.

– Так это же мой копченый лосось! – ответил Энди. – Нам бы его сегодня доесть, а то запах слишком уж ядреный. Хочешь кусочек?

Джинни скривилась.

– И кофе не будешь? – спросил Стюарт.

– Я видела, в каком состоянии были чашки.

Он с подозрением покосился на свою, но все равно сделал глоток.

– А кем ты работаешь на самом деле? – спросила она Стюарта. – Ты же ведь не плейбой? Я вообще не думаю, что они существуют.

– Еще как существуют, – ответил Стюарт. – Играют в поло и в карты, ездят кататься на лыжах и катерах, ведут шикарную жизнь.

– Но не у нас же.

– Нет, я просто в отпуске, – рассмеялся он в ответ. – Знаешь, жизнь, полная удовольствий, изрядно выматывает. Нет, ты права, на самом деле я антрополог.

– Кто? Ты ездишь по джунглям, что ли?

– Стараюсь не ездить. Я изучаю религию, магию, колдовство. В этом году побывал в Бразилии. Удивительная страна.

– А на Гаити ты был?

– Да, был.

– Моя мама оттуда родом.

– Вот как? Ты говоришь на креольском?

– Нет. Она умерла, когда я была совсем маленькой. Я никогда не была на Гаити.

– Это потрясающий остров. Я там долго общался с одним жрецом вуду, пытался разобраться.

– Можешь научить меня вуду?

– Конечно.

– Тебе нужна кукла вуду этого Джо Чикаго, – заметила Джинни, поворачиваясь к Энди.

Тот напрягся и несколько секунд молчал, так что Стюарт даже повернулся к нему, пытаясь понять, в чем дело.

– Кто такой Джо Чикаго?

– Головорез. Белая шваль.

– А почему его так зовут? – спросила Джинни.

– У него кожаная куртка прямиком из Чикаго, – объяснил Энди.

– Только и всего?

– Но это правда!

– То есть я могу звать себя Джинни Корея, раз мои кроссовки там сделаны?

– Что ему нужно от Энди? – спросил ее Стюарт.

– Не знаю, он мне пока не сказал.

– От него лучше держаться подальше, – коротко оборвал их Энди. – Этот человек опасен. Не стоит иметь с ним никаких дел.

Больше они ничего от него так и не добились. Стюарт вскоре засобирался домой, потому что хотел еще узнать, как арендовать лодку. «Приходи в гости», – сказал он на прощание, прежде чем завести мотор и уехать с поля. Большая часть его кофе так и осталась нетронутой.

– Он богатый, да? – спросила Джинни.

– Его отец миллионер. Но он слишком занят, чтобы тратить деньги, поэтому Стюарт тратит их за него.

– Но милый. Мне он понравился.

Энди закрыл глаза. Несколько минут они сидели на солнце, прислушиваясь к крикам детей на пляже и верхушках песчаных дюн и звуку двигателей далекого самолета, взлетевшего над устьем реки.

– Энди, скажи, тебе в детстве не казалось, что ты отличаешься от остальных из-за цвета своей кожи?

Он так долго не отвечал, что Джинни пришлось в конце концов потыкать его ногой.

– Я думаю, – буркнул он. – Мне казалось, я отличаюсь от остальных, но на то было очень много разных причин. Из-за того, что у меня черная кожа. И из-за того, что меня усыновили. И из-за… из-за того, какой я в целом. Конечно, я чувствовал себя другим.

– А ты знаешь, кто твои настоящие родители?

– Нет, но мне плевать.

В это Джинни не могла поверить.

– Неужели тебе не хочется знать, откуда они и кем они были? Вдруг это хорошие люди. Вдруг они обрадуются тебе. Сейчас можно отыскать своих родителей, я читала о таком. Если тебя усыновили, ты все равно можешь найти родных.

– Это очень мило, – с горечью заметил Энди, – но зуб даю, я и так знаю, кем была моя мать. Проституткой. Отец? Один из ее клиентов. И когда я родился, она просто от меня избавилась. Дальше это была уже забота местного совета, который скинул меня на них, – он кивнул на юг, где жили его приемные родители. – Думаешь, это все были хорошие люди? Чушь. Думаешь, я хочу раскопать все это и узнать точно? Да мне плевать на свою мать. Она ведь бросила меня, верно? Ну и к черту ее. Я – то, что я есть. Я свободен, понимаешь. Ничто меня не держит.

Джинни оперлась спиной на дверную раму, глядя на друга. Энди смотрел куда-то вниз, лица его не было видно, но ей показалось, что оно наверняка сейчас холодное и отстраненное.

– Да, я отличаюсь от остальных, – после паузы произнес он. – Куда бы я ни поехал, я буду чужим и там. Я ведь даже на других чернокожих не похож, понимаешь. Возьмем Бристоль, где я учился кулинарии – я же там себя круглым идиотом чувствовал, потому что другие парни, вроде меня, – черные, понимаешь, – пришли в первый день познакомиться и поговорить, и оказалось, они все говорят на сленге или своем диалекте. Все эти растафарианские штуки, знаешь? Боже, да я себя бо́льшим дураком в жизни не чувствовал. Ни слова не понимал. И что бы я им ответил? Ребят, простите, я вообще понять не могу, что вы говорите, я из Уэльса. Глупость же. У меня речь выходца из Уэльса, но сам-то я не из Уэльса… И не из Африки. Я белый парень с черным лицом – вот кто я такой. Везде чужой.

– Точно! И я себя так ощущаю. Точно так, как ты описал.

– С тобой-то все будет хорошо. Когда пишешь картины, цвет твоей кожи никого не интересует.

– Если бы, – вздохнула Джинни. – Но это не так. По-моему, еще как интересует. Думаю, есть разница между тем, как пишут черные и как пишут белые. Точно так же, как между французской и китайской живописью, например. Ее легко заметить.

– И в чем она, разница между искусством черных и искусством белых?

– Этого-то я и не знаю, понимаешь! В том и суть. Поэтому я и чувствую себя так же, как ты, и не знаю, где буду своей…

– Ладно. Но ты свободна, разве нет?

– Свободна?

– Свободна делать, что душе угодно. Как и я. Я везде чужой, но это значит, я свободен. Никто не может меня удержать.

«Кроме Джо Чикаго», – подумала Джинни. Но Энди отказывался говорить об этом. И на самом деле все было гораздо сложнее, чем она могла объяснить. Поэтому они просто продолжали сидеть у трейлера, а потом пошли к двум старушкам, купили по мороженому и отправились на пляж искать крабов, но крабы прятались очень хорошо, так что охота не увенчалась успехом.

4

Телефонный звонок

Все вокруг считали, что Джинни хорошо рисует. Учителя быстро замечали это, и ее работы всегда висели на выставочном стенде. В одной из школ она даже специально попыталась рисовать хуже, но ее все равно хвалили, а рисунки все равно брали на выставку. Именно тогда Джинни поняла, насколько там все глупые, возненавидела их за это и расстроилась так, что едва могла дышать.

Это было в том городе, где они жили в подвале. Папа спал в гостиной, а ей досталась единственная спальня. Плита, холодильник и кухонная раковина тоже стояли в гостиной. А наверху жил маленький мальчик. Они пытались играть во дворе вместе, но он постоянно плакал. Как-то раз его унесли наверх только из-за кошачьей царапины. Когда родители забрали его, Джинни осталась во дворе одна; за большой угольной ямой среди цветочных горшков она принялась строить город для своего игрушечного кролика, гадая, не умрет ли от царапины ее товарищ по играм.

В другой школе все должны были носить темно-зеленую форму и соломенные шляпы, которые удерживала на голове только тугая резинка под подбородком. Чтобы попасть на площадку для игр, нужно было пройти две улицы, поэтому учителя выстраивали их парами и требовали держаться за руки. Джинни в пару всегда доставалась девочка по имени Джеки, которая вечно отпускала ее руку, пока учительница не заметила этого и не отругала ее.

На столике возле кровати Джинни стояла фотография матери в обитой кожей рамке. Все отмечали, насколько они похожи. Они с папой называли маму «Маман», на французский манер. Каждый вечер Джинни разговаривала с ней: просила передать Деве Марии, чтобы та прислала ангелов, которые уберегут Джинни от дурных снов. Как-то другие девочки решили рассказать ей секрет, но заставили поклясться смертным ложем матери, что она никогда его не раскроет. Джинни тогда очень испугалась. Она думала об этом весь вечер и никак не могла выбросить из головы. Смертное ложе казалось ей чем-то вроде особой кровати, которую привозят домой, когда тебе приходит время умереть; и вот уже и ты знаешь, к чему все идет, и все знают, пора ложиться спать, но ты не хочешь идти в кровать, но должен, потому что пришло твое время. О том, что именно происходит на смертном ложе, было и вовсе страшно подумать. В тот вечер она никак не могла успокоиться, и папа, который пришел поцеловать ее на ночь, обнаружил мокрую от слез подушку. Объяснить, в чем было дело, Джинни не смогла.

На следующее утро Джинни как раз собиралась идти на работу в «Дракон», когда зазвонил телефон. Она сразу узнала голос собеседницы и почувствовала, как сильно забилось сердце. Это была Венди Стивенс.

– Привет, Джинни! Твой папа дома?

– Нет, он на работе. Хотите, я дам вам его номер? Он, скорее всего, в офисе…

– Спасибо, милая, его номер у меня есть. Я просто почему-то решила, что он будет дома.

– Ну…

– Подожди. Ты занята?

– Мне на работу нужно, смена начинается через полчаса, но…

– На работу? А где ты работаешь?

– В кафе. Ничего особенного.

– Здорово. Послушай… Папа говорил тебе что-нибудь после того, как я ушла?

– О вас?

– Да. И о том, почему я приходила.

Теперь у Джинни тряслись поджилки. Сев на пол, она уперлась локтем в стену.

– Нет.

– И не говорил о том, что происходит в Ливерпуле?

– В Ливерпуле?.. Не понимаю, о чем вы. Что там происходит?

– Что ж… Знаешь, давай-ка я позвоню ему. Он сам тебе все расскажет, так будет лучше.

– Нет, подождите! В чем дело? Расскажите мне, пожалуйста. Я недавно спрашивала его о вас, но он ничего не говорит. И я знаю, что что-то не так. Но если вы думаете то, что мне кажется, то это все неправда, клянусь вам, это все ложь.

Пару секунд на том конце провода царило молчание.

– О чем ты, милая? – спросила Венди Стивенс совершенно другим тоном. – Что я, по-твоему, думаю?

– Что он… Вы ведь ведете какое-то расследование, да?

– Расследование? С чего бы?

Теперь уже Джинни не знала, что сказать.

– Я просто подумала… Вдруг. Ну знаете, кто-то мог вам сказать о чем-то, но это неправда. О нас с ним. Как в газетах пишут, знаете, о детях, которых берут в приемные семьи. Я думала, вы поэтому пришли. И боялась…

– Так, давай разберемся. Ты думала, я проверяю, не бьет ли тебя отец? Об этом речь?

– Да, – ответила Джинни, едва дыша. – Да, я так и думала. И если дело не в этом… Понимаете, просто мы же к разным расам относимся, так? И я знаю, социальные работники не любят, когда у белых родителей черные дети. Потому и подумала, вдруг… Не знаю.

– Это всего лишь один из принципов, который относится, к тому же, только к детям, которых усыновили или взяли под опеку. Но ты его родная дочь, так что не беспокойся. И кстати – он бьет тебя?

– Нет! Боже, конечно же нет!

– Я и не сомневалась. Нет, дело совсем не в этом. Но ты, получается, все это время меня подозревала? И не спросила его об этом? Хотя, понимаю, это было бы непросто, да?

Сейчас Венди Стивенс говорила прямо и гораздо более разумно, чем во время своего визита. Может быть, так казалось потому, что Джинни не видела ее приклеенную улыбку – а может, она и не улыбалась вовсе.

– Но в чем тогда дело? – спросила она. Предмет ее беспокойства изменился, но она по-прежнему беспокоилась.

– Мне нужно сначала поговорить с ним. Не думаю, что об этом тебе должна рассказывать я, да еще и вот так, по телефону.

– Но вы же не можете сейчас просто повесить трубку! Я его до девяти вечера не увижу, скорее всего, он задерживается допоздна… Вы же не заберете меня? Не увезете от него?

Джинни знала, что это звучит, как отчаянная просьба о помощи, но ничего не могла с собой поделать; кто знает, какие возможности есть у социальных служб.

– Нет, – ответила Венди Стивенс. – Никто не сможет вас разделить. И никто этого и не хочет, даже если бы и мог.

– Тогда в чем дело? Это из-за мамы? Она жива или еще что-то выяснилось?

Это была безумная догадка, самое странное, что Джинни смогла придумать. Но Венди Стивенс снова умолкла.

– Что ты знаешь о своей матери?

– Только то, что папа рассказал. Она умерла вскоре после моего рождения.

– Ага. Понятно. Слушай меня, Джинни. Все, что сейчас происходит, касается твоего отца, но не сулит ему неприятностей. И не разрушит вашу семью – вообще ничего такого. Но только он должен рассказывать тебе об этом, я не могу. Это было бы неправильно. Поэтому сейчас я позвоню ему на работу и поговорю с ним. Он будет знать все детали – а еще я расскажу, о чем мы с тобой сейчас беседовали…

– Но не говорите, о чем я думала!

– Что мы будто бы решили, что он тебя бьет?

– Да. Не говорите ему об этом, пожалуйста. Не хочу, чтобы он думал… Просто скажите, что я беспокоюсь, ладно?

– Понимаю. И Джинни… Слушай, я снова заеду к вам через несколько дней. Тогда мы сможем еще раз побеседовать, если хочешь.

– Ладно. А почему вы приедете?

– Это тебе папа объяснит. А сейчас беги на работу, а то опоздаешь.

– Точно… Спасибо.

– Пока, Джинни.

В трубке щелкнуло. Джинни медленно поднялась на ноги и поставила ее на место.

* * *

Ей так много хотелось рассказать Рианнон, но никак не получалось: в тот день в «Драконе» посетителей оказалось больше, чем за все время его существования. Нужно было разносить кофе, убирать грязные чашки, продавать пончики, сконы и кусочки домашнего пирога миссис Калверт – а еще следить, чтобы столы оставались чистыми и были накрыты к обеду: солонки и перечницы на местах, рядом пакетики сахара и бутылочки с кетчупом. За этими хлопотами девочки и парой слов не успели обменяться.

Днем Рианнон и ее мама собирались пройтись по магазинам, так что после смены времени для разговоров тоже не осталось. Поэтому домой Джинни вернулась расстроенной и весь день рисовала соседскую кошку, которой нравилось спать на стене их сада. Вечером нужно было идти в яхт-клуб и выполнять работу там, и по мере приближения ночи Джинни все больше и больше беспокоилась, ожидая встречи с отцом.

Когда она вернулась, он лежал в саду в гамаке: в руках банка пива, в плеере – старая кассета Пола Саймона. Несмотря на наушники, Джинни слышала музыку: она играла слишком уж громко.

Папа увидел ее и поднялся с гамака. Она села на стул на веранде к нему лицом.

– Пап, Венди Стивенс ведь тебе дозвонилась?

– Да. И сказала, что уже с тобой поговорила.

Видимо, банка пива у него в руке была не первой, потому что говорил он очень аккуратно и медленнее, чем обычно.

– Она обещала, что ты все мне расскажешь.

– Да. Она права. Сначала она мне не понравилась, но, может, я и не прав. Все сложно.

Джинни не знала, что папа имел ввиду, потому что интонация его совсем не изменилась. Было ли все сложно для него или для нее? Оставалось только ждать.

– Джинни, милая, Венди сказала, ты боялась, что тебя могут забрать у меня или что-то в таком духе. Это правда?

– Да. Никто из вас не объяснил мне, что к чему. Я думала, они могут разлучить нас, если захотят. Они ведь иногда делают так, да? Забирают черных детей из белых семей?

– Нет, они не могут. Ни за что. Даже не думай. Дело совершенно в другом. Джинни… у тебя есть брат.

Брат?

Молчание. Джинни не имела ни малейшего понятия, что на это можно сказать. Папа с тревогой наблюдал за ней.

– Мамы у вас разные, – продолжил он после небольшой паузы. – Он твой сводный брат. Я встретил… его мать до того, как познакомился с Маман. И так уж случилось, что его мама серьезно заболела. Очень серьезно. Все это время она растила его одна. Как я тебя. Но у нее рак, любой день может оказаться для нее последним. Я не ожидал… Я не… В общем, она сейчас в больнице. И может умереть сегодня вечером – или на следующей неделе, или в следующем месяце, никто этого не знает. Роберт – так зовут мальчика – находится у опекунов, но рано или поздно ему понадобится дом. И единственный дом, который у него есть, – наш. Именно поэтому Венди Стивенс и приезжала… когда там она приезжала? На прошлой неделе. Я тогда ничего тебе не сказал, потому что мама Роберта ложилась на операцию. Это могло помочь, все вернулось бы на круги своя, и ничего… Никто бы… Не знаю. К сожалению, этого не случилось. Она очень больна. И… очевидно, бедный мальчик, Роберт, приедет к нам.

Он потряс банку. Пива в ней почти не осталось. Джинни опустила взгляд на руки, на свои темно-коричневые руки, сложенные на коленях.

– Он черный? – спросила она. – Или его мама?..

– Нет.

Наверное, это был не лучший вопрос. Но уже слишком поздно.

– Когда он приедет?

– Примерно через неделю. Сначала похороны. Боже… Может, конечно, случится чудо, мы ведь именно чудес всегда ждем от Бога. И она поправится. Но я сильно в этом сомневаюсь. Так что после… Когда она умрет. Это будет… довольно скоро.

«У меня есть брат, – подумала Джинни. – Белый брат». Никогда еще она не слышала более странных новостей. Даже появление сестры Рианнон было не настолько удивительным. И Рианнон поймет только часть этой истории, но не все. Все поймет только Энди. Потому что теперь Джинни окажется еще более чужой. Белый отец, белый брат, черная сестра. Как белая ворона, только наоборот.

– Сколько ему лет?

– Он немного старше тебя.

– Немного? Насколько?

– Не помню. На несколько месяцев.

– Это он был тем маленьким мальчиком, которого поцарапала кошка?

– Поцарапала кошка… Не знаю, милая, ты, скорее всего, спутала его с кем-то другим. В одном я уверен: вы никогда раньше не встречались.

– А ты… Когда ты… Ну то есть, когда ты встретил Маман, ты…

– Стоило мне встретить Маман, я сразу позабыл обо всех остальных. Она всегда была моей единственной. Было глупо держать это от тебя в тайне, Джинни, я знаю. Прости, что так все вышло. Не слишком-то хорошо у меня получается… Но я никого не любил сильнее тебя, цыпленок. Я… пытаюсь сказать, что все изменится. Я не могу оставить этого мальчика взрослеть с другими людьми в другом доме. Я отвечаю за него. А ты нет, но тебе все равно придется… разделить эту ношу. И легко не будет. Я просто хочу попросить прощения. Это не твоя ответственность, но ты вынуждена будешь ее разделить. Это нечестно.

Он умолк, закрыв глаза. Внутри Джинни вспыхивали и угасали разные чувства: удивление, злость, ревность, недоверие, воодушевление, опасение, даже радость. Они поднимались на поверхность и снова пропадали в глубине души, как одежда в машине для сушки. Вот только она не испытывала их все, а просто наблюдала. Может, дело было в том, что эти чувства ей полагалось испытывать, но сама она ощущала все иначе. Сложно было понять.

– Роберт, – сказала, наконец, Джинни.

– Верно. Имя выбрала его мама.

– А ее как звали?

– Дженет.

– А ты… А он… Ты с ним встречался раньше?

– Ни разу. Для меня все это так же неожиданно, как и для тебя. Но я собираюсь сначала съездить в Ливерпуль, увидеться с ним и с Дженет, возможно. Во всем разобраться.

– А где он будет спать?

В доме было всего две спальни. Он был маленьким, но никогда не казался тесным – до этого вечера.

Папа вздохнул.

– Нам придется многое поменять. Не знаю. Наверное, в кабинете. Я перенесу все оттуда к себе в комнату. Справимся.

Кабинет! Впервые за все это время Джинни осознала, что кабинет на самом деле был еще одной спальней. Так значит, в доме их на самом деле три.

– И он будет ходить в школу?

– Ага. Думаю, да. То есть да, конечно. Нужно будет встретиться с директором… Как его там… С Биллом Эвансом.

– И ему нужно выучить валлийский.

– В этом тебе придется ему помочь.

Джинни промолчала. Пауза затянулась. Папа наклонился в гамаке, дотянулся до ее руки и сжал ее. Джинни кивнула.

– Ого, – сказала она. – Понятно. Ладно.

5

Гвинант

Лучшим моментом своей жизни Джинни считала одно яркое солнечное утро. Ветер гнал по синему небу пушистые белые облака, а какая-то женщина вешала на просушку простыни, и они тоже походили на облака – такие же белые, пахнущие свежестью влажные облака, хлопавшие и развевавшиеся на ветру, готовые взлететь и выше. Женщина пела, ее песня плутала среди облаков и простыней, поднималась вверх, заполняла собой бескрайнее сияющее небо, и Джинни вдруг почувствовала в себе такую легкость, что и сама, казалось, смогла бы подпрыгнуть и улететь в эти бесконечные голубые просторы; а потом пришел папа, и все это стало явью: она летела, взлетала на его плечи, над простынями, вверх, вверх вместе с ветром, с песней и с облаками к бездонному завораживающему небу, и колотила папу по голове от восторга, пролетая по миру, полному белоснежных простыней, и пушистых облаков, и бессмертной, вечной синевы.

* * *

Первым делом Джинни поделилась новостями с Рианнон. Все утро они шептались за кофемашиной: ароматное, полное пара убежище, которое она предоставляла, казалось, было способно сохранить любые тайны. Многим посетителям «Дракона» в тот день пришлось не один раз демонстративно прокашляться или постучать по стойке, чтобы их наконец заметили.

Закончив смену, девочки взяли велосипеды и поехали в долину Гвинант, вверх по реке. Спокойная и ленивая возле моря, где в устье стоял яхт-клуб, в холмах она показывала совершенно иной характер: русло становилось узким, а вода – кристально-чистая и холодная, как лед, – стремительно перекатывалась через осколки серых древних гранитных утесов и маленькими водопадами бурлила среди замшелых дубов, вздымая облака брызг. Солнечные лучи искрились на камнях впереди, а Джинни и Рианнон с трудом поднимались по извилистой дороге, пока не добрались до узкого моста, перекинутого через реку там, где она образовывала небольшой бассейн, и течение было достаточно медленным, чтобы там можно было искупаться.

Вода была холодной, но они прыгнули в нее не раздумывая. Ее ледяная чистота быстро остудила их разгоряченные тела, и спустя пять минут девочки уже снова выбрались на берег, оставляя за собой мокрые пятна, и устроились на горячей, поросшей мхом скале. Сотни лет назад она раскололась на асимметричные прямоугольные блоки, размером с автомобиль, другие блоки – поменьше – упали в русло реки, будто перепуганные этой катастрофой. Поток мягко петлял между ними и с плеском обрывался в белоснежный водопад. Здесь легко было перебраться на другой берег всего в три прыжка – или в три шага, если у вас достаточно длинные ноги.

Джинни и Рианнон лежали молча, чувствуя, как прохлада на коже постепенно испаряется, уступая место жару, и прислушиваясь к неумолчному шуму воды и стрекотанию насекомых в траве.

– Значит, Роберт? – спросила наконец Рианнон.

– Ага. Что же делать?

– Я изо всех сил обдумываю ситуацию. – лениво ответила Рианнон. – И скоро что-нибудь придумаю. Подожди.

– Тебя вдруг нашла сестра, меня – брат. Безумие какое-то. Хорошо еще, что сестра у тебя нормальная.

– Хотя я не могу сказать того же о ее муже.

– Что? Вы знакомы?

– Ага. Я вчера вечером к ним съездила. Я не рассказывала?

Джинни приподнялась на локтях. Рианнон усмехалась, но это было даже хорошо: теперь чувство вины за украденную первую встречу окончательно рассеялось.

– И что случилось?

– Я сказала маме, что иду на свидание с Питером, и она не стала возражать, потому что Питер ей нравится. Ну а я просто пошла на поезд, доехала до Портафона, позвонила в дверь – и вот он передо мной, ее муж. Жуткий тип. Мой зять. Фу-фу-фу. Он был одет как бизнесмен: костюм, ботинки и маленькие черные усики. Боже. Похож на молодого менеджера, а на самом деле окнами торгует. Ну и придурок. Не знаю, что она в нем нашла, честное слово.

Джинни попыталась представить, как так вышло, что приятная и яркая женщина, с которой она виделась пару дней назад, влюбилась в аккуратного маленького человечка с черными усиками.

– И о чем вы говорили?

– Все прошло очень странно – думаю, ты можешь представить: я и эта взрослая женщина, которая так на меня похожа… Как по-твоему, она похожа на меня? Или я на нее?

– Ну да. Но она не такая расслабленная, как ты.

– В каком это смысле? Я не расслабленная.

– Тогда гибкая.

– Гибкая, – слегка пренебрежительно повторила Рианнон. – Ты, видимо, пытаешься сказать, что я грациозная. А она не настолько. Вполне справедливое замечание.

– Так а говорили-то вы о чем?

– Я как раз к этому веду. Сначала она все спрашивала, вспоминают ли о ней папа с мамой. Раза два точно. И я, конечно, не могла ответить «нет». Пришлось сказать, что да, иногда вспоминают. Рассказала ей о «Драконе». Хелен о нем ничего не знала: когда она ушла из дома, папа еще работал инженером на аэродроме.

– Я не знала.

– Теперь знаешь. Потом Хелен сказала, что не может представить его в роли управляющего кафе, а я ответила, что он и не управляющий, это мы с мамой всем занимаемся. И еще ей интересно было узнать побольше обо мне, о школе и прочих скучных штуках. А чертов Бенни сидел и слушал, как будто проверял меня. Представляешь, я о тебе упомянула – сказала, это ты посоветовала мне приехать и навестить Хелен, – а она тут же покраснела. Потом потрясла головой едва заметно, так, чтобы он не видел, и сделала вот так…

Рианнон одними губами прошептала «Нет» и изобразила испуг. Получилось очень хорошо: Джинни легко могла это представить.

– Это из-за него, да?

– Ага. Она не хотела, чтобы он знал. Я сразу поняла, что Хелен нравится твой папа. Потом, когда мне надо было уходить, она спустилась вместе со мной в город, и мы смогли поговорить свободнее. Бенни ужасно ревнивый, ревнует ее ко всему. И он в курсе, что она знает твоего папу, но думает, это потому, что он у нее в офисе компьютеры устанавливал. Она же работает в каком-то архитектурном бюро. Только и всего. И неизвестно, как бы он себя повел, если бы решил, что между ними что-то есть. Я так понимаю, Хелен один раз виделась с твоим папой – они обедали вместе, что ли, или просто ходили выпить. Но вот что, слушай… Помнишь тут историю про него и про тюрьму? Знаешь, кто пустил этот слух?

– Кто?

– Бенни. Он рассказал об этом Хелен, потому что ревновал и хотел ее припугнуть. А ему это шепнул Джо Чикаго, про которого ты мне рассказывала.

– Не может быть, – удивилась Дженни. – Как он вообще может быть знаком с Джо Чикаго? Тот ведь живет в Аберистуите. Это далеко.

– А вот и нет. В Портафоне он живет, если верить Хелен. И они с Бенни знакомы потому… Нет, подожди, не помню. Просто знакомы. Но это он пустил тот слух.

– Ерунда какая-то, – пробормотала Джинни, перекатываясь на спину. – Невозможно. Джо Чикаго к моему папе точно отношения не имеет.

– Хелен сказала, Джо сидел в тюрьме и там познакомился с твоим отцом.

Джинни поморщилась. Большей ерунды ей еще не доводилось слышать. А в вышине над ними, в бескрайнем голубом океане проплывал маленькой серебристой рыбкой самолет, оставляя за собой белоснежный след. Самолет был слишком далеко, и от него не доносилось ни звука, зато где-то неподалеку щебетал и выводил ангельские рулады жаворонок. Джинни видела самолет – но не слышала его, слышала жаворонка – но не могла его видеть, и эти два образа слились в ее воображении и создали новый: самолет, который пел, как птица. Разморенная солнцем, утомленная его теплом, охваченная непонятной радостью от вида голубого неба с белой полосой, очарованная песней, Джинни выбросила из головы всю эту чепуху о тюрьмах, бандитах и продавцах окон и просто растворилась в солнечных лучах.

Рианнон говорила что-то.

– Еще раз? – пробормотала Джинни.

– Я говорю, что его усы были как приклеенные. Как будто они тоже часть костюма. Костюм молодого менеджера. Он наверняка на ночь их снимает и оставляет на краю ванной. Уверена, у него и телефон для машины есть, только не настоящий, а игрушечный – у них у всех есть такие. Стоит, наверное, на светофоре и делает вид, будто по нему разговаривает. Как думаешь, каково это: целоваться с мужчиной, у которого усы?

Этот вопрос вывел Джинни из полудремы. За всю жизнь только один мужчина целовал ее, и это был отец. И вот уже снова в темноте всплывает та же мысль: «Кто поцелует девчонку, если у нее кожа другого цвета?» Но сейчас нужно было ответить Рианнон.

– Как водить носом по ковру.

– А знаешь, что по этому поводу думали во времена королевы Виктории? Я в «Дейли Мейл» статью видела. Тогда говорили: «Целоваться с мужчиной без усов – все равно что есть яйцо без соли»!

Сравнение оказалось настолько странным, что Джинни покатилась со смеху.

– Есть яйцо без соли?! Боже, ну и ну! А есть мужчину без соли – это все равно, что целоваться с яйцом без усов!

– А целовать усы без соли – это все равно, что есть мужчину без яиц…

И вот они уже обе корчились от смеха на неровной поверхности скалы. Каждое новое сравнение звучало еще безумнее предыдущего, а вопрос, который так тревожил Джинни, снова канул во тьму, отступил подальше во мрак, где давно жил. Но не уснул, нет, готовый в любой момент снова подняться к поверхности.

Отсмеявшись, они перебрались на другой берег реки, в рощу за мостом. Там росли дубы – кряжистые, кривые, такие же низкие, как каменная стена вдоль дороги. Это были старые, очень старые деревья. Под их сенью на тебя снисходило спокойствие и умиротворение, а замшелые камни, усыпанные веснушками пробивавшегося сквозь листву солнечного света, казались местами для молитвы под сводами разрушенной церкви. Наверное, именно в такие рощи приходили друиды, чтобы почтить своих богов.

– Она узнала тебя, когда увидела на пороге? – спросила Джинни.

– Кто, Хелен? Не сразу. Мне ведь было шесть или около того, когда она ушла из дома. Конечно я выгляжу иначе. Для начала, у меня появилась грудь. Я все пытаюсь сделать так, чтобы Питер ее заметил.

– А он не замечает?

– Понимаешь, он милый. Добрый. Но проблема милых и добрых людей в том, что они не слишком привлекательны. Может, стоит спросить об этом Хелен. Она наверняка знает все ответы. Ты же слышала, как она складно говорит. Так что наверняка.

– Может быть, если человек добрый, его привлекательность не так уж и важна, – заметила Джинни, обрывая клочки мха с камня, на котором сидела.

– Не-а, – вздохнула Рианнон. – Забавно, правда? Если человек привлекательный, ему вообще наплевать, насколько добрым его считают, но если ты добрый, то мечтаешь стать еще и привлекательным. Проблема в том, что приходится выбирать.

– Уверена, есть такие люди, которые одновременно добрые и привлекательные.

– Так не бывает. И это трагедия. Жизнь вообще очень трагична.

– Как скажешь, – согласилась Джинни и бросила в Рианнон комочком мха, угодив точно ей в нос.

– Перестань, – буркнула Рианнон.

– Почему этот мост выглядит более новым, чем остальное тут?

– Так это же разрушенный мост. Pont Doredig на валлийском.

– А на французском будет Le Pont Cassé. Но разве он разрушен?

– Сейчас-то его уже починили. Но тут случилась какая-то авария, что-то произошло с машиной. Не помню точно… Но это было давно.

Джинни посмотрела на мост. Он был узкий, хватило бы места только для одного автомобиля; камни кладки выглядели более новыми, чем выветрившиеся камни стены по краям дороги. Она попыталась представить машину, которая теряет управление и падает в реку, хотя тут могло случиться и что-то другое.

– Так что твой папа говорил о Роберте? – спросила Рианнон.

– Я ведь уже тебе рассказала.

– Расскажи еще раз. Хочу составить максимально точную картину. Сколько ему лет?

И они обсудили все еще раз, пока перебирались через речку обратно к скале, где лежали полотенца, а потом спустились с нее и напились холодной воды – как львицы, опустив лица к потоку – собрали вещи и скатились обратно в долину вниз по склону, почти не касаясь педалей. Все это время они снова и снова обсуждали то, что рассказал Джинни папа, но никаких новых смыслов так и не отыскали, а Роберт не стал ни на йоту понятнее. Правда, Джинни смогла наконец найти слово для терзавшего ее чувства: это было тревожное ожидание. Найти сестру, которая живет всего в тридцати километрах от тебя, – взрослую сестру со своим домом, работой и мудрыми советами – это удача. Но неведомый брат твоих лет, который захватит твой дом – это угроза.

6

Поезд-призрак

Однажды Джинни ездила к дедушке и бабушке. Их дом был очень тихим, и она обычно кралась из комнаты в комнату на цыпочках по отполированному до блеска полу. А еще там был половичок: если встать на него одной ногой и резко придвинуть другую, ткань между ними собиралась высокой волной. Но делать так было нельзя; не для того половичок ткали.

В тот день она увидела их с улицы: остановилась у окна кухни и разглядывала через замерзшее стекло силуэты шептавшихся о чем-то бабушки и дедушки. «Тише ты, тише, боже мой!» – раздался дребезжащий голос дедушки. Бабушка ударила его, и он отвернулся, придерживая руку.

Гостиная была полна старых книг. Читать их можно было только сидя на стоявшей там же софе. На полу сидеть было нельзя: в этом доме не сидят на полу, не нужны нам маленькие чумазые девочки, которые будут сидеть на полу, и книжки на полу читать тоже запрещено. И Джинни сидела с книгой на софе: в гробовой тишине, пропитанной запахом мебельной полироли, в тишине, которую нарезало на маленькие одинаковые кусочки тиканье высоких напольных часов за дверью.

Дедушка постоянно облизывал губы. А глаза у него были того же цвета, что и голубые занавески. Взгляд его никогда не был направлен на собеседника – только куда-то за твое плечо. Переворачивая страницу журнала, он облизывал указательный палец и прижимал к уголку, а потом подтягивал к большому пальцу, так что бумага вставала такой же волной, как половичок под ногами Джинни.

* * *

Венди Стивенс позвонила еще раз – во время завтрака в субботу. Папа вышел из кухни, чтобы снять трубку, а потом вернулся и сказал:

– Вот это и случилось, милая. Я должен поехать в Ливерпуль и со всем разобраться.

– Она умерла?

– Да. Вчера вечером. Черт, нужно было все-таки съездить вчера. Но она не могла знать…

Он сел на стул, оттолкнув тарелку с хлопьями. Джинни внимательно наблюдала за отцом. Его губы были сжаты, взгляд обращен куда-то вдаль.

– Ты любил ее? – спросила она.

– Сложно сказать, парой слов не отделаться… Прости, милая, я пытаюсь все обдумать, но выходит запутанно, как ни крути. Хочешь со мной в Ливерпуль? Я только зайду в больницу, а потом наведаюсь в похоронное бюро. И к Венди Стивенс. И к мальчику. Бедняга. Не слишком интересная поездка, но ты можешь присоединиться, если хочешь.

– Нет! Я не могу, я ведь работаю… На меня рассчитывают люди, я не могу их подвести. И к тому же, я буду только мешать.

– Не будешь. Но я не против. Не знаю, когда вернусь. Ты справишься?

– Ты и его привезешь?

– Нет, не сегодня. Он останется там до похорон… Приедет на следующей неделе.

– А бабушка и дедушка? Они не могут его забрать?

Предложение прозвучало немного поспешно. Джинни не хотела этого, но ей и правда нужно было спешить, ведь никакой надежды на то, что мама мальчика поправится, больше не было, и все, казалось, уже решено.

– Нет. Это невозможно.

– Пап, почему мы никогда к ним не ездим? Они все равно, что умерли. Но ведь один раз ты меня к ним отправил, правда?

– Милая, я не могу сейчас остаться и поговорить об этом, прости. Но бабушка и дедушка нам не помогут. Я позже объясню тебе почему, а теперь нужно ехать.

Он наклонился, царапнул ее щеку поцелуем и ушел. Спустя пару минут Джинни услышала горловое ворчание запущенного двигателя и шуршание колес по дороге, ведущей в сторону центральной улицы.

* * *

Рианнон быстро преисполнилась сочувствия, только не к подруге, а к загадочному Роберту.

– Только представь, – сказала она, и в ее красивых глазах стояли слезы, – он всю жизнь прожил с мамой, никого больше не знал, и тут она заболевает раком и умирает. Теперь ему придется оставить дом и поселиться у совершенно незнакомых людей. Ужасно, наверное.

