Лариса Романовская

Сиблинги

© Романовская Л., текст, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2019

* * *

Художнику Лене Ремизовой

Я – это я.

Набрал я яблок ящик,

Ловил стрекоз

я солнечных, блестящих.

Я видел ягуаров и ягнят,

Я слышал, как ветра в траве звенят,

Я гладил ящериц янтарных наяву.

Я жил когда-то и опять живу!

Дарья Герасимова

Пролог

Шестиклассника Женьку Никифорова вызвали с контрольной по алгебре. Он с самой перемены чувствовал себя как-то странно, но с другой стороны – контрольная же. Перед контрольной всегда слегка психуешь, даже если готов и всё такое. Он решал третье задание, когда понял: всё-таки надо выйти, иначе будет плохо. Хуже обычного.

Он положил тетрадь на стол математички, пошёл к двери. За спиной заржал Рыжов:

– У Артемона понос!

И Марина Генриховна рявкнула не на Рыжова, а на Женьку:

– Никифоров! Не мешай классу!

У него внутри как будто обрушилась ледяная волна – такая нестерпимо ледяная, что стало горячо. Он понимал, что вот он идёт вдоль доски к выходу из класса, и одновременно чувствовал, что вокруг него открылась огромная пустота. И в этой пустоте отчётливо встала мысль: чтоб ему сдохнуть, Рыжову. Чтоб им всем сдохнуть.

Женька даже поразился ясности этой мысли. Она давно была в нём, наверное, ещё с пятницы, с той истории в спортзале. Но только сейчас, в пустоте, мысль вдруг стала чёткой и простой, как ещё одна задачка на контрольной.

Женька больше не видел и не слышал ни Рыжова, ни Марины Генриховны, ничего. Он молча открыл дверь и вышел наружу.

Он думал, что выйдет в коридор второго этажа. Но вместо этого попал в чужой кабинет.

Потолок был выше, чем в школьном коридоре. Даже выше, чем в проклятом спортзале. Яркие лампы, белые стены, длинный стол. За ним сидели пожилой дядька в синем халате и лохматый парень, на вид лет восемнадцати, в тёмных очках. Женька этих двоих никогда раньше не встречал.

Парень приподнял очки и сказал:

– Никифоров Евгений. Вроде успели.

Они смотрели на Женьку, а он думал: сколько до конца урока? Он знал, что в третьем задании ответ будет «минус единица». Ещё он думал, что скоро вернётся. И что Рыжов должен сдохнуть. Все они должны сдохнуть.

Пожилой протянул руку, тронул на столе перед собой какой-то предмет… Песочные часы. Только что сверху вниз просыпались последние песчинки.

– Что ж ты так долго не шёл, Никифоров Евгений? – сказал он как будто даже с огорчением.

– Контрольная же, – машинально пояснил Женька. – Но я… меня… Куда я не шёл? Что это здесь… вообще?

Пожилой отозвался вопросом на вопрос:

– Ты веришь в жизнь после смерти?

– Не верю, – почему-то соврал Женька.

– И правильно, – кивнул пожилой. – Смерти нет. Если жизнь не заладилась, то спокойной смерти не жди…

– Пал Палыч! – удивился парень. – Рано же…

Женька зацепился было за эту мысль, насчёт «спокойной смерти», но тут у него за спиной что-то грохнуло.

Он обернулся.

Вместо двери обратно было толстое стекло. По краям обледенелое, как иллюминатор в самолёте. За стеклом вдруг быстро поплыла темнота. Мелькали редкие огни. Гудел пол. У Женьки заложило уши, словно кабинет набирал высоту.

Но так не бывает.

Женька хотел сглотнуть, чтобы в ушах щёлкнуло. Язык плохо шевелился, как после заморозки.

– Мы летим?

– Нет, плывём! – хохотнул парень. И добавил сразу, пока Женька не успел обидеться: – Давай уже знакомиться. Меня Максом зовут. А это Пал Палыч, он у нас главный.

– Не летим и не плывём, а перемещаемся, – Пал Палыч говорил спокойно. – Мы в лаборатории научно – исследовательского института – НИИ хронологии… Свет стал тусклым. В ушах шумело. Женька не всё слышал, но кивал. НИИ. Лаборатория. Эксперимент, значит.

Пол задрожал сильнее. До свободного стула было шага три. Женька сел. Все замолчали – тоже как в самолёте. Даже пристегнуться захотелось.

Потом шум закончился, свет стал ярче.

…Пал Палыч говорил про время. Женька слушал и не заметил, когда в ушах перестало гудеть. Максим положил голову на руки, как на скучном уроке. Как будто он уснул там, прямо в тёмных очках.

А Женьке было… кажется, интересно.

Пал Палыч рассказывал, что в будущем есть Институт хронологии, и там изобрели прибор, чтобы изучать прошедшее время. Прибор называется «хронометр». На нём можно посмотреть любую законченную жизнь – как фильм. Незаконченные смотреть нельзя, от этого всё портится.

Иногда человека в детстве называют «маленький Эйнштейн», «будущий Моцарт» и всё такое. Но он вырастает и становится обычным. Планы не сбываются. Когда эта неинтересная жизнь заканчивается, её можно отмотать на «хронометре» до того места, где этот человек ещё ребёнок, где он что-то сочиняет, изобретает и ему от этого хорошо…

И бывает наоборот: жил-был себе обычный человек, и вдруг с ним что-то случается. Что-то плохое. Или даже очень плохое. (На этих словах Макс приподнял голову, потом снова уронил её на руки.) Это тоже можно увидеть с помощью «хронометра». Когда жизнь закончилась.

Если человека забрать из прошлого, настоящее не изменится. Каждый законченный день – это как коробка. День прошёл, коробка захлопнулась и осталась в прошлом, будто попала на склад. Если её взять, никто не заметит – на склад заглянуть нельзя. Никому, кроме институтских.

– Значит, вы меня… забрали? – уточнил Женька.

Пал Палыч кивнул.

– А зачем?

– Затем, что дольше ждать нельзя было.

Вот всегда так. Вроде отвечают, но становится ещё непонятнее. Надо было спросить не «зачем», а «почему». У Женьки включилась логика:

– Вы меня забрали, потому что у меня что-то не сбылось?

Пал Палыч молчал. Женька снова почувствовал внутри себя ледяную и горячую пустоту.

– Потому что… со мной что-то случилось? – ответа не было. – Потому что моя жизнь закончилась?

Часть первая

1

Никто никогда не знает, куда делись ножницы. Даже если ножниц пять пар и все только что были на месте.

– А кто взял? Дядя Петя с мыльного завода? Всё, потом поищу. Юрка! Гошка! Руки мыть! Быстро!

Про дядю Петю – это поговорка Долькиной бабушки. Ещё бабушка говорила каждый вечер, прежде чем свет включить: «Занавесь окна, а то сидим как на юру, соседи смотрят».

Что такое юр, Долька до сих пор не знает. Но по вечерам, зажигая свет, она всегда задёргивает занавески. Хотя никаких соседей здесь нет. Только белки. Чёрные, рыжие, серые. Белки так кричат, будто одновременно мяукают и каркают. Они дерутся, гоняются друг за другом, прыгают чёрт-те откуда в самый неподходящий момент.

Вечереет. Долька идёт по комнатам, занавешивает окна. Чтобы не было «как на юру». Возвращается в кухню. Тут тепло, свет яркий, запахи густые и уютные. А ещё тут шумно.

– Вермишель с подливкой будете? – спрашивает Долька.

Слово «вермишель» вызывает дикий хохот. Ни почему. Просто слово странное.

– Гошка! Не вертись! Тебя никто стирать не будет!

И опять хохот под потолок, слова тонут в клубах пара. Чайник закипел.

– О, ножницы! Чёрт! Что вы ими резали?

Они переглядываются. Хихикают. Молчат. Лучше Дольке не знать, зачем им ножницы. Раз все на месте, какая разница. Смысла нет на них сердиться. За них даже бояться смысла нет – всё самое страшное с ними давно случилось. А остальное можно отстирать, заказать, простить или выдумать.

– Народ, кто у чайника звук отключил? Ну, кто ему свисток снял с носика? Не надо так больше. Всё, кто поел – брысь отсюда. Некрасов! Ты до завтра ужинать собираешься?

– До послезавтра, – Гошка давится словами и смехом. Сам пошутил – сам посмеялся.

– Хорошо, Некрасов, – очень серьёзно говорит Долька. – Я тебе постелю в кухонном шкафу.

– Лучше на плите, она тёплая, – Гошка блямкает вилкой о тарелку. Подливка летит во все стороны. Дитя малое.

Долька очень хочет сказать: «Прибила бы, да поздно уже». Но это нечестно. Она молча грузит тарелки в посудомойку. А когда поворачивается к столу, Гошки там нет. В кухне стало тише раза в три.