Джинни промолчала, внезапно ощутив легкий укол стыда. Или даже не укол, а целую волну, потому что ей даже не пришло в голову посмотреть на происходящее с этого ракурса.

– Ну да, – сказала она наконец. – Вот бы узнать, какой он. Узнать побольше об этой женщине, о его маме. И о моих бабушке и дедушке. Знаешь, это ужасно странно. Я ведь помню, как они присматривали за мной как-то раз – я была маленькой, – но с тех пор мы ни разу не виделись. И они никогда не пишут нам, никаких новостей тоже нет. Папа о них вообще не говорит.

– Наверное, это как у Хелен и моих родителей: сначала все друг на друга кричат, а потом гордость не позволяет никому сделать первый шаг к примирению, – предположила Рианнон. – Ручаюсь, так и было.

– Но почему он так поступил? У него был сын от одной женщины, а он ушел от нее и женился на другой, а о первой даже ни разу и не вспомнил. Я все это время считала себя единственным ребенком, а тут – раз! – и нас уже двое… Как он мог так поступить?

– Твой папа просто очень привлекательный.

– Думаешь?

– Уж поверь.

– Я ему передам…

– Только попробуй, и я тебя убью.

Джинни задумалась на секунду, не означает ли это – согласно теории Рианнон, – что ее папа не может быть к тому же и добрым. Но она уже понимала: все гораздо сложнее.

* * *

Днем они договорились встретиться с Энди. Когда Джинни заглянула в трейлер, Энди как раз опрыскивал себя лосьоном после бритья. Запах был настолько сильный, что легко перекрывал и вонь печеных бобов, и аромат копченого лосося.

– Ты зачем это делаешь?

– Нравится?

– Нет! Он ужасен. Пот пахнет лучше. И грязные носки!

– Что ж, значит, запах меня выдаст. Идешь на ярмарку?

– А она сегодня? Отлично!

– Дафидд как раз починил машин. Ты вовремя. И кто тут у нас везучая маленькая девочка, а?

Энди потрепал ее по щекам руками, которые все еще пахли одеколоном.

– Фу, – отмахнулась Джинни, стараясь скрыть радость.

Дафидду было около двадцати. Он был крупным, медлительным и приятным в общении, носил длинные волосы, как какой-нибудь фанат тяжелого металла, и мог починить любой механизм. Руки у него были сильными, постоянно в потеках масла. Однажды в детстве Джинни упала с велосипеда и вывернула руль. Вся в слезах дотащила его до гаража на центральной дороге, надеясь, что там кто-то сможет починить его до папиного возвращения с работы, и встретила именно Дафидда: он внимательно выслушал ее, забрал потрепанный велосипед, зажал между колен переднее колесо и крутил руль, пока тот не встал как полагается. А потом показал Джинни, как это делать. Она немедленно влюбилась, но ей было девять, а Дафидду тринадцать, и он автоматически попадал в категорию взрослых и оставался недостижим.

Позже он приносил ей комиксы, которые сам читал, и они делились впечатлениями от «Танкистки», «Баллады о Гало Джонсе», «Хранителях» и антологии «Raw», но больше всего радости им принесла серия «Любовь и ракеты». Джинни листала комиксы и чувствовала, как внутри крепнет странное ощущение – смесь восторга и уверенности; она начала копировать персонажей, и вскоре могла нарисовать Бэтмена, Супермена, Эль-Борбаха, Мэгги, Хоупи и Тонанцин – всех героев классических историй – не хуже, чем в книжке. Дафидд восхищался этой ее способностью не меньше, чем она восхищалась его умением работать с двигателями, но все еще был на четыре года старше: между шестнадцатью и двадцатью такая же непреодолимая преграда, как между девятью и тринадцатью. К тому же, по классификации Рианнон, Дафидд относился к добрым людям. А Энди – к привлекательным.

* * *

– Так ты идешь на ярмарку? – спросил Дафидд, выглядывая из-за крышки капота древнего MG, припаркованного за трейлером так, чтобы его не было видно.

– Да! Здорово так! Я не знала, что она уже началась, – ответила Джинни. – Найдете для меня местечко?

– Ты достаточно худая, – Энди похлопал ее пониже спины. – Так что закидывай свои кости на заднее сиденье и поехали.

Джинни так и поступила. Энди устроился впереди с королевскими удобствами, Дафидд завел мотор (с третьей попытки), и они покатились через траву по кочкам к воротам.

На дороге, ведущей вдоль побережья, было довольно много машин. Автобусы тут почти не ходили, поэтому местные путешествовали поездом, но поговаривали, что и поездов стало меньше. «Всем придется тогда пересесть на автомобили», – подумала Джинни. Но автомобили – это выхлопные газы, которые плохо влияют на озоновый слой – или на что там они влияют.

Несмотря на это, ей нравилось сидеть на заднем сидении изрыгавшей дым развалюхи Дафидда и слушать беседу парней. В лицо ей дул ветер, двигатель ревел, жизнь определенно была прекрасна.

– Ребята, пригнитесь, – скомандовал Энди, кода они проезжали мимо отеля «Замок». – Сегодня у Карлоса тренировка по гольфу.

– Он так и ставит лунки на крышу? – поинтересовался Дафидд.

– Нет, теперь у него есть машина. И вареные яйца вместо мячей, – серьезно объявил Энди.

– Я не верю в этого твоего Карлоса. Ты все придумываешь, – вмешалась Джинни.

– Да правда это! – возразил Энди. – Был у нас, значит, один парнишка из Рексема, какую-то стажировку проходил. Карлос его звал Крапчатым, потому что у него все лицо в крапинку было. Так вот, зовет Карлос его как-то раз и говорит: «А ну-ка, Крапчатый, свари мне пятьдесят яиц, да чтоб ровно десять минут варил, ни секундой меньше». Тот, понятно, решил, что ему сейчас секреты высокой кухни открывать будут, отсчитал яйца эти: одно, два, три, пятьдесят, проварил десять минут. «А теперь, – говорит Карлос и делает тренировочный взмах половником – иди на крышу, поставь их на тот край, который на море смотрит, на расстоянии тридцати сантиметров. Крапчатый, понятное дело, ничего не понимает, но Карлос же Начальник, а с начальником не спорят. Поэтому он взял пластиковую тару с яйцами и полез на крышу, поставил их все на край, как велено. И тут приходит Карлос со своими клюшками и сразу начинает орать. «Дурак! – кричит. – Ты вообще хоть раз видел, чтобы у мячей для гольфа были заостренные верхушки?! Ты их не тем концом к верху поставил, а ну переворачивай! Переворачивай!» И Крапчатый ползал там на коленях и переворачивал другой стороной, только от волнения половину уронил на клумбу внизу, так что Карлос заставил его спускаться вниз, искать эти яйца и делать из них салат. Сказал, нельзя так разбрасываться едой, все должно идти в дело – это первая заповедь шеф-повара.

– Боже, ну это-то уж точно ты наплел, – рассмеялась Джинни, хотя эта история доставила ей столько радости, как будто была правдива до последнего слова.

Дафидд припарковался на боковой улочке, откуда они вместе спустились на парковку у гавани, где расположилась ярмарка. Здесь пахло хот-догами, гремел из динамиков рок-н-ролл и гудели трансформаторы. После захода солнца она выглядела бы еще лучше, но на самом деле и так было хорошо. Джинни, Дафидд и Энди прокатились на карусели, потом сбегали на автодром, где Энди обнимал Джинни за плечи, пока она крутила руль, вынуждая машинку врезаться в другие автомобили и крутиться на месте, а после забрались на старую добрую спиральную горку и стояли наверху, заставляя всю конструкцию раскачиваться из стороны в сторону, пока снизу на них не начал кричать ее владелец, требуя прекратить и спуститься на землю. Они бросали кокосы и ни разу не попали, стреляли по мячикам для пинг-понга, балансирующим на струях воды, и Дафидд выиграл плюшевого медведя, добрались до игровых автоматов, стоявших внутри шатра – и там столкнулись нос к носу с Джо Чикаго.

Джинни играла в пинбол, Энди толкал стол, чтобы помочь ей. И вдруг замер. Она почувствовала прилив страха, подняла голову и увидела Джо Чикаго, который стоял буквально в полуметре от них и не сводил с Энди взгляда горящих прозрачных глаз.

Он был крупным, но не толстым, скорее похожим на груду мышц. Редкие пряди песочного цвета будто приклеились к сальной голове. Знаменитая кожаная куртка была расстегнута, и внутри виднелась меховая подкладка. Джинни сразу же подумала, насколько в ней сейчас, наверное, жарко, но Джо казался неколебим, словно айсберг.

Кто-то коснулся ее руки. Дафидд мягко потянул ее прочь. Джинни пошла за ним, оставив Энди болтать – на первый взгляд непринужденно – с бандитом, как будто они были лучшими друзьями.

– Что ему нужно? – спросила Джинни. – Зачем ему Энди?

– Энди дурак, – вздохнул Дафидд. – Все время ввязывается в разные делишки, а потом не знает, как выпутаться. Держись подальше от этого парня, пускай Энди сам разберется.

Он ушел к другому игровому автомату и принялся крутить рычаги, чтобы заставить механический кран подцепить и сбросить в лоток конфеты. Джинни стояла рядом, будто наблюдая, как перемазанные маслом руки Дафидда творят привычную магию: два раза ему даже удалось приручить механизм. Но на самом деле ее внимание было поглощено Энди. Джо Чикаго неожиданно, безо всякого предупреждения, ударил его в плечо с такой силой, что тот пошатнулся и сделал пару шагов в сторону. Джинни ахнула, но на Энди это нападение не произвело, казалось, никакого впечатления; остальные тоже ничего не заметили. Затаив дыхание, Джинни следила за тем, как Энди достал из кармана пару десятифунтовых купюр и отдал их Джо Чикаго. Тот молча кивнул и, не оглядываясь, ушел прочь.

Эта сцена заняла всего несколько секунд, но странное напряжение между Энди и Джо вызвало у Джинни приступ слабости. Она будто заглянула в черную дыру, открывшуюся на мгновение после удара Джо, а потом закрывшуюся снова, – и вот уже перед глазами опять лишь сияющая солнечная поверхность, скрывающая бурлящую тьму внутри.

– Вот, возьми, – Дафидд сунул ей в руку ириску.

– Ты видел?..

– Пускай Энди разбирается сам, – повторил Дафидд. – Не беспокойся о нем. У него жизней больше, чем у кошки. И кстати о кошках: не знаю, из кого они делают сосиски в этих хот-догах, но я бы съел один…

Спустя две минуты все трое уже держали в руках размокшие хот-доги, сочившиеся жиром и кетчупом.

– Вареный лук, фу, – с отвращением проворчал Энди. – Умоляю. Нужно было Герти с собой взять, отрезали бы сейчас по кусочку.

– Кто такая Герти?

– Да чертова туша лосося, – ответил Дафидд. – Честное слово, я ее выброшу. Надоело.

– Да она же только набирает сок, – возразил Энди.

– Лежит там, орет себе во мраке, – промурлыкал Дафидд в ответ. – А потом выберется из буфета однажды ночью и поцелует меня. Смотри-смотри, поезд-призрак!

Один раз они на него уже опоздали. Но из всех ярмарочных аттракционов поезд-призрак нравился Джинни больше всего; этот, к тому же, еще и выглядел достойно: внутри выли и гремели цепями призраки, у входа потрясал металлическими когтями Фредди Крюгер.

Энди кататься отказался: сказал, что и так на взводе. Джинни поморщилась, Дафидд купил им билеты, и они забрались в ближайший вагончик. Завыла сирена, и поезд тронулся, ворвавшись через распашные двери в густую темноту.

Со всех сторон то выпрыгивали скелеты, то доносилось неразборчивое бормотание призраков, то вдруг виднелись очертания поедавшей трупы нежити или начинала завывать баньши. Лучший поезд-призрак, на котором Джинни доводилось проехаться! Но вдруг все замерло. Вагончики неожиданно остановились, свет в ближайшем гробу погас, смолк отдаленный гул генератора.

Так они и сидели – в темноте и тишине.

– Что случилось? – спросила Джинни.

– Генератор сдох, – ответил Дафидд. – Так и будем теперь сидеть тут вечность. А потом превратимся в призраков – им, наверное, нужны свежие души. Вот невезение.

– Не двигайтесь! – донесся спереди чей-то крик. – Электричество включится буквально через минуту.

– А выйти можно? – раздался из темноты приглушенный голос.

– Нет! Оставайтесь на месте. Оставайтесь в вагончиках!

Снова воцарилась тишина, которую доносившийся снаружи шум ярмарки делал вовсе уж невыносимой. Дафидд закурил, и теперь его подсвеченное огнем и окутанное дымом лицо напоминало изображение какого-нибудь бога в таинственном храме, окруженное палочками благовоний.

– Дафидд?

– Чего?

Они говорили очень тихо, почти шепотом.

– У Энди проблемы?

– Не больше обычного. Я бы просто ему не мешал.

– А Джо Чикаго сидел в тюрьме когда-нибудь?

– Говорят и такое. Но я-то откуда знаю.

Еще несколько секунд они молчали. Потом Джинни вспомнила кое о чем другом.

– Слушай, а ты слышал про Pont Doredig?

– Разрушенный мост? Ну да. Он находится выше по руслу Гвинант. Я там купался раньше.

– Что там случилось? Почему он был разрушен?

– Это давно было. Какой-то парень ехал через него ночью с ребенком, совсем малышом. Была зима, ночь, снег кругом. Не знаю, что именно случилось – может, машину повело или она в стену врезалась, – но только ему пришлось бросить автомобиль и идти за подмогой. Ребенка он в салоне оставил: завернул в куртку на меху или в тулуп, как я понял, чтобы тот не замерз. Добрался до ближайшей фермы или телефонной будки, не знаю, а когда вернулся, оказалось, что куртку украли, а ребенок умер. Замерз насмерть. Вот и все. Не знаю. Кто тот парень был, не знаю, нашли ли вора.

Джинни сидела в темноте, а перед ее воображением так и мелькали образы. Она легко могла представить белое безмолвие, брошенную на мосту машину, темную фигуру, крадущуюся прочь с подбитой мехом курткой в руках…

– Это правда? – с трудом выдавила она.

– Правда? Насколько мне известно, да. Но это давно было. Десять или пятнадцать лет назад, может и больше. А тебе зачем?

– Не знаю. Мы просто были там на днях, я услышала название. Вот и стало интересно…

Снаружи донесся гул: кто-то пытался запустить генератор. Джинни порадовалась этому шуму: он скрыл дрожь в ее голосе. И темнота была ей на руку: в ней не видны были слезы на глазах. Рядом завыла сирена, вагончик тронулся, в гробу поднялся последний скелет, и поезд выкатился наружу, заставив пассажиров моргать от солнца и прикрывать глаза руками.

– Простите, – крикнул отвечавший за аттракцион мальчишка, подтягивая вагончики вперед.

Энди пытался убедить его вернуть стоимость билетов.

– А вдруг это оказало разрушительное воздействие на их психику, – сказал он, потирая руки. – Им там грозили ужасные опасности духа и фантомные переживания, это достаточный повод для суда.

Мальчишка смерил его взглядом.

– Да пошел ты, – фыркнул он.

– Тоже верно, – согласился Энди. – Понимаю вашу точку зрения. Очень аргументировано. Вполне обоснованно…

Оставив позади поезд-призрак, они вернулись на ярмарку. Скоро нужно было возвращаться домой. Джинни гадала, чем сейчас занят папа, встретился ли он уже с Робертом, когда будут похороны – в голове у нее крутилась еще дюжина других вопросов, но и рассказ о том, что произошло на разрушенном мосту, зацепил ее не меньше. Услышанное заставило ее измениться где-то очень глубоко внутри, и эта история теперь стала частью ее самой, частью того, что позволило ей стать тем, кем она была. Но что все это значило…

– Здесь весело, – подытожил Дафидд, садясь за руль. – Мне понравилось.

– Что именно? – спросил Энди.

– Поезд-призрак. На нем можно было бы неплохо выспаться, если бы не призраки. Ну да ладно. Поехали домой, посмотрим, не пробралась ли Герти в мой спальный мешок.

7

Белая ворона

В лесу кого-то убили. Джинни знала значение этого слова, потому что ей рассказала Мэв. «Убить» – значит ударить ножом так сильно, что из тебя вытечет вся кровь, и через несколько секунд ты умрешь. Глядя из окна трейлера, Джинни видела, как темная вода скапливается на листьях, струится по их поверхности и стекает с края как по водосточной трубе. Вода была и внутри трейлера, даже окно запотело и покрылось крошечными капельками тумана. Если водить по поверхности стекла пальцем, они собирались в маленькую речку и струей бежали к раме.

Шипела газовая горелка. Мэв рассказывала, что другая маленькая девочка однажды решила потрогать пламя, но стоило ее коже коснуться яркой его сердцевины, она тут же сгорела. Так девочка и жила с одним пальцем, на котором не было ни ногтя, ни кожи, только голая кость, как у скелета.

В день, когда дождь наконец закончился, Джинни и Доун отправились на улицу с двумя кусками плотного картона. На одном нужно было стоять, а другой класть рядом на мокрую траву, чтобы потом перепрыгнуть на него и переложить первый – и так без конца. Влажные стебли считались отравленными, поэтому касаться их нельзя было ни в коем случае, иначе непременно умрешь, но на краю поля они были такими высокими, что склонялись над картонными убежищами, а потому девочки, наверняка, тысячу раз пали жертвами этого яда. А потом они добрались до места, где начинался лес, и дерева, у которого зарезали человека, и Джинни шепотом рассказала эту историю Доун, почти касаясь губами ее уха. Волосы Доун странно пахли. Услышав про убийство, она начала плакать. Когда они вернулись к ужину, Доун пожаловалась Мэв, и та ударила Джинни по ноге. Девочка так удивилась, что едва могла дышать.

Как-то раз она забралась на кушетку Мэв, пока той не было рядом, и нашла над ней маленькую дверцу. Джинни думала, дверца ведет на крышу, и открыла ее, но за ней оказался маленький шкафчик, крохотная комнатка, спрятанная прямо над койкой. Внутри стояла бутылка, стакан, лежало несколько сигарет, косметика Мэв и пара книг. Джинни позвала Доун, они накрасили губы, взяли сигареты и притворялись, что курят. И, хотя все это было понарошку, Мэв все равно узнала и поколотила обеих. От сигарет приятно пахло, но Доун из-за них кашляла, поэтому дышать нужно было очень осторожно. Джинни лежала на верхней койке, задерживая ради Доун дыхание так долго, как только могла, и слушала тихий шорох плеера Мэв, доносившийся из-за разделявшей их складной ширмы, шипение газовой горелки и тяжелый стук капель дождя, которые падали на крышу с темных, истекающих влагой листьев.

* * *

В тот вечер папа вернулся в половине одиннадцатого. Джинни ждала его и, заслышав шорох колес по подъездной дорожке, сразу направилась к холодильнику, чтобы достать оттуда банку пива – но пива больше не осталось. Папа выглядел измученным; бросив ключи от машины на стол, он поцеловал ее и стянул ботинки. Джинни немедленно захотелось обнять и защитить его. Но как ему помочь?

– Сделай нам какао, – попросил папа. – Я очень устал.

Она принесла чашки в гостиную. Папа устроился в кресле, закрыв глаза. Из проигрывателя доносились звуки фортепианной сонаты Моцарта.

– Держи, пап, – сказала Джинни. – Не спи пока.

Папа сел и забрал у нее чашку. Джинни опустилась на софу рядом. Из-за жары окна были открыты нараспашку, и музыка не могла полностью скрыть густую тишину бескрайней ночи, так непохожую на камерную тишину дома. Торшер освещал только одну сторону папиного лица: глаза оставались в тени, а линия между носом и уголком рта, наоборот, выделялась очень ярко, так что он казался гораздо старше и совершенно изнуренным. Пока он прихлебывал какао – напиток детей и стариков – Джинни гадала, каким он станет, когда состарится, и кто будет присматривать за ним, если она уедет. Эта мысль помогла ей понять, как сильно она его любит.

– Как все прошло?

– Грустно. Сложно. С больницей и организацией похорон проблем не возникло. Но встреча с мальчиком… Я и представить не мог, как там все запутанно.

Джинни не понимала, что он имеет ввиду. А потому не могла ничего ответить. Ей очень хотелось задать ему еще множество вопросов, но сейчас, видя, как он устал и как нуждается в ее помощи, она просто не могла этого сделать. Что именно запутанно, кто все запутал? Мама мальчика? У нее ведь наверняка есть семья, люди, которые могли бы организовать похороны, чтобы папе не пришлось этим заниматься? Нет. Нельзя спрашивать это. И она просто сидела рядом, чтобы ему не было одиноко, потихоньку допивая какао, приглядывая за ним, давая ему силы. Больше у нее никого не было.

* * *

Но в ту ночь Джинни не спалось. Утром, в воскресенье, ей не нужно было идти в «Дракона», поэтому она долго лежала в кровати в полудреме, пытаясь мысленно вернуться в то время, когда была еще совсем маленькой, и поймать обрывки былой жизни, пока они не канули обратно во тьму.

Например, она точно помнила какой-то трейлер. Может, они с папой снимали его на время отпуска? Но тогда отпуск тот не задался, потому что в ее воспоминаниях шел бесконечный дождь: капли неумолчно стучали по крыше, кругом все было пропитано влагой, даже простыни – и те намокли… А еще все было пропитано запахом тайн, хотя ничего конкретного Джинни на ум не приходило; просто какие-то секреты, какое-то убийство и ужас. Не настоящие. Там было безопасно, пугали только истории, а потому бояться было даже весело.

А вот у бабушки с дедушкой – родителей папы – было совсем не весело. Ни о каких убийствах там и речи не шло, но атмосфера в их доме, странные дни, проведенные там… И то, как бабушка ударила дедушку, а он отвернулся и просил ее вести себя потише, пока Джинни наблюдала за ними через стеклянную дверь, чувствуя прилив дурноты и слабости от того, насколько они несчастны.

Странно, что они с тех пор пропали из их жизни. Может, Рианнон права, и бабушка с дедушкой поссорились с папой, может, со всеми семьями это слушается. Но других родственников у Джинни не было. Ни двоюродных братьев и сестер, ни тетушек и дядюшек, а родные по материнской линии оставались существами мифическими: какая-то богатая семья из Порт-о-Пренса. Правда, им с папой никогда и не был кто-то нужен. Они были самодостаточны: общие шутки, домашние обязанности и поездки, его рассказы о работе, ее рассказы о рисовании; пускай он и делил иногда постель с дамами, которых Джинни встречала за завтраком, эти женщины оставались временным явлением, а она, Джинни, была всегда… Нет, они и правда были самодостаточны: пример идеальных отношений отца и дочери, и ничего не могло быть лучше.

А теперь придется разделить все это с братом.

Всего несколько дней, и этот мир, в котором можно было поделиться своими переживаниями и разговаривать, как взрослые, исчезнет навсегда.

Как он мог? Как он мог за все эти годы так и не рассказать ей, позволить думать, что она – единственный ребенок? Как он мог так поступить?

Глупо, но подумав об этом, Джинни начала плакать. Она ненавидела себя за эгоизм и за то, что ей дела не было до потерянного брата, Роберта, обездоленного мальчишки, вынужденного жить с незнакомцами, и все всхлипывала в подушку, как маленькая девочка.

* * *

Когда она вышла из комнаты, папы не было дома. «Он избегает меня», – решила Джинни. Она насыпала себе хлопьев, просмотрела раздел «Искусство» в воскресной газете в поисках анонсов интересных выставок (пойти на них она не могла, но даже читать было интересно) и отправилась в гавань.

День выдался солнечный и тихий; возможно, лучшее лето за много лет, если не лучшее, что она помнила. Благословение, наверное, или результат глобального потепления – и тогда это значит, что скоро все умрут. Но в то недолгое время, которое им пока отведено, приятно гулять вдоль устья реки, разглядывая каркас старого погибшего корабля, чьи ребра во время отлива показывались из грязи, и ухоженные маленькие яхты на якоре, махать старому проводнику, который кормил на станции кошку, слышать голос Энджи, напевающей на кухне яхт-клуба, и поприветствовать ее через открытую дверь, а потом спуститься к воде и – из чистого любопытства – свернуть на тропинку, ведущую к дому на сваях возле железнодорожного моста, где остановился Стюарт.

Он сам пригласил ее зайти, поэтому Джинни без колебаний поднялась по лесенке на веранду, опоясывающую дом, и постучала в дверь, хотя окна-иллюминаторы были еще занавешены.

Прошло около минуты, и дверь открылась: на пороге стоял Стюарт, одетый только в черные боксеры: спортивный, подтянутый, гладкокожий, потрясающий, эффектный – и очень заспанный. Джинни вручила ему воскресную газету, оставленную курьером на верхушке лестницы.

– Джинни! Который час?

– Время кофе. Прости, если разбудила.

– Ничего страшного. Заходи.

За входной дверью оказалась гостиная. Здесь было уютно, тепло и пахло так, как могло пахнуть только в мужском жилище. Но ничего не создавало ощущения угрозы, ничего не смущало ее, даже Стюарт, пускай и практически раздетый. Он был где-то за гранью привлекательности (если оперировать терминами Рианнон), возможно, из-за возраста или своей невозможной красоты; но и добрым он тоже не был, если эта характеристика означала, что он скучный или надежный. Джинни будто поддразнивало некое существо, не в полной мере человек, поддразнивало и испытывало: нечто среднее между искренним и честным животным и могущественным насмешливым богом.

– Открой занавески, – попросил Стюарт. – Если настало время пить кофе, не собираюсь отказывать себе в удовольствии. К тому же, мой вкуснее, чем у Энди.

Комната по очертаниям напоминала лодку или кабину яхты. Рамы иллюминаторов были сделаны из меди, на беленой деревянной стене рядом висели судовые часы и барометр, – словом, создавалось полное ощущение, будто ты в открытом море.

– Можно мне подняться на крышу? – спросила Джинни.

– Пожалуйста.

С веранды наверх уходила деревянная лестница, сама крыша была обшита досками. Джинни стояла у ограждения и смотрела на устье реки и яхт-клуб, которых никогда не видела с такого ракурса. Ей всегда хотелось разглядеть этот домик поближе, и вот это желание сбылось. Удивительное везение. Достаточно пожелать чего-то, и оно становится правдой.

Почувствовав запах кофе, она спустилась вниз.

– Какое прекрасное место! Вырасту и куплю этот дом. Буду тут жить.

– А чем будешь зарабатывать?

Они сидели на краю веранды на теплых досках настила, а внизу, среди водорослей, огибая красные бока маленькой прогулочной лодки, ударяя о деревянные сваи, плескались маслянистые волны.

– Стану художницей.

– Почему?

– Потому что у меня хорошо получается. Потому что я смотрю на что-то и немедленно начинаю думать, как это нарисовать и раскрасить. И еще… Моя мама была художницей. Была бы. Я хочу продолжить заниматься искусством ради нее.

– Та дама с Гаити? Там много художников.

– Да, но они все самоучки, – кивнула Джинни. – Любители. Я о них знаю. Но мама была другой. И я тоже. Понимаешь, стоит тебе увидеть работы Пикассо, Матисса и разных современных художников, и ты уже не можешь больше притворяться самоучкой, который никогда не встречал подобного… Ты все равно, что застрял: назад двигаться некуда, но и вперед не получается. Моя мама по-настоящему изучала живопись, и я тоже этим займусь.

– Европейскую живопись, – сказал Стюарт.

Джинни немного помолчала. В словах Стюарта был незаданный вопрос, и ему не нужно было формулировать его яснее; она именно это и пыталась описать Энди, у которого та же проблема возникла с темнокожими сверстниками в Бристоле: ты выглядишь черным, но ведешь себя как белый.

– Стюарт, как ты думаешь, есть ли разница между европейской живописью и живописью африканцев, например?

Она хотела спросить не это, а потому, прежде чем он успел открыть рот, продолжила:

– Я понимаю, что она существует. Но меня не это интересует. Понятно, что в искусстве Европы лица белые, пейзажи сплошь английские, французские или немецкие – или еще какие-то, но ведь картины – они не об этом…

– Я как-то видел работы китайского художника, который приехал в Англию. Он написал пейзаж Озерного края. Но его картина ничем не напоминала об Англии; на ней все выглядело китайским, даже горные пики выглядывали из тумана как на классических китайских полотнах.

– Это я тоже понимаю, – согласилась Джинни. – Но речь снова не о том. Тот художник видел все в традиции своей страны, только и всего. У него была эта традиция, к которой он принадлежал.

– Он, но не ты.

– Точно! Все не сводится к тому, чтобы рисовать чернокожих в технике наивного искусства. Это любой сможет. И белый художник сможет. Но мне нужен способ работать иначе…

– Как африканцы?

– Так ведь я и не африканка. Знаешь, я видела их скульптуры, ритуальные маски и прочее. Они производят очень сильное впечатление, очень мощное, но я не… не принадлежу ко всему этому. Не понимаю их значения. Все эти разговоры о предках… У меня ведь и английские предки есть, верно? Бессмысленно делать вид, будто я родом из Африки и потому должна вернуться к своим корням… Фактически, мои английские предки продали моих африканских предков в рабство. И кто я после этого? Преступник? Жертва?

– Возвращаться ты не можешь, – сказал Стюарт. – Ты должна двигаться только вперед. Но и забывать об этом не стоит. Постарайся использовать все, что тебе дано.

– Ты прав! Я именно это и пытаюсь сказать. У меня не получится притворяться самоучкой с Гаити.

– А ты бывала там?

– Нет. Какой он, этот остров?

– Там сейчас дела идут не слишком хорошо. Уже много лет, если честно. Бедность, коррупция, жестокость… Жалкое зрелище.

Джинни ничего не ответила. Слова «бедность» и «коррупция» иногда означали, что белые опять обвиняли черных в том, что те – дикари, не умеющие жить в цивилизованном мире, а ей было больно от этих мыслей. С другой стороны, Стюарт ведь побывал там и видел все своими глазами.

– Расскажи мне про вуду, – попросила она.

– Это настоящая религия. Не просто барабаны и зомби. Существует целое семейство богов, и они иногда оживают. Я их видел.

– Они оживают?

– Вселяются в тех, кто им поклоняется. Пробираются в твою голову, и ты начинаешь вести себя, как они, говорить, как они, двигаться, как они. Таких сразу узнаешь.

Стюарт рассказал Джинни о богах и богинях и о лоа: Агве, повелителе моря, Огуне, огненном боге войны и политике и Дамбале, боге-змее. Об Эрзуле, богине любви, обожающей роскошь, духи и музыку, которая носит сразу три обручальных кольца – одно от Агве, одно от Дамбалы и одно от Огуна; об Эрзуле, дающей и принимающей любовь, лоа, появления которой всегда заканчиваются печальным плачем о быстротечности жизни и неверности мужчин.

Но больше всего Джинни заинтересовали лоа Геде, бога подземного царства. Он был шутом, трикстером. Она слушала историю и понимала – на эту роль подошел бы Энди. «Как-то раз в 1920-х, – рассказывал Стюарт, – Геде вселился сразу в несколько дюжин мужчин, они все нарядились в цилиндры, фраки и темные очки и направились в Национальный дворец требовать денег. У президента не было другого выхода: он дал им то, что они просили, потому что президенту нечего противопоставить требованиям бога подземного мира, особенно если он воплощается сразу в таком количестве копий». «Отличная история для Энди», – с восторгом думала Джинни.

Но была у шута Геде и другая сторона. Его знали также под именем Барона Субботы, повелителя мертвых и могил, костей и черепов; он бродил по кладбищам и перекресткам – и именно он поднимал зомби из могил…

Джинни слушала как завороженная. Африка для нее была слишком далека, но Гаити с каждым слово все приближался: боги начали оживать. Стюарт, заметив ее интерес, нарисовал какие-то странные и сложные символы, вписанные в окружность. Было среди них и сердце, окруженное кружевом завитков и угловатыми орнаментами.

– Это веве, – сказал он, указывая на символы. – Перед приходом лоа жрецы мукой рисуют их на полу. Вот тут – знак Эрзуле… Иногда его изображают вот так, проткнутым мечом.

Он нарисовал еще один символ. Джинни поразила их красота и изящество.

– Огромное спасибо тебе, Стюарт. Однажды я все-таки доберусь туда. Отыщу остальных членов своей семьи. Французский я уже хорошо знаю, у меня по нему оценки такие же высокие, как по изобразительному искусству. Но вот креольский…

– Думаю, ты справишься. И мне хотелось бы увидеть твои рисунки.

– Конечно! Хорошо…

«Мне ведь придется и брата привести, – подумала Джинни. – Не оставлять же его одного. Ничего уже не будет как прежде».

– Как звали твою маму? – спросил Стюарт.

– Аннель. Ее девичья фамилия Батист. А что?

– Вдруг мне попадутся ее картины.

– Она только училась, насколько я знаю.

– А у тебя их нет? Рисунков, набросков?

– Нет. Нет ничего. Ничего не осталось. На самом деле, я даже не знаю, как так вышло. Может, папа что и сохранил, просто мне не сказал, но я… не знаю.

– Должно же быть хотя бы что-то. Ничего не пропадает бесследно; многие картины сохраняются годами, а потом кто-то находит их на чердаке и продает за миллионы фунтов. Я уверен, где-то до сих пор можно отыскать ее работы.

Джинни посмотрела на него с удивлением. Она никогда не задумывалась об этом, но Стюарт ведь абсолютно прав.

– Точно, – выдохнула она. – Конечно! Наверняка. Она бы их не выбросила, а он…

– Будем внимательно смотреть по сторонам, – кивнул Стюарт.

Джинни допила кофе и ушла, оставив его читать воскресную газету.

* * *

Однажды Джинни и папа решили, что раз баранину есть небезопасно – она радиоактивная, а кусок говядины может наградить тебя коровьим бешенством, в качестве основного блюда воскресного обеда остается только свинина; потом, правда, обнаружилось, что и свиньи болеют какой-то загадочной и страшной болезнью. Но они все равно ели свинину, и именно ее папа доставал из духовки, когда она вернулась домой.

– Голодна?

– Ага. Наверное.

– Кто этот мужчина из дома-лодки? – спросил папа, стоило им сесть за стол.

– Его зовут Стюарт. А ты меня видел? – удивилась Джинни; не шпионил же он за ней, в самом деле.

– Я ходил смотреть лодку.

– Это друг Энди.

– Тогда все в порядке.

– А зачем ты ходил смотреть лодку?

– Подумываю купить. Может, какую-нибудь маленькую для начала. И будем все вместе учиться ходить под парусом, чтобы у нас было общее занятие, новое для всех. Иначе Роберту придется подстраиваться к рутине, которая сложилась без него.

Джинни макала кусочек мяса в яблочный соус и молчала. Наверное, папа неплохо придумал.

– Скажи мне, – попросила она, наконец, – остались ли после маминой смерти какие-нибудь ее работы? Рисунки, картины?

– Нет. К сожалению, осталось очень мало. Думаю, их отправили ее семье.

– Думаешь? Мне казалось, у тебя был полный дом ее вещей. Разве она не завещала их тебе… или мне? Или как там это делается?

Папа молча доел свой кусочек мяса, подошел к холодильнику, открыл новую упаковку пива, достал стакан, налил себе выпить и вернулся за стол. Что-то в его поведении заставило Джинни отложить нож и вилку. Она устремила на отца выжидающий взгляд.

– Я хотел рассказать тебе обо всем позже, когда ты подрастешь, но нет никакого смысла и дальше хранить этот секрет. Уже слишком поздно: сейчас приедет Роберт и… Так вот…

Он набрал в грудь побольше воздуха. Джинни заметила, как пульсирует у него на лбу вена.

– Есть несколько причин, почему я не говорил с тобой раньше о Джанет и Роберте, и одна из них заключается в том, что сначала мне нужно было признаться тебе кое в чем еще, а я хотел держать это в тайне как можно дольше. И это касается Маман. Нужно было раньше рассказать, конечно, но я и подумать не мог, что все так обернется… Понимаешь, мы с Маман не были женаты. Женат я был на Джанет. Именно поэтому я не мог… Ладно. Я был женат на Джанет, у нас был сын, Роберт, а потом я встретил твою Маман, Аннель. Ту, которая была мне предназначена. Наш с Джанет брак… он не сложился и сложиться не мог. Я был глуп и молод. А потом родилась ты. Аннель вдруг умерла. Естественно, я… Я должен был растить тебя. Больше было некому. Так и получилось, что нас всегда было двое. Если бы… Если бы Джанет не заболела, я рассказал бы тебе все это позже. Прости, что приходится делать это сейчас – вот так, вынужденно. Понимаю, трудно осознать все это до приезда Роберта. Понимаешь, о чем я? Поэтому ответ на твой вопрос о маминых картинах звучит так: если они и остались, их упаковали и отправили ее родственникам на Гаити. У меня почти ничего не было. Кроме той фотографии. Прости, Джинни, мне жаль.

«Все новые и новые сюрпризы, – ошарашенно подумала Джинни. – Сначала у меня появился давно потерянный брат, а теперь оказывается, что это он папин правомерный сын. Нет, стоп, другое слово. Законный. Законный сын».