Ирка с Людочкой молчат, потому что доедают. Когда я ем, я глух и нем. Близнецы молчат, потому что они почти всегда молчат. Между собой общаются вообще без слов. Им так удобнее. Тем более, что Серый заикается. Но Сашка его всегда понимает, как будто телепатия у них. А Юрка читает, в упор не видя, что в тарелке у него давно пусто.

Юра вот так умеет – вроде с ними, но сам по себе. А Витька Беляев точно так же отключался и сидел рисовал, в любом месте, в любом времени. Непонятно, как очень тихий и сосредоточенный Витька общался с бешеным Некрасовым… не просто общался – дружил. Мало ли, что почти одногодки, – характеры-то вообще разные, совсем.

Гошка – он как фейерверк или как динамит даже. А Витя спокойный. Наверное, спокойный за двоих. Сел, блокнот открыл – и привет. Долька так не умеет отключаться и не научится этому никогда. Всё-таки они разные очень, сиблинги.

Это Веня сказал тогда новое слово. Вениамин Аркадьевич, куратор. В тот вечер, когда пропал Беляев.

Долька помнит все подробности. Прокручивает их в голове, как кино.

Вечер, и она расставляет вымытую посуду. И тут Некрасов распахивает дверь кухни. И орёт – до звона в окнах:

– Доль! Тебя на проходной спрашивают! Сказать, что занята?

– А кто там?

– Веник Банный!

– Вениамин Аркадьевич. Скажи, подойду, – Долька улыбается.

– Долька, а знаешь, что такое: «Стоит гора, в горе дыра. Дай мне ответ! Да или нет?»

– Не знаю. Дверь закрой! С той стороны!

Замок лязгает. Стекло вздрагивает. В густом закатном свете, словно крупа в бульоне, плавают пылинки. Кружатся по спирали, вспыхивают в рыжих солнечных лучах. То, что тут светит, всё равно называют «солнце». Чтобы ещё и с этим не заморачиваться.

Долька выходит из кухни – медленно, осторожно. А по коридору почти бежит. Стемнело. В стёклах хорошо видно её отражение. Долька поправляет ворот рубашки, прячет улыбку и только потом задёргивает занавески… Веня приехал. Что-то случилось? А вдруг соскучился?

Веня – взрослый. Старший научный сотрудник, ассистент Пал Палыча, куратор планетки.

Веня умный. Рядом с Веней Долька как внутри кинофильма, где всё время звучит счастливая печальная музыка. Долька слышит её в шорохе сосен, в хриплых воплях белок. В шуме прибоя.

Когда у куратора остаётся время, он мотается с подопечными на край планетки, к морю. Они жгут костёр на берегу. Пекут картошку, жарят хлеб. Купаются на закате и в темноте. Ночью на море звёзды от влаги дрожат. Долька никогда не была там вдвоём с Веней.

Веня стоит на проходной. У него в авоське стопка круглых жестянок. Личные дела контингента. Обитателей полигона и потенциальных кандидатов. Веня протягивает авоську. Она только кажется тяжёлой, на самом деле жестянки лёгкие. У Вени очень красивые руки. И рубашка красивая, в клетку. Долька улыбается.

– Как живёте, Вениамин Аркадьевич?

– Твоими молитвами.

Он же сам доказал в диссертации, что Бога нет. Это глупо. Дальше спрашивать ещё глупее, но Долька всё равно говорит, не убирая эту совершенно идиотскую, счастливую очень улыбку:

– А грант вам дали уже?

– Нет, конечно. Слышала поговорку «Пока травка подрастёт – лошадка с голоду помрёт»? Ну, вот так. Пока нам все бумажки согласуют… Сама же знаешь, кто над нами и зачем.

Долька кивает, смотрит на авоську. Она знает – и сколько денег в их проект вбухано, и сколько ресурса лично на неё потрачено. А ещё Долька знает, что у неё больше никогда не будет вылетов. Ни за что в жизни. Даже если тут не жизнь. Но об этом можно не думать, когда рядом есть Веня. Когда он есть.

– Если дадут, вы мне скажите, ладно? Я за вас радоваться буду.

– Скажем, без вариантов. Если дадут – тебе же новых принимать. Справишься, Долли?

– Без вариантов, – она пробует скопировать Венины интонации. Глупо выходит. Ужасно глупо.

Авоська в Долькиной руке качается, как маятник, туда-обратно. На каждой жестянке жёлтая наклейка «Для служебного пользования» и подпись Палыча – чёрным несмываемым фломастером. И печати – круглые, квадратные. Институтские. И академии наук. И министерства обороны. И ещё какого-то учреждения – там только заглавные буквы, ПРНГ, что ли. Будто ребёнок дорвался до пишущей машинки и давил на все кнопки подряд. Где-то там, за печатями и аббревиатурами, на каждой жестянке стоит Венина подпись. И поэтому хочется наклейку оторвать и спрятать. И никому никогда не показывать.

– Я всё разберу, – врёт Долька.

В личных делах давно ад кромешный, всё распихано по шкафам и переезжает с места на место. Копаться в этом добре Дольке то некогда, то лень.

– Спасибо, – Веня вытаскивает из кармана свёрнутые трубкой бланки.

Сейчас Долька их заберёт и тоже скажет «спасибо». И всё.

– Долли, в расписании «окно» хорошее. Хэллоуин. Городок маленький, детей любят, русских много, конфет тоже много. Соберёшь всех?

– Конечно, соберу. Я спросить хотела…

В коридоре слышны шаги. Очень звонкие. Босиком по мокрому линолеуму! Сразу и уборке кранты, и чистым ногам!

– Некрасов! – выдыхает Долька.

Гошка несёт куда-то старый бикс. Отбивает по блестящему боку ритм. Веня пробует перекричать:

– Некрасов, собирайся, за конфетами пойдём! И сиблингам своим скажи…

– Кому?

– Братишкам, сестрёнкам. Всем, короче.

Когда у родителей только сыновья, одни мальчишки, то они друг другу братья. Когда девчонки, то сёстры. А когда те и другие? Если одним словом? Тогда – сиблинги, вот как.

На секунду Долька касается Вениной ладони. Тёплая. Губы тоже тёплые. Ну, Долька так думает. Главное – не краснеть. И чтобы голос не дрогнул.

– Народ! Кто хочет конфет? Бегом за костюмами, кто не успел, тот опоздал!

Ей самой карнавальный костюм не нужен. И конфеты тоже. Дольке бы поговорить с Веней, наедине. Набраться смелости и сказать то, что думает. Может, получится? Прямо сегодня, совсем скоро?

…В весёлой незнакомой темноте никто и предположить не мог, что они – настоящая потусторонняя сила. Сиблинги выглядят как обычные дети. Весёлые, шумные, в карнавальных масках, с конфетами в карманах и во рту.

– Юрка, меняться будешь? Квадратное на зелёное?

– Тянучка?

– Шипучка! Во рту взрывается!

Они бегали от дома к дому, менялись масками и дурацкими шляпами. Выкрикивали весёлую бессмыслицу, типа «кошелёк или жизнь». Все выбирали «жизнь». Все орали и хохотали. Даже Серый, хотя он вообще заикается.

Они сворачивали за завешанные искусственной паутиной кусты. Бежали к домам, из которых доносились такие же искусственные, из фильма ужасов крики. Постучали, напугали, заржали, поблагодарили. Двинулись дальше, сквозь толпу таких же радостных мелких зомби и упырей. Одним нужны конфеты, другим чужой уют. И конфеты тоже.

– От меня ни на шаг! – командовал Веник Банный.

– Ага, щаз!

– Такое «щаз» бывает через час!

– Витька, я всё слышала! Гош, не отставай…

Веня медленно шёл по тротуару. Долька за ним. А Макс – за Долькой. Не вдвоём, как она хотела, а втроём. Ни о чём не спросишь, не объяснишь.

– Мы сворачиваем! Сашка! Серый!

Дольке хотелось крикнуть, словно с балкона: «Быстро домой! Уроки делать! У-жи-нать!» Но они вернутся на рассвете, и получится «зав-тра-кать».

– Люда! Ирка!

– А Некрасов где? – спохватился Вениамин Аркадьевич. – Максим, ты видел?

– Да вроде с нами был… – когда Макс хмурится, он сразу становится старше.

– Он там стоит, – Витька Беляев показал куда-то себе за спину. – Сказал, что голова кружится.

– Никому никуда не уходить, – скомандовал Веня. – Вон у того платана встаньте.

– Это сикомора, – Максим вертел что-то в руках, в темноте непонятно, но неважно.

– Это одно и то же.

Веня пошёл назад, Долька за ним. Может, они успеют поговорить? Но им сейчас не до того. И идти совсем недалеко – до ближайшего перекрёстка.

Гошка в карнавальной маске сидел, прислонившись к чужому забору. Смотрел на мир, словно сквозь песочные часы. Долька присела рядом, пощупала лоб: холодный. Даже слишком.

Дольке всегда кажется, это она виновата, хотя идея с чужим праздником – Венина. Сейчас не нужно признаваться ему в любви. Хотя хочется.

Вокруг иллюминация, завывания ненастоящих чудовищ и светящиеся пластмассовые черепа. Всем весело, интересно.

– Гош, ты в порядке? Что случилось?

– Не знаю. Голова кружится.

– Идите к нашим, а мы домой, – Долька посмотрела на Веню, потом на тёплые огни чужого городка.

Вениамин Аркадьевич пошёл, не обернувшись. Долька вздохнула и обхватила Гошку, помогла ему подняться.

– Сейчас тихо станет. Потерпи. Капельку потерпи.

Долька довела Некрасова до ближайшего дома, поднялась вместе с ним на крыльцо. Входная дверь была закрыта неплотно. Слышался разговор на английском. Что-то про конфеты и соседских детей. Долька спохватилась, что в ладони до сих пор зажата шоколадка – Людочка поделилась, – сунула шоколадку в карман:

– Домой вернёмся, чаю попьём.

Гошка молчал, прикусывал губу. Тошнит его, что ли? Ой, ёлки…

Долька резко распахнула дверь. За ней никого и ничего. Чёрная тёплая пустота. Ветер в лицо. Прыгать всегда страшно, но она же старшая.

Сиблинги вернулись домой через пару часов, усталые, весёлые, перемазанные шоколадом.

И тут же – крик, беготня… Беляева нет!

Где он, куда делся? Прыгали все вместе. Все здесь: Сашка, Серый, Ирка, Людочка и Макс. Гошка с Долькой. А где Витька – неизвестно.

Пропал? Сбежал?

Близнецы быстро смотались на базу, думали, вдруг он случайно туда попал. Нет.

Вениамин Аркадьевич сразу рванул в НИИ – проверять координаты, получать выговор, искать следы. Макс засел на связи с техниками, они на уши встали – вдруг сбой системы? Но нет, неполадок не обнаружили. Все траектории отследили, все перемещения подтвердились. Кроме Беляева.

По всему выходило, что Витька переместился сам, без заданных координат. Непонятно зачем и чёрт знает куда. И сейчас, ясен пень, вылеты прикроют, непонятно на какой срок. А у них по графику – Женя Никифоров, ну, тот самый, помнишь же… С ним тянуть нельзя.

Долька кивала, сочувствовала Максу. Наводила порядок, следила, чтобы все шли спать. Потому что вылеты вылетами, а с утра матчасть никто не отменял, Юр, ну отложи ты книжку эту, с утра ж не встанешь, ну как маленький…

Юра не спорил. Все были встревоженные, притихшие, растерянные. Такого у них не случалось никогда. Переброска всегда исправно работала, никто не исчезал.

Долька переживала: если бы она не отвлеклась на Гошку, не занялась самым младшим, то ничего бы не случилось. Тем более, что тот сразу, как домой вернулись, ожил и начал скакать вокруг, задавая идиотские вопросы. Опять её косяк. Правильно, что она отказалась от вылетов. Незачем.

…Долька поправляет занавеску:

– Как на юру!

И сегодня день начинался вроде бы нормально. Макс всё утро сидел на связи с НИИ. По Витьке Беляеву так ничего и не выяснили, но решили вроде бы, что с ограничениями нет смысла, вылеты пойдут по графику. И Макс сразу заторопился за этим новеньким, по которому сроки горят.

Это не очень-то принято обсуждать, но Дольке Макс сказал, что трудный случай. Шестиклассник проблемный, за ручку его не приведёшь, надо будет как-то его вызывать, чтоб он попал куда надо. Ну, ничего, лаборатория всё рассчитала.

Долька уверена, что Макс справится. У него всё получается, он удачливый. Каждый вылет – образцовый, хоть в учебники вставляй. Не то что у Дольки.

Но об этом думать некогда.

А после обеда приехал куратор. Когда на проходной загудел лифт, Долька поняла, что волнуется. Сильнее обычного. Не из-за того, что новенький, – мало она, что ли, новеньких видела за эти два года? Из-за Вени, Веника Банного, Вениамина Аркадьевича.

Долька выскочила на шум лифта, обрадовалась, стала расспрашивать, толком не понимая ответов. Потом дошло: всё в порядке, новенького вытащили, скоро его Макс привезёт. Долька сразу засуетилась, начала прикидывать, что там с комнатой, не в Витькину же человека селить. Её дело маленькое – объяснить новичку, как у них тут всё устроено. А про технику безопасности и без Дольки расскажут. У сиблингов куратор есть, специально для этого: и для ТБ, и для ЦУ, и для всего остального.

Вениамин Аркадьевич ушёл в мастерскую – налаживать хронометр. Новенький приедет – ему хронику показать надо, объяснить, что, собственно, в его реальной жизни пошло не так…

Почти сразу в мастерской возник Гошка Некрасов. Стал задавать вопросы, умные и не очень. Вениамин Аркадьевич от него сперва отмахивался, потом завёлся, даже, по доброте душевной, вскрыл жестянку от старого вылета, списанную… Показал чей-то прожитый день – уже в исправленной версии. Разрешил промотать чужую жизнь, на пару часов вперёд. Некрасов тыкал в кнопки и от полного восхищения даже чего-то декламировал шёпотом… Ну, по крайней мере, сам Гошка верил, что это шёпот.

Потом опять загудел шлюз, и голос Макса сказал бодро:

– Жень, вытряхивайся. Мы на месте.

И все, разумеется, тоже вытряхнулись в коридор – разглядывать новичка.

Новенький – невысокий, волосы тёмные, лицо бледное, ну как всегда, после переброски-то, – стоял рядом с Максом, смотрел недоверчиво, не очень понимая, где он находится… На планетке. Где-где?

Веник Банный вышел из мастерской, стал терпеливо и привычно рассказывать про планетку. Долька этот текст помнила практически слово в слово, могла бы и сама озвучить… Но это ж Веня. В общем, она стояла, смотрела, стараясь не пялиться на Веню совсем уж в открытую и не улыбаться так по-дурацки.

А Макс пожал Венику руку и заговорил деловым-деловым тоном, типа Макс весь из себя такой институтский спец, без него НИИ развалится и все вылеты накроются.

– Ну, всё, Жень, давай осваивайся. А вы хронометр уже прогрели, Вениамин Аркадьич?

2

Поэму Некрасова «Дед Мазай и зайцы» Гошка Некрасов наизусть читал раз сто. На утренниках, перед бабушками во дворе, в очередях и, разумеется, перед мамиными гостями. Гошка гостей тихо ненавидел.

Чужие тётки и дядьки приходили по выходным, кидали пальто на Гошкин диван. Заполняли собой всю комнату. И давай крошить вилками холодец (а он дрожит от страха!), звенеть рюмками. Они шумели, курили, отвлекали. Потом начиналось: «Гога, почитай нам стишок!»

Кто-нибудь подхватывал Гошку, ставил на табурет. Гости замирали с вилками наперевес. Ждали, что Гошка по-быстрому оторвёт мишке лапу или забудет зайку под дождём. Ему выдадут шоколадку и скажут: «Молодец, Гога! Иди гуляй».

Для Гошки это «Гога» было как знак «заминировано». Он взрывался.

Хотите стишок – пожалуйста! Он топал ногой, проверял табурет на прочность. Объявлял:

– Николай Алексеевич Некрасов! «Дед Мазай и зайцы»!

У гостей от нетерпения начинали дрожать вилки. Они думали, Гошка прочтёт пару строф и собьётся. И можно будет мирно закусывать. Ага, конечно! Гошка вытягивал руку и начинал читать. Мама готовилась подсказывать. Тётки так улыбались, что казалось – у них на губах помада лопнет. Гошке каждый раз было смешно: полная комната гостей, и все сидят смирно, не едят. И пока «Дед Мазай» не кончится, так и будут вежливо кивать.

«Это культура воспитания, учись, Егор! А то вырастешь и станешь дворником!»

Вообще-то он точно знал, кем станет. Выдающимся человеком!

Он бы и стал. Если б не Америка.

Среди тех, кто приходил к ним в гости, был один… Мама то кричала на него, то хохотала, хотя он ничего смешного не говорил, то уходила вместе с ним на лестницу, когда тот шёл курить, и тогда от мамы весь вечер пахло табаком, противно и очень долго.

Гошка не сразу заметил: гости теперь собираются чаще, но их куда меньше. И от Гошки больше никто не требовал читать «про зайцев», чаще наоборот – его выгоняли из кухни, разговаривали без него вполголоса. Он подслушивал, конечно, и не понимал, зачем эти секреты. Обсуждали ведь то же самое, о чём теперь говорят по телевизору. Про то, что так дальше жить нельзя, по крайней мере здесь – точно нельзя, а где-то ещё – может, и можно. Про то, кто лучше, Горбачёв или Ельцин. Про свободу и колбасу, про книги, за которые раньше «могли посадить», про Сталина, репрессии и доносы… Но тут хоть понятно, чего Гошку за дверь гонят: «Что ты матом при ребёнке!» Можно подумать, он мат в школе никогда не слышал. Лучше бы они не пили при нём, вот что.