Роберт был законным ребенком, а она нет. Она родилась вне брака. Бастард. Таких детей в былые времена называли бастардами.

Сейчас, конечно, те времена давно прошли, и никто не обращает внимания на подобные истории, вот только Джинни прямо чувствовала, как обстоятельства отталкивают ее куда-то на самый край. Она так тщательно растила в себе сочувствие к Роберту, но оно моментально исчезло (а значит, никогда и не было искренним). Да и как сочувствовать этому пока незримому подменышу, который оттолкнул ее прочь, оказался белым сыном белого отца, законным наследником в законном браке, а сама она превратилась в дитя порока, интрижки с женщиной, которая только и остается, что на завтрак…

Обед Джинни так и остывал нетронутым. Папа тоже ничего не ел.

– Этот Роберт… Когда он приедет? – спросила Джинни. Голос ее дрожал.

– Похороны в среду. Я поеду на них и вернусь с ним вместе. Джинни, он милый парень. И ни в чем не виноват…

– Разумеется, – жестко перебила она. – Наверное, тут вообще никто ни в чем не виноват. Наверное, дети просто появляются, как корь, например. Невозможно же предсказать это, да? Совершенно невозможно…

Никогда в жизни Джинни не испытывала такой ярости, не поражалась так себе и ему – и всему происходящему. Оттолкнув тарелку, она резко встала.

– Ты не понимаешь…

– И как я должна понять, если ты ни черта мне не рассказываешь? – набросилась на него Джинни.

– Подожди…

– Чего ждать? Что ты мне еще собираешься рассказать? Что нашел меня в канаве, может?

– Послушай… Я знаю, нужно было поговорить с тобой раньше, и я уже извинился. Теперь я понимаю…

– Поздновато, тебе не кажется? Что еще ты скрываешь? И что еще я потеряю из-за него?

– Ничего! Джинни, ты ничего из-за него не потеряешь, прошу, Боже…

– Но я уже потеряла!

– Это не так. Пойми, для нас ничего не изменится. Мы с тобой семья и всегда ею будем. Это он все потерял, ему сейчас плохо.

– Думаешь, я этого не понимаю? Просто мне очень бы хотелось знать, что еще ты от меня скрыл… Ведь есть же еще что-то? Все, что ты рассказывал про Гаити – это ведь тоже неправда? Мама на самом деле с Ямайки приехала, да? А она вообще существовала? Или ты взял меня в детском доме? О, я знаю: она не была художницей, да? Работала в каком-нибудь магазине продавщицей, а ты ее заметил, когда носки покупал, но в результате родилась я…

– Джинни, это все бессмысленно. Если бы ты только знала, как я хочу…

– Мне все равно, чего ты там хочешь, пап, вот честно.

– Хотя бы позволь мне…

– Ты даже картины ее не сохранил! Хотя бы одну!

Отпихнув стул, Джинни выбежала из комнаты, захлопнув за собой дверь, и бросилась на пляж – подальше от дома, подальше от слов и от него.

8

Роберт

Правда, ответа на вопрос, занимавший ее сейчас больше всего, у Джинни так и не было. Какой он, все-таки, этот ее брат? Она хотела спросить это у папы, когда тот вернулся, но пожалела его тогда и не стала поднимать эту тему; потом хотела спросить утром, но он ушел, а теперь они не будут разговаривать, пока кто-нибудь не сделает первый шаг к примирению. Джинни и ее отец так редко ссорились, что сейчас она чувствовала себя не в своей тарелке. Состояние конфликта было ей незнакомо, и она невольно прокручивала в голове сказанные в гневе слова, гадая, не было ли среди них чего-то непростительного.

Но папа все равно виноват, решила она, сидя среди дюн, зарывшись босыми ногами в горячий песок. Он не имел права хранить этот секрет. И ей следовало бы догадаться…

Когда узнаешь о себе что-то такое, что остальные знали, но не говорили, всегда чувствуешь себя глупо: как будто все это время кто-то посмеивался за твоей спиной, считая наивной. Папа все знал, Джанет знала, Роберт знал, – все знали, что папа не был женат на маман. Все знали, а Джинни не знала. Из-за этого она злилась, чувствуя себя одураченной и очень несчастной.

Она пряталась среди дюн до пяти часов вечера, то задремывая, то просыпаясь, спускалась к каменистым бассейнам, иногда по полчаса или даже дольше разглядывая какую-нибудь морскую актинию, и вернулась домой в половине шестого только потому, что пора было отправляться на работу в яхт-клуб.

Посетителей по воскресеньям в ресторане почти не было, поэтому можно было бы поймать Энди и поговорить с ним, вот только он – редкий случай! – был подавлен и сердит; а может, просто мир сошел с ума и злился сам на себя. После смены Джинни отправилась домой, но быстро заметила, что шагает все медленнее и медленнее, надеясь, что время вовсе остановится и не придется возвращаться.

Папа в полглаза смотрел телевизор, но большая часть его внимания была поглощена разложенными на коленях бумагам.

– На кухне есть салат, – коротко заметил он.

– Я поела в яхт-клубе, – ответила Джинни, на секунду замерев в дверном проеме.

Повисшая между ними тишина на мгновение будто завибрировала. Если бы он поднял глаза и посмотрел на нее, чары бы спали – но он этого не сделал.

Джинни притворилась, будто наблюдает за происходящим на экране, а потом вышла из комнаты, захлопнув дверь.

На самом деле поесть в яхт-клубе ей не удалось, и в обед тоже – из-за ссоры, поэтому теперь Джинни очень хотелось есть. Впрочем, к салату она все равно не прикоснулась, а вместо этого отрезала себе кусок хлеба, густо намазала его арахисовым маслом, взяла блокнот для эскизов и уголь и ушла на центральную дорогу.

Там, устроившись на стене в золотых лучах заката, она попыталась передать на бумаге то, как дорога серой рекой бежит среди поросших травой склонов холмов, то петляя, то ныряя в лощину, то снова поднимаясь по склонам. Уголь подходил для таких рисунков гораздо лучше карандаша: толстую линию сложно было растушевать, раздвинуть пальцами, передавая текучесть образа. Эти места были и оставались царством Джинни, которое она не могла потерять, царством, не принадлежавшим ей по праву рождения, а завоеванным любовью и талантом – потому что иногда, окидывая свои работы непредвзятым взглядом, Джинни понимала: она талантлива. И в этом наброске тоже была жизнь. Он отражал не только дорогу, но и чувства художницы, передавал движение, беспокойство и энергию.

Именно тогда она решила, что возможность работать – это лучшая возможность в мире. Лучше даже возможности узнать, кто ты на самом деле и чем должен заниматься.

Медленно возвращаясь домой в сумерках, Джинни гадала, было ли ее матери знакомо это ощущение. Те утраченные картины… Вот бы отыскать их! Вдруг они смогли бы дать ответ на тот невысказанный вопрос Стюарта, помогло решить, как ей писать, как найти свою собственную технику.

Тем вечером она чувствовала себя сильной; сильной и уверенной. Набросок занял место на стене комнаты, возле двери и, переодеваясь ко сну, Джинни не сводила с него взгляд. Рисунок был хорошим. И рано или поздно она сможет отыскать язык, на котором сможет выражать себя, даже если этот язык ей придется придумать самой.

Уже засыпая, она подумала: что, если картины все еще в Великобритании? Вдруг мамина семья не захотела увозить их на Гаити? Вдруг они так и лежат где-то на складе или в галерее. Все возможно, ведь папа мог скрывать и еще что-нибудь.

* * *

И вот наступила среда, но история не получила развязки. Папа уехал в Ливерпуль, но после похорон позвонил и сказал, что вернется без Роберта: он приедет с Венди Стивенс на следующий день.

Приговор отсрочен, но Джинни только злилась. И что теперь делать с дополнительным днем свободы? В итоге большую его часть она провела у Рианнон: оставила папе на столе записку и ушла к ней ночевать.

К тому моменту между ней и отцом установилось некое подобие перемирия. А как иначе: нельзя было допустить, чтобы Роберт приехал и увидел, как в его новой семье все злятся друг на друга. Теперь они разговаривали, но не слишком часто, и ничего нового о Роберте папа ей так и не рассказал. Джинни знала, что он тихий, замкнутый, вежливый и у него темные волосы. Все равно, что чистый лист, и на нем она рисовала собственные образы: то холодного, злого, надменного узурпатора, то перепуганного, потерянного, несчастного мальчика, потерявшего мать. Последний, правда, был больше заслугой Рианнон, но у нее и о происхождении Джинни было совершенно другое представление – гораздо более приятное. По ее словам, ужасно романтично, если твои родители не были женаты, ведь это явно подтверждает, что они страстно любили друг друга, и ты тому подтверждение. Роберт же был данью традиции. Но Джинни это не убедило.

Весь четверг прошел в нервном ожидании. Венди Стивенс с Робертом должны были приехать в половине шестого, папа обещал вернуться с работы пораньше и встретить их. Джинни отпросилась со смены в яхт-клубе и провела день с Рианнон: они вместе накрывали на стол. Нашли единственную скатерть, отгладили ее, выставили чайный стол на лужайке, нарезали хлеб с коринкой, выставили масло, сконы, джем, имбирный пирог, достали фарфоровый сервиз, купленный несколько лет назад и с тех пор стоявший без дела. Это была ее идея, ее вклад. Папе она ничего не сказала.

– Комнату его приведем в порядок, когда он приедет, – решила Джинни. – Пускай сам выберет все. Думаю, это лучшее решение.

– А что, если ты в него влюбишься? – спросила Рианнон. Она лежала в гамаке, наблюдая, как Джинни переставляет чашки и блюдца. – Такое ведь часто случается.

– В каком смысле?

– Если разлученные братья и сестры потом встречаются, они часто влюбляются, – беспечно заявила Рианнон. – У них же очень много общего, и это просто невозможно контролировать. Возникает неудержимое сексуальное влечение…

– Не говори глупостей. Большей чепухи я даже от тебя еще не слышала.

– Как хочешь, но потом не говори, будто я тебя не предупреждала. Боже, мне пора. Они вот-вот приедут.

Она выбралась из гамака, но Джинни толкнула ее назад.

– Подожди! Я только что вспомнила! Разрушенный мост! Pont Doredig, помнишь?

– Ну да, а что?

– Дафидд Льюис рассказал мне его историю. Ты знаешь, что там произошло?

– Какая-то автокатастрофа, – покачала головой Рианнон. – Нет, не знаю. И что же там случилось?

Джинни пересказала ей историю, которую услышала от Дафидда, – об оставленном ребенке и о куртке, подбитой мехом, о том, как куртка исчезла, а ребенок умер, – чувствуя, как покалывает глаза от подступающих слез. К счастью, Рианнон ее слова потрясли не меньше. Но Джинни добавила еще кое-что.

– На ярмарке я видела Джо Чикаго. Вблизи. И видела его куртку – она подбита мехом…

– Ну это же ерунда! Не мог это он быть.

– Мог.

– Да перестань. Это безумие…

– Послушай, он ведь бы в тюрьме, так?

– Да, но…

– Все это, по словам Дафидда, случилось примерно пятнадцать лет назад, а Джо Чикаго лет тридцать, не меньше, так что в то время ему могло быть как раз пятнадцать или даже больше… Он легко мог совершить это преступление.

Рианнон посмотрела на нее с сомнением.

– Понимаешь…

– Что? Я уверена, что права. Именно за это его и посадили.

– Понимаешь, я не уверена в том, насколько это все правда. Ну то есть… разве кто-то уйдет вот так, оставив ребенка в машине?

– Многие так поступят, – решительно кивнул Джинни. – Такое то и дело случается. И я знаю, что это правда. Уверена, если полистать старые газеты где-нибудь в архивах библиотеки, мы рано или поздно найдем подтверждение… Кстати, а твоя сестра не может об этом спросить мужа?

У Рианнон все всегда отражалось на лице, и сейчас она не могла скрыть любопытства. До конца в историю о брошенном младенце она так и не поверила, но явно заинтересовалась. Джинни не могла не порадоваться: наконец-то их ум займет не Роберт, а что-то другое. Их собственная тайна.

– Может, наверное.

– Так давай ее попросим это сделать!

– Сейчас?!

– Нет, конечно нет. Позже или в другой день. Я все равно хотела бы еще раз к ней съездить.

– Ладно, – кивнула Рианнон. Потом перекатилась на бок и снова выбралась из гамака. – Мне пора. Боюсь, они вот-вот приедут.

– Не говори ей ни о чем, пока мы не приедем, – попросила Джинни. – Я хочу сама спросить.

– Хорошо. Но я уверена, что ты ошибаешься.

– Я права. Совершенно точно.

* * *

Папина машина свернула к дому в половине пятого. Джинни закрыла комикс, который читала, и свесила из гамака одну ногу. Она боялась, что Венди Стивенс приедет раньше, и придется знакомиться с Робертом одной.

А потом, окинув взглядом расстеленную скатерть, молочник, сахарницу и чайные ложки, задумалась, не покажется ли накрытый стол вычурным, показным жестом. Может, еще не поздно все убрать? Спрятать и притвориться, что ей ничего такого и в голову не приходило?

Открылась входная дверь – и тут же по дорожке снова зашуршали шины: приехала еще одна машина.

– Привет! Вы добрались, – окликнул кого-то папа. В голосе его звучала излишняя душевность. Джинни осталась лежать в гамаке. Может, Роберт на самом деле милый, да и не все же свободное время с ним проводить. Братья и сестры ведь не всегда неразлучны, верно?

– А где Джинни? Ну конечно, лежит в гамаке!

«Изображать радость у тебя получается ужасно, папа, просто перестань и веди себя естественно», – подумала она, садясь. Венди Стивенс как раз вышла из кухонной двери, одетая, как и в прошлый раз, в костюм, в котором было слишком жарко и слишком тесно.

– Привет! – сказала она. Джинни улыбнулась и выбралась из гамака.

Позади Венди стоял папа, а прямо за ним – Роберт. Они обменялись взглядами, полными внезапной искренней и взаимной ненависти.

Роберт оказался бледным, худым и сутулым мальчишкой с темными волосами. Лицо у него было узкое и острое, и выглядело мрачным. Джинни гордилась своим умением разгадывать людей по их внешности и видела, что каждая черта в облике Роберта говорит о подозрительности, замкнутости и недоверии. Он был на несколько сантиметров выше ее, и Джинни невольно выпрямилась и вскинула подбородок, чтобы смотреть ему прямо в глаза. Повисла секундная тишина, пока брат и сестра изучали друг друга, а потом Венди вдруг воскликнула:

– Ого! Это что тут такое? Ты для нас накрыла чаепитие?

– Джинни, покажи Роберту, где у нас ванная и туалет, – попросил папа.

Он волновался. И ни слова не сказал о том, сколько труда, должно быть, вложено в подготовку чайного стола. Джинни кивнула.

– Сюда, – холодно сказала она Роберту, проходя мимо него на кухню.

В коридоре стоял потрепанный чемодан и пыльная картонная коробка с кассетами. Разве у него нет больше вещей? Джинни снова растерялась, почувствовав что-то вроде жалости.

– Мне очень жаль, что твоя мама умерла, – сказала она, не поднимая глаз.

Роберт промолчал. Сначала Джинни решила, что это грубо, но потом заметила отразившееся на его лице глубокое горе.

– Это твоя комната, – продолжила она, открывая дверь на лестницу, – ванная и туалет – там. Внизу тоже есть туалет.

Он кивнул, так и не проронив ни слова.

Возвращаясь обратно, Джинни бросила быстрый взгляд на коробку кассет, но имена на ярлычках были ей незнакомы. Снова провал.

– Джинни, чайный стол великолепен, – заметила Венди Стивенс, намазывая скон маслом.

– Спасибо, я подумала…

– Здорово, милая, – добавил папа.

Он сидел на траве, а Венди заняла шезлонг. Когда Джинни вошла, она бросила на нее быстрый взгляд, но папа ни на кого не смотрел.

– Твой папа сказал, ты по вечерам работаешь, – сказала Венди. – Сегодня тоже?

– Нет. Я взяла отгул. И я просто помогаю на кухне в ресторане, ничего особенного.

– Хорошо, я как раз думала, что мы могли бы поболтать, пока я не уеду.

– Точно. Ладно. Вы сегодня уезжаете в Ливерпуль?

– Приходится. Завтра утром у меня много дел. А вот и Роберт…

Он устроился на траве: достаточно далеко от Джинни, достаточно близко, чтобы все еще считаться частью их группы.

– Присоединяйся, – сказал папа. – Джинни постаралась на славу.

Ох уж эти слащавые похвалы, от которых зубы сводит! Может, лучше было бы провести день в компании Энди или Стюарта, приехать позже и вести себя, как обычно. Когда пытаешься проявить дружелюбие, всегда рискуешь оказаться в неловкой ситуации. Проще было бы проявить эгоизм и показать Роберту, что его тут никто не ждал.

Джинни и представить не могла, что многие из этих бунтарских мыслей отражались на ее лице, сколько оно сейчас выражало злости, не знала она и о том, что теребит в руках бумажную салфетку, то складывая, то расправляя ее, то складывая, то расправляя, опустив глаза и глядя в пустоту.

Но все это не укрылось от взгляда Венди Стивенс. Она встала, отставив тарелку в сторону:

– Джинни, покажи, пожалуйста, в каком именно ресторане ты работаешь.

Джинни вздрогнула и кивнула.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь на ноги.

Роберт скосил глаза, наблюдая, как они уходят. Но так и не сказал ни слова.

– На самом деле мне не хочется смотреть на ресторан, – сказала Венди, стоило им выйти на улицу. – Поэтому можем пойти куда угодно.

– Если хотите, можем спуститься к пляжу.

– Замечательно.

Пока они шли, Джинни вела пальцами по теплым камням стены у дороги.

– Знаете, какое у меня сейчас ощущение? – сказала она спустя пару минут.

– Расскажи мне.

– Как будто к нам кто-то вторгся. Он чужой. И не хочет здесь находиться. И ненавидит меня.

– Перестань себя жалеть.

– Я и не жалею, честно. Вы разве не заметили, как он на меня смотрит? Впрочем, мне все равно, что он там думает. Это не изменит…

– Не изменит чего?

– Моего отношения. Я его ненавижу.

– Уважаю твою честность.

– Я бы ненавидела его в любом случае, даже если бы он не приехал к нам, даже если бы не был моим братом, даже если бы он был посторонним. Бывают люди, которых инстинктивно ненавидишь – и неважно, какие они, просто с этим ничего нельзя поделать.

Джинни с вызовом посмотрела на Венди, почти ожидая, что та сделает что-то, как-то накажет Джинни за эту ненависть. Но она продолжала медленно идти рядом, слегка прищурившись от солнца.

– Что тебе рассказал отец? – спросила она.

– Что он мне врал, – ответила Джинни. – Понимаете, я уже никому не могу доверять. Прошло столько лет, столько времени, и только в воскресенье он мне сказал, что никогда не был женат на моей маме. Он был мужем мамы Роберта.

– Верно. И они так и не развелись. Даже не зафиксировали свой разрыв юридически. Это он тебе сказал?

– Нет.

– Он рассказал тебе что-нибудь о твоей матери?

– Ничего нового, кроме того, что не был на ней женат. Я уже сомневаюсь, существовала ли она вообще или он просто ее придумал. По его словам, она училась в художественной школе, понимаете… И для меня это было очень важно, потому что я тоже хочу быть художницей, это главная цель в моей жизни.

– Главная?

– Главная и единственная. Потому что я думаю, что похожа на нее, похожа на маму, и делаю это ради нее – воплощаю то, что она не смогла. Я собираюсь стать взрослой, прожить жизнь, быть художницей – делать все то, о чем она мечтала. И если окажется… Слушайте, я знаю, это может прозвучать высокомерно или ужасно, но… если она на самом деле не писала картины, а работала помощницей в магазине или вроде того, я буду чувствовать себя обманутой. Когда твоя мама – художница, тебе есть, чем гордиться и к чему стремиться. Это дар, который можно унаследовать. И сейчас это особенно… Сейчас, когда появился он. Роберт. Он ведь… ну, настоящий. У меня нет ничего, кроме нее. Потому… потому мне так важно все это.

Они медленно шли к пляжу. В траве у подножия стены трещали насекомые, впереди, за дюнами, солнечные лучи окрашивали морскую гладь в бронзовый цвет.

– Я просила его все тебе рассказать, – заметила Венди. – Поступи он иначе, это было бы несправедливо по отношению к тебе. Но твой отец ужасно себя чувствует. Роберту шестнадцать, он мог остаться в опеке еще на пару лет, пока не окончит школу, но твой папа решил, так будет лучше…

– А Роберта кто-нибудь спросил, чего хочет он сам?

– Да. Я спросила. Естественно. Но он был не в том состоянии, чтобы самостоятельно принимать такое решение. Они с матерью были очень близки.

– Но у меня больше никого нет, правда? Никаких больше братьев и сестер, которых держат от меня в тайне? Хотя вряд ли. Но как мне найти подход к Роберту? Что делать?

– Просто будь собой. Не нужно ничего искать.

– Для того чтобы быть собой, мне как раз придется сначала себя найти, – с горечью возразила Джинни.

– В каком смысле?

– Я не знаю, кто я.

– Мне казалось, ты назвала себя художницей. Вот и будь ею.

Еще пару минут они шли в молчании.

– Венди, – сказала наконец Джинни, – а если кого-то взяли в семью из детского дома, не сказали об этом, но человек сам догадался… Он может как-то узнать точно?

– Такие вопросы мне обычно не задают, – Венди остановилась, опершись на ворота. – Обычно говорят так: «Я знаю, что меня взяли из детского дома, могу ли я отыскать родную мать?»

– И что, они могут?

– Да, после восемнадцати лет. Но в твоем случае… Почему ты думаешь, что тебя удочерили?

– Понимаете… После всех этих новостей… Сейчас я постоянно узнаю что-то о себе, чего никогда раньше не слышала. Поневоле задумаешься. Есть какие-то моменты, которые никак не желают укладываться в моей голове, воспоминания из детства. Я спрашивала папу, но он не знает, откуда они взялись. Или делает вид, будто не знает. Например, я помню трейлер, в котором какое-то время жила: он стоял на окраине леса, там постоянно шел дождь, и папы рядом не было. Мне всегда казалось, что был, но теперь, разобравшись, я понимаю, что оказалась там без него. Со мной в трейлере жила еще одна маленькая девочка, а еще женщина, которая за нами присматривала. У нее были рыжие волосы, она постоянно курила. И пила джин. Именно благодаря запаху джина я все это и вспомнила: почувствовала его недавно в ресторане, и эти образу ожили в моей памяти. Папе он не нравится, поэтому мы не держим джин дома, и этот запах я не слышала уже много лет. А тут почувствовала его – и все воспоминания вернулись. И дело не только в этом…

Джинни рассказала Венди и о том, как жила у дедушки с бабушкой, о тех полных грусти странных днях, будто взявшихся ниоткуда.

– И тут я задумалась: а где был папа? У меня есть целый ворох воспоминаний, в которых его нет; они все очень разрозненные, но он появляется позже и как бы соединяет отрывки того, что я помню. И вот я уже начинаю понимать, где я, и все кажется связным и логичным. Но в моих ранних воспоминаниях его нет.

Осторожно покосившись на Венди, Джинни заметила: та внимательно ее слушает. И решила продолжать.

– Однажды мне рассказали про папу кое-что, о чем я никогда его не спрошу. Один человек утверждает, будто он сидел в тюрьме, только никому не ясно, за что, – Джинни пожала плечами.

– Если это правда, понятно, почему в твоих ранних воспоминаниях его нет, – ответила Венди. – Но это не обязательно значит, что тебя удочерили. И тебе придется его спросить.

– Я не смогу. Но давайте предположим, что меня все-таки удочерили. Это ведь можно узнать наверняка?

– Есть реестр усыновлений, куда можно написать и проверить, нет ли там твоего имени, – в голосе Венди звучало сомнение. – Или можно запросить твое свидетельство о рождении. Но и то, и другое затратно по времени и деньгам. К тому же, если ты родилась за границей, тебе могли и не выдать свидетельство о рождении, а еще ты могла родиться под другим именем… К тому же, я не уверена, насколько тебе поможет реестр. Мне не приходилось сталкиваться ни с чем подобным.

– Вы скажете мне адрес?

– Не сейчас. Я его не помню. Пришлю позже. Как звали твою мать?

– Батист. Аннель Батист.

– Тебя могли просто записать под ее именем.

– То есть, моя настоящая фамилия не Говард?

– Зависит от документов. Ты помнишь еще что-то про тот трейлер?

Джинни прикрыла глаза, пытаясь поймать ускользающие воспоминания и образы, метавшиеся в ее мозгу, как рыбки в пруду.

– Та женщина была католичкой. Я помню распятие на стене. И ее звали… Мэв? Не знаю, как это пишется. Маленькую девочку звали Доун. О, и в том лесу кого-то убили.

Джинни открыла глаза и столкнулась с внимательным взглядом Венди.

– Я помню, как кто-то рассказывал об этом. За трейлером был лес, такой холодный и пропитавшийся дождем, и в этом лесу кого-то убили. Нам было очень страшно… наверное. Думаю, это все. Больше я ничего не помню.

– Ты, наверное, была очень маленькой.

– В этом и проблема: я была слишком маленькой, чтобы как следует все запомнить. Как-то так, – она снова пожала плечами.

– Мне нужно возвращаться, – сказала Венди. – Я пришлю тебе адрес.

– Могу я задать вам еще один вопрос? Личный?

Венди взглянула на нее с удивлением, но кивнула.

– Почему вы носите костюмы? В них же, наверное, ужасно жарко. И в другой одежде вы бы выглядели лучше. Более естественно.

– Если не носишь костюм, все вокруг считают, что ты и не работаешь толком. Люди платят деньги и хотят видеть результат.

– Ни за что никогда не надену костюм.

– К этому привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Даже к тому, что у тебя теперь есть брат.

– Уж конечно, – скорчила гримасу Джинни.

9

Барбекю

Как-то раз Джинни и ее папа сели в машину, долго-долго ехали, заехали на корабль, а потом спустились с него и оказались в другой стране, где даже у шоколада был другой вкус.

И они продолжали ехать, пока не наступил вечер, уже близилась ночь, но вокруг не было ни одного дома, в котором можно было бы переночевать, ни одной кровати, чтобы лечь на нее, никакой еды на ужин. Джинни решила, что им придется спать в полях.

А потом папа остановился, открыл багажник и достал оттуда палатку. Еще в багажнике лежали большие мягкие спальные мешки и маленькая горелка, на которой он приготовил сосиски с фасолью. Там было все необходимое, и каждая вещь была продумана до мелочей. Кто-то очень умный изобрел все это.

Это был их первый совместный отпуск, и после они каждый год так уезжали, всегда находя новые места. Когда паром оставался позади, папа спрашивал: «Направо или налево?», Джинни принимала быстрое решение, и путешествие начиналось. Они повторяли этот ритуал на каждом перекрестке, выбирая, куда ехать дальше, и никогда не зная, куда заведет дорога. Однажды они забрались очень далеко на север, куда-то на побережье Норвегии, за Полярный круг, где никогда не заходило солнце. Там они сидели в полночь под открытым небом, играли в карты и готовили себе странные обеды – жареную рыбу в шоколадном соусе, например, или вишневый пирог с чатни, – но тогда казалось, что так и надо.

Где они только ни побывали. Как-то раз в Милане они пошли в дорогой магазин и купили Джинни самое красивое платье на свете, чтобы она могла вечером пойти в нем в оперу. Папа надел фрак и черный галстук-бабочку, в которых выглядел королем, и Джинни подле него чувствовала себя королевой, и публика, казалось, встречала одобрительными криками и аплодисментами не исполнителей или оркестр, а их прекрасную пару – она в роскошном платье, он – красив и элегантен. Вместе они выглядели загадочно и притягивали все взгляды, как звезды, король и королева, которых никогда не коснется зависть или отчаяние.

На протяжении следующих несколько дней Джинни и Роберт разговаривали в лучшем случае раз пять. Самая долгая их беседа состоялась в пятницу днем. Папа взял отгул, чтобы немного побыть дома; после обеда они с Робертом пошли в гавань выбирать лодки, а потом папа поехал в город за покупками, впервые за все это время оставив Джинни и Роберта одних.

Он лежал в гамаке. Джинни заметила это из кухни и никак не могла решить, сделать ли вид, будто его не заметила, и вернуться к себе, или попытаться поговорить. Трудно сказать, что именно подтолкнуло ее в итоге: то ли желание выйти в сад (сидеть дома совершенно не хотелось), то ли стремление быть с Робертом милой, но она все же вышла на улицу, устроилась в тени дерева и сказала: «Привет!»

Роберт притворялся спящим, но теперь открыл глаза и нахмурился.

– Здравствуй.

– Как лодки, нашли подходящую?

– Не знаю. Не разбираюсь в лодках.

– Папа думает, мы могли бы все вместе научиться ходить под парусом.

Роберт поморщился.

– Слушай… А ты знал про меня и папу до того, как все это случилось?

– О нем знал. Естественно. О тебе она, может, тоже говорила, но я не уверен.

– Что мама рассказывала тебе о нем?

– Сказала, кто он такой. И все.

– А она говорила, почему они не живут вместе?

– Я не спрашивал.

Казалось, он вот-вот добавит еще что-то, поэтому Джинни сидела и ждала, но Роберт снова умолк. «Не буду говорить, что папа ничего о нем не рассказывал, – решила она. – А то вдруг еще решит, будто ему все равно». Но о чем тогда говорить?

– А ты бывал у его родителей? У бабушки с дедушкой?

– Мы с ними не общались.

– Совсем? Но почему?

– Потому что мама… мы не нашли общего языка. Наверное. Она не объясняла.

В голосе Роберта звучало холодное презрение, и он то и дело срывался. Джинни видела, как его это беспокоит. И все же решила попробовать еще раз.

– Ты жил в Ливерпуле?

– Нет. В пригороде.

– Я там бывала пару раз…

Тишина.

– А у твоей мамы были еще отношения?

Роберт выпрыгнул из гамака и склонился к ней, тяжело дыша от злости.

– Ты что, не можешь заткнуться и не спрашивать о ней? Перестань! Заткнись!

Его бледное лицо пошло пятнами от гнева, он весь дрожал. Джинни не успела ни придумать достойный ответ, ни даже просто удивиться, а он уже убежал в дом, захлопнув за собой входную дверь.

Она опустила взгляд на переплетенные на коленях пальцы. Может, вопросов о матери и правда было слишком много, но о чем еще с ним говорить? Вот же узколобый, напыщенный, высокомерный и самодовольный поросенок! Не хочет разговаривать и не надо.

На самом деле Джинни собиралась предложить ему кофе. Но теперь она просто пошла прочь от дома к яхт-клубу, чтобы по дороге на работу заглянуть в трейлер и узнать, как дела у Дафидда. Он развалился на ступеньках с комиксом «Любовь и ракеты» в руках.

– Это новый выпуск? – спросила Джинни. – Хопи уже вернулась?

– Нет, у нее какие-то проблемы, у Хопи твоей. Эй, отстань! Возьмешь почитать, когда я закончу. Как там твой брат?

Они с Энди все знали; Джинни сначала сомневалась, стоит ли им рассказывать, но оказалось, парней история увлекла не меньше, чем Рианнон. А еще говорят, мальчикам не так интересно слушать про отношения, как девочкам. Вот он, сексизм.

– Мы только что поругались, – ответила Джинни, а потом поделилась случившимся. – Не понимаю, что не так. Про его маму, значит, говорить нельзя. Но нам и поговорить больше не о чем.

– Думаю, ему сейчас несладко, – ответил Дафидд. – Как же иначе. Просто оставь его пока в покое, и все будет хорошо.

Джинни посмотрела на перепачканные маслом сильные руки Дафидда, на его большое доброе лицо, и внезапно ей захотелось его поцеловать. И почему у него нет девушки? Говорили, когда-то он встречался с Кэрол Барнс, но они не целовались до четвертого свидания, да и тогда поцеловались только потому, что она его заставила. Правда, Джинни не смогла вспомнить, кто ей об этом рассказал. Возможно, Рианнон, а Рианнон могла все это придумать.

– Пригласи его как-нибудь к нам, – предложил Дафидд. – Пускай пообщается с Герти.

– Вы ее так и не прикончили?

– Клянусь, я ее сегодня вытащу в поле и там похороню. Но она, наверняка, откопается обратно, сядет на холм земли и будет выть на луну. Хм! Можно спрятать ее в доме старика Алстона, тогда он решит, будто там духи живут.

– Дафидд… Помнишь ту историю про разрушенный мост?

– Ага.

– Я все думаю… А вдруг это сделал Джо Чикаго? Вдруг это он забрал куртку. У него ведь как раз такая, на меху, я ее видела, когда мы играли в пинбол.

– Да, но… Боже, в мире полно таких курток. И это просто история. Даже не слишком правдивая, наверное. Вряд ли он в этой куртке до сих пор ходит. Полиция наверняка ее отобрала и вернула тому парню с машиной.

– Что, если он ее спрятал? Уверена, я права. И в той истории все тоже правда.

Вся сцена снова развернулась перед внутренним взором Джинни, и она видела все так же ясно, как лицо отца или образ матери на фото. Вот покрытая снегом дорога, залитая лунным светом, вот разрушенное ограждение моста, вот машина и темная фигура, вот плачет на пустом сиденье ребенок. В ее голове картина распалась на кадры из комикса: здесь целая страница – так лучше ощущается пространство и пустота; белое безмолвие и маленькая машинка посередине, темная точка на мосту, а тут крупным планом лицо убийцы, вора – лицо Джо Чикаго, немного размытое, словно мы смотрим на него через запотевшее стекло машины… Все, конечно, черно белое, но нужно будет добавить немного черного и коричневого в тенях.

Ничего сложного. Джинни могла бы это нарисовать. Картину, которая по композиции напоминает комикс – или просто комикс о трагедии.

От одной мысли об этом становилось приятно на душе, но тут Джинни поняла: Дафидд говорит что-то, и переключилась на него.

– Прости?

– Я говорю, не обращай внимания на брата, оставь его в покое. Все нормально будет. Помню, когда у Гвилима мама умерла, он вообще год почти ни с кем не разговаривал.

И Дафидд снова вернулся к комиксу.

– Увидимся, – пробормотала Джинни, поднявшись на ноги.

Она шла к яхт-клубу, но, поворачивая на луг, граничивший с устьем реки, услышала, как кто-то окликает ее по имени. Это был Глен Уильямс, спешивший следом. Джинни остановилась и подождала, пока он поравняется с ней.

Глен был примерно того же возраста. Вместе с родителями он жил в деревне – они держали там магазин. Обычно Джинни и Глен пересекались редко, но он ей скорее нравился. В следующем году, наверное, им придется общаться чаще, потому что он тоже взял продвинутый курс французского.

– Привет! Я везде тебя искал, – сказал Глен. – Что это за парень у вас дома поселился?

– Это Роберт. Мой брат. Наполовину.

– Ага, понятно. Ну слушай, у нас завтра вечером барбекю. Придет Эрил, Шон, остальные тоже, все как всегда. Если хочешь, пригласи и брата.

– Отлично. Не знаю, придет ли он, но я приглашу.

– Тогда до встречи… – он улыбнулся и направился по своим делам.

Глен всегда казался Джинни немного странным, одновременно резким и чудаковатым, но довольно симпатичным. Волосы у него были медно-рыжие, тело подтянутое и мускулистое. А еще после встречи с ним Джинни снова пришли на ум слова, которые она сказала Венди Стивенс: про то, как обидно будет, если ее мама окажется на самом деле продавщицей, – и она покраснела, хотя рядом никого не было. Все потому, что отец Глена держал магазин, но еще он был бардом, поэтом, довольно широко известным среди гостей и участников Эйстетвода, фестивалей валлийского языка, на которых поэты и музыканты устраивали состязания и получали призы. У него вышло два сборника стихов, и, если подумать, он точно так же служил искусству, как и мама Джинни. Все всегда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

* * *

На следующее утро она рассказала Роберту про барбекю, ясно дав понять: он тоже приглашен. К удивлению Джинни, тот кивнул:

– Здорово. Я бы сходил.

Потрясенная его спокойным тоном, она даже не сразу нашла, что ответить. Дело было за завтраком, после которого папа собирался отвезти Роберта в Портафон и купить ему новые вещи. Папа рассказал Джинни об этом, когда Роберт вышел в туалет; оказалось, у него и правда ничего нет, кроме содержимого потрепанного чемодана.

– Не знаю, почему так, – признался папа. – Может, она болела дольше, чем я думал. Как вы, ладите?

«Так присмотрись и сам поймешь, – подумала Джинни». Конечно, она не стала говорить этого вслух.

– Вроде того. Пап, слушай, помнишь бабушку и дедушку? Где они живут? Тоже в Ливерпуле?

– Рядом с ним, в Честере.

– Роберт сказал, его мама с ними не ладила.

– Вот как? – он сделал вид, что полностью поглощен попытками аккуратно сложить газету.

– А тебя в честь него назвали?

– В честь кого?

– В честь дедушки, естественно.

– И зачем тебе вдруг понадобилось это знать?