Когда гости уходили, Гошка пытался спрашивать. Почему у нас есть очереди и талоны, а у них нету, и если там тоже будут – мама всё равно будет повторять, что «здесь дальше жить нельзя»? Да почему нельзя-то? Вот, например, шахтёры и врачи бастуют, разве им заплатить не могут? Почему? Что значит – воруют? Где, кто? А если нет такого закона, чтоб воровать, то почему бывают «воры в законе»? И если все понимают, что у нас так несправедливо устроено, то можно ли это как-то исправить, так, чтобы было не хуже, чем в других странах? Чтобы не уезжать, а прямо здесь сделать, как там? Может, если все будут стараться, так и получится?

Мама сердилась, говорила обидное: «Тебя забыли спросить. Активист нашёлся! Диссидент непризнанный».

Иногда приходил только один… ну, тот. Он теперь ещё сильнее пах табаком, а мама – духами. И оба – вином. И Гошку они всё пытались выпроводить из квартиры.

«Егор, ну… сходи погуляй… Куда ты там ходишь? В библиотеку? Ну вот, давай, в библиотеку».

Из дома уходить не хотелось, а хотелось, чтобы это всё кончилось уже наконец. Однажды вечером Гошка рванул дверь подъезда, а там не двор, а белая комната, Пал Палыч и Вениамин Аркадьич. И хронометр с плёнкой. А на плёнке – то, что будет дальше.

Он сам, мама и мамина «новая личная жизнь»… Гошке даже сквозь экран чуялся этот чёртов табак. И всякие другие запахи, знакомые и не очень. Знакомые – это пока они, уже втроём, жили в том самом доме. А новые – это позже. Совсем в другом городе, даже в другой стране. Потому что этот мамин «новый личный» решил эмигрировать, с женой и приёмным сыном.

«Егор, да мне вообще плевать, чего ты там хочешь, а чего – нет! Другие удавиться готовы, лишь бы свалить… Ты мне потом сто раз спасибо скажешь!»

Гошка не сказал.

Он рос дальше, чётко зная, что у него в жизни всё не так – именно из-за эмиграции. Чужая страна, чужой язык, чужие люди. Они не понимают, над чем смеёшься ты, а ты не понимаешь их. Зато и здесь, опять, каждые выходные приходили новые мамины знакомые, тоже эмигранты. Приходили, шумели, курили, пели хором, плакали, стучали по столу кулаками, ругали теми же самыми словами, но теперь – совсем другую страну.

Гошка снова сваливал из дома – теперь это был совсем чужой дом, двухэтажный, белый, с пальмой у крыльца. И идти было совсем не к кому, и всё время казалось, что, если вернуться обратно, прилететь из Америки домой, там всё будет точно как в тот день, когда они эмигрировали.

Гошка (теперь вообще Джордж, потому что тут имени «Егор» не было) решил, что вырастет и вернётся на родину. Так и рос с этой мыслью – в школу ходил, потом в колледж, потом в офисе работал, потом в другом офисе. А потом всё-таки слетал, думал, что домой. Но там тоже всё было другим, чужим и ему не нужным. И он там не был нужен никому.

А если бы не увезли его в Америку, то был бы нужен! Он бы на юриста выучился, законы бы все знал! И пошёл бы в депутаты… Чтобы не было такого: одним всё, а другим ничего! Чтобы люди не стояли в огромных очередях, чтобы квартиры у всех нормальные. И с преступностью покончить! Ну, не сразу, может быть, а постепенно.

На планетке Гошка испугался только однажды, когда понял, что теперь придётся спать в отдельной комнате, одному. Страшно! Он привык в той же комнате, что и мама, на своём диване за шкафом. А тут всё не так. И ночью страшно, даже когда дверь в коридор открыта и там свет горит.

Тогда Витька Беляев сказал, что можно у него в комнате вторую кровать поставить, всё нормально будет, там места два раза до фига. Только чтобы Гошка рисунки не трогал и карандаши с красками. И не лез с вопросами насчёт этюдов и эскизов. И не просил его нарисовать, и не…

Но Гошка всё равно лез. А перед сном они разговаривали. Иногда – про реальную жизнь. Витька хотел вернуться в своё время и на себя там посмотреть. Его на этом прямо заело. Он, оказывается, каждый вечер, чтобы заснуть, представлял, как к себе домой идёт – в подъезд входит, пешком поднимается на второй этаж, как дверь открывает, у него верхний замок поворачивается в одну сторону, а нижний в другую. Как потом кота отгоняет, чтобы тот на лестницу не выбежал, и входит… домой.

А Гошка не хотел в свою жизнь. В ту, которая у него получилась в Америке.

У Витьки рисунок был: открытая дверь в квартиру, на пороге стоит белый кот с чёрным ухом. У кота ещё кончик хвоста чёрный, но на рисунке не видно. А кота зовут Беляк, потому что Витька – Беляев.

Витька эту дверь рисовал несколько раз. Наверное, по памяти. А Гошку тоже рисовал, «с натуры». Хотя потом сказал, что по памяти было бы проще, потому что Гошка вертится всё время и рожи корчит. А Гошка не корчил, он старался не чихнуть, хотя хотелось, а потом, конечно, чихнул… Когда Витька не вернулся, все за него переживали, куда он пропал, что с ним, как он там… Долька плакала, хоть и не маленькая, как Людочка. Макс психовал, бросался на всех, и на Гошку тоже. А Гошка не понимал, почему никто ничего не делает! Надо же выяснить, понять! Должны же быть какие-то способы. Например, хронику Беляева если просмотреть до конца, то вдруг там понятно будет, куда он делся…

Когда Макс всё-таки привёз Женьку, все обрадовались. Значит, временной тоннель не перекрыт, вылеты не отменяются… Гошка радовался больше и громче всех. Потому что знал: новичку всегда прокручивают хронику. Мастерская открыта, машина в свободном доступе. Остаётся только выбрать момент и Витькину плёнку достать из ящика…

Ну, вот, дождался. Вениамин Аркадьич и Долька с Максом повели новенького в гараж, наверное, начали ему говорить, что планетка – маленькая. И что она на самом деле вообще не планетка, а типа домика в стеклянном шаре. Тут всё настоящее: и дом, и сосны, и белки, и море… Только снаружи не стекло, а… в общем, старшие про такое понятнее объяснят.

Голоса стали тише, потом щёлкнула дверь гаража. Гошка замер на пороге мастерской, потом заперся внутри. Полез в ящик шкафа. Витькина хроника весила как его собственная. А казалась тяжелее. Может, от страха?

Ручка двери качнулась, в коридоре Людочка что-то спросила неразборчиво, потом ушла. Гошка быстро положил плёнку в пустой отсек хронометра, вытер о футболку мокрые ладони.

Замерцал экран. Отсветы легли на серый линолеум. Гошка сел на квадрат жёлтого света, словно на половичок. Уставился на экран. По нему стаей мошкары полетели чёрные и жёлтые пятна…

Жизнь начиналась почти как Гошкина. У них с Витькой первое чёткое воспоминание было похожим, про снег. Он проносится мимо окна, и земля становится другой, новой, загадочной.

На экране Беляев был дошкольным и круглощёким. Не очень похожим на себя.

Вдруг аппарат загудел так, что Гошка подумал: может быть взрыв. Непонятно, какой силы. Отскочил в угол, к стеклянному шкафу. Нет, сюда осколки долетят! Дальше надо! Метнулся наискосок, под огнетушитель. Замер.

Изображение тем временем стало бурым – будто залилось водой, в которой мыли грязные акварельные кисточки. От хронометра повалил дым. Замкнуло! Конечно, Гошка сразу выдернул провод из розетки. Но внутри машины кипело пламя.

Над головой завыла пожарная сигнализация. Наверное, без этого воя Гошка бы лучше соображал. Но он всё-таки дёрнул задвижку, выскочил в коридор, захлопнул за собой дверь.

Мигали лампы. Стелился бурый дым. Тут бетонные перекрытия. Огонь не полезет дальше. Но материалы сгорят…

Кажется, должно что-то сработать – так, чтобы пена полилась с потолка. А она не льётся. Гошка помчался к проходной, проскочил поворот. Замер. Испугался. Надо было дальше – бежать, шевелиться, что-то делать. А он стоял, закрыв уши ладонями. Смотрел, как под потолком мигают аварийные лампы, как вспыхивают зелёным таблички «Выход». И тут, как по команде, из разных дверей выскочил народ. Сразу поднялась суета.

– Что у нас?

– Замыкание.

Долька схватила ручной огнетушитель, Макс – второй. С потолка наконец-то полилась едкая пена.