– Хочу выяснить что-нибудь о себе, – сказала Джинни, глядя прямо на него. – И о своей семье.

Папа отвел взгляд.

– Его зовут Кен. Кеннет Генри Говард. Бабушку – Дороти. Тебе нужно что-то из Портафона?

– Нет, спасибо, – коротко ответила она.

Джинни не соврала. Когда сказала, что ей интересно было бы узнать имя деда, но это была не единственная причина. Как только папа и Роберт уехали, она позвонила в справочную и попросила номер мистера К. Г. Говарда из Честера.

Оператор легко его нашел.

– Можете дать мне еще и адрес?

– Гроув-роуд, 16.

Теперь у нее были имена, адрес и телефон бабушки и дедушки, и Джинни отправилась в «Дракон», окрыленная этим тайным знанием, чтобы рассказать Рианнон все про Роберта, потому что накануне они не виделись.

* * *

Субботним вечером в яхт-клубе яблоку было негде упасть. Стоило Джинни перешагнуть порог, как она сразу почувствовала, что смена будет жаркой.

– А вот и моя маленькая подружка, – пропел Энди, который взбивал что-то в миске.

– Нет у тебя никакой подружки, придурок, – устало перебила его Энджи Лайм. – И давай побыстрее с соусом. Мне он уже нужен.

Своего часа сегодня ждали не четыре курицы, а все шесть, Энджи причитала над овощами, потому что поставщик не привез цуккини, и Джинни тут же втянулась в привычную рутину: здесь она чувствовала себя как дома. Она резала хлеб, перекладывала его в корзиночки, выносила в зал, забирала солонки и перечницы и досыпала в них приправы. Гарри возился с пивным краном.

– Как там наш Пикассо? Старик Калверт, я имею ввиду. Продал хоть одну картину?

– Представьте себе. Как раз сегодня. За сорок фунтов.

– Да ты шутишь! Не может быть!

– Еще как может, я же там была. Пришла молодая пара, заказала кофе, парню картины очень понравились, а девушке нет, это сразу было заметно. Мистер Калверт рассказал им все про идеи и смысл своих рисунков, и парень в конце концов сказал, что купит одну. Я видела лицо девушки в тот момент. Думаю, он об этом пожалел.

Гарри фыркнул и хлопнул в ладоши, как тюлень на представлении.

– А что за картина-то? – спросил он.

– «Алхимическая гармония». Мистер Калверт ведь пишет всякие научно-фантастические сюжеты… На ней были изображены три парящих в космосе стеклянные банки, и в одной из них сидела голая женщина.

– И все? Голая женщина в банке стоит сорок фунтов?

– Там было еще две банки без женщин! – рассмеялась Джинни.

– Просто фантастика. Ты рассказала об этом Энджи? Боже, ну и ну. Бери оливку и иди работать дальше.

Следуя собственному совету, он подбросил одну оливку в воздух, попытался поймать ее ртом, не преуспел и снова рассмеялся. Джинни тоже взяла себе штучку и вернулась на кухню, где сидел Энди – уже один.

– Если верить Гарри, сегодня у нас большая ночь, – сообщил он.

– Это как?

– Это когда сотня заказов за один вечер. В прошлую субботу было девяносто два. Потому Энджи и паникует.

– А ты на барбекю придешь?

– Конечно, только попозже. Твой брат будет?

– Да. Он собирался.

– И каково это, жить в одном доме с белым братом?

При Энджи такой вопрос задать было нельзя, и Энди прекрасно знал об этом.

– По-моему, ему не нравится абсолютно все, что меня касается. У нас нет совершенно ничего общего…

Энди на секунду поднял голову от доски, на которой резал лук: глаза горят, лицо раскраснелось от кухонного жара и кипучей жизненной энергии, бурлившей внутри, взгляд искрится хитростью. И Джинни вдруг почувствовала, как быстрее забилось ее сердце; сейчас ей казалось, мир полон возможностей и что угодно может случиться, – но тут вошла Энджи Лайм, и магия исчезла. В зале рассаживались первые посетители. Пришло время работать.

* * *

Вернувшись домой, Джинни приняла душ, помыла голову и нанесла на волосы масло, а потом долго сидела, пытаясь выбрать наряд на вечер. Может, это всего лишь пляжная вечеринка, но на ней будет Энди, а значит, нужно выглядеть так, как она выглядела бы, если бы у нее было легко на душе, – а на душе у нее, к немалому удивлению Джинни, было и правда легко. Никаких джинсов, никаких шорт, ничего облегающего и узкого. Джинни хотелось выглядеть так, словно она приехала с Гаити – или хотя бы с Карибских островов: широкая юбка с цветочным орнаментом, белый топ без рукавов, шелковый розовый шарф, повязанный вокруг головы, как лента, а еще – она сомневалась, но все же решилась – капля духов с ароматом сандала на шею, сандала, который она любила за тяжесть и густоту аромата, напоминавшего о тропиках.

Финальный штрих – и она была готова. Оставалось спуститься в гостиную за Робертом.

Увидев ее, он широко раскрыл глаза, не сумев скрыть минутного удивления, но Джинни поразилась не меньше: Роберт зачесал назад волосы, побрился (или умылся), и надел кремового цвета рубашку и черные джинсы. В целом, Рианнон понравилось бы, как он выглядит.

– Готов?

Он поднялся с софы. Папа наблюдал за ними со смесью тревоги и облегчения на лице; ему приятно было видеть, что дети, казалось, нашли общий язык.

– Чтобы были дома к полуночи! – сказал он.

– Да ладно тебе, пап! Тогда у нас совсем не будет времени повеселиться, – возразила Джинни.

– Хорошо, но только сегодня. Во сколько?

– Давай в час ночи. Лето все-таки.

– Значит, в час. Если не вернетесь, я приду на пляж с факелом.

– Спасибо. Можно взять с собой пиво?

– Ты ведь работаешь, можешь и купить.

– Но мне не продадут! Ну пожалуйста…

– Две банки. И вернешь за них деньги.

Джинни поцеловала его, и они с Робертом выскользнули за дверь. Вся сценка с пивом – сестра-подлиза, отец, который не может ей отказать – была разыграна только для него. Какие выводы тот сделал, сказать было сложно, потому что на лице Роберта снова застыло упрямое выражение, и открывать рот он явно не собирался, пока она не заговорит первой.

«Боже мой, как я не догадалась позвать к нам Рианнон, чтобы потом идти на вечеринку вместе!» – сообразила Джинни.

– Знаешь, что такое братвурст? – выпалила она, когда молчание затянулось уже на несколько минут. – Это такие немецкие сосиски. Я принесла пару штук, чтобы мы могли их зажарить. Увидела сегодня утром в гастрономе и купила. Мы с папой в прошлом году ездили в отпуск в Германию и постоянно их там ели.

– Я ничего не принес.

– Не страшно, сосисок нам хватит. Ребята каждое лето устраивают такие барбекю, иногда даже пару раз. Только в прошлом году из-за дождя не получилось. Так что ничего особенного, просто вечеринка для детей из деревни. И прости, если я вчера задавала слишком много вопросов о твоей маме. Я ведь совсем не помню свою, поэтому для меня все иначе.

– Так она умерла?

– Папа не говорил тебе? Она умерла, когда я родилась. Но я больше не буду тебя спрашивать, честно. Мне просто было интересно. Понимаешь…

Он фыркнул.

– Ага.

Прогулка до тонущего в лучах закатного солнца пляжа заняла, казалось, в два раза больше времени, чем обычно. Трудно сказать, беспокоило ли присутствие Джинни Роберта, но вот самой Джинни становилось в его обществе все более и более неуютно из-за того недоверия, которое окружало его, словно холодное облако.

– Ты уже бывал на пляже?

– Нет, времени не было.

– Ясно… Папа и правда собирается купить лодку?

– Он так сказал. Я не знаю.

И снова молчание. Они шли на небольшом расстоянии друг от друга и, заслышав приближающуюся машину, разделились, разойдясь к разным краям дороги. Джинни так хотелось спросить его насчет слухов о папином тюремном сроке, но для этого пока еще было слишком рано: не угадаешь, как Роберт воспримет такой вопрос. Если бы только он сам сказал что-то, а не ждал, пока она начнет разговор. Если бы только… Она легко могла придумать с десяток таких «если бы».

Все отдыхающие разошлись и разъехались по гостиницам, арендованным домикам и трейлерам, поэтому парковка сейчас пустовала. Джинни на секунду замерла. Роберт остановился, не сокращая дистанции.

– Пытаюсь понять, куда идти, – объяснила она. – Иногда все собираются в правой части пляжа, где дюны повыше, а иногда уходят в противоположную сторону. Давай пойдем налево.

Джинни пролезла через ворота в стене, ограждавшей поле за дюнами; дальняя его часть выходила прямо к устью реки. Роберт немного помешкал, как будто сомневался, что можно так себя вести.

– Все в порядке, – успокоила она его. – Тут все так лазают. Главное не выпустить овец…

– А там что? – спросил он, указывая на покрытую ковром мха серую крышу, возвышавшуюся над дюнами.

– Это церковь. Ее завалило примерно наполовину. В Средние века, когда кругом хозяйничали викинги, тут неподалеку, на острове в море, был монастырь. Если на материке умирал монах или священник, его увозили на остров, чтобы похоронить. Но перед тем, как погрузить тело на корабль, его оставляли на ночь в этой церкви. Она посвящена святому Мо-Хоноку. А деревня называется Ллангинок, тоже в честь него. По праздникам церковь открывают и проводят службу, а прихожане собираются на берегу. Но все остальное время она просто торчит из песка.

– Это могилы? – Роберт смотрел вдаль, мимо замшелых ворот.

– Ага. Дюны смещаются, поэтому иногда их видно, а иногда они засыпаны песком. Тут все очень старое.

Они забрались на склон позади старой церкви и углубились в дюны, прежде чем Джинни услышала музыку и увидела костер, разложенный в большой ложбине среди выходящих к морю песчаных холмов. Все вокруг было залито золотым светом и напоминало античные фрески, изображавшие богов и нимф. И так легко было представить их там, внизу: сильные, веселые, с напитками в руках, они волокли по пляжу куски дерева или готовили еду, которую можно зажарить на огне. Если бы древние боги устраивали барбекю, оно выглядело бы именно так.

Вот только это были не боги, не нимфы, а обычные люди. Потому что богам не дано меняться. Чтобы перенести эту сцену на холст, нужно мастерство Антуана Ватто. Только он умел так тонко писать радость, что под ее маской можно было различить печаль, только его кисти по силам было передать течение времени через игру теней и цвет облаков, через образы счастливых служанок и их кавалеров, которые станут другими людьми, разойдутся, повзрослеют и состарятся… Смогла бы она сама нарисовать все это? Если бы Ватто писал сцену с барбекю… Нет, это работа не для карандаша, тут нужен цвет. Масло? Темпера? И золотой подтон… Вся эта картина – всплеск гаснущего и постепенно растворяющегося цвета…

Вода поднялась уже высоко, прилив достигнет пика к полуночи. Джинни увидела Питера, друга Рианнон – он ворошил костер палкой, а потом внезапно и сама Рианнон вдруг оказалась рядом: глаза сияют, на лице любопытство, прекрасна, как всегда.

– Привет! – сказала она. – Ты, наверное, Роберт…

Вот так они и дошли наконец до вечеринки.

* * *

Все вечеринки и пляжные барбекю, на которых Джинни доводилось бывать, проходили одинаково: остальные веселились, она наблюдала. В детстве ей казалось, что это тоже весело, и она ничего не теряет, но в последние пару лет ей на глаза все чаще попадались другие девочки, которых приглашали на танец, целовали и держали за руки. Так постепенно стало ясно: веселье – это обычно общество мальчика (пока – воображаемого), который будет если и не привлекательным, то хотя бы добрым. И в то же время Джинни постоянно корила себя за робость: почему бы ей не начать действовать первой, не подойти к понравившемуся парню и… И что? Ответа на этот вопрос она пока не придумала.

Но сегодня все должно было быть иначе. Сегодня придет Энди, вода поднялась уже очень высоко, воздух такой теплый, а запах еды, доносящийся от огня, – такой манящий, и музыка играет, и она сама такая милая и беззаботная, что все тело, кажется, так и покалывает от предвкушения. Поэтому, когда Энди наконец появился – проскользнул в круг возле костра под радостные вопли «Энди! Пришел! Налей себе выпить!» – все, казалось, пошло как по маслу. Дафидд смотрел на нее с улыбкой, и – она проверила – Роберт нашел себе место возле Рианнон, а по другую сторону от нее сидел Питер, может, и не привлекательный, но добрый.

– Получилось собрать сто заказов? – спросила Джинни у Энди.

– Не-а. Только девяносто восемь. Гарри хотел повторить два последних, но мы устали в край. Господи Иисусе, ну и жарища. Дайте же мне еды. И кстати, ребятки, я притащил бутылку вина… – он выудил из вместительного кармана «Ламбруско» и вытащил из горлышка пробку. – По глоточку?

Джинни отпила. Вино оказалось холодным и сладким, покалывало язык и тут же попало в нос, заставив ее чихнуть и рассмеяться.

– В нос необязательно, – пошутил Энди. – Что за манеры. Я вообще собирался Герти пригласить, но решил, что для нее будет слишком много впечатлений. Где сосиски? Я есть хочу.

– Кто такая Герти? – спросила Эрил. – Что за белые пятна в наших знаниях о тебе?

– Какие пятна? Нет у меня никаких белых пятен, я же эфиоп.

– Обычно вы себя иначе называете, – заметила Эрил, но Энди уже не слушал, поглощенный рассказом о том, как именно стал счастливым обладателем куска копченого лосося. Эта история существенно отличалась от первоначальной версии. Дафидд подмигнул Джинни и закатил глаза, хотя на его лице читалось искреннее удовольствие, а она устроилась рядом с Энди, обняв колени, пока тот, подвижный и переменчивый, словно ртуть, сплетал одну невероятную ложь за другой. Джинни знала, что это ложь, знала, что полный сюрпризов Карлос, скорее всего, даже не существует, но какое это имело значение? Эти истории опьяняли слушателей не хуже шампанского.

Бутылка вина опустела уже наполовину, а Джинни обнаружила, что, несмотря на легкое головокружение, чувствует себя очень уверенно, поэтому вцепилась в руку Энди и заставила его встать и пойти танцевать. Кто-то поставил медленную романтичную песню, и возле костра уже кружилось несколько пар, покачиваясь в такт музыке в объятиях друг друга и утопая ногами в мягком песке. Бросив короткий взгляд прямо на его лицо, Джинни сделала шаг ближе и обняла Энди.

Его тело оказалось теплым и гибким, руки мягко обвивали ее талию, а она положила голову ему на плечо и глубоко вдохнула его сложную и опьяняющую смесь окружавших его запахов: легкий аромат кухни и сигаретного дыма, вина, едва заметные нотки лосьона после бриться и чистого пота. Провела пальцами по мышцам спины и впадине позвоночника, удивилась тому, как покачиваются его бедра… Чувства ритма у Энди не было совершенно, но Джинни в ее нынешнем состоянии даже это показалось просто еще одним штрихом к его совершенному портрету.

Она не думала больше ни об остальных собравшихся, ни об огне, ни о море, ни о музыке, ни о Роберте. Существовал только Энди, и она была одержима, опьянена им, она была влюблена… Так вот она какая, любовь, и вся эта любовь принадлежала только ей. Слегка повернув голову, Джинни коснулась губами его шеи – раз, другой – а потом нежно ее поцеловала.

Тут до нее донесся чей-то приглушенный голос и следом такой же приглушенный смех. Тело Энди тут же напряглось – для нее это было сродни удару током. Ошарашенная, она подняла глаза, чтобы посмотреть ему в лицо, но увидела на нем только печаль и презрение.

– Не обращай внимания, – прошептал он. – Они того не стоят. Просто кучка глупых детишек.

– Но что они сказали? – также шепотом спросила она, в глубине души зная ответ. Конечно, кто-то пошутил над тем, что они чернокожие, отпустил какой-то отвратительный расистский комментарий… Кто-то из ее друзей. Почувствовав ее гнев, Энди удержал ее, не дав обернуться и наброситься на обидчиков.

– Они ничего не понимают, – только и сказал он.

– Но мы должны сопротивляться! Не ради нас самих, а ради всех остальных! Нельзя просто сдаться…

Его реакция сбила ее с толку. Лица было не разглядеть – Энди стоял спиной к огню, – но Джинни ясно почувствовала его печаль, печаль, которой не замечала раньше. Музыка стихла, с ней угас и танец, а потом кто-то поставил другую песню. Момент был упущен.

Они вернулись к костру. Пока Джинни пыталась понять, что произошло, Энди уже болтал с Гленом, Шоном и Эрил, рассмешил их, получил от одного из них сигарету и предложил другому вина. Она села рядом с Робертом. Что-то случилось, но что?

Роберт заговорил. Джинни пришлось попросить его повторить.

– Кто эти голубки? – тихо спросил он.

– Голубки? В каком смысле?

– Вот те ребята. Тот, с которым ты танцевала, и его парень. Как их зовут?

– Его парень? – с ужасом переспросила Джинни.

– Ну да. Они же геи. Гомосексуалисты.

– Что значит геи? Как они… Ты имеешь ввиду, что Энди и Дафидд… С чего ты решил?

– Мне Рианнон сказала. И это очевидно.

И ведь это и правда было очевидно.

В одно мгновение сотни едва заметных мелочей – комментариев, шуток, взглядов – встали на свои места. Теперь она знала, что прошептал кто-то за ее спиной и почему это заставило Энди сначала застыть в ее объятиях, а потом расстроиться; все было прозрачнее некуда, только она опять осталась в дураках. Все знали, а она не знала. Рианнон знала, а Рианнон – ее лучшая подруга. Даже Роберт знал. Это было уже слишком.

Подавившись рыданиями, Джинни вскочила и бросилась прочь от костра в спасительную темноту дюн. Перевалив через вершину ближайшей, она сползла по мягкому прохладному песку на дальнем ее склоне, спотыкаясь и падая, а потом снова поднимаясь, несмотря на проседавший под ногами песок, преодолела заросли колючего песчаного тростника и оказалась, наконец, достаточно далеко от насмешливых голосов и понимающих взглядов тех, кто собрался у костра; а потом опустилась на колени и вонзила кулаки в податливое мягкое тело окружавшей ее со всех сторон дюны, чувствуя, как текут по горячим щекам слезы.

Еще ни разу в жизни ей не приходилось испытывать такого унижения. И хуже всего то, что она так явно выразила свое увлечение Энди, продемонстрировала его открыто… И Рианнон знала. И Энджи знала: «Нет у тебя никакой подружки, придурок». И Эрил знала: «Обычно вы себя иначе называете». И Стюарт – со Стюартом теперь тоже все ясно. Боже! Так ведь и папа же знал! Он видел ее со Стюартом, но сразу расслабился, узнав, что тот – друг Энди. Так и сказал: «Тогда все в порядке». Значит: «Он не причинит тебе вреда».

Все знали, а она не знала. Глупая наивная девочка, единственная, кто ничего не заметил. Согнувшись, она опустила голову ниже, и слезы капали в песок с ее ресниц.

Но время шло, и рыдания стихли. Джинни медленно села ровнее и вытерла лицо юбкой. Она была одна, как и хотела.

Над поросшей тростником вершиной дюны выступала крыша старой церкви, едва различимая в мягком свете звезд. Джинни глубоко вздохнула – выдох получился каким-то рваным, – поднялась, отряхнула песок с одежды и начала медленно подниматься по склону.

Единственной оградой церкви служила протянутая по периметру проволока, но столбики, к которым она была привязана, так глубоко утонули в песке, что перешагнуть их не составило труда. Джинни проскользнула между могилами и покосившимися надгробиями и прошла к углу здания.

Прямо перед ней раскинулся луг, заканчивавшийся возле устья реки, а за ним стальным полотном блестела морская гладь: прилив поднялся уже совсем высоко. Небольшое скопление огней – это яхт-клуб и железнодорожная станция, других признаков цивилизации не различить, а за ним перекатывались пологие черные спины таких неизмеримо древних холмов, выступая темными силуэтами на фоне еще более темного неба.

Так она и стояла, касаясь пальцами правой руки края каменной стены маленькой церкви, а стыд и гнев постепенно оставляли ее. Перед этими бескрайними холмами все случившееся казалось незначительным. Может, и монахи так же выходили на луг, глядя на покатые гребни, протянувшиеся до горизонта, и чувствовали, как их покидает печаль. Ведь этой церкви было не меньше тысячи лет, а это так долго… Не может быть, чтобы за прошедшее тысячелетие хотя бы один человек не стоял на этом самом месте, точно так же приложив ладонь к стене и глядя на холмы, и не может быть, чтобы от этого он не почувствовал себя лучше.

Слева от нее поднималось выложенное сланцем надгробие, размерами и высотой напоминавшее стол: большой темный ящик, занесенный песком. Светлые песчинки на темном фоне неожиданно кое о чем напомнили Джинни. Расчистив верхнюю часть, она зачерпнула горсть песка, просеяв его через пальцы. Еще одна попытка, еще – и у нее, наконец, получилась ровная линия.

Все это время она думала о веве – магических знаках, которые жрецы вуду рисуют мукой на земле, чтобы разбудить лоа, духов богов. Джинни осторожно нарисовала пронзенное мечом сердце, обрамленное кружевом листьев и завитков. Очертания были хорошо видны даже в слабом ночном свете. Веве Эрзуле, печальной богини любви, чьи появления всегда краткосрочны и заканчиваются слезами. Все потому, что она несет с собой красоту, изящество и смех, от которых всегда грустно, когда понимаешь, насколько они краткосрочны и как быстро угасают.

Когда рисунок был почти закончен, Джинни отступила на шаг и осмотрела его. Рукоять меча, пожалуй, великовата – она смахнул ее и провела линию снова. И вот этот завиток внизу слишком тяжел и несимметричен тому, который наверху. Еще немного, и знак был закончен.

Джинни потянулась, зная: решение принято. Сейчас она чувствовала себя очень усталой и удивительно счастливой, а в голове крутились, запутываясь в клубок, странные мысли: «Я могу видеть в темноте. При свете я вижу плохо и пропускаю очевидные вещи, например, не замечаю, что Энди гей, но это не имеет значения, потому что я могу видеть в темноте. Я могу разгадывать загадки. Например, загадку разрушенного моста. Я знаю правду, потому что я ребенок, и отец, и вор. Я понимаю монахов, построивших эту церковь, и Эрзуле я тоже понимаю, я понимаю холмы и понимаю, что они хотят мне сказать. Я понимаю, что значит быть родом из Африки. Я начинаю понимать, каково это – быть черной. И начинаю понимать свою мать. Когда я родилась, что-то произошло – я понимаю и это. И разгадаю эту загадку. Я найду ее картины… От меня ничего не скрыть. Все ведь такие глупые! Пытаются спрятать их в темноте. Спрячь они их на свету, я бы никогда их не заметила, но я живу в темноте, как и маман. Я художница, я колдунья, во мраке я дома… И что бы ты ни прятал, папа, ты напрасно это делал. Я все отыщу. И нарисую правду…»

Вынырнув из глубины своих размышлений, Джинни обнаружила, что идет через поле, и ноги у нее промокли от росы, а в голове шумит.

На воротах возле парковки кто-то сидел.

– Роберт?

Он спрыгнул на другую сторону.

– Я решил, что тебя дождусь.

– Все в порядке. Но спасибо.

Она пролезла через ворота, и они вместе направились домой. Джинни ощущала невероятную усталость. Только теперь она задумалась, каким этот вечер выдался для Роберта: его мать умерла всего неделю назад, а сегодня едва знакомая ему девочка, его потерянная сестра, приглашает его на барбекю и заставляет быть свидетелем своих маленьких драм. Ей захотелось извиниться, но шагать в тишине было так комфортно, потому что тишина эта больше не была враждебной.

В ту ночь она поняла и еще кое-что. Уже ложась в постель, Джинни вспомнила их с Энди танец, его голос, свой гнев и его печаль. Он ведь расстроился тогда из-за нее, из-за ее ошибки, которую заметил, но не мог исправить. И ее захлестнула волна любви к нему и к Дафидду. Они-то ни в чем не виноваты. Такое случается. Странно. Так странно. Ощущение было такое, будто она потеряла двадцать фунтов, но зато получила способность видеть новые цвета.

Наконец, засыпая, Джинни поняла, что происходит между Энди и Джо Чикаго. Кусочки паззла заняли свои места. Маман, разрушенный мост… Все обретало смысл. Однако во многом еще только предстоит разобраться.

Заснула она почти мгновенно.

10

Единственный выход

Что сказать Рианнон, Джинни пока не придумала, а потому рада была на следующее утро никуда не идти, потому что было воскресенье, когда в «Драконе» ее помощь не требовалась. Вместо этого она выдержала обед – папа пытался изображать хорошее настроение, а Роберт не пытался и снова выглядел угрюмым и недовольным – и уехала в Портафон.

Свернув на Юбилейную аллею, она едва не передумала, заметив у дома Хелен человека, который мыл машину. Это наверняка был ее муж. И чистота машины для него, наверняка, имела принципиальное значение, потому что здесь их мытье не одобрялось – если не было вовсе запрещено – из-за перебоев с водой. Джинни прошла мимо него – невысокий, аккуратный, руки густо покрыты волосами, усики над верхней губой – и он проводил ее откровенно удивленным взглядом.

Хелен открыла дверь за несколько секунд до того, как ее муж – как был, с мокрой тряпкой в руках – подошел к Джинни.

– Это ты… Заходи.

Бросив на супруга быстрый и злой взгляд, она закрыла дверь.

– Пойдем. Я была в саду.

Джинни и забыла уже, какой решительной и прямолинейной была Хелен, как непохожа она на Рианнон. Они прошли через дом и устроились на клочке травы в саду; рядом с ними качались на качелях дети, а по другую сторону забора дремал, прикрывшись газетой, какой-то мужчина. По сравнению с двором их с папой дома, здесь ты был как на ладони, все соседи могли услышать их разговор.

– Так у тебя теперь есть брат? – спросила Хелен.

– Вам Рианнон рассказала? Или папа?

– Оба, – ответила она после секундной паузы.

– Значит, вы с папой часто встречаетесь?

– Довольно-таки…

Она посмотрела прямо на Джинни, будто приглашая ее развить тему и задать новые вопросы. Но ей пока этого не хотелось.

– И какой он?

– С ним сложно. Мне приходится себе постоянно напоминать, что он мой брат, иначе как-то не верится. И держать в голове, что его мама умерла всего неделю назад, поэтому он, естественно, чувствует себя ужасно. И не думать. Какого он о нас мнения. Я как-то попыталась расспросить его о матери… и больше не пытаюсь, потому что он ужасно разозлился, а мне ведь просто было интересно и хотелось о ней узнать. Папа, конечно, ничего не рассказывает.

– Но почему?

– Просто замыкается в себе и все. Ничего не говорит, кроме каких-то общих истин. Например, я бы хотела побольше узнать и о своей матери. Я думала, они были женаты, а оказывается нет; все это время папа был мужем мамы Роберта. Вы знали?

Хелен осторожно кивнула.

– Что еще он вам рассказывал?

Она шумно выдохнула и провела рукой по волосам:

– Сложно…

– В каком смысле? – Джинни почувствовала подступающий гнев. – А мне, думаете, легко? Да все вокруг знают гораздо больше моего! Знаете, каково это?

Хелен опустила глаза, и Джинни решительно продолжила наступление:

– У вас с папой роман?

– Что? Джинни, я не могу отвечать…

– Так «да» или «нет»? Мне-то вы можете сказать! Я не против. Но мне нужно знать.

– Ты задавала этот вопрос ему?

– Да, – коротко ответила Джинни, не сводя с Хелен взгляда.

– И что он ответил?

– «Конечно же нет, что за глупая идея».

– Значит…

– Но он ведь вечно врет, правда? И о моей маме врал. И об этом тоже может. Поэтому я и спрашиваю у вас.

Хелен закрыла глаза. Джинни готова была возненавидеть себя за этот напор, но раз начав, останавливаться было уже нельзя.

– Послушай, – сказала наконец Хелен. – Мне очень нравится твой отец, но на такие вопросы я отвечать не могу. Давай я поговорю с ним…

Она замерла на полуслове, и Джинни тут же обернулась. В дверях кухни стоял Бенни.

– Все в порядке? – спросил он, будто подозревал, что Джинни вот-вот набросится на его жену.

– Да, не волнуйся, – холодно ответила Хелен.

– Не представишь нас? – он улыбнулся Джини.

– Это Джинни. Подруга Рианнон.

– Мне лучше уйти, – сказала Джинни. Вряд ли в присутствии Бенни им удастся нормально поговорить.

– Подожди, я пойду с тобой, – вмешалась Хелен, поднимаясь на ноги.

Джинни проскользнула мимо замершего в дверном проеме Бенни, стараясь не смотреть на него, но почувствовав острый запах его лосьона для бритья.

– Пойдем в «Сундук», – предложила Хелен. – Выпьем кофе и съедим по пончику.

«Сундук Дэви Джонса» – маленькое кафе – находился прямо на набережной; стены его, на которых кто-то изобразил сцену крушения пиратского корабля в окружении русалок, были увешаны ловушками для омаров, рыболовными сетями и стеклянными поплавками. Хозяин «Сундука» – толстый, веселый, одноногий – иногда надевал полосатую матросскую робу и ковылял по кафе на деревянном протезе, словно Джон Сильвер. Все это выглядело ужасно безвкусно, но Джинни нравились деревянные кабинки и запах кофе, который подавали здесь в огромных глиняных кружках, едва помещавшихся на блюдцах.

– Советую морковный пирог, – сказала Хелен. – Морковь помогает видеть в темноте.

Джинни решила, что Хелен ей очень нравится.

– Простите, что я наговорила вам всего про папу. Я его не спрашивала, на самом деле. И не смогла бы, даже если бы захотела. Просто Роберт и все остальное очень выбивают меня из колеи, мне кажется, я уже ничего не знаю. А вчера вечером… Знаете, есть один парень…

И она рассказала Хелен про Энди, про свои чувства, про все, что случилось на пляже. Хелен слушала с тем же вниманием, что и Рианнон обычно, но с горазд большим сочувствием.

– Забавно, но я даже не злюсь, – заключила Джинни. – Это ужасно неловко, не более. Гораздо интереснее, как со всем этим связан Джо Чикаго. Вы слышали историю про разрушенный мост?

– Нет, а что там случилось?

– Нет? Я думала, ее тоже знали все, кроме меня. Давным-давно по той дороге проезжал мужчина с дочерью, совсем малышкой, была зимняя ночь, и машина врезалась в ограждение моста. Никто не пострадал. У водителя была кожаная куртка на меху, он завернул меня в нее и ушел искать подмогу. Но пока его не было, кто-то украл куртку, и ребенок умер – замерз до смерти. Думаю, тем вором был Джо Чикаго, и он до сих пор носит ту самую куртку. При этом Джо Чикаго знает, что мой папа был в тюрьме, а это значит, папа тоже как-то связан с этой историей. Поэтому я хочу все разузнать.

– Почему ты сказала «меня»?

– Меня?

– Ты сказала: «Он завернул меня в куртку». Не «ребенка».

– Не говорила я такого. Или сказала?

Хелен кивнула и отпила глоток кофе.

– Оговорка по Фрейду.

– Это как?

– Это когда случайно говоришь то, что думаешь. За тебя говорит твое подсознание.

– Но я не думаю… И это было бы глупо, потому что я-то жива, верно?

– Верно. Просто оговорка.

Джинни передвинулась глубже в угол кабинки, положила ноги на деревянную скамейку и обняла колени, глядя на растянутую по противоположной стене сеть, но не видя ее.

– Рианнон говорит, Джо Чикаго знаком с вашим мужем.

– Верно, – после небольшой паузы подтвердила Хелен.

– А вы его знаете?

– Он пару раз бывал у нас.

– Джо Чикаго как-то связан с тем парнем, о котором я вам рассказывала. С Энди. Думаю, он его шантажирует. И после вчерашнего я даже начинаю догадываться, на основании чего. Как вам кажется, он может и правда знать моего папу?

– Не уверена… Не знаю. Понимаешь, Бенни ужасно, невообразимо ревнив, и он знает, что мы пару раз виделись с твоим отцом. Поэтому… он мог просто это придумать. Надеялся отвадить меня. От самого Джо я о нем не слышала, только от Бенни.

– Значит, это может быть неправдой?

– Или правдой.

Какое-то время они сидели в тишине. Хелен подтолкнула Джинни тарелку с пирогом, но та отрицательно покачала головой.

– Я и так вижу в темноте.

Потом они пошли в гавань, нашли там место и сидели, разглядывая домики вокруг, музей Наследия, который когда-то был просто складом, где хранили добытый сланец, и павильон с игровыми автоматами. День снова выдался жаркий. Хелен обмахивалась соломенной шляпой.

– Скажите, а он хотя бы иногда вспоминал маму? – спросила Джинни. – Я очень хочу найти ее картины. И не могу понять, почему папа их не сохранил.

– Я не могу об этом говорить. Но вот что… Прозвучит неожиданно, но ты не думала, что твоя мама может быть жива?

Джинни удивленно моргнула. И правда неожиданно!

– Конечно не думала, – насмешливо ответила она. – Если бы она была жива, я бы об этом узнала.

– Но как?

– Да как угодно. Она была бы знаменитой художницей. И к тому же. Она точно умерла. Будь она жива, она никогда бы меня не бросила. Это очевидно.

Джинни даже разозлилась немного: почему это Хелен такое пришло в голову? Они посидели еще немного, и Джинни вдруг задумалась, зачем вообще приехала сюда, какое отношение к ней имеет эта женщина и зачем вообще тратить на нее время. Нужно идти, только сначала придется придумать вежливый повод попрощаться.

– Почему тебя так интересует Джо Чикаго? – спросила вдруг Хелен.

– Я уже говорила: из-за разрушенного моста.

– Предположим, это и правда был он. Как ты тогда поступишь?

– Как поступлю? Я заставлю его оставить Энди в покое. И… узнаю все про папу.

У Джинни этого и в мыслях не было, пока она не услышала собственные слова, но теперь эта идея казалась ей единственно верной и заставила содрогнуться от предвкушения.

– Он часто у вас бывает?

– Когда Бенни его приглашает. Я не слишком за ними слежу. И с Бенни почти не общаюсь. Даже не знаю, что у них общего. Впрочем, Бенни, по-моему, его боится. Просто решил выглядеть крутым, вот и подружился с бандитом.

– Хелен, можно вас кое о чем попросить?

– Ты хочешь поговорить с Джо Чикаго?

– Да. Вы поможете? – она повернулась к Хелен, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, а та, надвинув шляпу поглубже, напротив, устало откинулась назад.

– Пожалуйста!

– По-моему, это безумие. Он ужасный человек, просто отвратительный, и беседовать с ним тебе не захочется… К тому же, откуда тебе знать, не соврет ли он?

– Я заставлю его говорить правду. Заставлю. Мы с моим другом, Бароном Субботой, заставим.

– Каким другом?

– Другом-духом. Нет. Подождите. Я сама.

– Что ты вообще…

– Мне просто нужно несколько минут с ним наедине, Хелен. Я хочу задать пару вопросов. Пожалуйста, когда он снова зайдет к вам, сообщите мне, хорошо? Я попрошу кого-нибудь меня отвезти.

Хелен поджала губы. Потом пожала плечами.

– Вряд ли это может плохо кончиться… Ты расскажешь о своем плане отцу?

– Нет! Конечно нет.

– А о том, что мы с тобой виделись?

Хелен надела солнечные очки; теперь выражение ее лица невозможно было разгадать.

– Нет, – ответила Джинни. – Если у него есть от меня секреты, у меня будут секреты от него. К тому же, теперь у нас живет Роберт, мы все равно не сможем поговорить, потому что не остаемся вдвоем. И я ему не доверяю.

– А следовало бы.

– Я не могу. Теперь я предоставлена сама себе.

– Это не так, – возразила Хелен не слишком убедительно.

– Это так.

* * *

– Мне-то откуда знать было? – сказала Рианнон. Они все-таки увиделись на следующий день. – О том, что ты не в курсе, я имею ввиду, дурочка. Все же знали. Поэтому он и ушел от родителей: они его вышвырнули за это. Ну то есть очевиднее некуда. Так что и беспокоиться тебе не о чем.

– Не понимаю, – холодно заметила Джинни.

– Никто не думает, что ты ничего не знала. Все решат, вы танцевали как друзья.

– Неужели?

– Ужели!

– А как насчет того, что я потом сбежала в дюны? Думаю, все надо мной смеялись.

– Да никто ничего не заметил уже! Я вот не заметила. Я была на второй ступени блаженства, – с наигранным самодовольством ответила Рианнон. – И это термин.

– На второй ступени блаженства, – насмешливо повторила Джинни, но не смогла сдержать улыбки. – И тебя туда Питер завел, да? Кстати, сколько тех ступеней всего?

– Штук семьсот, судя по ощущениям. Но хоть что-то. А тебе кто-то машет.

Они сидели на старой деревянной пристани возле яхт-клуба. Джинни проследила за рукой Рианнон.

– Так это же Стюарт.

– Кто такой Стюарт?