– Что горело?

– Хронометр замкнуло.

– Ты зачем его трогал? Гош, тебя Палыч убьёт.

– Не убьёт. Мы неубиваемые!

– Некрасов! – а вот и Веник. – Неубиваемый нашёлся! Да тебя душить надо было, поганца, в зародыше!

– Вениамин Аркадьевич, непедагогично!

– Я обесточил, Вениамин Аркадьевич!

– Разошлись, не лезем, чего не видали!

– Тут новенькому плохо, вот чего!

Новенький лежал на полу, рядом с выходом из гаража. Видимо, испугался или голова закружилась, вот и сполз по стеночке. Близнецы его подхватили, унесли наверх, в ничейную комнату. Пульс-дыхание-сознание, всё проверили, скоро в себя придёт. Юра сказал, что идите, не толпитесь, он до ужина тут посидит, подежурит – и показал толстенную книгу с закладкой в самом начале. Гошка такую месяц бы читал, наверное. А Юра за вечер может, если его не отвлекать.

3

Веник скоро уехал, с Долькой не попрощался. Да он с ней и не здоровался вообще-то.

Пока разбирались с коротнувшим хронометром и укладывали новенького, снаружи начался дождь, тёплый, но долгий, скучный. Мокрые сосны стали похожи на ёршики для бутылок. Долька распахнула все окна, но вонь от жжёной пластмассы не выветрилась, а смешалась с ароматом мокрой земли, сосновых иголок, лесных цветов…

Наверху запах горелого был меньше. Поэтому они и ужинали здесь, в большой комнате, у распахнутого окна. Оно выходило на крышу галереи. Видно было, как вода стекает вниз по черепице. Поели, оттащили вниз посуду, снова собрались вместе, как всегда бывает в дождь. Разбредаться по комнатам не хотелось, а нового кино не было. Валялись на ковре, шуршали конфетными фантиками, играли в длинную, почти бесконечную словесную игру, которую однажды не то вспомнил, не то изобрёл Юрка.

Сам Юрка, естественно, играл и читал, одновременно, как всегда. И выигрывал. А Некрасов, который обычно отвечал раньше всех и подгонял других, сегодня молчал, сбивался и потому вылетел в первом же раунде. Посидел в углу дивана с обиженным видом, потом попробовал незаметно слинять. Макс с Долькой сразу засекли, в четыре глаза, и заинтересовались, на два голоса:

– Гоша, ты куда?

– Не всё ещё сегодня раздолбал?

– Я хотел на новенького посмотреть…

– Дятел, а вот нафига?

– Гош, да оставь ты его в покое.

– Ну, мне интересно.

– Сиди уже…

– Надо будет – сами разберёмся. Макс, давай ты до полуночи подежуришь, а я до утра? Или наоборот.

Стемнело, а дождь всё шёл, не прекращался. Все разбрелись спать или делать вид, что спят. Максим сел с гитарой в коридоре, прислонился к дверному косяку. Рассматривал своё отражение в тёмном стекле галереи. Тренькал на одной струне. Звук метался по дому. Дольке он напоминал крики чаек. Бабушка говорила, чайки – это души погибших моряков. И поэтому у них на крыльях чёрные траурные повязки. Долька не любит, когда чайки орут. И когда Максим вот так гитару мучает. Она не выдержала:

– Ну, что ты их дёргаешь, как кота за хвост? Глупо же.

– На себя посмотри. Бегаешь за ним, как дура, – Максим потянул струну. Гитара охнула, ей было больно.

Они сидели вплотную, касались друг друга плечами, коленями.

– Макс, знаешь, как мне фигово было, когда мы сюда попали? Тихо, как в гробу, планетка пустая. Ты мрачный, на меня вообще не смотришь. Вене обратно пора, а я в него вцепилась, как мартышка. И не знаю, чего больше боюсь – с тобой вдвоём оставаться или того, что чужая планета…

– Ну, теперь-то не боишься?

– Не перебивай. Ты куда-то свалил, а меня Веня спрашивает: «Сколько лет было Адаму и Еве, когда они оказались на Земле?» И я говорю не задумываясь: «Шестнадцать». И всё, перестала бояться. Потому что они были как мы.

Максим поморщился. Долька подождала, потом спросила:

– А ты себя в первый день помнишь?

– Нет, – Максим снял с колен гитару. Поставил её вертикально, между собой и Долькой. Щит. Ограждение.

– Тогда я тебя тоже не помню…

В окна галереи лупил дождь. Капли звенели о жестяной подоконник – будто с неба мелочь просыпали.

– Знаешь, почему меня Долорес зовут? Дед захотел. У него одноклассницу так звали. Она была настоящая испанка, дочь революционеров. Она потом из Союза уехала. Дед её всю жизнь любил. Думал, дочку так назовёт. А у него сын родился. Мой папа. И тогда дед…

– А ты знаешь, как «Долорес» с испанского переводится? – перебил Максим. – Вообще-то «боль», «беда»… А виа Долороза – это улица, по которой Иисус с крестом на Голгофу шёл.

– Вот видишь. Меня на самом деле Беда зовут. Вы все – Долька, Долька… А я – Тяжкая Доля…

Макс вскочил, взвалил гитару себе на спину. Сделал вид, что бредёт, изнемогая под тяжестью.

– Кто ещё дурак-то? – спросила Долька. – Как дитя малое.

– Да тебе же нравятся дети малые, – огрызнулся Макс. – Весь этот детсад. Кашу варила, деток кормила. Так и будешь им всю жизнь коленки штопать?

– Ага. Всю вечность. И штопать, и спать укладывать.

– Эксперимент века! Операция «Детки на планетке»!

– А какие варианты?

– Рапорт написать не хочешь? Раскаялась, осознала, отработала… Восстановите в той же должности. Что, трудно?

Долька не дослушала, прижала ладони к ушам, мотнула головой. Сказала твёрдо:

– Да, трудно. А вдруг я ещё хуже сделаю?

– Ну, сделаешь и сделаешь. Все мы люди, все мы ошибаемся… Переделаешь потом. Первый раз, что ли?

– Не первый. И ты никогда не ошибался. И…

Она хотела сказать – то важное, про что они уже спорили. Но Макс отошёл к окну, перекинул ноги через подоконник. В свете лампы сосна за окном была красивой, трещинки на коре напоминали иероглифы. А белки ночью спали.

Конечно, был и другой вариант. Когда Долька сказала, что больше не может на вылеты, ей предложили решение, предусмотренное программой. Хочешь выйти из эксперимента – выходи. Тебя вернут в твою реальность, на то же место, откуда взяли. Во время перемещения очищается ментальный канал, пребывание на планетке стирается из памяти. И ты продолжаешь жить с того же места, как ни в чём не бывало.

Но для Долькиной личной реальности слово «жить» неприменимо. Поэтому – детки на планетке, без вариантов.

4

Из всего, что Женьке говорили в тот день, он запомнил только одно: на вопрос ему не ответили.

Пал Палыч долго молчал, а когда вроде собрался что-то сказать – вдруг замигал свет и комната вся как будто завибрировала. Лохматый Макс сразу вскочил, сказал Женьке:

– В рабочем порядке. Давай в темпе, – и, мотнув головой, пошёл куда-то в угол.

Женька увидел, что у Макса футболка на спине была в велосипедной смазке, сбоку цепь чётко отпечаталась. Может, он чинил велосипед, когда его сюда позвали?

Там в углу оказалась другая дверь, низкая, металлическая. Женька её заметил, только когда Макс открыл. За дверью была чернота. Потянуло тёплым чужим воздухом.

– Ты же главное понял? – спросил Макс. – Руку давай.

Женька машинально подал руку. Макс дёрнул его к себе, подхватил – ловко, привычно, будто сто раз так делал, и внезапно прыгнул в тёмную пустоту.

…Кроме Женьки, тут было ещё восемь человек. Самый громкий – кажется, Гошка, потом большой Юрка, молчаливые близнецы Сашка и Серый… Один из них заикался, но кто именно – Женька сразу не запомнил. Девчонки ещё были, Ирка и Людочка. И Долорес – самая старшая, невысокая, аккуратная, голос как у взрослой. Но все звали её Долькой, как маленькую.

Женька не успел испугаться, когда Макс выпрыгнул с ним из кабинета Пал Палыча. Точнее, уже не было сил лишний раз пугаться. И так слишком много всего.

Макс и Долька сказали, что это такая планетка. Ну, искусственная планета, небольшая. И все они тут живут. Эксперимент, как и говорил Пал Палыч.

То, что показали Женьке, было похоже на летний лагерь. Дом – двухэтажный, не очень большой. Не как школа, нормальный. Наверху десять окон, внизу шестнадцать, Женька сосчитал автоматически. Ещё заметил, что везде занавески разные, в каждом окне свои. В школах так не бывает. Крыша оранжевая, яркая. Может, она такой яркой выглядит, потому что небо слишком синее?