– Друг Энди. Да, – ответила она на вопрос, который Рианнон задала одним движением бровей. – И я раньше тоже не знала. Но он милый. Пойдем поздороваемся.

Они поднялись на ноги – горячие доски грели ступни – и спустились по тропике к железнодорожному мосту и лестнице, ведущей к дому. Стюарт загорал на крыше. Рианнон, окинув его взглядом, глубоко вздохнула.

– Такая потеря, – тихонько заметила она, поднимаясь по перекладинам вслед за Джинни.

– Так ему и скажу.

«Интересно, а что это значит – быть геем? – подумала Джинни, оказавшись рядом со Стюартом. – Что они вообще делают? Целовался ли он с Энди, например?»

– Привет, – сказал Стюарт. – У меня кое-что для тебя есть. И тебе привет, – добавил он, заметив Рианнон.

– Это Рианнон. Моя помощница по связям с общественностью, – сказала Джинни.

– А я Стюарт. Боюсь, секретаря у меня нет, так что нам придется общаться напрямую. Как дела?

– По-всякому, – Джинни опустилась на плоскую крышу рядом с ним. Рианнон тоже села на доски, и Джинни улыбнулась, заметив, как та смущена – возможно, впервые в жизни. На Стюарте были только крошечные плавки, а его тело – насколько Джинни могла вообще оценить мужское тело – одним своим видом способно было завести тебя сразу на пятисотую ступень блаженства. – У меня уже был брат, когда мы в прошлый раз виделись?

– Ты о нем не упоминала. Он что, просто взял и появился?

– Видишь, вон там, в лодке? С моим папой? Папа – это тот, у которого борода.

Метрах в двухстах от них, на краю пристани, владелец шлюпки объяснял двоим пассажирам, как обращаться с парусом. Папа выглядел бодрым и увлеченным, Роберт сидел на корме, глядя в воду. Стюарт присмотрелся к ним.

– Парень не выглядит особенно счастливым.

– Не-а. Но он и не счастлив… А как у тебя дела?

– Я уже спекся. А говорили, что тут все время дожди.

– Так конец света же. Естественно, что все не как обычно. А что у тебя для меня есть?

– Журнал. Внизу лежит, на столе.

– Что за журнал?

– Тебе нравится искусство, поэтому я подумал, что он тебе понравится. Читай внимательно. И кстати, я хотел бы посмотреть на твои рисунки. Как у нее, получается? – спросил он Рианнон.

– Отлично получается, – ответила та. «Стесняется, – подумала Джинни. – Точно стесняется».

– Ты бывал в яхт-клубе? – спросила она.

– Да, пару раз заходил. А что?

– В следующую субботу зайди три раза. Они хотят набрать сто заказов за вечер. На прошлой неделе было девяносто восемь, значит, если на этой ты закажешь трижды, может получиться.

– Я еще могу двоих друзей привести.

– Тоже пойдет.

Они сидели на крыше еще минут тридцать, наблюдая за маленькой лодочкой с папой и Робертом на борту, сплетничая и обмениваясь шутками. Рианнон почти не открывала рта, а вот Джинни чувствовала себя как рыба в воде; она болтала и кокетничала со Стюартом, хотя никогда не могла вести себя так с парнем своих лет – или с парнем, который не был геем. Это были бы идеальные отношения: легкие, счастливые, неглубокие, теплые, как солнце на коже. Вот только теперь этого было уже недостаточно.

– Журнал не забудь, – напомнил Стюарт, когда они собрались уходить. – И заходи еще.

– Обязательно, – пообещала Джинни.

На столе действительно обнаружился толстый глянцевый журнал под названием «Современные художники». «Отлично, – подумала Джинни. – Вечером начну читать».

* * *

Она так и поступила, но потребовалось несколько дней на то, чтобы понять, почему Стюарт ей его отдал. Материалов там было множество: статьи о художниках, имен которых она никогда не слышала, статьи о художниках, которых она знала, статья, написанная английским художником, в которой рассказывалось, почему один американский художник не настолько хорош, как всем кажется, статья шотландского художника, посвященная испанскому художнику, который гораздо лучше, чем всем кажется, статьи критиков, осуждавших других критиков, – множество страниц, которые Джинни жадно проглатывала, потому что теперь это был ее мир и ее народ. И это не говоря уже о прекрасных иллюстрациях.

Но кое-что не давало ей покоя: они с Энди так до сих пор и не виделись после того пляжного барбекю. И совершенно непонятно, как ей вести себя с ним. Притвориться ли, будто ничего не случилось? Или попытаться об этом поговорить? Но все оказалось очень просто. Во вторник днем она просто мрачно сидела на пляже, и тут он появился из ниоткуда с рожком мороженого в руке.

– Чего лицо такое кислое? Хотела шоколадку? А вот нет. Получай мороженое.

Джинни забрала рожок, а Энди коротко и неловко потрепал ее по шее. Единственный раз, когда его прикосновение ощущалось неловким, но Джинни точно знала почему – в этом жесте было и понимание, и утешение, и извинение. В приливе облегчения она вдруг ясно осознала: идеальные отношения, о которых она думала, пока болтала со Стюартом, в ее жизни уже существовали. И это были отношения с Энди.

– Слушай, – сказала Джинни, – помнишь Джо Чикаго?

– Ну да, а что?

– Откуда у него эта кожаная куртка?

– А ты не слышала эту историю?

У Джинни даже мурашки по коже побежали.

– Какую историю?

– Он вроде как украл ее. По крайней мере, мне так рассказывали. В холмах где-то упал самолет, он поднялся туда и снял ее с мертвого пилота. Во всяком случае он именно это любит говорить. Хочет казаться крутым парнем. Придурок.

– Самолет, значит… Ого. Как поменялись детали. А ты знал, что он дружит с мужем сестры Рианнон?

– У Рианнон есть сестра? Что за парад обретенных родственников. Ну-ка расскажи…

Здорово было снова быть с ним рядом. Даже лучше, чем раньше, потому что теперь они оба понимали, какие их связывают отношения, и Джинни не нашла бы слова лучше, чем он только что употребил. Они обрели друг в друге родственников, единомышленников, соратников. Энди был ей братом гораздо больше, чем Роберт.

Дома ей приходилось по-прежнему сложно: папа пытался вывести их на разговор за едой, но на единственную объединявшую их тему и ни он сам, ни Роберт говорить не желали, а потому беседа неизменно угасала. Даже школу они обсудить не могли. И Джинни, и Роберт успешно получили аттестат зрелости, но она понятия не имела, какие предметы ее брат будет изучать в следующем году. И даже не знала, насколько он вообще умный. Все это время Роберта можно было описать двумя словами: «мрачный» и «злой».

Джинни понимала его – или по крайней мере пыталась, – но не находила для него слов, поэтому пропадала с Рианнон или Энди и Дафиддом на работе в «Драконе» или яхт-клубе, а Роберт в одиночестве бродил часами по холмам; вечерами он тихо сидел с папой у телевизора, а она рисовала за столом в своей комнате, набрасывая историю разрушенного моста.

К ночи четверга картинка наконец сложилась именно так, как Джинни хотелось; теперь ее можно было обводить чернилами. Уже наступила полночь, соблазн продолжить – оформить хотя бы первый кадр, провести четкие черные линии на белоснежной бристольской бумаге – был велик, но Джинни понимала: глаза у нее устали, рука затекла, начать сейчас – значит рисковать все испортить. Поэтому она приняла душ и легла в кровать. Окно было распахнуто настежь, для пижамы погода стояла слишком жаркая, даже ночник, освещавший обложку «Современных художников», источал, казалось, тепло. Джинни просто лежала, чувствуя, как слипаются глаза, и листала страницы, готовая вот-вот уснуть.

И тут что-то заставило ее замереть. Будто холодок пробежал по коже, будто холодный ветер, сердце внезапно начало колотиться как бешеное. Она попыталась понять, в чем дело. Снаружи кто-то крадется? Призрак мелькнул перед глазами? Что такое?

Дело в журнале. Джинни села на кровати и внимательно посмотрела на страницу.

Это был анонс ливерпульской галереи, где открывалась выставка «Les Mystères[2]: двадцать лет творчества художников Гаити». Среди авторов картин была упомянута и Аннель Батист.

Джинни сжала кулаки, пытаясь справиться с переполнявшей ее радостью. Картины все-таки уцелели! Вот почему Стюарт отдал ей журнал! Когда открытие выставки? В следующий вторник. Продлится месяц. Галерея L’Ouverture на Сандеман-стрит…

Она теперь не то, что уснуть, даже лежать спокойно не могла. Забыв об усталости, отчаянно улыбаясь, Джинни снова включила лампу над столом, открыла баночку чернил, выбрала самую тонкую кисть и принялась работать над «Разрушенным мостом».

11

Барон Суббота

Так вот и вышло, что голова Джинни занята была одновременно тремя большими проектами. Во-первых, разрушенный мост: нужно было закончить рисунок. Во-вторых, мамины картины: их существование должно было остаться в тайне, хотя Джинни то и дело принималась гадать – какими они будут? В-третьих, Джо Чикаго: как добиться, чтобы он рассказал правду? Поэтому большую часть времени она выглядела озабоченной, встревоженной, одержимой, – какой угодно, только не счастливой, хотя спроси ее кто-нибудь в тот момент, несчастна ли она, Джинни даже вопроса не поняла бы. Несчастна? Просто занята. И это состояние было – она постепенно начала понимать – так же близко ей, как искусство или способность видеть в темноте. В нем она чувствовала себя как рыба в воде.

* * *

Субботнее утро в «Драконе» началось с того, что Рианнон отозвала ее в сторону и тихонько (мистер Калверт стоял прямо за дверью) сказала:

– Сегодня звонила Хелен, просила тебе кое-что передать. Она не могла позвонить тебе домой. Боялась, что твой отец узнает. Скажи мне, у них роман? Я бы не удивилась. Представить не могу, что бы я делала, если бы была замужем за Бенни… Но она мне не говорит…

– Что она просила передать?

– А, ну да. Джо Чикаго будет у них сегодня вечером. К чему это, Джинни? Зачем она говорит тебе об этом?

– Это тайный код. Чтобы никто не догадался.

– Ну и пожалуйста, можешь не говорить. А я не расскажу тебе про Роберта.

– А что с Робертом? – спросила Джинни, хотя на самом деле ей было все равно. Может, Рианнон положила на него глаз, но это и неудивительно. Единственный, кто удивился бы такому повороту событий – это Питер. Однако она все равно решила утолить любопытство подруги. – Мы с Энди заключили пари. Я взялась узнать кое-что у Джо Чикаго. Рассказала об этом Хелен, а она согласилась помочь.

– Он тебя убьет, – жизнерадостно сообщила Рианнон. – Голыми руками. Джо Чикаго – садист. Любит жестокость. Ты рискуешь жизнью, подруга…

* * *

Оставалось решить главную проблему: как вернуться домой после визита в Портафон. Если сбежать из яхт-клуба сразу после смены, можно успеть на единственный автобус в нужном направлении, но обратного рейса уже не будет. Поезда по субботам тоже не ходят.

Придется просить о помощи. И Джинни отправилась в трейлер, чтобы поговорить с Дафиддом.

– Не хочу связываться с Джо Чикаго, – поморщился он. – И тебе не следует. Это Энди придумал?

– Нет, я сама. Тебе и не придется с ним связываться, просто будь неподалеку, чтобы я тебя нашла. И отвези меня домой. Я заплачу за бензин.

– Забудь про бензин, я могу залить бак в любой удобный момент. Во всяком случае, я на это надеюсь. А вот ты, по-моему, спятила. Во сколько тебя забрать?

* * *

За чаем папа предложил всем собраться и вечером сходить в кино, а потом заказать пиццу. Джинни презрительно поморщилась и даже не заметила. Знай она, что отец заметил эту гримаску, она пришла бы в ужас. Но они мало общались в последние недели, и Джинни совершенно перестала следить за его реакцией. В ответ на предложение она сказала, что вечер у нее уже занят, она вернется после одиннадцати. А потом просто забыла об этом разговоре.

В яхт-клубе готовились к напряженному вечеру. Энджи Лайм вытрясла наконец из поставщиков все овощи, которые могли понадобиться на кухне, в баре обновили запасы напитков, люди собирались с силами, разминались и обдумывали предстоящую смену. Атмосфера была потрясающая, и Джинни на минуту пожалела, что не может остаться и принять участие в веселье.

Она пожелала им удачи и выскользнула в дверь как раз вовремя, чтобы успеть добежать до главной дороги и не пропустить автобус. Она села впереди; заходящее солнце светило прямо в лицо, в теле постепенно скапливалось напряжение, как перед выходом на сцену. На Джинни были джинсы, кроссовки и темная футболка: все легкое, удобное, подходящее для побега или драки.

В Портафоне она вышла у гавани, миновала «Сундук Дэви Джонса», задумалась, не зайти ли за кофе, заметила внутри множество отдыхающих с гамбургерами и передумала. Сегодня здесь было много людей, в кафе, пабах и павильоне игровых автоматов кипела жизнь, но остальной город будто вымер. Когда она свернула на Юбилейную, уже смеркалось. Крыльцо Хелен было освещено, но дом казался пустым. Однако дверь открылась сразу, как только Джинни нажала кнопку звонка.

– Быстрее, – скомандовала Хелен, – иначе они тебя заметят…

Джини поспешила внутрь, и Хелен захлопнула дверь.

– Бенни и Джо ушли в паб за пивом. Потом собираются играть в карты. Ты ведь не видела Джо вблизи, да? Он такой страшный, ты и представить не можешь…

– Я его видела. И вам ничего не нужно делать. Предоставьте все мне.

– Но ты-то как поступишь?

– Еще не знаю! Но непременно придумаю. Мне ведь просто надо поговорить с ним наедине…

Они беседовали, стоя в крошечном опрятном коридоре, лампочка наверху светила прямо им в лица. Неожиданно Хелен схватила Джинни за руку.

– Идут! – прошептала она, и тут Джинни тоже услышала голоса на улице. – Наверх! Живо!

Джинни взбежала по узкой лестнице на второй этаж; за ее спиной уже поворачивался в замке ключ. На площадке она помедлила, опустилась на колени и выглянула через балюстраду. На пороге появился Бенни, потом Джо, потом еще двое мужчин. Все они говорили о чем-то на валлийском. Хелен что-то резко сказала Бенни, Джо ответил ей, заставив остальных рассмеяться. Джинни видела лицо Бенни и поняла: ему важнее быть на стороне друзей, чем заступиться за жену. Неудивительно, что та его презирала.

Мужчины прошли в гостиную. Звякнули жестянки с пивом, громко включился и тут же стал тише телевизор. Потом наверх поднялась Хелен.

– Иди сюда, – шепнула она Джинни и толкнула дверь, ведущую, как оказалось, в маленькую душную спальню, окнами выходившую на сад. Свет Хелен включать не стала; они просто сели на кровать.

– Что они там делают?

– Пьют. Потом будут играть в карты, пока не решат, что я ушла спать, и тогда сядут смотреть похабные фильмы. Бенни достает их где-то в центре. Я видела кассеты у него в сумке. Этот парень думает, что я совсем ничего не соображаю.

– А Джо? Он будет ночевать здесь?

– Я бы не смогла уснуть с ним под одной крышей. Нет, он живет в муниципальном доме и всегда уходит ночевать к себе. Может, все-таки передумаешь? Мы же не знаем, как он отреагирует…

– Я просто подожду здесь. Рано или поздно он выйдет в туалет или еще за чем-нибудь. Входная дверь заперта?

– У нас автоматический замок, поэтому мы просто ее захлопываем. А что?

– Вы можете ее приоткрыть? Чтобы я могла резко дернуть за ручку и выбежать, а не поворачивать ее.

– Я могу, но… Ты меня пугаешь. Что он со мной сделает, если…

Хелен умолкла. По лестнице прогремели тяжелые шаги, потом кто-то пустил мощную струю в туалете и не стал ни смывать за собой, ни мыть руки. Когда шаги снова загремели, но уже вниз по лестнице, на лице Хелен отразилось отвращение.

– Думаете, это был он?

– Возможно. Они все мерзкие, причем Бенни – самый мерзкий из них…

– Я видела его лицо, кода Джо говорил с вами.

– Джинни, я не могу оставаться с ним. Он ужасно со мной обращается и почти все время проводит с бандитами вроде Джо…

Теперь она плакала – беззвучно, но искренне. Отвернувшись, Хелен упала на подушку, ее плечи содрогались от рыданий. Джинни чувствовала себя абсолютно беспомощной; она попыталась коснуться спины Хелен рукой, но та, кажется, этого даже не заметила. Никогда еще Джинни не приходилось видеть слезы взрослой женщины, для нее это было сродни стихии, сродни божественному явлению – и тут она снова вспомнила об Эрзуле. Здесь, на узкой кровати в темной и душной комнате плакала сама богиня. Джинни потрясла сила этого образа – и тут же в голове у нее начала складываться картина: вот они вдвоем сидят на кровати, освещенные только светом, проникающим сквозь щель под дверью. Комната погружена в полумрак, облако волос Хелен разметалось по плечам, на лице Джинни застыла растерянность и тревога, рука в нерешительности тянется вперед. Джинни рефлекторно поменяла положение правой ноги, чтобы уравновесить композицию, и тут же мысленно отругала себя за это проявление эгоизма. Да, увлечение искусством сродни болезни. И вот ты уже больше тревожишься о построении сцены, чем о чужом несчастье.

Хелен тем временем снова выпрямилась и промокнула глаза. На Джинни она не смотрела.

– Я спущусь и открою дверь, – сказала она. – А потом пойду спать.

Тяжело и прерывисто вздохнув, она встала и вышла из комнаты. Джинни слышала, как она спустилась по лестнице, потом открылась и закрылась дверь кухни, из гостиной донесся взрыв смеха. По лестнице снова прошуршали шаги – это Хелен поднялась к себе в спальню и закрыла дверь.

Только тогда Джинни задумалась наконец, что будет делать. Разумно было бы тихонько спуститься вниз, незаметно уйти из дома, дождаться Дафидда, уехать и навсегда забыть о разрушенном мосте.

Но что-то внутри нее твердило: «Держись плана. Ты права, это все очень важно, нужно докопаться до истины».

И она осталась.

Приоткрыв дверь спальни ровно настолько, чтобы видеть верхнюю площадку лестницы, она уселась на пол и стала ждать.

Из гостиной доносились звуки голосов и шум телевизора. Иногда мимо проезжала машины, и тогда по потолку скользили лучи фар. Из спальни Хелен не доносилось ни звука, и Джинни все больше убеждалась: та заперла дверь изнутри.

Она уселась поудобнее, чтобы не затекали ноги. Прошло уже довольно много времени. По лестнице поднялся Бенни; он сходил в туалет, подергал дверь спальни Хелен и скривился, потом ушел. Следом появился еще один мужчина. От него сильно пахло пивом. «Пейте больше, – подумала она. – Давайте, напивайтесь».

Наконец, на лестнице появился Джо Чикаго. Джинни услышала его голос и прижалась к стене, растворившись в темноте, пока его шаги громыхали по ступенькам и площадке. Потом из туалета донесся шум смываемой воды.

Джинни медленно поднялась на ноги. Сердце у нее колотилось так, что было даже больно. Когда Джо вышел из туалета на площадку, она открыла дверь и оказалась с ним лицом к лицу.

Он в удивлении замер.

Их разделяло меньше метра. Джинни уже и забыла, какой он огромный, – невероятная груда мышц и мяса, непропорциональная голова. Взгляд его покрасневших глаз прожигал ее насквозь.

Он еще не успел открыть рот, как Джинни прижала к губам палец и отступила в сторону, приглашая его зайти в темную комнату. Джо, будто опасливый зверь, сделал несколько медленных шагов вперед, переступил порог, и дверь за ним захлопнулась. Джинни осталась в темноте наедине с бандитом.

– Чего тебе надо? – спросил он после короткой паузы.

Она чувствовала его присутствие, чувствовала его запах, его тяжесть – и перед ее внутренним взором начали мелькать образы: разрушенный мост, машина, оставленный ребенок.

Потом что-то произошло.

Джинни почувствовала вдруг боль в голове, а потом ее словно отпихнули в сторону – кто-то еще теперь владел ее сознанием. Она попыталась бороться и с ним, и с охватившим ее страхом, и с головокружением, но ничего не вышло: он был сильнее. Сильнее, опаснее, могущественнее: темные очки, цилиндр, потрепанное пальто, скелеты, трупы… Барон Суббота. Она упомянула его, когда говорила о помощниках, и он явился. Комната тонула в страхе, всепоглощающем, безумном страхе.

Джо Чикаго сделал шаг назад. Он тоже почувствовал этот страх.

– Отдай мне куртку, – прошептала она.

Голос принадлежал не ей. Он был гнусавый, насмешливый, устрашающий, будто звучал из могилы, с кладбища, из мира мертвых.

– Отдай мне куртку.

«Куртку? Зачем?» – беспомощно подумала Джинни. Зачем Барону Субботе куртка Джо? Но ей ничего не оставалось, кроме как держаться на грани обморока и наблюдать; тело ей не подчинялось. Ни разу в жизни Джинни еще не было настолько страшно.

Джо отступил к стене, прикрываясь руками.

– Зачем? Кто ты? Какого черта тебе от меня нужно?

Его глаза поблескивали в слабом уличном свете.

– Отдай ее мне, – снова потребовал голос. – Зачем? Знаешь ли ты, что произойдет, если ты откажешься? – страх душил ее, и Джинни начинала постепенно терять всякое представление о том, кто она такая. Ее прежняя личность, которая была так важна всего минуту назад, растворялась и исчезала, а на смену ей пришел бог, лоа, Барон Суббота, могущественный и ужасный. – Знаешь, что тогда случится? – произнес его голос, голос заклинателя смерти. – Тогда духи доберутся до тебя, Джо. Призраки доберутся до тебя. Призрак ребенка. Ребенка из машины. Помнишь его, Джо? Помнишь малютку, замерзшую в машине? Ей нужна куртка, Джо. Она долго ждала. И теперь ее дух в этой комнате. Она может протянуть руку и сжать твое сердце, сжать его ледяными пальцами и не отпускать, сжать так крепко, что тебе станет очень больно, и ты почувствуешь, как твое сердце замерзает, – все внутри тебя замерзает…

– Заткнись! – рявкнул Джо. – Заткни свой поганый рот!

И тут Джинни почувствовала себя собой и подумала: «Наконец-то заклинание разрушено! Но что я делала, что произошло?»

Тут Джо сорвал с себя куртку, кинул к ее ногам и отвернулся.

– Забирай! Забирай! Уходи и оставь меня в покое!

Маленькую комнату снова заполнял только вечерний мрак; Джинни схватила куртку и выбежала прочь – по лестнице, за дверь, на свежий воздух, – ощущая, как катятся по щекам слезы.

* * *

Она бежала, пока не оказалась на парковке возле гавани, где должна была дождаться Дафидда. Мягко светились окна «Сундука Дэви Джонса», из паба доносились голоса, на борту одной из лодок, вышедших на воду, играла музыка – там была вечеринка; все это казалось реальным и одновременно совершенно невероятным.

Прижав к груди объемную куртку, Джинни села на низкую ограду, пытаясь осознать случившееся. Она до сих пор дрожала, словно окутавший ее туман страха так и не рассеялся. Раз – и в ее голове вдруг появился бог. Такое случается с последователями культа вуду: Стюарт ведь рассказывал, что лоа вселяются в тела тех, кто поклоняется им. Она сама виновата: упомянула Барона Субботу. Сказала, что заставит Джо сказать правду, и что в этом ей поможет именно он. Он услышал – и пришел.

Даже сейчас какая-то часть Джинни все еще находилась в его мире: на залитом лунным светом кладбище, где стояла, улыбаясь ей и жестикулируя, фигура в потрепанном пальто, темных очках и цилиндре. Он пришел ей помочь. Но в такой ли помощи она нуждалась? И какова будет цена?

Да еще куртка эта. Куртка была идеей лоа, у Джинни не было ни малейшего желания ее забирать, и просьбе она удивилась не меньше Джо. Что теперь вообще с ней делать?

До слуха Джинни донеслось привычное дребезжание машины Дафидда: он въезжал на парковку с противоположной стороны. Поднявшись на ноги и помахав ему, она переступила через ограду и пошла в его направлении.

– Все в порядке? – спросил Дафидд. – А это что у тебя? Ты у него куртку стащила?

Джинни кивнула и забралась на пассажирское сиденье. Крыша у машины была опущена и сальные волосы Дафидда будто слизнул назад ветер. Они быстро выехали с парковки – левый поворот, еще один, круг, переезд, платный мост – и вскоре перед ними длинной лентой протянулась долгая дорога домой, освещенная ярким лунным светом.

– Теперь довольна? – спросил Дафидд.

– Что? – Джинни не слышала его. Из-за опущенной крыши в машине было холодно, а на ее руках и груди еще не высох пот. Поэтому она накинула на плечи куртку и устроилась поуютнее, наслаждаясь теплом.

Куртка была темно-коричневая, вся потрескавшаяся и потертая, подбитая овчиной, с тяжелой молнией и высоким воротником. На внутреннем нагрудном кармане сохранился засаленный и стершийся ярлык, на котором можно было с трудом различить название фирмы-производителя: «Братья Шварц», Чикаго. Она могла и правда принадлежать летчику, как в истории Энди, и уж точно отлично подошла бы для того, чтобы укутать ребенка зимней ночью.

12

Путешествие

Утром в воскресенье Джинни несколько часов потратила на изучение куртки. Разложив ее на подушке, она зарисовала ее со всех сторон, вывернула наизнанку карманы, но не нашла ничего, кроме пары старых билетов на автобус, а потом принялась гадать, как теперь быть. Зачем эта куртка понадобилась Барону Субботе? На секунду ей подумалось, что стоит взять куртку, отнести ее к реке Гвинант зимним вечером и сжечь в качестве жертвоприношения духу погибшего ребенка.

Эта мысль прочно соединилась в ее голове с оговоркой, прозвучавшей во время беседы с Хелен. «Он завернул меня в нее». Если Джинни была тем ребенком, какую роль играла тогда куртка? Роль матери?

Пока точно следовало держаться подальше от Джо Чикаго. Джинни до сих пор не слишком хорошо понимала, что именно случилось в пустой спальне на Юбилейной аллее; страшно было вспоминать, как ее личность вдруг раскололась и исчезла, легко вытесненная кем-то более сильным и гораздо более древним. Теперь она не могла решить, что хуже: встретиться с Джо Чикаго в одиночку или с богом, оккупировавшим ее тело. И то и другое казалось ужасным. Поэтому не стоит попадаться ему на глаза; Энди, очевидно, с самого начала избрал ту же тактику.

* * *

В тот же день, но немного позже, они с Робертом поссорились.

Виноват был папа: Джинни и Роберт ни за что не стали бы разговаривать, если бы он не предложил им вместе присоединиться к нему и покататься на недавно приобретенной лодке. К тому моменту они уже достигли молчаливого соглашение, не задумываясь определив для себя: тот, кто первый продемонстрирует желание подружиться, автоматически будет признан самым слабым звеном. В результате Джинни и Роберт старательно игнорировали друг друга, что позволяло им неплохо сосуществовать.

Но когда после обеда папа – немного потерянно – предложил выйти в море на лодке, Роберт демонстративно закатил глаза и застонал. Джинни заметила это и первым ее порывом было немедленно атаковать ненавистного брата, но она сдержалась.

– Нет, пап, спасибо. Я собиралась встретиться с Рианнон. Она ждет, – только и сказала она.

– Так пригласи ее с нами.

– Не сегодня. Ее тошнить начнет или еще что-нибудь непременно приключится. Но в следующий раз позову, обещаю.

Папа ушел один, оставив Джинни и Роберта дома наедине. Стоило ему закрыть за собой дверь, Джинни накинулась на брата.

– Необязательно так по-свински грубить ему, закатывать глаза и прочее. Неужели ты не понимаешь? Он ведь ради тебя все это затеял.

Они снова были в саду: Роберт лежал в гамаке, она напряженно замерла рядом. Он поднял глаза от книги, и это был прямой, холодный и ясный взгляд человека, готового к бою.

– Ты себя так же вела вчера вечером.

– Причем тут я? – Джинни не поняла, о чем он. – Мы не обо мне говорим. Речь о папе и о том, что он пытается сделать.

– Так теперь он святой, что ли? Как и ты, да? Идеальный!

– Это еще к чему?

– К тому, что тебе пора перестать диктовать мне, как себя вести.

– Кто-то же должен.

– Почему? Думаешь, я веду себя хуже, чем ты, снобка? Ты ведь смотришь на меня свысока с самого первого дня!

– Неправда!

– О, тебе, конечно, так не кажется, я почти уверен. Это происходит бессознательно. Ты так уверена в своем превосходстве, что все получается само собой. Это как запах, понимаешь?

Если бы Джинни не сдерживала свои эмоции так тщательно, она бы, наверное, вскрикнула.

– Так значит, ты не просто так лежишь в гамаке и ждешь, чтобы тебя все обслуживали? Значит, ты пальцем о палец не ударил, чтобы помочь приготовить еду или помыть посуду потому, что ты демократ? Или как это называется? А что касается превосходства, так ты, очевидно, настолько нас превосходишь, что мне даже говорить о твоей матери нельзя. Она вся такая загадочная. Мы должны, видимо, перед ней преклоняться…

– О моей матери? – он резко сел, упираясь ногами в землю по обе стороны гамака, чтобы тот не раскачивался. – Хочешь узнать что-нибудь о моей матери? Хорошо, я тебе расскажу: она была гордой и любила чистоту, никто и никогда не нашел бы в нашем доме грязной чашки или стопки тарелок, не нашел бы толстого слоя пыли на всем, куда ни глянь, немытых окон, покрытой жиром кухни… Боже, да мне страшно есть то, что вы тут у себя в духовке запекаете, настолько она заросла грязью. А еще моя мама была сильной и принципиальной, поэтому она не стала иметь с ним дела, когда он сбежал к твоей матери. Уверен, она была…

– Не смей ничего про нее говорить! Ты ничего не знаешь! А что касается чистой духовки и окон? Ты серьезно думаешь, будто женщины только для этого и созданы? Конечно, как иначе. Тебя ведь так воспитали! Твоя мама тебе наверняка прислуживала, потому что ты мальчик, и в голове у нее не было ни одной мысли, кроме желания угодить тебе, собрать твои грязные носки, как-то порадовать… Жалкое зрелище. Моя мама хотя бы была художницей. Думала о прекрасном. У нее был талант, дар, она…

– Я ведь об этом и говорю, разве нет? Ты снова отзываешься обо всех свысока. Ну была твоя мама художницей – и что с того? Это никого еще не сделало лучше! Если подумать… Нет ничего удивительного, что тебя все считают снобкой, которая снизошла до разговора с плебсом…

– Что? Что? Кто так считает?

– Все твои друзья. Ты не заметила? Хотя ты бы и не заметила, ты же слишком для этого великолепна и возвышенна. Остальные кажутся тебе такими маленькими, по-своему забавными – или живописными, или жалкими, вот ты их и опекаешь, даришь немного своего внимания. Как будто у тебя есть занятия поважнее, но ты так мила, что снисходишь до них и делишься с ними крохами своего великолепия…

– Роберт, ты спятил, что ли? О чем ты вообще говоришь? Это же… я не понимаю. Ты меня с кем-то перепутал. Я не вижу…

– А следовало бы увидеть. Тебе никто не говорил этого, они, наверное, не хотят связываться и жалеют тебя.

Джинни просто разрывало на части от этой несправедливости.

– Не понимаю, зачем папа привез тебя, – сказала она. – И никогда не пойму. Ты же как ядовитая змея. У тебя нет ничего общего со мной, а от того, что общего у вас двоих, ты отказываешься – да ты его и не знаешь. Ты ведь и не представляешь, как он старается, потому что чувствует, что в ответе за тебя. И к черту лодку, раз она тебе не нравится, но ты мог бы притвориться… Знаешь, кто ты? Ты…

– Вот только не надо мне рассказывать, кто я! На моей матери он хотя бы был женат!

– И бросил ее, что меня совершенно не удивляет, если она только и делала, что мыла и убирала. Боже, ну и глупость! Знаешь, кто ты? Я тебе все равно скажу, хочешь ты этого или нет, – ты ничтожество. Отрицательная величина. Пустое место, скопление ненависти, – вот, что ты такое. Ты ничего не делаешь. Поэтому мне плевать на твое мнение обо мне, я-то хотя бы… хотя бы… Хотя бы пытаюсь, а не просто…

– Тебе откуда знать, что я делаю, а чего не делаю? Ты просто решила, что только у тебя есть какие-то способности. И теперь презираешь любого, кто на тебя не похож, разве нет?

– Презираю? Да о чем ты?

– О тебе. Я тебе рассказываю, какая ты. Все должно быть так, как нужно тебе. Я в жизни не видел более заносчивого человека. Тебя совершенно не интересует…

– Потому что знаешь, что случается, когда я кем-то интересуюсь? Помнишь, я пыталась с тобой заговорить, когда ты приехал? А ты на меня набросился. Я пыталась завязать разговор, но ты разозлился. Накинулся на меня как чертов питбуль. И сколько, по-твоему, попыток я должна была предпринять? Или мне нужно телепатически узнать о тебе все необходимое? Ты, может, волны излучаешь какие-нибудь, а остальные должны на них настроиться и все понять, чтобы не утомлять тебя разговорами? Меня от тебя тошнит, Роберт. От тебя и от твоей матери…

Она умолкла. Сейчас их разделяло меньше метра: у нее сжаты кулаки, он так и сидит в гамаке. Лицо Роберта исказила гримаса боли, глаза блестели, плечи были так напряжены, что все тело била дрожь. А Джинни, вдруг смутившись, поняла: у нее у самой глаза полны слез, – и вся ярость, поднимавшаяся волной у нее внутри, тут же схлынула.

– Это так глупо, – пробормотала она.

– Ты первая начала.

– Нет, это был ты. Если бы ты не…

Слова закончились. Она пожала плечами.

Роберт опустил взгляд и взъерошил рукой волосы. Потом вытер лаза тыльной стороной ладони.

– Я тебя не понимаю, – сказала Джинни.

– Тут нечего понимать. Сама это сказала.

– Но я на самом деле не это имела ввиду. Я хотела… – она почувствовала невероятную усталость, вздохнула и буквально выдавила следующие слова: – Я хотела сказать, что не понимаю тебя. Потому что… я ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей матери; даже о твоем существовании я не подозревала. И папу расспрашивать бессмысленно. Если все это время он скрывал тебя от меня, а меня от тебя… разве можно ему верить? Понимаешь?

Роберт не поднял взгляда, только напряженно грыз ноготь.

– Мама о тебе тоже ничего не говорила, – сказал он наконец, сплюнув. – И мне известно не больше твоего. Не думаю, что есть смысл продолжать этот разговор. У нас нет ничего общего, да и не будет никогда. Я не уверен, что вообще хочу иметь с тобой дело.

Перекинув ноги на одну сторону гамака, он поднялся и пошел прочь. Джинни проводила его взглядом, так и не произнеся те слова, которые крутились у нее в голове, так и не попросив его остаться. Ей не хотелось такого поворота… Или хотелось? Она раздраженно покачала головой, удивляясь собственной неискренности: ей ведь именно это и нужно было, правда? Ей хотелось ссоры, она получила свое – и проиграла. Это больно. Теперь надо с этим жить.

* * *

Остаток дня она крутила в голове его слова, как собака крутит кость в поисках остатков мяса. Потому что во всем этом могла быть доля правды, только доля, в остальном он неправ, конечно. Думать о себе как о самодовольной, снисходительной снобке было неприятно. И разве важно, что в доме небольшой беспорядок? Только мелкие и ограниченные умы обращают на это внимание. Но не доказывает ли эта мысль его правоту?

Джинни чувствовала себя очень потерянной и очень несчастной. Слабым утешением для нее стала мысль, что они с Робертом даже в пылу ссоры не переступили финальную черту, за которой была только война, боль, разрушение и вечная ненависть. Она была черной, он – белым, но это не играло никакой роли в их споре, ни разу не пришло им в головы, ни разу не прозвучало среди взаимных обвинений.

Уже ночью, когда Джинни ложилась спать, ее посетило еще одно очень неприятное озарение, а с ним пришел и страх. Если лоа – духи религии вуду – могли так быстро и жестко захватывать чужие тела, как это сделал накануне Барон Суббота, что помешает им сделать это еще раз? Не открыла ли она для них дверь, которую теперь можно использовать в любой момент? Это было безумием! Что она натворила…

* * *

На следующий день папа рано ушел на работу, а Джинни готовила на кухне завтрак. В этот момент зазвонил телефон, и она даже подпрыгнула от страха. Но потом все же осторожно сняла трубку.

– Алло?

– Джинни? Здравствуй. Это Венди Стивенс. Ты одна? Мы можем поговорить?

– Да… Да, конечно. Папа на работе, а… Да.

– Как там Роберт?

Джинни умолкла. Роберт еще спал, со вчерашней ссоры они не разговаривали.

– Он в порядке.

– Понятно. Слушай, у меня для тебя новости. Не уверена, стоит ли тебе говорить… Хотя что уж там: уверена и не стоит. Ты знала, что тебя удочеряли?