На втором этаже балкон, возле него сосна. Так близко, что кажется, сосна – тоже часть дома.

Тут вообще сосен было много. Высоченные. На одной, в развилке, торчал велосипедный руль, на другой, высоко в ветвях, блестело колесо. Непонятно, как его туда закинули.

Женька сначала думал, Макс с Долькой его разыгрывают. Какая ещё искусственная планета? Как её можно всю обойти за день?

Максим сказал:

– Садись на велик и проверяй. К утру вернёшься.

– Ага, конечно. Вот сейчас меня отсюда выпустят!

Максим пожал плечами:

– Кому ты тут нужен, кроме нас? Гуляй на все четыре стороны.

Женька переспросил у Дольки. Она ответила, что гулять можно сколько влезет. Сразу повела его за велосипедом. Даже не узнала, умеет ли Женька кататься.

Гараж был в подвале – огромный. Там стояло велосипедов сто. Самые разные. Горные, гоночные, обычные.

Долька спокойно сказала:

– Бери любой, какой на тебя смотрит.

У Женьки дома так дед говорил, про пирожки и апельсины. «Какой на тебя смотрит». И тут до Женьки дошло: это на самом деле. И дом, и те, кто в нём живёт. Ему тут про всё рассказывали так, будто это игра, типа «Зарницы». А это просто такая жизнь. Другая жизнь – не то вместо прожитой, не то вместо смерти.

Когда Пал Палыч объяснял про НИИ, Женька воспринимал это как условия задачи. «Из пункта А в пункт Б вышел поезд». Если Женька решал про поезд, он про цифры думал, а не про запах тепловоза, например. Не отвлекался на детали. Но в гараже Женька увидел ряды велосипедов и вспомнил про коробки с прожитыми днями. Поверил, что это правда. Что он успел вырасти, умер, попал сюда.

Женька произнёс шёпотом:

– Я, наверное, потом покатаюсь.

Долька кивнула, и они пошли обратно. Долька по пути рассказывала, где тут чего. Внизу кухня, мастерская, наверху личные комнаты. Можно одному жить, можно с кем-то. Близнецы, Сашка с Серым, вон вдвоём.

Женька пожал плечами. Если это всё на самом деле, то он тут надолго, с ночёвкой, даже, наверное, ещё дольше? Навсегда?

Стало тошно и захотелось спрятаться ото всех. Как в школе.

Долька показала, где тут можно руки помыть, ну и вообще.

В предбаннике на стене висело зеркало. В нём было Женькино обычное отражение, с оттопыренными ушами. Никифоров Женя, двенадцать лет, хочет стать математиком. Хотел, но не стал.

В коридоре голос Макса спросил, куда дели новенького. Голос Дольки что-то ответил. Потом в умывалку вошли две девчонки, Ира с Людочкой. Ира по возрасту как Женька, Люда – малявка из началки. Ирка в кудряшках, Людочка тёмно-рыжая. Ирка смотрела на своё отражение. А Люда – на Женькино, он в зеркале заметил. Она тоже заметила, что он заметил.

Ира ей говорит:

– Людочка, заколку подержи.

А эта Люда вдруг убежала. Ира глянула на Женьку так, будто хотела переодеться, а он мешал. Тут Долька из коридора крикнула, чтобы Женька не копался и шёл с Максом в мастерскую. А то они до ужина не управятся. И Женьке сразу захотелось есть.

– Дятел, ты готов? Пошли давай, раньше сядешь – раньше выйдешь.

Женька шёл следом за Максом по коридору и думал: если он неживой, почему голодный? Может, он что-нибудь другое теперь любит? Например, печёнку. Или вообще кипячёное молоко?

И тут у Женьки над головой что-то взвыло. Отчаянно, механически, страшно так. Замигали лампы. Из-за двери с надписью «Мастерская» повалил бурый дым. Оттуда выскочил тот, которого, кажется, звали Гошкой, он орал – не то с перепугу, не то от восторга.

С потолка вдруг полилась какая-то пена. Потом она отключилась. А потом отключился и Женька. Сполз по стенке, прямо там, где стоял, не слышал чужих криков.

– Да выруби ты эту падлу!

– Огнетушитель где?

– Некрасов, я тебе голову откручу!

– А я вообще ничего не трогал!

– Эт-то че-чего-го-го-горело?

– Хронометр замкнуло, чего ж ещё-то…

– Ты зачем его трогал? Гош, тебя Палыч убьёт. Ира, окно открой!

– Не убьёт. Мы неубиваемые.

– Да вас тут всех душить надо было в зародыше!

– А чего сразу всех!

– Доль, тут новенькому плохо.

– Да вижу, не слепая. Сашка, Серый, помогите дотащить. Спокойный вечер, ёлки…

– Ничего страшного, после первого перемещения всегда тяжело. А тут ещё этот… Гошка, цыц, вали отсюда, – говорил над Женькой чей-то спокойный голос. – Ага, слышишь меня? Лежи, лежи. Это я, Юра. Всё нормально, тебе от перегрузки плохо стало, нервы сдали. Бывает. Ты отдохни теперь, полежи. Комната вся твоя, если хочешь. Поужинать тебе принесём. Там Гошка короткое замыкание устроил, балбес, в честь твоего приезда. Но это не опасно, всё починят…

Женька хлопал глазами, ничего особо не понимал, думал, что спит внутри сна. Потом правда уснул, но его разбудила Долька – принесла к нему в комнату тарелку гречневой каши и стакан киселя, накрытый ломтиком белого хлеба, поставила на тумбочку. Женька в два глотка выпил кисель, потом впал в какое-то странное состояние. И всю ночь не знал, спит он или нет, соображает или нет, живой или нет…

5

Он проснулся очень рано. Сперва показалось, что вообще не спал. Потом – что так и не проснулся. Чужая, незнакомая комната. Просторная, солнечная. На оранжевой стене тень от сосны. На спинке кровати – смутно знакомая одежда. Не школьная форма, а другая какая-то. Футболка, куртка, комбез… Это из того сна, где Женька попал в иное измерение, в какой-то тайный лагерь школьников-инопланетян. Не то в специнтернат, не то в лесную школу. Не то в отряд разведчиков… Там интересно было… Было? Или осталось?

Спятил он, что ли?

Женька сел на кровати – рывком. Так, будто дёрнулся к будильнику, – безжалостно. Быстро. Чтобы проснуться, прекратить нормальное, безопасное, личное существование.

Дёрнулся, сел… Тень на стене покачнулась. Сейчас качнётся потолок, пол, стены начнут убегать вверх – такое было однажды в школе, когда Женьку довели… Ну, вот, сейчас мир закружится, исчезнет и станет обычным, школьным, страшным и безнадёжным. Или обернётся белым, стерильным, больничным… Или вообще ничем… Ему ж там говорили про жизнь после смерти. Это она?

Бред. Чушь.

Нервный срыв.

Сон, который должен однажды прекратиться. Когда Женька в этот сон поверит окончательно, тогда всё и закончится.

Женька чертыхался и на всякий случай губу прикусывал – чтобы боль выдернула его в реальность. И одновременно одевался, и глотал холодный чай из большущей кружки, которая откуда-то взялась на тумбочке. А ещё он помнил, что будет за дверью. Коридор, потом большая комната с окном во всю стену, потом лестница, а в самом низу – гараж с велосипедами.

По пути Женька никого не встретил. Ну, так оно и бывает, когда не на самом деле. Пустой коридор, тихо… Будто это декорация, только вот запахи настоящие. И ещё…

В гараже была распахнута дверь. А за ней – солнце, трава зелёная, сосна… Мираж? Галлюцинация? Или вообще наркоз?

Женька вышел из гаража. Солнце шарашило вовсю, смолой пахло, цветами и горелым пластиком. А трава была живая, рвалась в пальцах. И шишки царапались…

Женька смотрел, как белки вдоль стволов мелькают, дрожат хвостами. Как облако подплывает к сосне, и кажется, что оно сейчас на иголки напорется и лопнет. Но облако ушло, освободило место солнцу…

Это солнце? Они говорили, мы на искусственной планетке. В космосе? В параллельном мире? Белки какие-то, шишки сосновые.

Снова стало странно – будто он здесь секунду назад оказался. Это реально я? Вот прямо здесь? Но как?

Нет, хватит. Если это сон, то пора просыпаться. А если не сон, то…

Он вернулся в гараж, схватил велосипед – тот, что был ближе всего, – повёл его так, будто собирался передним колесом что-нибудь раздавить.

И сразу же – так и знал! – услышал за спиной:

– Эй! Ты куда?

На Женьку изумлённо смотрел этот… Тоже из сна. Как его? Гошка, вот. Некрасов. Тот, который вчера устроил то ли взрыв, то ли пожар.

– Ты чего, летать собрался? Первый раз? А ты умеешь? Я тебе сейчас всё покажу. Стой тут, никуда не уходи.