– Удочеряли? Что? Кода? Это значит, что я не… не папина?..

– Нет-нет, сейчас ты с родным отцом. Но давным-давно, лет двенадцать или даже четырнадцать назад, тебя удочеряли. Ты этого не помнишь?

– Нет! Совершенно не помню!

– Ясно. Но кое-что ты помнишь, и это меняет дело. Тот трейлер, о котором ты рассказывала, и женщина по имени Мэв… И убийство в лесу.

– Да? Продолжайте!

– Все это навело меня на одну мысль, и я решила проверить. Тут неподалеку есть охотничье угодье Стаутона – небольшой лес; лет пятнадцать назад во время охоты там случилось убийство. Все сходилось. Так что я связалась со своим другом из местного отделения социальной службы. Он давно на этой должности, знает всех… Он и Мэв сразу узнал, когда я ему о ней рассказала. Ее фамилия Салливан, миссис Салливан. Она часто берет детей под краткосрочную опеку, особенно часто – из местного католического приюта. И занимается этим уже много лет. Мне дали ее номер, поэтому я позвонила и поговорила с ней.

– И что она сказала?

– За это время у нее жило несколько сотен детей. Сначала она не понимала, о ком я, но потом все-таки вспомнила тебя. Сказала, ты была трудным ребенком.

– Я? Почему?

– Рисовала на всем, что под руку подвернется. И была еще какая-то история с косметикой, но я не поняла толком…

– Зато я понимаю! Я нашла ее в трейлере и… Но где тогда был папа? Почему меня пришлось удочерять?

– Она не помнит. И, возможно, даже не знает. Вряд ли ей кто-то объяснял.

– Поверить не могу… То есть могу, но не могу понять, почему он мне не рассказал?

– На этот вопрос я не могу ответить, милая. Единственный способ узнать – это спросить у него самого.

Джинни ничего не ответила. Это был не единственный способ – ее только что посетила другая идея, но Венди об этом рассказывать не стоило.

– Понятно. Спасибо вам.

– У тебя ведь есть мой номер на случай необходимости?

– Да, вы дали мне визитку.

– Тогда все в порядке. Я продолжу задавать вопросы, вдруг еще что-то всплывет. Но тебе все равно придется рано или поздно поговорить с ним.

Джинни положила трубку, помедлила немного, сомневаясь, а потом взбежала по лестнице и заколотила в дверь Роберта.

– Что еще? – зло спросил он. В голосе не было и следа сонливости.

Джинни распахнула дверь. Роберт лежал на кровати полностью одетый, заложив руки за голову.

– Хочешь узнать правду? – требовательно спросила она.

– Какую правду?

– Правду о нас, конечно. Мы говорили вчера об этом. Хочешь или нет?

– Как? – Он сел на кровати.

– Но ехать надо сейчас. Поезд через десять минут. Поедешь или нет?

– Куда?

– В Честер.

Он пожал плечами. Смерил ее внимательным взглядом.

– Ладно.

– Тогда живей. Я жду внизу.

Джинни бросилась в свою комнату, схватила рюкзак, закинула внутрь кое-что, сверху положила куртку и деньги, которые успела заработать. Написала записку: «Ушла гулять с Робертом, вернусь», оставила ее на кухонном столе, потом заперла заднюю дверь и побежала в прихожую, где уже стоял Роберт.

Он покосился на рюкзак:

– Это надолго?

– Как получится. Идем, у нас нет времени болтать.

* * *

От вокзала Портафона они добежали до автобусной станции: автобус до Ливерпуля и Честера уходил в одиннадцать. Оставалась еще минута, когда они заняли места. Джинни наконец смогла расслабиться: все время, пока они мчались через город, ее буквально трясло от мысли, что откуда-нибудь вот-вот появится Джо Чикаго. Она смогла перевести дух, только когда автобус закрыл двери, тронулся с места и принялся карабкаться по холмам. Ей досталось место у окна слева, рюкзак занял соседнее сиденье, а Роберт сел через проход справа. Джинни порадовалась про себя, что им не пришлось садиться ближе.

– Так что там, в Честере? – спросил Роберт.

– Папины родители. Бабушка и дедушка. Твои и мои.

Он удивленно нахмурился.

– Они ведь знают, что произошло, да? – нетерпеливо спросила она. – Обо мне они точно знают: я как-то жила у них в детстве. Понятия не имею, как это получилось. Но о тебе и твоей маме они наверняка знают, как иначе. Мы приедем и спросим у них все.

– Он о них не упоминал, – ответил Роберт.

– Ну да. Но знаешь, что-то слишком много накопилось того, о чем он не упоминал, и мне это здорово надоело. Сегодня утром я узнала… Помнишь. Телефон звонил? Это была Венди Стивенс, женщина из социальной службы. Она сказала, в детстве меня удочерили. Я даже не знала об этом. Не то чтобы меня это тревожило, но, черт возьми, я имею право знать. Разве нет?

Все это время Джинни внимательно наблюдала за его лицом и видела, как Роберт удивляется все сильнее. «Ну и ладно, – решила она. – Он мне не нравится и вряд ли понравится, но мы в одной лодке. Папа не был честен с нами обоими».

В эту минуту между ними мелькнула искра взаимопонимания. Не произнеся ни слова, они оба признали это путешествие зоной вне боевых действий, временем перемирия.

Помедлив еще немного, Джинни переставила рюкзак к себе на колени. Роберт поколебался и пересел ближе. И тогда она рассказала ему все про Мэв и трейлер, про вопрос Хелен о том, не сидел ли их отец в тюрьме, о «Современных художниках» и выставке картин, о куртке Джо Чикаго и звонке Венди.

– Мне неважно, что он сделал, – я смогу простить его за это, о вот чего я простить не могу, так это то, что он мне не рассказал. Не рассказал нам, – подытожила она.

– Эта история с тюрьмой… Мне что-то не верится. Ты же не думаешь, что она как-то связана с тем убийством в лесу? Как он там назывался? Угодья Стаутона? Ты же не думаешь…

– Думала. Естественно, я подумала об этом. Жестокость с ним как-то не вяжется, но вот Джо Чикаго – он жестокий, а папа был с ним знаком и мог оказаться во что-то втянут… Так что не знаю.

– Думаешь, бабушка и дедушка нас узнают?

– Конечно. Вот увидишь.

– Даже если и так, они могут не захотеть нам рассказывать.

– Захотят. У них нет выбора.

* * *

Долгое путешествие по жаре закончилось, и им сразу же пришлось остановиться у киоска и купить карту, чтобы понять, как добраться до Гроув-роуд. Благодаря ей, они смогли сесть на автобус и доехать до первого магазинчика в длинном ряду других таких же магазинчиков, аккуратно сложенных из кирпича в 1930-е годы; рядом с ним оказалась лавка с пряжей, чуть дальше – цветочная лавка и магазин одежды. Все здесь, казалось, за последние пятьдесят лет совершенно не изменилось. Дорога, которая вела прочь от улицы с магазинами, точно так же застыла во времени. Вдоль нее тянулись двухэтажные домики на две семьи, перед которыми были разбиты аккуратные сады, на окнах – занавески. Стоял жаркий полдень, и улица будто вымерла, даже машины для полива лужаек не нарушали тишину, потому что воду приходилось экономить, даже насекомые умолкли, оглушенные жарой.

Дом 16 по Гроув-роуд выглядел таким же невероятно аккуратным и ухоженным, как и остальные. За беленым забором раскинулось два розовых куста, камни, окружавшие клумбы, были чисто отмыты. «Я ведь помню эти розовые кусты», – подумала Джинни, и тут же одернула себя: нет, не помнит, она вообще мало помнит о том времени. Роберт щурил глаза, пытаясь защитить их от яркого солнца.

– Готов? – спросила Джинни.

– В худшем случае они нас просто выгонят, – пробормотал он. – Не убьют же, в самом деле.

Казалось, он больше убеждает себя, чем ее.

– Ты прав, – кивнула Джинни, шагнув на дорожку к дому. Вскоре она уже звонила в звонок.

Звук шагов, силуэт за матовым стеклом. Джинни и Роберт посмотрели друг на друга и обменялись короткими улыбками. Потом их бабушка открыла дверь.

13

Золотое время

Ей было около шестидесяти: сгорбленная спина, седые волосы, нечитаемое и не слишком счастливое выражение на лице. Увидев на пороге двоих подростков, она нахмурилась.

– Миссис Говард? – уточнила Джинни.

– Да? – кивнула женщина.

– Мы… мы можем на минуточку войти? Трудно объяснить…

Миссис Говард оглянулась через плечо, явно сомневаясь.

– А в чем дело? – спросила она, снова поворачиваясь к ним и глядя на Роберта так же недружелюбно, как и на Джинни.

– Семейные обстоятельства, – сказал он.

Женщина снова перевела взгляд на Джинни и тут – сначала медленнее, потом в полную силу – осознала, кто перед ней. Лицо ее моментально изменилось. Еще секунду назад оно было равнодушным, но теперь отражало тревогу, недоверие и страх.

– Вирджиния! – прошептала она.

Джинни кивнула. Миссис Говард крепко вцепилась в дверь, словно только это и мешало ей рухнуть на пол. Она перевела взгляд на Роберта.

– Это мой брат. Роберт, – подсказала Джинни.

– Сын Джанет?

– Да, – ответил он. – Можно нам войти?

Миссис Говард явно была ошарашена, она замерла на месте, не в силах пошевелиться. За ее спиной раздался какой-то звук, она обернулась, Джинни и Роберт проследили за ее взглядом и увидели в кухне в конце коридора какого-то мужчину, наблюдавшего за ними от задней двери.

– Кто там? – крикнул он.

– Это… – начала было она, но умолкла и поспешила внутрь, чтобы продолжить там. – Это Вирджиния! И сын Джанет!

– Так закрой дверь! – быстро ответил мужчина, как будто в этой ситуации важнее всего было не дать соседям повода для сплетен. Джинни покосилась на Роберта. Закрыть дверь? Но останутся они при этом внутри ли снаружи?

Однако миссис Говард почти сразу же вернулась к ним и предложила войти. Потом быстро захлопнула дверь. В кухне их ждал дедушка: он стоял на расстеленной на полу газете, переобуваясь.

– Вы приехали из?.. Где?.. А ваш отец?.. – бормотала их бабушка, явно не в силах справиться со смущением и переживаниями.

– Папа дома, – сказала Джинни, обнаружив, что у нее дрожит голос. – Он не знает, что мы здесь.

– А Джанет?.. Боже, я не знаю, что сказать. Она…

– Она умерла, – ответил Роберт. – В прошлом месяце.

– Боже… Кен, ты слышал? Джанет…

Он как раз вышел в коридор. Мистер Говард оказался плотным, спокойным на вид мужчиной. В нем прослеживались те же черты, которые делали привлекательным его сына, но все портила безвольная линия рта. Он тоже явно был шокирован происходящим и, как и его жена, не мог решить, что делать, какие социальные условности уместны в данном случае. Джинни показалось, что вся естественность выветрилась из этих людей уже очень давно, и теперь они терялись, как дети, если в их арсенале не было подходящих ситуации устоявшихся моделей поведения.

– Может… – сказала миссис Говард.

– Почему бы не… – сказал мистер Говард.

И вот она уже открывает дверь в гостиную, приглашая Джинни и Роберта внутрь.

И вот теперь Джинни начала по-настоящему вспоминать. Первым был запах: аромат мастики для пола и саше. Потом маленькие часы с ручкой сверху, стоявшие на каминной доске и выцветшие розовые покрывала на мебели. Картина на стене – лесной пейзаж в роскошной позолоченной раме, – такие тысячами продают в мебельных отделах больших магазинов. Больше никаких картин, книг или пластинок, только уродливая фарфоровая лошадь в кожаной узде на подоконнике, и украшенный кружевной салфеткой и маленькой вазочкой с искусственными цветами телевизор в углу.

Джинни оглянулась на стоявшего чуть позади Роберта и услышала за дверью шепот. Потом в комнату вошел дедушка.

– Что ж, присаживайтесь, присаживайтесь, – сказал он. – Располагайтесь поудобнее… Сколько тебе сейчас, Вирджиния?

– Шестнадцать, – ответила она, опускаясь на диван. Роберт сел рядом.

– А тебе…

– Я Роберт. Мне тоже шестнадцать.

– Ясно-ясно. Как у вас дела в школе? Хорошо?

Джинни кивнула, Роберт пожал плечами:

– Нормально.

– Хорошо. Это важно, – сказал дедушка, тяжело опускаясь в кресло возле камина. – Вы успели перекусить?

– Нет, – ответила Джинни. – Мы приехали сюда с автовокзала.

– Бабушка делает чай, скоро все будет готово. Вы… Далеко пришлось ехать?

– Ну да, из дома.

– А… где он?

– Вы не знаете, где мы живем?

Дедушка покачал головой.

– В Ллангиноке, – сказал Роберт. – Это Уэльс.

– Уэльс? Понятно. А ваш отец?.. Он не с вами?

– Он не знает, что мы здесь. Мы сами решили приехать, – объяснила Джинни, бросив взгляд на Роберта. – Мы хотели кое-что узнать. И ничего ему не сказали. Поэтому я просто нашла ваш адрес, мы собрались и приехали. Ничего особенного.

– Ага, понятно. Это, конечно, сюрприз для нас, мы не подготовились совершенно… Ты уже такая взрослая, Вирджиния, я бы ни за что тебя не узнал. А как твоя мама? Как у нее дела?

Он не смотрел им в глаза, а если случайно и поднимал взгляд, то тут же отводил его, глядя куда-то им за спину или над головой, поэтому трудно было понять, кому предназначался последний вопрос. Джинни и Роберт переглянулись, потом Роберт посмотрел на дедушку:

– Мама умерла. Недавно. Поэтому я живу с папой и Джинни.

– Мне так жаль. Прости! Я не расслышал, что жена сказала, не понял… Мой мальчик, мне так жаль! Она ведь болела, верно? Или…

– Да. Несколько месяцев.

– Все понятно. А что твоя бабушка Китти? Я знаю, отец Джанет умер несколько лет назад, но…

– Она живет в Испании, – ответил Роберт. – Вышла за какого-то богатея. И больше с нами не общается, по-моему.

Для Джинни все это было настоящим откровением, а еще она заметила, что Роберт называет ее Джинни, а не Вирджиния, как бабушка и дедушка, и это почти стоило всего долгого пути, который им пришлось преодолеть.

– Как нам к вам обращаться? – спросила она, когда повисла недолгая пауза.

– Думаю, дедушки достаточно. И бабушки.

– Понимаете, мы очень о многом не знаем. И приехали сюда, чтобы попросить вас рассказать…

Тут дверь снова открылась, и Джинни умолкла.

– Думаю, вы захотите помыть руки, – сказала бабушка. – Вирджиния, ты помнишь, где ванная?

– Нет. Простите. Мне было года четыре…

– Даже меньше, если не ошибаюсь, – ответила бабушка, показывая ей дорогу.

«Роберту тут понравится», – подумала Джинни, озираясь по сторонам. В этом доме царила удивительная чистота, стекла блестели, вода в туалете была подкрашена в голубой и пенилась при сливе, на вешалке рядом висели бок о бок два полотенца. И все же ты находился тут слово внутри коробки, которую долго не открывали; этим ощущением был пропитан даже воздух – ничего тут не использовалось и никто не навещал этот дом. Никто не наступал на ковры, не раздвигал занавески, не выглядывал из окон, – только странная пара пожилых людей, которых они видели внизу. Все тут было уродливым. Неужели они не видят этого уродства? Или это снова проявление снобизма – так думать?

На лестнице она столкнулась с Робертом: тот шумно выдохнул и закатил глаза. Происходящее явно давалось ему так же тяжело.

Бабушка ждала ее у другой двери, которая, как смутно помнилось Джинни, вела в столовую. Постепенно в памяти всплывал план дома, но теперь он казался настолько маленьким и тесным. Бабушка улыбнулась ей, Джинни ответила тем же – обмен формальными нервными улыбками, – но потом бабушка коротко и крепко обняла ее и тут же отступила в сторону. У Джинни не было даже времени отреагировать.

За те несколько минут, что прошло с момента их встречи, бабушка накрыла стол в гостиной скатертью, выставила на него серебряный чайник, чашки и блюдца, выложила на тарелку хлеб и масло, кекс и печенья… Все словно годами ждало своего часа и наконец пригодилось.

– Я почти и не помню своего прошлого визита, – сказала Джинни, преодолевая робость.

– Ты провела у нас всего пару дней. Потом приехал твой папа, забрал тебя и… и все, – ответила бабушка, стараясь, чтобы ее голос звучал весело. – Как он? Все в порядке?

– Да, все хорошо. Он… ну знаете, работает, все такое. На прошлой неделе купил лодку. Но мы еще на ней не катались.

– Лодку? Ну ничего себе, – сказал дедушка, тихо подойдя к ним ближе.

– А он… женился? – спросила бабушка.

– Нет. Нет. Он так и не развелся с мамой Роберта, – объяснила Джинни.

Бабушка и дедушка кивнули, словно ожидая подобного ответа, но Джинни заметила их удивление.

Дедушка обернулся к двери.

– А вот и наш мальчик, – сказал он с едва заметной симпатией. – Проходи и садись за стол. Чай будешь?

– Думаю, вы проголодались, – сказала бабушка. – Вы ведь долго ехали.

– Как вы добрались? – спросил дедушка. – Поездом?

– Нет. Поезда сюда не ходят. Мы приехали автобусом, – ответила Джинни.

– Точно, ты ведь уже упоминала автобусную станцию…

Так и шел этот разговор: обмен привычными застольными любезностями. Возьми печенье, давай отрежу тебе кусочек кекса, не хочешь ли еще чаю… И это могло продолжаться вечность. Джинни чувствовала в Роберте то же напряжение: им хотелось оттолкнуть стол, схватить бабушку и дедушку, встряхнуть их как следует, чтобы вытряхнуть из старых черепашьих панцирей и закричать: «Скажите нам правду, ради бога!» Как и Роберт, она держала себя в руках ради папы: нужно быть вежливыми с его родителями.

Но чаша ее терпения наконец переполнилась.

– Пожалуйста, послушайте, – выпалила она, – мы хотим расспросить вас о папе и о многом другом, мы за этим и приехали. Понимаете, мы с Робертом ничего не знаем о своей семье… Несколько недель назад я даже не знала, что у меня есть брат, никогда не слышала о нем и думала, что папа был женат на маме. Такое и вообразить сложно! Но тут я вспомнила, как жила здесь несколько дней в детстве и решила, что вы можете нам что-нибудь рассказать…

Постепенно, она умолкла. Все замерли, точно скульптуры: Роберт смотрел в тарелку, дедушка – куда-то в стену, бабушка вообще закрыла глаза. Казалось, они все вдруг лишились дара зрения, и только Джинни беспомощно переводила взгляд с одного на другого, пытаясь безмолвно попросить о том, что не решался произнести ее голос, а щеки у нее горели от смущения. Ну почему они такие?! Почему она опять оказалась другой, не только внешне, но теперь и внутренне?

Но тут вмешался Роберт.

– Джинни верно говорит, – сказал он, подняв глаза. – Мама мне ничего не рассказывала. Ни о вас, ни об отце. Вообще ни слова. Как будто ни вы, ни он никогда и не существовали. О Джинни я тоже ничего не знал. Получается, я о папе не имею ни малейшего представления и сейчас, куда уж мне задавать ему вопросы. И Джинни тоже ничего спросить не может: он ведь ей обо мне не рассказывал. Мы как слепые котята…

– И только вы можете нам что-то рассказать, – закончила Джинни. – Поэтому мы приехали. Мы ничего не скажем ему, если вы не захотите.

– Он хорошо с вами обращается? – спросила бабушка после небольшой паузы.

Дедушка поерзал, как будто стул вдруг перестал быть удобным.

Джинни кивнула.

– Да. Он очень… добрый, – сказал Роберт. – Но мы хотим понять, кто мы на самом деле.

Он так точно сформулировал желание Джинни, что ей оставалось только с энтузиазмом кивнуть. Дедушка уперся ладонями в стол и встал.

– Пойдемте в гостиную, – предложил он. – Там гораздо удобнее. За накрытым столом не поговоришь…

* * *

Эта история началась сразу после войны. У дедушки был лучший друг, Артур Уивер, и после армии они вместе открыли свое дело: продавали детали двигателей. А потом, с разницей всего в месяц, оба женились. Дедушка и бабушка – Кен и Дороти – и Артур и Китти стали неразлучной четверкой. Они вместе ходили в кино, по очереди приглашали друг друга на ужин по выходным, а после играли вместе в бридж, ездили вчетвером в отпуск, одалживали друг другу газонокосилки, дрели и проекторы, даже хобби у них были общие: гольф, походы и виноделие. Когда Дороти родила Тони, а Китти – спустя полгода – Джанет, эти отношения будто получили новую печать качества. «Золотое было время», – вздохнул дедушка, да и бабушка тоже так считала.

Джинни слушала их рассказ с неослабевающим вниманием. Так вот откуда она родом – по крайней мере, наполовину: из крошечного, чопорного, уютного, невыносимо самодовольного мирка партий в бридж, до блеска отмытых машин и аккуратно подрезанных розовых кустов, в котором всегда голосовали за партию консерваторов. Но самым странным для нее была эта неразлучная дружба, так похожая на одержимость двумя людьми: Артуром и Китти, Артуром и Китти, Артуром и Китти. Не просто дружба, почти семья, и Джинни, привыкшая к свободе и независимости, которую сумел обеспечить ей отец, чувствовала себя загнанной в угол об одной мысли о таких отношениях. Они выглядели совершенно неестественными и просто обязаны были закончиться катастрофой.

А вот в жизни дедушки это определенно было лучшее время. Насчет бабушки Джинни сомневалась: было что-то потаенное, тщательно загнанное в тень в том, как она кивала, поддакивая его словам, как будто в ее сердце тоже жили сомнения. Но она не стала возражать, когда он достал фотоальбом. Каждому снимку – их были десятки – сопутствовала подпись и дата. Вот Артур и Китти в Блэкпуле, вот папа, еще маленький, с трехколесным велосипедом, вот он же в школьной форме, вот они с дедушкой и Артуром играют в гольф, вот папа и Джанет…

Роберт смотрел на все фотографии матери со странным блеском в глазах, будто одним взглядом пытаясь вытянуть ее с изображения в реальный мир. Джинни она показалась своевольной: темноволосая, симпатичная, упрямая, а губы всегда крепко сжаты.

– Время шло, – продолжал дедушка, – и мы все решили, что вполне естественно будет им двоим пожениться, когда они повзрослеют…

– Но мы никогда их к этому не подталкивали, – добавила бабушка.

– Боже, нет. Никогда. Все прекрасно знали, что дети могут поступить, как им будет угодно, никакого давления, только свободная воля.

– Помнится, Артур и Китти очень этого хотели. И неоднократно говорили об этом.

– Так и мы говорили, – кивнул дедушка. – Что уж теперь.

На секунду повисла пауза. Потом дедушка открыл другой альбом.

– Вот она, свадьба.

– Такой счастливый был день, – сказала бабушка. – Все до мелочей складывалось само собой.

На фотографии папа в костюме и галстуке, с длинными волосами стоял рядом с Джанет, такой великолепной и гордой. Она щурила глаза, пытаясь защитить их от солнца.

– Естественно, свадьбу оплачивают родители невесты, – рассказывал дедушка. – Но мы ведь всем делились, так что и в тот раз не стали скупиться. Устроили им замечательную церемонию и медовый месяц на Тенерифе. А потом, довольно скоро… все начало рушиться.

– А Джанет… твоя мама, она говорила когда-нибудь о том времени? – осторожно спросила Роберта Джинни.

– Нет. Ни слова. Я вообще ничего такого не знал, клянусь. Она была очень… держала свои секреты при себе. Мы ни о чем особенно не разговаривали.

– Что именно начало рушиться? – спросила Джинни дедушку.

– Мы до сих пор не знаем подробностей. Он… твой папа с нами так и не разговаривает. Но мы знали: что-то пошло не так. Для начала, Артур…

– Однажды он пришел к нам, – перебила его бабушка, – и сообщил, что Джанет вернулась домой, потому что ваш папа, Тони, рассказал ей какую-то ужасную историю. Артура это потрясло. Он был весь белый, он был… Мы его никогда в таком состоянии не видели…

– Естественно, Джанет, она… Не могла, не хотела иметь с ним больше ничего общего, – добавил дедушка, – не хотела его видеть. Все было кончено.

– Они разбили нам сердце, – сказала бабушка.

– Артур пришел поговорить с нами от ее имени. Это было ужасно. Очень сложное время.

Джинни растерялась. Роберт повернулся к ней; он тоже явно не понимал, что произошло, и теперь удивленно хмурился.

– Но что случилось? – спросила она. – Не понимаю. Папа пришел к своей жене, маме Роберта, рассказал ей что-то страшное, и поэтому она с ним не разговаривала? Что же это за история тогда была? Не про автокатастрофу же? Не про разрушенный мост?

Догадка была совершенно дикая. Бабушка и дедушка явно не поняли, о чем говорит Джинни. Бабушка только покачала головой.

– Автокатастрофа? – переспросил дедушка. – Прости, милая, не понимаю, о чем ты. История-то была старая как мир: он встретил другую женщину. Твою мать. Мы и подумать не могли… Растерялись. Это произошло совершенно внезапно.

– Он хотел, чтобы Джанет удочерила… – начала бабушка, но тут же умолкла.

– Да, точно. Когда твоя мама оставила тебя монашкам, – подхватил дедушка, – Тони хотел, чтобы Джанет согласилась…

– Что? Оставила меня? Каким монашкам?

– Монашкам из приюта.

– В каком смысле «оставила»? Я думала, она умерла.

Бабушка и дедушка переглянулись, явно встревоженные словами Джинни.

– Если он так сказал, значит, так и… – начал дедушка. – Понимаешь, мы сами толком не знаем, нам все рассказал Артур. Тони хотел, чтобы Джанет тебя удочерила; так все выглядело бы прилично, он смог бы все скрыть, но она отказалась. Была неумолима. Ни за что не соглашалась. Так вот все и случилось. Они разошлись из-за этой мелочи. Тони нам ничего не сказал. Все это я знаю от Артура. Он – Артур – был очень разочарован, очень огорчен.

«Разошлись из-за мелочи, – подумала Джинни. – Так эта мелочь – я. Приятно, наконец, выяснить. Я – мелочь».

– Нашей фирме тоже пришел конец, – продолжал дедушка. – Партнерство развалилось. Тридцать лет дружбы коту под хвост… Артур выкупил мою долю в бизнесе, а вскоре продал все дело. Выручил неплохие деньги. Я, вроде, и не слишком из-за этого расстроен, но… Мы с тех пор несколько раз сталкивались с Артуром и Китти. Они проходили мимо, не сказав ни слова. Даже не показав, что знают нас. Как будто и не было этих тридцати лет. Как будто это был сон.

Казалось, история подошла к концу. Теперь все сидели и смотрели на отполированный до блеска пол в такой же отполированной до блеска тишине.

– Но что было дальше? – спросила Джинни. – Что насчет меня… что папа сделал? И монашки… Как долго я у них была?

Бабушка и дедушка переглянулись. В их поведении было что-то необычное – смесь растущей тревоги, вины и едва заметное «а тебе говорили!», – но невозможно было определить источник каждого из этих чувств.

– Мы точно не знаем, – заговорил наконец дедушка. – Тони, твой папа, сбежал. Оставил жену и… – он покосился на Роберта и снова отвел взгляд, стараясь не смотреть ни на кого слишком долго. – Мы, конечно, решили, что он сбежал к своей новой даме сердца. К твоей матери. Тебя оставил в приюте. У нас не было никакой информации о нем, ни записки, ни слова.

– Но она ведь умерла! – возразила Джинни. – Да и он не оставил бы меня просто так в приюте! На него это не похоже. Я ведь хорошо его знаю. Он не такой…

«Но ведь меня удочерили, – напомнила она себе. – Значит, в какой-то момент он и правда меня оставил. И почему они говорят о Маман так, будто она жива? Наверное, врут. Я им не верю. Семейка лжецов!»

– И как Джинни оказалась тут? – снова пришел ей на помощь Роберт.

– Верно! Меня сюда привели монашки или что? Я думала, меня у вас оставил папа, но точно вспомнить не могу.

И тут произошло что-то очень странное. Джинни немедленно почувствовала это, и Роберт тоже: настроение в комнате моментально изменилось, как будто кто-то включил прожектор и направил его на выбранного человека. Перемена эта была настолько ощутимой, что Джинни не удивилась бы, услышав щелчок выключателя.

А в центре внимания оказалась ее бабушка. Все взгляды каким-то образом оказались прикованы к ней, словно она была неожиданным свидетелем загадочного убийства. Бабушка же не дрогнула, не сказала ни слова, но нечто незримое поменялось в ней: какая-то сильная эмоция – вина? гнев? – словно заряд тока оживил ее черты и превратил в совершенно другого человека. Ее глазами на Джинни смотрела теперь незнакомая женщина, и это было жутко.

– Как жестоко, – произнесла бабушка, и голос ее тоже был другим: громким и незнакомым.

«Что? Что я сказала такого жестокого? – подумала Джинни. – Или она что-то другое имеет ввиду?» Смущение скапливалось под кожей, покалывая ее.

– Мы старались изо всех сил. Да, этих сил было не так уж и много. Но видит бог, мы вложили свою душу – вот только этого оказалось недостаточно, – продолжала бабушка.

Дедушка оставался в своем кресле, но на его лице явно читался ужас. Запахло бедой.

– Так что насчет моей мамы? – спросила Джинни. Голос ее дрожал.

– О да, – сказала бабушка, выпрямляясь. Ее глаза так и горели ненавистью. – Сейчас я тебе все о ней расскажу…

– Дороти… – попытался успокоить ее дедушка.

Она обратила горящий взор на него.

– Кен? Ты хотел что-то сказать? Потому что мне показалось, Вирджиния задала вопрос.

Шокированный этой ненавистью, он отпрянул и кивнул:

– Да, дорогая, конечно…

– Я ведь могу говорить?

– Да, конечно.

«А ведь он к этому привык, – подумала Джинни. – Он уже видел ее такой и знал, что к этому все идет. И теперь она повернется ко мне…»

Так и вышло. Горящие гневом глаза остановились на лице Джинни, и та почувствовала в душе холод. Не отдавая себе в этом отчета, она вцепилась в руку Роберта, лежавшую на диванной подушке. Так они и сидели, взявшись за руки, а бабушка заговорила:

– Так я могу ответить на вопрос Вирджинии? Прости, дорогая, кто-то должен это сделать, зря никто тебе не говорил. И я не могу тебе позволить и дальше жить с этим пятном. Понимаю. Выбор слов может быть неприятен, но других я не найду: твоя мать – шлюха. Черная шлюха. Понимаешь, что я…

– Кто? – переспросила Джинни. – И почему вы говорите о ней в настоящем времени?

Может быть, ей послышалось? Все это казалось невозможным.

– Дороти, прошу, – прошептал дедушка.

– Не смей меня перебивать! – рыкнула бабушка. – Если бы в свое время у тебя хватило смелости решить этот вопрос, все было бы хорошо, но нет, ты решил сбросить эту проблему на Дороти, пускай Дороти разбирается – это ведь твой девиз. Да, Вирджиния, это не твоя вина, милая, но мне тяжело думать, что мой сын, мой мальчик, мой единственный ребенок замарался связью с цветной женщиной, когда у него был приличный дом и красавица-жена… О чем еще мог мечтать этот мужчина. Конечно, он никогда бы не ушел к ней, если бы она его не соблазнила. Все логично. Она сразу увидела приличного человека, а увидев, вцепилась в него обеими руками. Ей нужно было выбраться из своей помойки, и единственный способ сделать это состоял в том, чтобы украсть мужа у другой женщины. Конечно же, она ни перед чем не остановилась…

Поток яда продолжал изливаться с ее губ даже когда Джинни встала и заговорила, хотя ее дрожащий голос был едва слышен и тонул среди бабушкиных слов:

– Спасибо за угощение. Я была очень рада. Простите, что у меня кожа не того цвета. Думаю, в этом виновата моя мать, раз она виновата и во всем остальном. Простите, что она разрушила ваши мечты об идеальной жизни, это, наверное, было ужасно. Забудьте обо мне, всего наилучшего. До свидания.

Бабушка умолкла.

Дедушка пытался встать с кресла, но Джинни промчалась мимо и схватила брошенный на полу в коридоре рюкзак. Она как раз возилась с ручкой входной двери, когда услышала позади шаги бабушки и в ярости обернулась, но увидела только раскрытые объятия, только пожилую женщину, ослепленную слезами.

– Вирджиния, милая, послушай! Ты всегда будешь моей любимой внучкой, моей первой внучкой. Если я что-то не так сказала, прости меня, прости, я не хотела тебя обидеть. Я глупая старая женщина, очень глупая. А ты моя маленькая внучка, я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Скажи, он плохо с тобой обращается? Он присматривает за тобой? Мужчины не умеют воспитывать детей в одиночку. Ей не стоило бросать его, это было несправедливо, неправильно. Милая, я только хочу, чтобы ты получила все самое лучшее…

Джинни позволила ей обнять и поцеловать себя, сдерживая отвращение, которое испытала, когда к ее щеке прикоснулась влажная от слез старческая щека, когда в нос ей ударил затхлый запах пудры, когда к ней прикоснулось дряблое и костлявое тело. Потерпев несколько секунд, она отвернулась. Все это было ужасно.

– Она жива? – только и спросила Джинни. – Моя мать жива?

– Милая, забудь о ней…

– Она ведь жива, правда? Или вы все придумали?

– Не надо так, моя девочка! Останься с нами, мы за тобой присмотрим. Она и знать тебя не захочет…

Джинни отшатнулась и выбежала на улицу, а потом дальше по дороге, надеясь, что ее не стошнит.

К остановке как раз подходил автобус. Ждать Роберта Джинни не стала, просто махнула рукой водителю, призывая его остановиться, купила билет до центра и села на свободное место.

«Черная шлюха. Замарался связью с цветной женщиной».

Все, что она услышала, сродни было множеству болезненных ударов, которые попадали в самые неожиданные места, и Джинни чувствовала себя оглушенной. Но самым болезненным из них было осознание, что ее мать, возможно, жива. Это было невозможно, нелепо. Она выудила из рюкзака журнал и снова перечитала анонс, но там упоминались только в общем «художники Гаити последних двух десятилетий». От этого было мало толку.

Возле вокзала Джинни подскочила и бросилась к к кнопке, чтобы попросить водителя остановить автобус… На мгновение задумалась о Роберте: это ведь она притащила его сюда, так не следует ли вернуться?..

Нет. Сам найдет автобусную остановку. Есть вещи поважнее.

На вокзале Джинни нашла телефонную будку и набрала номер галереи. Сначала никто долго не отвечал, и она начала нервно постукивать себя по голове ладонью.

– Добрый день! Галерея L’Ouverture.

Голос был мягкий, с сильным шотландским акцентом. Джинни на секунду лишилась дара речи и едва не выронила журнал.

– Ой. Здравствуйте. Я звоню насчет выставки художников с Гаити…

– Верно, она откроется завтра.

– Одна из художниц… Аннель Батист…

– Да?

– Вы могли бы рассказать, какие ее работы будут у вас представлены? Понимаете, я учусь, и тоже буду художницей. Я видела некоторые ее картины, но это были репродукции. Я ненадолго приехала, и…

– Понимаю. У нас будет несколько ее полотен из серии «Выборы», их раньше нигде не выставляли.

– Из серии «Выборы»?

– Она написала несколько работ на тему всеобщего голосования, которое прошло на Гаити. Там есть довольно необычная картина «Смерть полковника Пола». Она одна стоит того, чтобы приехать на выставку. Также на экспозиции будет несколько пейзажей.

– А о каких выборах речь?

– О недавних, которые закончились весьма кроваво. Это было два, может, три года назад. Мне следовало бы знать…

– Простите, вы сказали два года назад?

На том конце провода удивлено рассмеялись.

– Да, все верно. Говорите, вы в Ливерпуле ненадолго?

– Совсем ненадолго, – выдохнула Джинни.

– И вы еще учитесь? Тогда приезжайте сегодня вечером. У нас будет закрытая презентация, ничего особенного, никаких формальностей и прочего. Приходите, присоединяйтесь. Чем больше народу, тем веселее. Как вас зовут?

– Джинни Говард. Спасибо большое! Кто меня пригласил?

– Пол Чалмерс, я владелец галереи. Я про вас не забуду. Приходите, может, и с самой художницей пообщаетесь. Она приедет позже. Увидимся около семи.

Джинни ошарашенно повесила трубку. Чужие мечты об идеальной жизни привели ее сюда, отступать было уже нельзя.

14

«Смерть полковника Пола»

Галерея L’Ouverture оказалась совсем недалеко от доков. Перед отправлением из Честера Джинни успела купить на вокзале карту Ливерпуля, и все время в поезде то изучала ее, то невидяще смотрела в окно, иногда улыбалась, не в силах сдержать внутри чувство, до смешного напоминающее счастье. Дорога от станции Лайм-стрит до галереи заняла двадцать минут. Все, что Джинни увидела по дороге, прошло мимо ее сознания.

В пять минут седьмого она уже была на месте и усилием воли остановилась и осмотрелась, чтобы хоть немного успокоиться. Узкая улица, на которой находилась галерея, казалось, прожила две разных жизни, и следы каждой до сих пор были отчетливо видны. Сначала тут были офисы процветающих компаний, занимавшихся морскими перевозками и торговлей хлопком. На смену им пришли редакции заштатных газетенок и пыльные ателье. Теперь тут начиналась третья эпоха: время размытых, но модных понятий вроде дизайна и стиля, дорогих бутиков, архитектурных бюро и – разумеется – галереи L’Ouverture.

Галерея оказалась длинным зданием со стеклянной витриной, в которой были выставлены скульптуры. На серо-желтых стенах висели картины, но Джинни шла по противоположной стороне улицы и не могла их как следует разглядеть. Зато ей было видно, как внутри кто-то ходит.

Она перешла улицу. Сердце так стучало в груди, что его, наверное, было слышно в соседней винотеке. На двери галереи висела афиша выставки. Джинни посмотрела на нее, потом постучала по стеклу. Человек внутри повернулся и помахал ей рукой.

Это был мужчина лет тридцати, чернокожий и довольно тучный, в костюме, очень похожем на те, что продавались в дорогом магазине по соседству. Когда он заговорил, Джинни с удивлением поняла: это ему принадлежал мягкий голос с шотландским акцентом, и тут же разозлилась на себя за то, что удивилась. А потом задумалась: неужели и те, кто говорит с ней, сразу понимают, что она из Уэльса.

– Вы Джинни Говард, – сказал мужчина.

– А вы мистер Чалмерс? Спасибо за приглашение. Передать не могу…

– Всегда рад. Я тоже когда-то был студентом. Заходите. Можете помочь мне, если захотите.

Он накрывал небольшой фуршет – точнее, снимал прозрачную пленку с блюд, которые уже были готовы: тарелок с салатом и холодной пиццей, жареной курицей и разнообразными закусками с карибским колоритом. Джинни он попросил достать из картонной коробки и расставить на столе бокалы для вина, а потом разложить салфетки между стопками одноразовых тарелок. Она словно вернулась в яхт-клуб, и тут же виновато понурилась: Энджи ждет ее сегодня, а она не придет и даже не предупредила. Еще Джинни поняла – хотя уже не так виновато, – что папа будет искать их с Робертом… Нет, слишком сложно. И Джинни решила пока не думать об этом.

Пол Чалмерс о чем-то ее спросил.

– Нет, мой папа – англичанин, – ответила она, собравшись с мыслями, – а мама приехала с Гаити, потому мне и интересны… Я видела несколько работ Аннель Батист в журнале. Не помню точно, в каком-то американском. И сейчас, когда увидела анонс, я поняла, что просто не могу пропустить выставку. Вы очень помогли мне…

– Аннель – звезда выставки, но мы не акцентируем на этом внимание. У нас много и других хороших работ. Ее картины выставлены в большом зале, вон там. Хотите занести рюкзак в кабинет? Он за той дверью, и налево.

За дверью оказался узкий коридор, на деревянном стенде лежало несколько картин без рам. Ковер на полу тоже был серо-желтым, как и стены. Все казалось очень новым и очень чистым. Джинни оставила рюкзак в маленьком кабинете, заметила рядом дверь в туалет и забежала туда, не в силах больше бороться со странным ощущением в желудке. Ее стошнило.

Потом она сидела на полу, сжавшись в комок и трясясь, как от озноба, и думала о том, что не стоило сюда приходить. Если бы только мама Роберта не умерла. Если бы только Джинни никогда не пришлось узнать о нем, не пришлось потревожить эту чудовищную паутину лжи.

Впрочем, это продолжалось недолго. Так или иначе, она уже проделала такой путь. Через час они с мамой встретятся. Джинни встала, умылась и вернулась в галерею.

Пол Чалмерс разговаривал по телефону, поэтому она сразу прошла в большой зал, где были выставлены картины ее матери.

Когда Джинни впервые начала интересоваться историей искусств и живописи, отец купил ей большую книгу, в которой были сотни репродукций разных картин. Она читала и перечитывала ее, испытывая нечто большее, чем восторг. Это чувство напоминало скорее жадность. Джинни буквально впитывала все, что эти страницы могли рассказать ей о Возрождении, импрессионистах, кубистах, Боттичелли, Моне и Пикассо; она дышала этими именами как кислородом, хотя прежде и не подозревала, что в нем нуждается. Среди множества картин ей особенно запомнились две: «Аранжировка в сером и черном» Уистлера – портрет матери, которую он изобразил сидящей на стуле с прямой спинкой, и «Вид Толедо» Эль Греко. Она до сих пор помнила свою реакцию на них: Джинни тогда на секунду забыла, как дышать, потрясенная сочетанием форм и красок. Она буквально испытала шок.

То же самое случилось, стоило ей взглянуть на большую картину, занимавшую почти всю дальнюю стену. И эта реакция была искренней, она не имела отношения к тому, кто написал это полотно, только к самому его содержанию. Это был шедевр. На холсте был изображен черный мужчина средних лет в броской униформе, украшенной медалями и эполетами, падающий на красный ковер в роскошно обставленной комнате. Смерть застала его за обедом: на столе все еще стояла тарелка желтого супа. Позади него через открытые окна и двери наблюдала за происходящим целая толпа: белые и черные, старые и молодые, богачи и бедняки. Некоторые держали в руках предметы, которые позволяли определить род их занятий: вот банкир с пачкой купюр, вот наркоман со шприцем, вот торговец оружием с пистолетами, крестьянин с цыплятами. Выражения их лиц подсказали Джинни, что все эти люди были либо жертвами, либо пособниками умирающего.

Все это было важно, но не менее важным казалось странное сочетание цвета, выбранного художницей для ковра – красного с оттенком желтого. Зритель сразу понимал, что это не случайно, и догадывался – суп отравлен. Яркий красный цвет ковра, служивший фоном, как бы отделял фигуру умирающего от всех остальных, кто был изображен на картине. Человек будто тонул в луже крови, должен был вот-вот скрыться из виду. Было и еще кое-что, что не так просто оказалось выразить словами: расположение форм на холсте. Те же элементы, размещенные иначе, тоже сложились бы в интересную композицию, но именно в этом порядке они ошарашили Джинни так, что ей пришлось опереться на стену рукой, чтобы перевести дух.

– Расскажите мне, почему это хорошая картина, – произнес Пол Чалмерс, остановившись за ее спиной.

И она попыталась выразить свои переживания и наблюдения. Попыталась объяснить, как точно эта изобразительная манера передает европейскую традицию, оставаясь при этом инструментом истории; и как она вся при этом про чернокожих и их общество, и как повлияла на нее лично.

Пол внимательно слушал, иногда кивал.

– Думаете, то, как пишет человек с черной кожей, отличается от того, как пишет человек с белой? – спросил он, когда Джинни умолкла.

Ей словно задали мучивший ее все это время вопрос. И сейчас, стоя перед картиной, написанной ее матерью, она подумала, что начинает нащупывать ответ.

– Нет… Дело не в том, как они кладут краску на холст. Нет. Даже не в том, как они все воспринимают. Правила перспективы от цвета кожи тоже не меняются. Но… понимаете, мы никогда не видим только картину. А, возможно, стоило бы… Не знаю. Но то, что мы чувствуем и думаем, глядя на чужие работы… эти эмоции и мысли – часть того, как мы ее видим, верно? Мы на все смотрим через призму собственных знаний. И игнорировать их не можем, потому что они – часть нас.

– Продолжай.

– Когда я ее увидела, то сразу вспомнила Эль Греко. «Вид Толедо». Вы слышали о нем? Значит, «Вид Толедо» – часть опыта, который мне дала эта картина. Она – часть европейской традиции и говорит на том же языке. Но вместе с тем… Видите вон тот знак? Который рисует мелом на стене мужчина?

– Что это?

– Это веве Эрзуле.

Джинни перевела на Пола взгляд, но он явно не понимал, о чем речь. Объяснив ему, что это, она добавила:

– Это ведь тоже важно. Я не знаю, кто был этот человек, кто такой полковник Пол и что он сделал, но могу сказать, что любовь переживет его. Наверное, смысл примерно такой. К тому же, это особый знак для тех, кто знает об Эрзуле. И знает о вуду… – она помедлила, пытаясь нащупать мысль, которая привела ее сюда. – Я не могу отказаться от всего, что знаю, и думать только о сочетании форм и цветов. Мне нужно принять все это, увидеть картину и глазами, и разумом, и, если мой разум знает, какого цвета кожа художника… тогда, наверное, разница между искусством черных и искусством белых существует. Когда на продажного черного политика вам указывает человек с тем же цветом кожи, вы понимаете, что им руководит не расизм. А вот когда это делает белый… трудно сказать наверняка, если вы не знаете их обоих. Я, кажется, не слишком ясно выражаюсь…

Пол Чалмерс слушал ее и хмурился.

– Где вы учитесь?

– Хм, – Джинни покраснела. – В школе. Я сказала, что учусь, так вот, я учусь в школе.

– А после школы?

– Пойду в художественное училище и буду рисовать.

– Как думаете, почему Аннель Батист написала эту картину? Она хотела рассказать зрителям об этом человеке, о полковнике Поле?

– Да… Но не только. Мне кажется, для нее гораздо важнее было посмотреть, что будет, если на холсте рядом с этим оттенком красного окажется этот оттенок желтого. Я бы с этого начала. С маленькой технической детали. И посмотрите на силуэт полковника… Он падает. Но тени нет, поэтому мы не можем сразу сказать, насколько далеко он от пола. Кажется, что он парит в воздухе. Однако если посмотреть на стол и ножку стула, видно: все правила соблюдены, с точки зрения техники тут все верно, его ноги не проваливаются сквозь ковер, никаких ошибок. Просто она намеренно не дает нам зацепок. Это невероятно кропотливая работа, а она справилась с ней и даже не стала это подчеркивать. Просто… Боже, это просто потрясающе. Я в восторге!

Горло Джинни перехватило от эмоций, она замолчала. В обществе Пола Чалмерса она не испытывала ни малейшего смущения, ведь он принадлежал ее миру, миру искусства.

Окинув взглядом другие картины, она сглотнула и смогла наконец снова заговорить.

– Это и есть серия «Выборы»? Боже, что там произошло?

– Все пошло не так, – объяснил Пол. – Много лет Гаити правил диктатор и, похоже, пока демократия дается им нелегко.

Даже смотреть на эти полотна было тяжело: вот изувеченное тело мужчины, покрытое подсыхающей на солнце кровью, брошенное на улице в пыли. Вот труп ребенка, свернувшегося калачиком на пороге. Мужчина в темных очках в церкви, с улыбкой выпускает автоматную очередь в толпу прихожан. Быстрые мазки, простые цвета, за которыми стоит безупречная техника: художница точно знает, как расположены конечности, как падают тени, как строится перспектива улицы, идущей под уклон. Никакого диссонанса между увиденным и изображенным на картине. Ни секунды сомнения. В этом была даже некая безжалостность. Свирепый, немигающий, все подмечающий взгляд хищной птицы.

Помимо этой серии в зале был выставлен еще один небольшой пейзаж, который отличала та же свирепая точность: большой зеленый луг, окаймленный желто-коричневой лентой неторопливой реки. С одного берега на другой перекинулся, но так и не дотянулся до него, наполовину обрушившийся узкий деревянный мост. В воде виднелись обломки досок.

– Разрушенный мост, – удивленно произнесла Джинни, и тут же услышала за спиной чьи-то голоса. Начали прибывать первые гости.

Она поспешила обратно в другой зал, чтобы помочь с последними приготовлениями к фуршету. Вскоре она уже разливала вино, развешивала пальто, предлагала каталоги, как будто все время работала в галерее. Интересно, каково будет однажды прийти на выставку собственных работ, о которых будут говорить, которыми будут восхищаться, даже покупать? Наверное, не так здорово, как писать их. Процесс интереснее всего. И так многому еще предстоит научиться.

И все это время в голове Джинни крутилась одна и та же мысль: «Когда она придет? Какая она? Узнает ли меня?»

Около восьми в толпе гостей началось волнение, и в галерею вошла она.

Оказалось, она ниже ростом, в волосах появилась первая седина, хотя на лице ни морщинки. Это лицо… То же, что и на фотографии в комнате Джинни, но жестче, холоднее, более отстраненное. Беседуя с Полом Чалмерсом и гостями и принимая предложенный стакан вина, она улыбалась, но ни у кого из присутствующих язык бы не повернулся назвать ее очаровательной. Она излучала силу. На ней был выглядевший очень дорогим шелковый костюм кремового цвета, шею опоясывала нить ярких бус, волосы, как и у Джинни, были коротко острижены. Похожи ли они? Заметит ли это кто-нибудь?

Джинни старалась не слишком глазеть на нее и продолжала обходить гостей, открывать вино, убирать грязные тарелки, поддерживать разговоры. Всего гостей собралось около сорока – черных и белых, респектабельных и богемных, – и беседовать с ними было просто. Они приняли как данность, что Джинни имеет право находиться здесь.

Но каждую минуту она следила за тем, где находится ее мать, с кем разговаривает, куда смотрит. Когда та перешла в большой зал, Джинни последовала за ней, набралась смелости и обратилась к ней:

– Прошу прощения… Мисс Батист, могу я вас кое о чем спросить? Вон тот мужчина на картине, почему он рисует на стене веве Эрзуле?

– Так ты знаешь, что это? Знакома с вуду?

Она говорила с американским акцентом, но слово «вуду» произнесла с французским.

– Немного. Мне друг рассказывал. Но я ведь права? Это и правда ее знак?

– Да, все верно. Только я не знаю, зачем он его рисует. Веве вообще не место на стене, они должны быть выложены чем-то съедобным на земле. Наверное, он тоже не понимает, что делает.

– А кто такой полковник Пол?

– Офицер армии. Американцы хотели экстрадировать его и судить за торговлю наркотиками, но среди военных на Гаити он был очень популярен. И тогда кто-то отравил его, подсыпав яд в тыквенный суп.

– Мне кажется, это великолепная картина.

– Спасибо…

Она отвернулась, собираясь подойти к двум гостям на противоположном конце комнаты – они хотели поговорить с ней, но Джинни в отчаянии пробормотала:

– Подождите. Пожалуйста! Я хотела вам кое-что показать…

– Конечно. Что именно?

– Оно… Вы не могли бы зайти со мной в кабинет на минутку?

Аннель Батист слегка пожала плечами. На ее лице не отразилось никаких эмоций, и она спокойно прошла за Джинни в дверь, потом по прохладному серо-желтому коридору и, наконец, в кабинет. Джинни трясущимися руками открыла рюкзак. Присутствие этой женщины – ее дорогая одежда, американский акцент, жесткость в обращении – заставляло ее чувствовать себя маленькой провинциалкой.

Отыскав фотографию в кожаной рамке, она протянула ее Аннель.

– Что… – начала было ее мать, но потом замолчала, глядя блестящими глазами на изображение себя в молодости. – Откуда это у тебя? – резко спросила она.

– Это… – Джинни едва могла говорить. – Это фотография моей матери. Ваша фотография. Она всегда была у меня, сколько я себя помню.

Мать бросила на нее быстрый взгляд, потом снова посмотрела на снимок и отвернулась.

– Ты ошиблась.

– Нет! Не ошиблась. Папа – мой папа – столько рассказывал мне о вас. Но я думала, вы умерли.

Аннель Батист покачала головой.

– Это какая-то ошибка. Я художница. Не мать. Прошу прощения, мне пора к гостям…

– Пожалуйста, подождите! Это не ошибка, послушайте. Я ваша дочь…

Ее мать уже подошла к двери. Джинни все еще держала в руках фотографию, не зная, как быть.

– Не понимаю, о чем ты. Повторяю, это какая-то ошибка.

Она уже поворачивала ручку, собираясь выйти. Джинни быстро преодолела разделявшее их расстояние, но замерла, так и не коснувшись Аннель, словно ее формальный тон и эта свирепая грациозность, этот холодный взгляд стал незримой преградой между ними.

– Прошу, скажите… Обещаю, я больше вас не потревожу, клянусь, я уйду прямо сейчас и больше никогда не приду к вам, вы даже не услышите обо мне, но сейчас, умоляю, скажите, это правда или нет? Вы – моя мать?

Аннель отвела взгляд. Ее рука так и лежала на ручке двери – сильная, с квадратной ладонью и въевшейся под ногтями краской, она совершенно не соответствовала роскошному образу. Опустив глаза, Джинни разглядывала эту руку, свою последнюю надежду наладить контакт.

Потом подалась вперед и дотронулась до нее. Мать не отстранилась, но и не дала ничего взамен, даже не пошевелилась; спустя секунду Джинни убрала руку сама.

– Как тебя зовут?

– Джинни. Джинни Говард, – ответила она свистящим шепотом, не в силах говорить громче.

– Тебе нравится рисовать?

– Это единственное…

– Не единственное. Даже не самое главное.

– Что… – попыталась сказать Джинни, но голос по-прежнему ее не слушался. – А что же тогда самое главное?

Наступила долгая, очень долгая пауза.

Потом Аннель Батист медленно отвернулась и открыла дверь.

– Творчество – далеко не самое важное в жизни, но оно позволит тебе жить, пока ты разбираешься, что важнее, – сказала она.

Джинни снова протянула руку.

– Но… Вы не ответили на мой вопрос! Вы не должны… не можете…

Однако Аннель Батист уже вышла из комнаты. Джинни видела только ее спину. Коридор заливал мягкий свет лампы, висевшей под потолком. В нем фигура Аннель обрела ту же странную невесомость, что и фигура полковника Пола на картине. Казалось, она замерла, то ли паря над полом, то ли готовясь вот-вот утонуть в нем, но как бы то ни было, обычный человек уже не смог бы к ней приблизиться. Она шла прочь, не оглядываясь.

Джинни замерла в дверях кабинета. А потом, двигаясь очень осторожно, чтобы не расплескать себя, как наполненный доверху стакан, вернулась в комнату, положила фотографию в рюкзак, накинула на плечи куртку и через заднюю дверь шагнула сначала в маленький двор, потом на улицу за ним и дальше в город.

15

Аранжировка в розовом и желтом

Спустя сутки она вышла из автобуса в Портафоне и медленно, нерешительно двинулась через город к заводу по производству садовой мебели, принадлежавшему мистеру Алстону. За ним тянулась целая улица муниципальных домов. У ворот одного из них она и остановилась.

Многие жильцы уже выкупили у города свои дома; кто-то украсил палисадник каменной кладкой, поставил крытые ворота, как на ранчо, или новые окна. Многие, но не эти. Их дому не помешал бы ремонт, рамы давно пора было покрасить, двор зарос высокой травой и сорняками. Дом принадлежал Джо Чикаго, и Джинни пришла сюда, чтобы вернуть куртку.

Это решение она приняла рано утром, сидя на скамейке возле здания ливерпульского вокзала, когда свет фонарей начал постепенно гаснуть, уступая место лучам пока еще невидимого солнца. Всю ночь она бродила по городу, пытаясь разобраться в ситуации и, казалось, начала постепенно понимать, что к чему.

Кажется, она кое-что задолжала. И чтобы погасить этот долг, нужно вернуть куртку и извиниться.

Поэтому утром Джинни позвонила Хелен и попросила адрес Джо, отказавшись объяснить зачем. Отцу она звонить не стала, как не стала и разыскивать Роберта. Сейчас она чувствовала себя очень виноватой, но за последствия своих действий нужно расплачиваться. Первым делом нужно было разобраться с Джо.

Открыв калитку, она прошла по потрескавшимся камням дорожки вглубь участка, к входной двери. Звонок не работал, пришлось стучать, но стоило ей коснуться двери, как изнутри раздался пронзительный испуганный вопль. Казалось, это ребенок плачет от страха. Джинни попятилась.

Потом она услышала голос Джо – неразборчивое бормотание на валлийском, в замке щелкнул ключ, дверь открылась.

Увидев ее, Джо удивился – насколько черты его угрюмого лица вообще могли передать удивление. Джинни не стала дожидаться, пока оно перейдет в гнев.

– Я принесла вашу куртку, – сказала она. – С ней все в порядке, лежит в рюкзаке. Я ее не порвала, ничего такого. Она была нужна мне всего на пару дней. Простите, что вот так забрала ее у вас. Могу ли я…

Она запнулась и умолкла, потому что за спиной Джо неожиданно появилась еще одна фигура: порождение кошмара, труп, призрак в погребальном саване, рот открыт, взгляд глубоко запавших глаз прикован к гостье. Подойдя еще ближе, существо схватило Джо за рукав и всхлипнуло.

– Все в порядке, мам, не волнуйся, – сказал он на валлийском, обернувшись.

Мам? У Джо есть мама? Джинни потеряла дар речи. Джо отвернулся от нее, и ей пришлось напомнить о себе:

– Простите, что побеспокоила вас, но мне нужно кое-что спросить. Можно я войду? Честное слово, я не отниму у вас много времени…

Пару секунд он задумчиво смотрел на нее.

– Жди здесь.

Дверь снова закрылась. Джинни слышала голоса, удалявшиеся вглубь дома. Спустя минуту Джо снова появился на пороге и впустил ее внутрь. Дом приветствовал Джинни запахом жареной еды, сигаретного дыма, грязной одежды и чего-то более мерзкого.

Мать Джо, вцепившись в подушку, словно маленький ребенок, сидела на протертом грязном диване. На ней были только желтые тапочки с Гарфилдом и розовая ночнушка, спереди заляпанная едой. С костлявой головы клочьями свисали серые волосы. Зубов у нее не было. Джинни поняла, что женщина давно безумна. И очень ее боится.

– Все хорошо, мам, – сказал Джо на валлийском. – Она тебя не обидит. Эта маленькая девочка пришла навестить Джо. Она не обидит маму. Не бойся.

У Джинни плыло перед глазами. Стянув со спины рюкзак, она достала куртку и молча протянула Джо. Тот взял ее и тут же надел.

– И что теперь?

– Я хотела спросить вас о моем отце. О Тони Говарде.

Джо даже рот открыл от удивления. Он явно был потрясен, растерян. Не мог произнести ни слова.

– Это ведь вы сказали Бенни, что он сидел в тюрьме, верно? – продолжала Джинни.

– Ну да.

– Откуда вам это известно?

– Потому что там мы и познакомились. Боже… Так это ты. Тони Говард… Боже мой, я и подумать не мог…

– О чем? – у Джинни пересохло в горле. Она покосилась на старуху на диване. – Ваша мама говорит по-английски?

– Она ничего не поймет. Что ты хочешь узнать?

– За что его посадили?

– За то, что он тебя похитил. Такие дела.

– Что?

– Он тебя украл откуда-то и сбежал. В газетах только об этом и писали. В тюрьме все думали, он извращенец, пока он на них не набросился. Тогда мы и узнали правду.

– Извращенец?

– Бывают такие. Которые детишек любят. Все думали, он из них. Потом стало ясно, что ты – его дочь, ничего плохого и все довольны. Понимаешь, в тюрьме ненавидят извращенцев. Убивают, если подворачивается возможность. Но ты его об этом должна спрашивать, не меня. И зачем тебе понадобилась моя куртка?

– Потому что… Все очень запутано. Я не могу…

– Что значит «запутано»? Думаешь, я тупой и не пойму? Так ты думаешь?

Мать Джо почувствовала, как в нем медленно поднимается раздражение, и начала раскачиваться вперед и назад, вскрикивая и разевая беззубый рот. Джинни переводила взгляд с Джо на нее.

– Дело не в этом. Честное слово. Я просто думала, что вы нашли ее на разрушенном мосту, на Pont Doredig, и…

– На каком мосту? Ты о чем?

Джинни прикрыл глаза.

– Я ошиблась. Понимаете, я услышала историю про аварию на мосту. Кто-то украл из той машины куртку, и я… Почему-то я решила, что это была ваша куртка. Поэтому мне захотелось забрать ее и… Вот и все. Я ошиблась и теперь ясно это вижу. Я все поняла неправильно. Простите меня. Не нужно было ее забирать.

– Я купил эту куртку. А не украл.

Джинни на секунду задумалась, не спросить ли про Энди – почему он преследует его и требует денег, но Джо находился слишком близко, и запах был ужасный. Ее снова почти тошнило. К тому же, какие бы дела не связывали Энди и Джо, ничего хорошего они не сулили. Энди и сам прекрасно знал, как выпутаться из неприятностей.

Неожиданно мама Джо заговорила. Голос у нее был высокий и дрожащий, Джинни почти ничего не поняла, но отчетливо различила слово «черная». Никуда от этого не деться. Мир, что, сошел с ума? Эта старуха такая же, как ее бабушка: болезнь зашла чуть дальше, но основа для нее была такой же.

Развернувшись, она направилась к двери. За ее спиной Джо успокаивал мать:

– Не бойся, мам, она тебя не обидит. Она хорошая, она подруга Джо. Добрая девочка, она принесла Джо куртку, видишь? Не волнуйся. Сейчас мы пойдем спать, и ты успокоишься. Выпьешь какао. Ну же, не бойся…

Тихо, очень тихо Джинни вышла из этого дома. История о похищении потрясла ее куда меньше, чем нежность, с которой Джо обращался с безумной женщиной, которая была его матерью. Остальным следовало бы стыдиться. Почему все, кроме Джо Чикаго, так плохо относятся к своим близким?

Как же ей хотелось нарисовать эту сцену. В том же стиле, что Уистлер написал свою мать: строгая композиция, холодные краски, только вместо исполненной достоинства пожилой дамы в чистом белом чепце и фартуке, на стуле будет сидеть эта несчастная в розовой ночнушке: плоть свисает с костлявых рук, на морщинистых ногах – дешевые желтые тапочки.

Ей хотелось нарисовать и бабушку с дедушкой. Портрет дедушки будет называться «Мужчина, который отводит взгляд». А бабушку она изобразит одержимой. Стремление перенести эти образы на холст было так сильно, что отзывалось в теле болью. Скоро, скоро… И еще нужно нарисовать Джо, поймать его крупные, изломанные, как у великана, черты лица, сальную кожу и потрясающую нежность во взгляде… Как передать эту нежность? Какой цвет использовать? Надо посмотреть, как у Рембрандта. Надо учиться.

И надо сделать еще один звонок. Она нашла в гавани автомат, вставила карточку и набрала номер. Он снял трубку после первого же гудка.

– Пап?..

– Джинни! Где ты, черт возьми?

– В Портафоне. Уже еду домой. А Роберт?..

– Роберт дома. Где ты?

– Возле гавани. Автобус будет…

– Я приеду и заберу тебя. Так быстрее.

– Папа… нам нужно поговорить.

– Знаю. Знаю…

– Давай я подожду тебя в «Сундуке Дэви Джонса»?

– Буду через полчаса.

– Можно поговорить с Робертом? Он далеко?

– Да здесь он. Скоро увидимся.

Он передал ему трубку.

– Джинни?

– Роберт? Он ушел?

– Пока нет… А вот теперь да, я слышал, как закрылась входная дверь. Где тебя носило, черт возьми? Куда ты уехала?

– Боже, Роберт, мне так жаль! Я бросила тебя и сбежала. Но все это меня выбило из колеи… Куда ты потом пошел? Или ты остался с ними?

– Ненадолго. Она плакала и била себя кулаками, я никогда ничего подобного не видел, а он просто… Он испугался, до смерти испугался. Дал мне десять фунтов. Сразу, как ты ушла. Отозвал меня в гостиную, пока она плакала в коридоре, сунул мне деньги и сказал, что это нам двоим…

– Не нужны они мне.

– По-моему, ему ничего другого просто в голову не пришло… Но она ведь сказала, что твоя мать жива, да? Ты поэтому?.. Или из-за ее расистских разговоров?..

– Она жива, да. И я встречалась с ней, Роберт! Вчера вечером.

– Что?! Где? Что произошло?

Рассказывая ему обо всем, что произошло за это время, Джинни поймала себя на мысли: «А ведь он и правда мой брат. Я могу рассказать ему все, и он поймет».

– А потом… Я просто ходила по городу и думала. Все это совершенно невероятно. Сколько себя помню, я всегда мечтала найти маму, и вот нашла ее, но знаешь, что? Я вообще ничего не почувствовала. Мне-то казалось, я буду так рада. Казалось, все сразу станет просто замечательно… Но ничего такого. Ничего не поменялось. Хотя я видела ее картины. Это очень важно.

– Они хорошие?

– Они… Боже, да. Она настоящий талант. Это точно. Но понимаешь, я посмотрела на них и поняла, как должна рисовать сама. Не потому, что их написала моя мама, а потому, что они… Даже объяснить не могу. А про маму забудь. Зато я узнала, за что папу посадили в тюрьму. Он меня украл. Наверное, у тех самых монашек. Ну, если верить Джо Чикаго…

– Ты говорила с Джо Чикаго?!

– Только что от него. Роберт, представляешь, он так хорошо обращается со своей матерью. Ухаживает за ней. Я и подумать не могла. Держу пари, никто не знает. Она сумасшедшая, не может сама поесть – ничего не может, а он обращался с ней с такой нежностью… Боже, так глупо, но я плачу, даже просто вспомнив об этом…

Джинни попыталась взять себя в руки, Роберт молча ждал.

– Когда ты вернулся? – спросила она после паузы. – И что сказал папе?

– Я позвонил ему вчера вечером. Рассказал, где мы были. Переночевал у друга. Который живет недалеко от Ливерпуля, а утром вернулся домой. Я думал, он рассердится, но он только волновался.

– Роберт?

– Ну?

– Прости.

– За что?

– За то, что накричала на тебя. Когда мы ссорились. И за то, как обозвала тебя.

– Ну да, ты разошлась.

– Я больше так не считаю. И тогда не считала.

– Я тоже.

– Просто я так погрузилась в собственные мысли, что не могла…

– Да ладно. Я тут подумал… Ну знаешь, когда мы были у бабушки с дедушкой…

– Мы тогда были на одной волне. Я заметила.

– Какая же они странная парочка… Она ведь тоже сумасшедшая, да?

– Наверное. Я почти уверена. И вся эта история с Артуром и Китти… Ты ее помнишь?

– Китти? Я ее ненавидел. Думаю, на самом деле вся эта история была об Артуре, это он был привязан к дедушке. А Китти была непробиваема, как скала.

– Артур и дедушка. Так странно. И знаешь, когда он рассказал эту историю про папу и мою маму, она звучала так, будто ни с кем ничего подобного раньше не случалось, будто это конец света.

– Это и был конец света – для них. Ты права. Но как она на него набросилась…

– Когда я была маленькой и оставалась у них, тоже что-то подобное было, – заметила Джинни. – Помнишь, я говорила, что стояла за кухонной дверью и видела, как она его бьет? Я только что поняла – это выглядело точно так же. Будь у нее нож, она бы точно им воспользовалась. Я очень ясно это помню. Он просто отвернулся, прижав к себе руку и повторяя: «Тише, бога ради, тише!» Если бы она на него набросилась с ножом, чтобы убить, он и то попросил бы ее сделать это тихо, чтобы соседи не догадались.

– И постелил бы на пол газету, чтобы не запачкать пол кровью.

Они помолчали.

– Даже странно, насколько папа на них не похож, – сказала Джинни. – Совершенно.

– Ты собираешься расспросить его про похищение?

– О да! Вытрясу из него все по дороге домой. Я серьезно. Если он не расскажет мне, ему конец.

Они еще немного поговорили, но уже не обсуждали ничего важного, радуясь самой возможности беседовать по-дружески. Потом попрощались, и Джинни ушла в «Сундук» за кофе, и сидела там, медленно потягивая его из чашки и наблюдая в окно за парковкой, на которой вскоре появился и остановился на дальнем конце знакомый «Фольксваген-Гольф».

Закинув рюкзак на плечо, она пошла навстречу водителю.

16

Золотое время. Часть вторая

– Привет, пап!

– Привет, Джинни.

Она села на сиденье, застегнула ремень безопасности и поставила рюкзак вниз, между ног, пока он переключал передачу и выезжал с парковки. Хорошо, что вечер выдался теплым, иначе куртка Джо Чикаго очень бы ей пригодилась.

Машина миновала платный мост и свернула на ровную дорогу вдоль побережья. Папа молчал. Луна заливала серебряным светом высокие холмы слева и далекие бесконечные дюны справа. Джинни поняла, что начать разговор предстоит именно ей, но в ту самую секунду, как она поймала себя на этой мысли, папа вдруг заговорил:

– Роберт рассказал, как вы съездили к моим родителям и что случилось. Тебя это сильно потрясло?

– Пап… Я виделась с Маман. Вчера вечером. Мы даже поговорили. Ты ведь все это время знал, что она жива, да?

Молчание. Слабый свет, который отражала дорога, очерчивал его профиль, и Джинни не спускала с него безжалостного взгляда, пытаясь распознать порыв уклониться от вопроса, любую слабость, любое сходство с ужасной парой из Честера. Но его не было. Ее отец отличался от них, а в лице его читалась только печаль.

Он сбавил ход, ища, где бы остановиться, а потом подъехал наконец к ведущим на поле воротам возле дороги. Выключил зажигание и фары. Теперь вокруг них простиралась бескрайняя ночь, темная и тихая. Тогда он заговорил.

– Нужно было давным-давно все тебе рассказать, да? Нужно было обо всем поговорить. Но все шло так гладко, и мы обсуждали в основном что-то незначительное: что будем есть на ужин, куда поедем в отпуск… И вот это все же случилось. Причина проста, Джинни, – страх. Все это – результат моего страха. Я боялся об этом говорить. Страх – причина всему.

Я вырос в страхе, милая. Каждый день своей жизни я боялся, боялся, пока не съехал из родительского дома, но и до сих пор мне иногда бывает страшно. Я боюсь разных вещей, но раз уж ты спросила…

Больше всего я боюсь… Боялся, точнее. Я боялся, что отец меня ударит – это случалось часто. Но это было не так уж страшно, а когда я вырос, и вовсе прекратилось. Гораздо больше меня пугала мысль, что мать не будет меня любить. Я не знал, что именно случится, если она перестанет меня любить, но это, несомненно, было бы страшно.

Кое-что из случившегося…

Думаю, самое первое мое воспоминание, самое раннее – это как она меня бьет. И речь не о подзатыльнике или оплеухе – она меня отшлепала на людях. Мне было года три, наверное. Мы пошли в какой-то большой универсам, я схватил что-то со стойки для детей и отказался возвращать на место. Совершенно не помню, что это было, но помню, как она сняла с меня брюки и трусы, а потом отшлепала ладонью прямо посреди толпы посетителей. Помню, я кричал: «Папа! Папа!» – и крутил головой, надеясь его увидеть, а когда увидел – он стоял чуть поодаль и смотрел в другую сторону, хотя, конечно, слышал меня, – я тянулся к нему обеими руками. Я и сейчас помню все так же ясно, как будто это случилось вчера.

Потом, когда мне было лет шесть, наверное, она застала нас с моей двоюродной сестрой, Люси. Люси была немного помладше, мы играли в спальне. Нам было очень любопытно, как устроены наши тела, – как и всем детям, наверное, поэтому мы сравнивали их совершенно по-детски и невинно, когда дверь вдруг распахнулась и на пороге появилась моя мать. Буквально за секунду выражение ее лица изменилось. Как будто она моментально сошла с ума. Это было сродни взрыву.

Он умолк.

– Мы видели, как это происходит, – пробормотала Джинни.

– И в моей памяти отложилось именно это, – продолжил папа. – Не то, как устроено было тело малышки Люси, а всепоглощающий ужас, который я почувствовал, когда мать подскочила ко мне. Она схватила меня, полураздетого, и унесла в ванную. Помню – странно говорить об этом, но я именно так и поступил: я обвил руками ее шею, целовал ее и кричал: «Я люблю тебя, мама, я люблю тебя!» Все от страха. Это не помогло. Она разжала мои руки и с такой яростью кинула в ванну, что я подумал, она меня убьет. Потом она открыла горячую воду и держала меня под этим плещущим, обжигающим потоком, повторяя, что я грязное, отвратительное, развратное существо как внутри, так и снаружи, что ее тошнит от отвращения ко мне, что я омерзителен, я воняю…

Но понимаешь, Джинни, я любил ее, потому что она была моей матерью, и эта любовь подсказывала, что, возможно, она права, что все ее слова верны. Я пытался как-то уклониться от горячей воды, но думал только об одном: лишь бы мама не решила, что я сопротивляюсь потому, что не люблю ее или хочу ей навредить. Помню, как вцепился в ее рукав – на ней был красный кардиган – и твердил: «Прости, прости». А она просто опустила взгляд на мою руку, измазанную в слезах и соплях, отцепила ее, сняла кардиган и сунула его тоже под воду, чтобы отстирать.

Потом она заставила меня ждать внизу, в столовой, подальше от глаз, без штанов и трусов, а сама ушла звонить моей тете Мэри, сестре отца. Вскоре та приехала и забрала Люси. С тех пор мы ни разу не виделись. А когда-то так весело играли, так счастливы были вместе. Помню, как ждал в столовой, надеясь услышать голос Люси. Трогать мебель я опасался – вдруг она тоже станет грязной.