Когда на Женьку кричали, он всегда замирал. Только потом дошло, что этот крик – не злобный, а наоборот.

Гошка подошёл к одному велосипеду, протянул руку, но брать не стал. Как будто почему-то передумал. Подошёл к другому, чёрному. На раме у него, Женька заметил, была прикреплена яркая жестяная галочка – буква «V».

Некрасов сел на велосипед, крутнул педали и, прошуршав пару метров по сырому асфальту, приподнялся над землёй и поехал по воздуху.

Это было уже слишком.

Некрасов совершенно спокойно держался в воздухе. Сверкал рулём и спицами, наматывал вокруг Женьки медленные круги и небрежно-небрежно говорил, что ну да, можно летать, на море слетать, да, тут море на том конце планетки, вообще вот так всё. Выделывался. И совсем ничего не боялся.

– Смотри!

Гошка отпустил руль, растопырил руки и пролетел над пригорком. Так низко, что роса испуганно брызнула во все стороны. Приземлился. Разрешил Женьке ощупать велосипед – поискать тайный механизм.

Женька ничего не нашёл, попробовал сесть в седло. Сразу упал. Гошка сказал – бывает. Вон, Людку тоже сперва учили просто держаться на велосипеде. Не в воздухе, на земле. Она, конечно, пищала, а потом как рванёт вверх! От испуга руль выпустила, грохнулась, но не сильно. Короче, Людка нормально летать научилась раньше, чем ездить. А руль – вон он там, в сосне висит, видал?

– Да как они летают-то вообще? – Женька отпустил велосипед, присел на край взлётно-посадочной полосы.

Гошка сел рядом. Под сосной блестела рыжая хвоя. Две белки копошились в куче игл. Одна по-нормальному, а вторая закопалась в хвою так, что только серый хвост торчал снаружи.

– Велики летают, потому что летают! Не играл, что ли, так никогда? Ну, когда кричишь: «Чур, я лётчик!» Когда велик как самолёт, а ты как штурман?

– Не играл.

– Неважно. В общем, в эксперименте надо, чтобы мы умели летать. И всё. Нам трудно, что ли!

Женька вспомнил свою нынешнюю классную, Марину Генриховну. Она тоже так говорила: «Если мне надо, чтобы вы принесли макулатуру, вы пойдёте и принесёте. А если мне надо будет, чтобы вы с крыши прыгнули, вы пойдёте и прыгнете».

Женька разозлился:

– А что ещё им надо, чтоб мы умели?

– Соль передавать!

– Какую соль?

– Ну, анекдот такой. Про смысл жизни. Человек после смерти спрашивает Бога: «Скажи, в чём был смысл моей жизни?» Бог говорит: «Помнишь, однажды тебя в столовой попросили соль передать?» – «Ну, помню. И что?» – «Вот в этом!»

Анекдот был странный. Женька не улыбнулся. Мысль цеплялась за смысл жизни, Марину Генриховну и тот вопрос, на который Женьке не ответили.

– Просто езжай давай, – сказал Гошка. – Давай как я.

И взлетел.

Женька кое-как поднялся в небо, попробовал снизиться, потом подняться. Черепица на крыше слилась в рыжую заплату. Стало совсем страшно.

Он даже дышать боялся. Пальцы взмокли. И очень хотелось нос почесать.

– Ногами работай! А то навернёшься! – орал Гошка.

Они кружили над соснами. Гошка поднялся повыше, потом резко пошёл вниз.

– Жень! За мной не повторяй!

Гошка начал спуск. Он обматывал главную сосну по спирали. Педали почти не крутил. А когда до земли оставалось метра полтора, развернулся. Так резко, что опавшие сосновые иголки с земли вспорхнули. Взлетел вверх! Сбросил скорость, подлетел так близко, что до него можно было рукой дотронуться.

– Нравится?

– Впечатляет, – Женька не спеша объезжал макушку сосны. Смотрел на шишки.

Смысл жизни, значит. «Если мне надо будет, чтобы вы с крыши прыгнули…» Человек после смерти. «Чур, я лётчик!»

Гошка снова взлетел над соснами, медленно прокручивал колёса, сверкал спицами на солнце.

Женька вцепился в руль, дёрнул переднее колесо вверх, резко надавил на педали…

6

– Дебилы! Оба!

Макс вклинился между ними, загасил скорость, дотащил оба велосипеда до земли на своём, как на буксире. Приземлился на пригорок – с грохотом и лязгом. И теперь держал Женьку за ворот футболки, как щенка за шкирку.

– Гастелло, блин! Разбиться захотел?

– А что?

– Сперва падать научись. Дятел, ты бы не разбился. Даже инвалидом бы не стал. Мы же неубиваемые. Это жизнь после жизни. Понял?

– Неубиваемые? А что мне тогда тут с вами делать?

…В мастерской до сих пор пахло горелым. Рядом с железным, похожим на большую холодную плиту хронометром стояли песочные часы. Они были совсем огромные, выше Женьки. Колбы – как банки для компота. Песка хватало надолго.

Возле часов – кресла, диван. Надо сесть и замереть. Шелестят секунды, серой струйкой убегает время.

Женька сидел напряжённо, словно в кабинете стоматолога. Но потихоньку выдыхал, успокаивался. Ловил суть. Долька с Максом тоже разглядывали песчаный ручеёк, как будто первый раз его видели. Время текло, Женька за ним следил.

В окне – ветка сосны, на ней белка с дымчатым хвостом. Тишина.

Женька разглядывал неторопливый песок, а Максим с Долькой объясняли, что тут к чему. Говорили чётко, но тоже неторопливо. Так информация лучше запоминается.

В общем, сперва в НИИ научились отматывать чужие прожитые жизни и выяснять, почему у человека ничего хорошего не получилось, а потом придумали, как таких людей из прожитых жизней вытаскивать…

– Тут все, значит, вытащенные? Ну, на планетке этой?

– Кроме куратора. Ну, Вениамина Аркадьевича, ты его видел же.

– И у всех жизнь… ну…

– Не сложилась. Да.

Максу не хотелось, чтобы Женька спросил про свою жизнь. Реальная биография у Женьки была такая, что… Палыч говорил, она даже в учебниках есть. Только не уточнил, в каких. По криминалистике? По истории? По психиатрии?

– Жень, знаешь, некоторые мечтают никогда не взрослеть, чтобы вечное детство, – сказала Долька. – У тебя сбылось.

– Я, может, хотел, чтобы оно побыстрее кончилось, – мрачно ответил он.

– Ерунды не говори, – отрезал Макс. – У меня вот, если хочешь знать, кончилось. Это что там – чайник, что ли, свистит?..

Долька понимающе усмехнулась, поднялась, вышла за дверь. И тогда Макс рассказал.

Ему было шестнадцать, когда его сюда забрали. Тоже вызвали, стандартно: вышел из одного места, вошёл в другое. Только там, откуда Макс вышел, были… ну, уроды. Которым Макс помешал – просто фактом своего существования. Потому что он «чёрный». Ну, непонятно, что ли?

Женька неопределённо кивнул.

Макс поздно вечером ехал в электричке, с гитарой. И вошли эти… четверо. Старше Макса, пьяные или укуренные. А может, то и другое. И в вагоне, кроме него и этих четверых, больше не было никого. Они, как вошли, сразу начали до Макса докапываться. Он сперва молчал, потом понял, что сейчас поведётся и от него точно не отвяжутся. Схватил гитару, в тамбур выскочил, хотел дверь рвануть в соседний вагон… А она заперта. А их четверо, и он для них «чёрный»…

А потом дверь вагона всё-таки открылась, и там – темнота. А потом уже НИИ. И хроника оставшейся жизни – на несколько минут.

– Вот такие дела, Жень.

– Так ты теперь мёртвый, да?

– Сам ты мёртвый, дятел! – Макс щёлкнул Женьку по носу. Легонько, чтобы не больно было. – Чувствуешь? Ну, и я тоже.

Помолчали.

Макс сидел, смотрел на огромные колбы. Песчинки привычно утекали в бесконечность. Часы не пострадали. Это только хронометр сгорел, да и то изнутри. Может, оно и к лучшему сейчас – у Женьки-то история не слаще Максовой. Даже наоборот. Но аппарат скоро починят. И Женьке всё равно придётся узнать о себе правду. Трудно ему будет.

Ведь и Максу тоже трудно было, и сейчас бывает. Он тоже не железный. Да, ему нравится исправлять прошлое, реально. Но всё равно – это дикая ответственность, и на отходняке выматывает так, что мама не горюй. А вот живут же обычные люди без этого всего, никого не спасают – просто живут…

7

У тех, кто в эксперименте, внешне всё как у обычных людей: они чувствуют голод, устают, мёрзнут, психуют, спать хотят, боятся прыгать в небытие. Просто они неубиваемые. Выживут в любой ситуации.