Или вот тебе еще одно воспоминание: у меня был плюшевый мишка. Единственная мягкая игрушка, все остальные – их было много – сплошь машинки, поезда, пистолеты и конструкторы. Мне всегда было, во что поиграть, но ни одну игрушку я не любил больше, чем плюшевого медведя. Он спал со мной в кровати, пока… Не знаю, когда именно это произошло, но вряд ли это забуду. Никогда не забуду. Даже на смертном одре.

Он с усилием сглотнул. Джинни не могла пошевелиться. Папа обеими руками сжимал руль и смотрел только прямо, на пустую дорогу.

– Была зима, вечер. Украл из газетного киоска шоколадку. Никогда раньше не делал ничего такого и понятия не имею, почему мне это тогда пришло в голову, но так или иначе, однажды зимним вечером я лежал в кровати с включенным светом, ел шоколад и чувствовал себя преступником, потому что поступил так, как не должен был. Мне не спалось. Вина все разрасталась и разрасталась в моей душе, я спрятал остатки шоколадки под подушку и вцепился в своего медведя.

Потом я начал плакать. Мама как раз поднималась по лестнице и услышала это. Она вошла в комнату, увидела следы шоколада на моих губах, убрала подушку, и в ту же секунду я понял, что теперь случится, потому что она перевела горящий взгляд на моего мишку и вырвала его у меня из рук.

«Больше ему не нужны плюшевые медведи, – сказала она. – Теперь ему нужен шоколад. Он уже слишком большой для игрушек. Мишку придется убить».

И она пулей слетела по лестнице, а я с криком помчался за ней, но она вышла на задний двор, в темноту, и закрыла за собой дверь. Я слышал только ужасные звуки: как будто что-то разрывали или рубили на части. У нас был там маленький топорик, им рубили хворост на растопку. Прижавшись к задней двери, обезумев от ужаса, я не мог дышать, а потом бросился к отцу, который смотрел телевизор.

Но он только и сказал: «Возвращайся в кровать, будь хорошим мальчиком». Я был напуган, но и он тоже. Потом он посмотрел в коридор и поспешно отпихнул меня. Там стояла она.

И знаешь, на ее лице отражалась глубокая печаль. Она раскрыла для меня объятия. Я бросился к ней, плача и повторяя: «Прости, прости…»

Она отвела меня наверх, уложила в кровать и начала говорить. Помню ее мягкий голос и духи, которые она носила. Совершенно спокойно она объяснила мне, что тех плюшевых мишек, которых дети больше не любят, надо немедленно убивать. Так что ей пришлось разрубить его на части. «Все это очень грустно, но если бы ты его любил, то не стал бы есть ту шоколадку», – сказала она, потом поцеловала меня, пожелала хороших снов и ушла, закрыв дверь и оставив меня в темноте.

Даже на смертном одре я не забуду того отчаяния, той печали. Ты, может, решила, что я ее возненавидел, но невозможно предугадать, как мы отреагируем на то или иное событие. После того эпизода меня переполняла любовь и страх. Я держался за нее, демонстрируя свою привязанность, лишь бы она не подумала, что я ее не люблю.

Теперь-то я понимаю, что она со мной сотворила, как заставила извиняться за то, что я ее, якобы, недостаточно любил. Бывали времена, когда я охотно пошел бы и убил ее. Я и сейчас, уже взрослым, иногда просыпаюсь посреди ночи в поту, а сердце у меня колотится от страха и злости. Единственным извинением ее действиям может служить только безумие. Но его я не прощу никогда. Никогда.

Ну ладно…

Не знаю, когда именно, но моя уверенность в себе была окончательно подорвана, Джинни, а как ее вернуть, я не знал. Да и не думал об этом. Страх впечатался в мою душу так рано и так глубоко, что я не мог от него избавиться.

Он снова умолк, достал платок и промокнул глаза. Джинни так хотелось прикоснуться к нему, сказать что-то, но что? Она чувствовала себя беспомощной.

И тут – они оба это почувствовали – случилось кое-что странное. Из-за жары окна машины были открыты, поэтому Джинни и ее папа одновременно поняли – за ними кто-то наблюдает. А через секунду заметили, кто это был – корова. Ее огромная, торжественная морда виднелась за забором совсем рядом.

Они рассмеялись, и напряжение исчезло. Корова отскочила в сторону. Папа вышел из машины, отошел к воротам и прислонился к ним. Джинни вышла следом. Корова, снова преисполнившись любопытства, присоединилась к людям.

– Я думала, их на ночь загоняют в хлев, – сказала Джинни.

– Просто у нее выдалась необычная ночка. Как и у нас, Джинни…

Он смотрел куда-то в сторону и говорил так тихо, что голос почти тонул в ночной тьме.

– Я рад, что вы съездили в Честер. Теперь я могу все тебе рассказать. Ты так похожа на мать.

– В чем?

– Ты принимаешь решение и начинаешь действовать. Мне тоже следует. Следовало бы. И я научусь… Спасибо тебе, милая. Я рассказываю тебе все это, не только потому что ты имеешь право знать, но и потому, что мне самому нужно объяснить для себя все это. Теперь ты понимаешь, почему я женился на Джанет. Других причин не было: я ее не любил. Но мои и ее родители – дядя Артур и тетя Китти, как я называл их тогда, – давно все спланировали. Я должен был жениться на Джанет, стать директором фирмы, обеспечить их внуками. Вслух никто ничего не говорил, конечно, но все это читалось между строк в каждой фразе и каждом поступке.

И я не нашел в себе сил пойти поперек их воли. Звучит невероятно глупо, я знаю: взрослый мужчина, а все так же слушаюсь родителей, словно марионетка, хотя даже здравый смысл подсказывал мне поступить иначе. Но страх, который рос во мне много лет, оказался сильнее; он придавливал меня к земле. Что касается Джанет… Я не знал ее мнения. Джанет была тщеславной, заносчивой и узколобой. Сильная, но скрытная и жадная. Я видел это, но все равно на ней женился. Ну и дурак же я был! Вроде бы взрослый, а только и думал, что о мамином одобрении. Тогда-то мне так не казалось. Мне казалось, я это перерос. Я ошибался.

Вот так и вышло, что мы поженились. А потом я встретил твою мать. Аннель Батист. Она изучала искусство. Ее семья была довольно богатой. В то время на Гаити правил Франсуа Дювалье, его еще называли Папа Док, и это был период политических проблем. Отца и мать Аннель изгнали из страны, и они уехали куда-то, кажется в Канаду… Не уверен. Она… Я сначала думал, она американка, но нет, Аннель была с Гаити. И она была художницей. В моей семье считали, что рисование – это занятие для женщин, «левых» или геев. И для лжецов, конечно. Родители не понимали искусства, а потому всех, кто разбирался в нем, понимал смысл картин, считали лжецами. Думаю, и я думал так же, пока не встретил Аннель. Она никогда не лгала. Всегда была слишком честной. Слишком честной для меня.

А я никогда не встречал – да и вообразить не мог – никого, кто хоть немного походил бы на нее.

Будь у меня больше сил, будь я уверен в себе, я бросил бы Джанет и жил с Аннель. Может, даже сумел бы убедить ее выйти за меня замуж. Но я ничего из этого не сделал. И все запуталось окончательно. Джанет была беременна, Аннель была беременна… а я все боялся кому-то об этом рассказать, пока не стало уже слишком поздно. Только тогда я поделился с Джанет. Реакцию ее ты вполне можешь себе представить.

– Бабушка и дедушка рассказали нам, – кивнула Джинни. – Сказали, это выбило их из колеи. Разрушило все, что они строили.

Папа кивнул.

– Аннель была католичкой, поэтому вопрос о прерывании беременности даже не стоял, слава богу. Она оборвала все связи и уехала в католический приют, где и родила тебя, а потом… просто ушла. Понимаешь, я не стал бросать Джанет, а для нее это было сродни непростительному предательству. Да я и сам не могу себя за это простить. Если бы я жил с Аннель, она, может, и не ушла бы, осталась бы с тобой и растила тебя как мать… Не знаю. Потому что еще была живопись. Аннель жила ради нее. Материнство стало просто частью ее жизни, но живопись и была этой жизнью, она словно родилась художницей. Она… она не отвергала тебя, милая. Не вини ее за то, что она тебя оставила.

Это на меня она злилась, а не на тебя. Так злилась, что не сказала монашкам моего имени. Просто однажды исчезла. Я не знал, где она, не знал, как прошли роды. Я ничего не знал.

Прошло шесть месяцев, прежде, чем я отыскал наконец детский дом, где тебя воспитывали, и приехал туда, заявив, что я отец. Спустя полгода у них не было никаких причин отдавать ребенка незнакомцу. Они и не отдали. Вместо этого начались проверки. Тут-то я и подумал, что Джанет… Если бы она согласилась тебя удочерить, предложить тебе дом, они бы с большей охотой отдали мне тебя. Поэтому я пошел к ней и все рассказал.

Как ты понимаешь, это было безумие. Ответом мне был настоящий скандал. Она кричала, что я был ей неверен, завел себе любовницу, черную притом, а та родила мне негритенка – все примерно такими словами. Потом Джанет уехала к родителям, и дядя Артур – я и тогда продолжал звать его дядей – пришел к твоим бабушке и дедушке, как будто вся эта история имела к ним хоть какое-то отношение и это они должны были меня наказать за проступок… Словно он купил меня – зять, одна штука, – но обнаружил брак и решил оставить жалобу…

Знаю, Джинни, сейчас это кажется невероятной бессмыслицей. Не могут же взрослые люди вести себя как Джанет, Артур и Китти – и мои родители, и я. Мы же играли свои роли словно… Не знаю, марионетки? Точно не как люди. Мне ведь велено было явиться домой и объяснить, что произошло, а потом сходить и извиниться. Иными словами, вернуться и молить о прощении.

Но этого я уже стерпеть не могу. И отказался. Сказал им, что ты – мой ребенок, что я собираюсь тебя воспитывать, а они могут катиться к черту. Джанет могла подать на развод в любой момент; я бы согласился платить любые алименты на Роберта. Я хотел ее ребенка не больше, чем она хотела моего. И я ушел. Тогда я впервые почувствовал себя свободным. Впервые за всю свою жизнь. Можешь себе представить?

Так вот… Я продолжал бороться за тебя с социальными службами. На этом пути было множество препятствий, анкет, вопросов и расследований. На том этапе твоим воспитанием занималась католическая община, а я не жил с женой, что нисколько не упрощало процесс.

В итоге все они – социальные службы, католическая община, суды, священники, настоятель и чуть ли не Папа Римский, насколько я знаю, – договорились дать мне ограниченную опеку. Я мог иногда забирать тебя на выходные, но не более. А ты росла, малышка, тебе исполнилось два года, потом три. Тебя отдавали то одним, то другим приемным родителям, а потом возвращали обратно в приют… И вдруг все прекратилось. Я приехал забрать тебя на выходные, но тебя не было в приюте. Они отдали тебя кому-то другому. На постоянной основе.

Деталей не помню, но тогда же выяснилось – все эти анкеты и тесты, все эти препятствия на моем пути к тебе возникли потому, что кто-то сообщил социальным службам, будто я… Будто я вел себя жестоко с тобой и «систематически наносил телесные повреждения» – я до сих пор помню формулировку. Социальные службы оказались в тупике. Их работники видели, что с тобой все в порядке, но и полностью игнорировать слухи не могли: вдруг те окажутся правдивы. Поэтому мне не разрешали забрать тебя. Я не мог поверить своим ушам. Попытался раскопать, кто именно распространял эту ложь, но никто, конечно, не спешил мне это рассказывать.

Итак, кто-то забрал тебя. Но стоило мне успокоиться и как следует подумать, я сразу понял, где искать.

– У бабушки и дедушки? – с трудом прошептала Джинни. – Это были они?

– Это была она.

– Так я и оказалась у них?

– Точно. Не знаю, о чем они только думали. Сначала наврали социальным службам обо мне, потом убедили их, что смогут о тебе позаботиться. Когда я ушел, а Артур с Китти от них отвернулись, у моих родителей ничего не осталось. И они отчаялись. Естественно, я разозлился. От одних воспоминаний о собственном детстве… Страшно подумать, что тебе бы тоже пришлось это пережить. Сама мысль была невыносима. Поэтому я поехал к ним и забрал тебя.

– Джо Чикаго сказал, вы встретились в тюрьме. И тебя посадили туда за то, что ты меня украл.

– Ты встречалась с Джо? Он сказал правду, так все и было. Я украл тебя. Мы колесили по стране, меняя имена. Шесть месяцев в дороге. Ты, наверное, ничего из этого не помнишь. Мы останавливались в дешевых съемных комнатах и квартирах, у разных хозяев в разных уголках страны. Конечно, это не могло продолжаться вечно. В конце концов у меня кончились деньги, прятаться было негде… Помнишь то холодное утро в Норвиче? Осень, туман? Хотя вряд ли. Нас привезли в полицейский участок, женщина-офицер была ужасно любопытной, а социальная работница сразу увела тебя прочь и настояла на осмотре, чтобы убедиться, не бил ли я тебя.

Мои родители добились твоего удочерения по решению суда. Забрав тебя. Я нарушил полученное ими постановление. Проявил неуважение к закону. Хуже того: я ударил старого дурака. Его. Я был потрясен тем, что увидел. Они словно съежились, уменьшились в размере, и все продолжали ютиться в маленьком узком домике, где я провел свое маленькое, полное страха детство. Только вот теперь напуганы были уже они… Но он попытался противостоять мне, пытался угрожать; я потерял голову и ударил его. Нужно было гораздо раньше это сделать. Но в суде все это не пошло мне на пользу. Я получил шесть месяцев, мой адвокат сказал тогда, что это как-то слишком сурово. Он здорово мне помогал. Через четыре месяца меня выпустили, и я снова занялся борьбой за тебя, на сей раз в рамках закона. Вложил в это дело всю душу. Ты для меня была всем, ты была моей жизнью. Я не собирался сдаваться.

И в конце концов дело дошло до верховного суда, где мне попался – вот чудо! – понимающий судья. Он решил все раз и навсегда. Ты моя дочь, я твой отец, какие могут быть вопросы: я имею право тебя воспитывать. Точка. Четыре года мучений разрешились за четыре минуты.

И мы… начали жить вместе. Бывало сложно. Но мы были вместе. Джинни… сейчас я прошу тебя ответить честно: бывали ли минуты, когда ты думала, что я не люблю тебя?

Джинни не могла говорить и просто покачала головой.

– А когда ты была у моих родителей – тогда, в детстве… Они ведь не обращались с тобой плохо? Они не напугали тебя?

– Нет, – она с трудом сглотнула. – Они не обращались со мной плохо.

– Я так и думал. Ты провела у них всего несколько дней. Для них все было еще в новинку, они просто не успели бы… И она может быть доброй, даже щедрой – иногда. За этим безумием есть нечто, достойное любви…

Но время шло.

Я никогда не рассказывал тебе правду, потому что боялся. Стыдился. Стыдился всего, что натворил до того, как решил стать твоим отцом, решил нести за тебя ответственность. Мне не хотелось говорить с тобой о Джанет и остальных. Поэтому я сочинил для тебя историю, добавив в нее столько правды, сколько можно было добавить. Пришлось сказать тебе, что Маман умерла: с этим смириться проще, чем с идеей, будто она могла тебя оставить. И вот ты говоришь мне, что отыскала ее… Думаю, это должно было случиться. Как у нее дела? И как ты ее нашла?

– Увидела анонс выставки в журнале по искусству, – Джинни быстро провела тыльной стороной ладони по глазам. – У нее открылась выставка в ливерпульской галерее. Я позвонила туда, и владелец пригласил меня на закрытую вечеринку, которую устраивал вчера вечером. Я увидела ее и… Я показала ей фотографию. Глупо, знаю. Момент был неподходящий. Она узнала снимок, но отказалась признавать это – и меня тоже.

– Ты расстроилась?

– Сначала мне показалось, что да. А потом я перестала крутить в голове эту жалость к себе и задумалась, что чувствую на самом деле. И ответ был один: ну и что? Это не имело значения. Ее не было со мной, поэтому скучать по ней я не могу. Картины она пишет совершенно потрясающие – это самое главное во всей истории. Но для того чтобы видеть их гениальность, мне не нужно быть ее дочерью.

– Она хорошо выглядела?

– Да! Она выглядела… очень сильной и независимой.

– Такая уж она и есть. Я рад, что у нее все хорошо. И рад, что вы все же увиделись, даже если ей этого и не хотелось. Она бы тобой гордилась.

Джинни в этом сомневалась.

– Я ничего тебе не рассказывал и все шло своим чередом, – продолжил папа. – Но потом Джанет заболела, и Роберту нужно было с кем-то жить… Он мог бы поехать к своей бабушке Китти, она сейчас в Испании. Но Китти не захотела этого и выразила свою позицию предельно ясно. Она отвратительна. Моя мать, возможно, безумна, но Китти – та просто холодная, жестокая и жадная… И обе они куда сильнее своих мужей. Артуру и моему отцу следовало бы жениться друг на друге. Между ними была настоящая связь. Их жены не были и вполовину так близки.

– Роберт так же подумал, – сказала Джинни.

– Он прав. Роберт вообще наблюдательный… Так о чем я?

– О Роберте. Ему нужно было где-то жить…

– Точно. Китти его принимать не хотела, моих родителей сразу можно было исключить. Оставалось только отправить его в какой-нибудь приют в Ливерпуле, пока он не сдаст экзамены. Когда Венди Стивенс приехала поговорить об этом, я сразу понял, что должен предложить ему поселиться у нас. Я все-таки несу за него ответственность. Тогда-то вся эта история и начала всплывать на поверхность. Нужно было сразу тебе рассказать. С самого начала. Но я повел себя как последний дурак. Я боялся, понимаешь. В основе всего – страх.

Еще несколько минут они просто стояли в тишине. Машин на дороге не было, вся ночь принадлежала им двоим. Корова давно ушла, где-то вдалеке над лугами ухала сова.

– На самом деле эта история начала всплывать чуть раньше, для меня, во всяком случае, – сказала Джинни. – Хелен, сестра Рианнон, услышала от кого-то, что ты был в тюрьме. Когда мне это передали, я решила, что такого просто не могло быть. Но все равно задумалась… Сегодня, перед тем, как позвонить тебе, я сходила к Джо Чикаго. Я у него… Я забрала его куртку. Думала, он ее украл, и хотела… хотела вернуть ее, в некотором роде. Потом оказалось, что он ее не крал, и я пошла к нему домой. Он ухаживал за матерью. И рассказал мне, почему ты оказался в тюрьме. Если бы я была смелее, могла бы спросить у него все это раньше. Но я думала, это опасно.

Папа помолчал еще немного.

– Ну да… Хелен. Я понятия не имел, что они с Рианнон сестры. Хотя город у нас небольшой. Бедняга Джо! Я иногда вижу его в городе и подбрасываю пару фунтов. Он совершенно безобидный. Но выглядит так, что никто в это не поверит. Джинни… Прости меня.

– За что? – удивилась она.

– За то, что не рассказал раньше. За все, что случилось.

Воспоминания о прошлом нахлынули на Джинни волной. Она вспомнила те годы, что принадлежали только им с папой, когда она была королевой мира, а он – королем; вспомнила дам, которых встречала за завтраком. Потом ее сознание заполонили другие образы: маленький мальчик, которым когда-то был папа, одиночество его родителей, знавших, что их ненавидят, и знавших почему; Роберт и его умирающая мать, такая холодная и жесткая; папа, отсидевший в тюрьме ради возможности быть с ней (а она и не знала); мать Джо Чикаго. И новой волной пришло к ней осознание: как же одинока и печальная человеческая жизнь. Как же велик мир. И как же ей повезло.

Джинни сама не знала, в какой момент прижалась к папе, рыдая, оплакивая все эти жизни, а он обнимал ее, как обнимал всегда.

Потом Джинни вздохнула и отстранилась.

– Знаешь, – сказала она, – я думала, это мне досталось… Но это же ерунда. Роберту пришлось гораздо тяжелее. И тебе тоже. Я просто не понимала этого. Просто в какой-то момент я почувствовала у всего этого двойное дно… и уже не могла никому доверять. Кругом оказалось так много людей, что-то обо мне знавших, а я сама не знала ничего. Я должна была разобраться, пап. Должна была. И сейчас я все понимаю…

Они пошли обратно к машине. Джинни зевала. Дорогу и салон осветили фары, потом послышался рокот мотора, и мимо проехал фургон. Может, он вез на продажу очередную партию садовой мебели с завода мистера Алстона, деньги за которую пойдут на покупку новых кирпичей для его дома, а может, то была партия вина для яхт-клуба.

– Я ведь так и не спросила, получили ли они сто заказов за вечер! – поняла Джинни.

– Что?

– В яхт-клубе. Они хотели побить рекорд и собрать за вечер сто заказов. Думаю, все получилось. И еще я думаю, им нужен официант. Как думаешь, Роберт согласился бы?

– Это тебе лучше у него спросить, – ответил папа, заводя мотор. – Поехали домой.

17

Утренний поезд

Проснувшись, Джинни сразу поняла: еще даже шести утра нет. Для этого даже не пришлось смотреть на часы: солнце ярко светило через щель в шторах, но воздух был прохладным и свежим. Куда более свежим, чем все эти дни.

Она уже очень давно не приходила на пляж, и теперь почувствовала непреодолимое желание снова оказаться у кромки воды, на краю своего королевства. Джинни быстро встала, умылась и почистила зубы, потом надела шорты, футболку и кроссовки. В доме было тихо, остальные еще спали. Она выскользнула наружу через кухонную дверь и побежала по дороге.

В жемчужных лучах рассвета ее королевство напоминало невероятные пляжи с пейзажей Сальвадора Дали: те же крошечные странные детали и прозрачный свет. Ребра старой рыбацкой лодки, выступавшие из речной грязи, кошка смотрителя станции, свернувшаяся клубком на пивной бочке возле двери, ведущей на кухню яхт-клуба, протянутая между стропилами дома мистера Алстона веревка, на которой сушились рубашки и носки, принадлежавшие Энди или Дафидду, – все это тонуло в невероятном мягком свете. Вокруг никого не было, ни единой живой души, и она оставила первую цепочку следов на песке.

Сняв кроссовки, Джинни оставила их на краю пляжа, и только потом спустилась к воде. Был отлив, море и воздух казались недвижимы. На сколько хватало глаз, вода казалась шелковой и блестящей как стекло; ее воображение дорисовало эту картину, и она почти видела, как этот сверхъестественный покой поднимается волной, минует южное побережье Ирландии и уходит в океан, затапливая все на сотни километров вокруг, дальше, через Саргассово море, над шпилями затонувшей Атлантиды, где в руинах соборов свили гнезда морские змеи, прямо до берегов Гаити.

Туда, где жили лоа. Туда, откуда пришел Барон Суббота. Все эти духи были реальны и их следовало уважать, даже если в чем-то они ошибались. Все это было очень сложно и запутанно, но еще оно было частью Джинни. Может, с искусством так же? Может, искусство – оно как духи вуду: поглощает тебя и дает сверхъестественные силы, позволяя видеть в темноте.

Солнце грело ей спину, а вода холодила ноги. Джинни зарылась пальцами в песок, чувствуя незримое присутствие маленьких любопытных существ там, внизу. А потом медленно пошла по колена в воде, думая о разрушенном мосте и о том, почему ей так отозвалась эта история.

Хотя ответ казался очевидным. Эта история была о ней. Джинни чувствовала себя тем маленьким ребенком, теплая куртка выступала метафорой матери, а Джо Чикаго… Джо Чикаго – это не образ смерти, а воплощение искусства.

Джинни остановилась. Теперь все встало на свои места. Именно искусство отняло у нее мать, потому что искусство лишено сострадания. Оно требовательно и жестоко, оно забирает то, чего желает, и не обращает внимания на последствия. Как сказала бы Рианнон, оно недоброе. Оно привлекательное.

Сделав еще несколько шагов, Джинни опустила руки, зачерпнула немного воды и позволила ей стечь через пальцы сияющими каплями. Добро и привлекательность, неужели эти два качества и правда делили мир? Неужели Рианнон права? Неужели все может быть либо добрым и слабым, либо привлекательным и бессердечным?

Когда они спорили об этом с Рианнон, Джинни сказала, что можно сочетать в себе и то, и другое. Но как оценить это? Джинни вспомнился тот эпизод в спальне Хелен, когда она пыталась успокоить плачущую женщину, но при этом пересела иначе, чтобы это выглядело лучше композиционно. Не слишком-то по-доброму вышло. Или ссора с Робертом… Его слова жестоко ранили, но были справедливы. Какая-то часть ее и правда была холодна и самолюбива – та же часть, которая равнодушно относилась к людям, лишенным таланта.

Самолюбивая, равнодушная… Но привлекательная? Привлекательная физически? Джинни вспомнила свою попытку выступить в этой роли и поморщилась.

Нет, привлекательной она не была.

И тут же слабо возразила самой себе: возможно, зато она не была и завистливой тоже. Столкнувшись с кем-то талантливым, она не презирала его за превосходство, а радовалась возможности видеть его работу. И это – самое главное…

В голове у нее снова прозвучали слова матери: «Творчество – далеко не самое важное в жизни, но оно позволит тебе жить, пока ты разбираешься, что важнее». Она говорила за всех, подобных себе. За всех художников. Хотя бы эту связь между Джинни и собой она готова была признать.

Повернувшись, она побрела по воде обратно к берегу, чувствуя, как лучи солнца греют ее лицо, грудь и руки. На пляже кто-то был: от дальнего его конца кто-то шел в ее направлении. Какой-то мальчик. Роберт. Она помахала ему, и он помахал в ответ.

Потому что даже если она была художницей, это не могло помешать ей быть и сестрой тоже. Стоит ли рассказывать Роберту о разговоре с папой, о словах, которые прозвучали в ночной тишине? Джинни быстро решила, что нет. Пускай все останется в тайне. Так она лучше ощущала свою близость с отцом и могла показать свое к нему уважение. Да и не стоило Роберту слышать ничего плохого о матери, которая, может, и была такой же узколобой, надменной и жадной, как Китти, но уже умерла.

Но не делает ли ее этот секрет похожей на отца, который тоже окружил себя секретами? Сложно было сказать наверняка. Джинни просто понадеялась, что сможет во всем разобраться.

Когда она наклонилась, чтобы поднять кроссовки, на нее упала его тень.

– Привет! – сказала Джинни.

– Привет! – сказал Глен Уильямс.

Она подняла голову и удивленно моргнула. Это и правда был Глен, не Роберт, поэтому она растерялась.

– Ты чего? – спросил он.

– Я приняла тебя за другого. Прости, я не хотела…

Он пожал плечами, улыбнулся и повернулся боком. Джинни последовала молчаливому приглашению и направилась вместе с ним к устью реки.

– Рано же ты встал, – сказала она.

– Я помогал с лошадьми, – объяснил Глен. В деревне и правда была конюшня, где туристам давали уроки верховой езды. За плату они получали шлемы и отправлялись медленно шествовать верхом вверх и вниз по холмам в поводу у девушек в ездовой форме.

– Не могу представить тебя на конюшне.

– Я не вожу туристов. И приезжаю туда до того, как они появятся. Большую часть дня я торчу в магазине. Все это в обмен на бесплатные уроки езды.

– Так ты умеешь держаться в седле? Я не знала…

– Ага. А ты?

– Я даже не пробовала.

– Приходи как-нибудь. Я все устрою. Не придется ждать в толпе детишек.

Джинни покосилась на него. Это приглашение на свидание? Он и правда сейчас пригласил ее куда-то? Она вдруг особенно остро осознала, насколько короткие на ней шорты, насколько тонкая футболка, надетая на голое тело – и насколько у него кудрявые темно-рыжие волосы и одновременно невинная, одновременно насмешливая улыбка. Как у Энди, но сложнее, сильнее, нежнее. Джинни снова почувствовала себя не привлекательной. И так смутилась, что едва могла дышать.

– Давай, – продолжал Глен. – Я научу тебя ездить верхом.

– Давай. Спасибо. Я не против.

Они продолжали медленно идти вперед.

– Как дела у твоего брата?

– У Роберта? Нормально. Ты знал, что у него недавно умерла мама? Поэтому он к нам и переехал. Сначала было сложно. И будет еще какое-то время, я думаю, но он неплохой парень.

Они дошли до волнореза: каменной стены с бетонной дорожкой наверху, ширины которой хватало, чтобы два человека могли идти рядом. Джинни остановилась и надела кроссовки, а потом запрыгнула наверх, чтобы вместе с Гленом дойти до самого края. Слева лежал залив, и песок на пляже поблескивал в солнечных лучах, справа громоздились у подножия волнореза покрытые водорослями камни. А впереди, за узким устьем впадавшей в море реки тянулась самая широкая на этом побережье полоса дюн, километры и километры покатых песчаных холмов с редкими пятнами тростника, пляжи, где можно было отыскать множество идеальных ракушек. Джинни редко там бывала. Переплыть через устье можно было только во время отлива, а по суше пришлось бы сделать крюк на несколько километров. Но теперь у них была лодка! Все станет гораздо проще.

– Ты умеешь ходить под парусом? – спросила она.

– Нет. А что?

– Я тоже не умею, но папа пару недель назад купил лодку. Я могу научить тебя, когда сама разберусь, – рискнула предложить Джинни. – В обмен на верховую езду.

– Отличное предложение! Договорились. Кстати, в последние пару дней я тебя совсем не видел. Ты уезжала?

– Ага. Мы с Робертом ездили в Честер к бабушке и дедушке. Но я была занята…

– Рисованием?

– Откуда ты знаешь, что я рисую?

– Я только спросил, а ты уже сразу уходишь в оборону. Cet animal est très méchant…

– Quand on l’attaque, il se défend![3] – закончила за него Джинни. – Прости. Ты ведь не нападал даже.

– И все равно это не про тебя. В присказке il, а ты у нас elle[4].

– И пришлось бы добавить e на конце méchant, так что рифме конец.

– Touché[5], – рассмеялся он. – Что касается рисования… Во-первых, мне Рианнон сказала. Во-вторых, я видел твои рисунки в художественном кабинете. В-третьих, пару вечеров назад я видел тебя на дороге. Ты рисовала. Я хотел подойти поздороваться, но ты уже успела уйти к тому моменту, как я добрался до нужного места.

«А ведь это могло все изменить тогда, – подумала Джинни. – И все еще может изменить сейчас».

Они дошли до края волнореза, и Глен опустился на камень.

– Я принес тебе кое-что, – сказал он. Только теперь Джинни заметила у него в руках бумажный пакет.

– Что? Мне?

«И это все? – мысленно отругала она себя. – Ну не будь же такой потерянной. Постарайся говорить связно. Простого «спасибо» достаточно».

– Спасибо, – сказала Джинни, неловко садясь рядом с ним.

Глен достал два киви и складной нож.

– Я заметил тебя, когда был в конюшне, – сказал он, – подумал, что у тебя голодный вид, и совершил набег на магазин.

Разрезав киви пополам, он отдал ей две части, и они съели мякоть, отделяя ее от кожуры и вытирая сок.

– Я люблю киви, – призналась Джинни. – Но голодный вид?

– Ты права, я не мог этого разглядеть. Но лицо у тебя было не слишком счастливое.

Он сидел так близко, что Джинни видела проблески зеленого в его глазах и долгих несколько секунд не могла решить, считать его добрым, привлекательным или и то и другое вместе.

– Тут ты угадал, – кивнула она. – Честно. Я не чувствовала себя счастливой, но… – она махнула рукой, – это прошло.

– И теперь ты вернулась к нам снова?

– Было похоже, что я сбежала?

– Ага. Рианнон говорит, у тебя творческая натура.

– Ерунда!

– Значит, причина в другом, но я не буду спрашивать, если ты не хочешь.

– Ты правда хочешь знать?

– Ну да. Мне интересно. Ты мне нравишься. А теперь мы разделили завтрак и точно должны узнать друг друга получше. Как иначе-то?

– Ладно, – Джинни улыбнулась. – Хочешь узнать, где я была и что делала?

– Не обязательно прямо сейчас. Не все сразу. Начнешь сегодня днем, когда поедем верхом.

– Прямо сегодня?

– Почему нет?

Джинни пожала плечами, не в силах скрыть улыбку.

– Ладно, – повторила она.

Все это было ей внове. И даже лучше неожиданного киви на завтрак. За плечом Глена что-то сверкнуло – это солнечный луч отразился в окнах утреннего поезда, пересекавшего маленький мост за домом Стюарта, чтобы потом притормозить у станции.

Он проследил ее взгляд.

– Боже, уже так поздно? Мне нужно идти. Тогда увидимся днем. Возле конюшни, часа в два, договорились?

Джинни кивнула, чувствуя странное онемение по всему телу, от замерших в улыбке губ до кончиков пальцев, и проводила его взглядом.

Значит, Глен. Ого.

Она так и осталась сидеть на краю волнореза, подтянув колени к груди и обняв их руками, а ее королевство медленно просыпалось и оживало: от маленьких крабов на камнях внизу до зевающей и потягивающейся кошки рядом с яхт-клубом, от перламутровой воды залива до бескрайних зеленых просторов холмов.

Так много нужно было сделать.

Для начала – извиниться перед Энджи Лайм и мистером Калвертом за пропущенные без предупреждения дни.

Потом поговорить с Рианнон (это могло занять не одни сутки).

Заново познакомиться с Робертом. Научиться ходить под парусом.

Написать письмо матери. Нет. Да. Возможно. Написать, но не отправлять. Разобраться в своих мыслях. Поговорить об этом с Гленом…

Встретиться с Хелен. Объяснить все.

Подумать о бабушке и дедушке. Может, удастся организовать им встречу с папой. Где-нибудь на нейтральной территории, чтобы бабушка вынуждена была вести себя разумно. Они ведь явно были в отчаянии и так несчастны; вдруг у них с папой и Робертом хватит сил снова объединить эту семью. Наверное, пора попытаться все исправить.

Поговорить со Стюартом о картинах мамы.

* * *

Эти картины… Они до сих пор завораживали Джинни. «Смерть полковника Пола» – аранжировка в красном и желтом, почти как у Уистлера, но не только: это полотно еще и рассказывало историю страданий, справедливости и жадности. Оно выходило за все рамки абстрактного стиля, постмодернизма и неоэкспрессионизма, являло собой образец безупречной техники и показывало правду. Именно так нужно было рисовать, чтобы сохранить верность себе, Европе и Африке, академическому рисунку и силам вуду. Если ради одного этого нужно было расти без матери, Джинни была согласна на такую жертву.

Ее пальцы так и просили карандаша. И днем они с Гленом идут кататься верхом… Поразительно. Джинни задумалась о собственной привлекательности. Что, если все-таки можно быть художницей и встречаться с парнем? Нет ничего невозможного. Можно даже быть добрым и привлекательным одновременно.

Она встала и потянулась. Солнце уже пекло, утренний поезд, который привозил свежие газеты, уже шел дальше, к Портафону, к станции подъезжал грузовик разносчика, доносился от яхт-клуба перезвон бутылок, хорошо различимый в чистом и прозрачном воздухе, и слышались издалека чьи-то голоса.

Джинни развернулась и побежала к дому. Возле станции она помахала швейцару, разносчику газет и Гарри Лайму, который стоял в дверях кухни яхт-клуба.

Bore da![6] Доброе утро. Доброе утро, Джинни, доброе утро!

Bore da.

Об авторе

Филип Пулман – автор суперпопулярной трилогии «Темные начала» и других связанных с ней книг:

«Золотой компас» (премия Карнеги, Англия);

«Чудесный нож» (золотая медаль премии Parents’ Choice);

«Янтарный телескоп» (первая детская книга, получившая премию Whitbread (Costa) Book of the Year);

«Оксфорд Лиры: Лира и птицы»;

«Однажды на Севере».

Среди других его книг для детей и молодых читателей: «Чучело и его слуга», «Два изобретательных преступника», «Я был крысой», «Джек Пружинные Пятки», «Граф Карлштейн», «Белый мерседес» (так же известный под названием «Татуировка в виде бабочки») и «Разрушенный мост». Также Филип Пулман написал получивший множество наград цикл книг о Салли Локхарт. В него входят романы «Рубин во мгле», «Тигр в колодце», «Тень “Полярной звезды”» и «Оловянная принцесса».

Писатель живет в Оксфорде (Англия). Узнать больше о нем и его работах можно на сайтах hisdarkmaterials.com и philip-pullman.com.

Примечания

1

Роман Грэма Грина.

2

Тайны (фр.).

3

Строки из детского стихотворения: «Это очень опасное животное: когда на него нападают, оно защищается» (фр.). Здесь и далее примечания переводчика.

4

il – здесь оно, elle (фр.) – она (фр.).

5

Твоя взяла (фр.).

6

Доброе утро! (валлийский).

Content

Филип Пулман
Разрушенный мост

Пролог

1 Гостья

2 Сестра Рианнон

3 Передвижной дом

4 Телефонный звонок

5 Гвинант

6 Поезд-призрак

7 Белая ворона

8 Роберт

9 Барбекю

10 Единственный выход

11 Барон Суббота

12 Путешествие

13 Золотое время

14 «Смерть полковника Пола»

15 Аранжировка в розовом и желтом

16 Золотое время. Часть вторая

17 Утренний поезд

Об авторе

Примечания