– А другие сюда тоже так попали? – спросил Женька Макса. – Как ты?

– По-разному. Ты особенно-то не выясняй, не всем приятно.

– А ты мне зачем про себя рассказал?

– Мы же свои.

– Братья и сёстры, – сказала Долька, входя с чайником. – Сиблинги мы. Слово такое.

– То есть… как семья, что ли? – не понял Женька.

Кажется, он глупость спросил. Потому что оба, и Максим, и Долорес, усмехнулись. Но не с радостной злобой, как в школе было, а иначе. Как именно – Женька не понял. Удивился, что мысль про школу просто скользнула в голове, легко, как песок в этих странных часах… Без страха, без ледяной жаркой ненависти, без той безнадёги, которая даже во сне не отпускает, оборачивая обычный сон кошмаром про Рыжова и прочих… Сейчас мысли были лёгкие, спокойные, словно бы и не Женькины. Он вдруг вспомнил, что читал где-то про людей, которые никак не могут проснуться. Им кажется, что они живут, работают, даже стареют и умирают, а на самом деле у них летаргический сон… До окончания школы, например. А что, неплохо же?

– А это с какой семьёй сравнивать. Если вон с моей, или с её, или с некрасовской… Дятел, мы лучше, чем семья! Сам скоро поймёшь.

Женька не ответил, и Макс говорил дальше. Вытащил из кармана ножик – тонкий, длинный, блестящий, складной – и щёлкал им, и крутил в пальцах, и иногда стучал лезвием по столешнице. Женька смотрел на ножик, чтобы не встречаться с Максом глазами.

Сиблингов не просто так из этих неудачных жизней вынимают. Они теперь сами могут в чужое время попадать – в прошлое или в будущее, чужие жизни отлаживать. Это серьёзная ответственная работа. Как у агентов, у разведчиков, у…

Макс запнулся, подбирая слова. Потом щёлкнул лезвием.

– В общем, мы – спецпроект. Таких, как мы, вообще нигде больше нет, ни в прошлом, ни в будущем.

Их работа называется «вылеты». Каждый вылет – это отдельный случай, который тебе надо исправить. Какая-то жизненная ситуация, которая может плохо кончиться. А ты вмешиваешься и изменяешь обстоятельства. И ситуация развивается по-другому, в правильную сторону.

– То есть можно Гитлера убить? – сразу спросил Женька. – И тогда войны не будет?

– Не факт, – серьёзно ответил Макс. – Слишком много обстоятельств. На месте Гитлера могла бы оказаться другая сволочь. И если война, так не одна же тварь её устраивает. А всех так сразу не вычислишь и не…

– Не нейтрализуешь, – подсказала Долька. – Пал Палыч говорил, на Западе были такие эксперименты. Пытались исправлять большую историю… но нет, только хуже стало.

– Так что мы пока по мелочам, – усмехнулся Макс.

Вылеты у каждого свои, одиночные или с кем-нибудь, по особому графику, не очень часто. На каждый вылет работает куча институтского народу: выставляют координаты, просчитывают варианты, разрабатывают легенды, готовят спецоперацию, короче.

Кроме вылетов, у сиблингов ещё учебные занятия бывают, теоретические и по матчасти, когда рассказывают, как и что на вылетах делать, чтобы всё прошло хорошо. На школу не очень-то похоже, но учить приходится много… И задачи решать… разное там.

И иногда ещё экскурсии, когда тебе ничего исправлять не надо, а просто ездишь и смотришь, как люди раньше жили или в будущем живут. А ещё у них своя планетка, без взрослых. Без воспитателей. Без учителей.

– С Веником зато, – хохотнул Макс.

– С Вениамином Аркадьевичем, – поправила Долька.

Тут такое место, специально для них – не живых и не мёртвых. Ну, то есть они реально такими считаются, а расти-то всё равно могут, просто очень медленно – только на вылетах. Пока ты делом занят – ты растёшь.

А на планетке время течёт иначе. Как именно – ну, трудно объяснить.

Когда дошло, почему здесь так тихо, Женьке стало жутковато. Планетка – искусственный спутник, большой стеклянный шарик или вообще другое измерение. Условное время, в котором он есть. А больше – его нет нигде. Тишина, как на кладбище.

– Я чай не буду, – сказал Женька. – Спасибо.

8

На балконе второго этажа – два пинг-понговых стола и пять скамеек. Под балконом росла сосна. Большая. Если встать на спинку угловой скамейки, можно подтянуться и забраться на нижнюю ветку. Постоять на ней, как канатоходец. А потом лезть вверх, собирая смолу на ладони и штаны…

На сосне был домик. С балкона к нему добираться не очень удобно, зато классно подлетать по воздуху. Сидеть там, пристроив велосипед между гигантскими ветками.

Домик когда-то построили Максим с Долькой, вдвоём. Максим называл его «скворечник», а Долька – «бельчатник». Иногда там кто-нибудь прятался от всего белого света. Например, Женька Никифоров сегодня днём…

Что-то у него произошло с утра, а потом отсиделся в домике – и ничего. Вместе с остальными пришёл кино смотреть, хохотал. Тут дисков не очень много, они фильмы наизусть знают. Но это фигня. Для всех, кроме Юрки, главное в фильме – комментарии и кто первый успеет над героями пошутить. Ради этого и смотрят. А то в одиночестве скучно.

Юрка, правда, от одиночества никогда не страдал. Какое одиночество, когда есть книжки… Наоборот – хорошо, если никто не мешает.

А если читать темно, то можно наблюдать за всеми. Другие люди – они же тоже как книги. Или как кино. Всякий раз можно понять, что и почему с человеком происходит.

Ну, только вот с близнецами не очень понятно. Они такие… вдвоём и сами по себе.

Сашка и Серый разговаривали между собой чаще, чем с остальными. Иногда отдельными словами, как шифровками. Вроде по смыслу не поймёшь, а всё равно знаешь: это у них воспоминания.

У близнецов прошлое было общим. Счастливые. У них в два раза больше шансов ничего не забыть. Если они, конечно, хотят помнить свою жизнь. Жизни. Что именно не случилось у Сашки с Серым, Юра не знал. Но быть близнецами-вундеркиндами – это, наверное, в два раза тяжелее. Особенно когда ты с братом всю жизнь, а потом вдруг – хлоп… И ты один. И даже не ты, а как будто половина тебя. Страшно об этом думать.

Хотел бы Юрка точно знать, кто пишет людям сценарии их жизни…

Небо стало сиреневым, в галерее зажёгся свет. А на балконе за пинг-понговыми столами рубились в морской бой. Играли шестеро. Максим с Юркой, Ира с Людочкой, Женька с Гошкой. Сумерки мешали, но в дом идти никому не хотелось. Пахло смолой и котлетами. Сухие иглы сыпались на зелёные столешницы, на листки с «боями».

Играли сурово: тридцать три буквы по горизонтали, столько же цифр по вертикали. И кораблей по тридцать штук на каждого. Можно одну партию до ночи тянуть.

– Рэ двадцать!

– Правильно говорить не «рэ», а «эр».

– Ирка, ты зануда!

– Мимо! Твёрдый знак три?

– Я подумаю… Так, ю тридцать два было уже?

– А ты что, не отмечаешь?

– Отмечаю. Но тут не видно, это точка или крошка прилипла.

– Гошка-крошка! О, я тоже рифмовать умею!

– Вэ один.

– Ранен!

– Вэ два.

– Убит.

– Макс, а тебе не страшно так играть? Ранен, убит… Тебя же самого убили, – Женька поднял голову от отгороженных книгой листков.

Игры прервались. Максим замер.

Женька тоже замер. И Гошка. А потом Людка вдруг крикнула:

– Ща четыре!

– Мимо! – быстро сказала Ира, не заглядывая в собственный листок.

– Нет, не страшно, – пожал плечами Максим. – Обидно. Так хорошо корабли расставлял, семипалубник спрятал как следует… А Юрец меня с полпинка разносит в щепки!

Женька промолчал.

– Бэ семь! – закричал Гошка. – Я говорю, бэ семь, вы глухие, что ли?

– Завтра доиграем!

– Завтра лучше заново.

– Я там заколку уронила! Найдёнов, копыта убери! А лучше сам подними.

– Ирка, ты меня доконала. Скрипишь, как бабка старая!

– Вон она, за шишкой. Ну, блестит же! Ты что, не видишь?

– Гош, спроси у Дольки, ужин скоро?

– Дуб, тебе лишь бы пожрать! – огрызнулся Гошка. Но всё-таки ушёл в коридор, заорал так, что в галерее стёкла звякнули: – Доль! Мы голодные!

И побежал на кухню. Остальные тоже засобирались. Максим сидел на месте.

– Мы с Женьком не закончили ещё. Ы тридцать три!

– Ранен, – Женька склонился над клетчатым листочком, перечеркнул «пробоину».

Юрка не слушал, что они говорят, но ему казалось, что он такую книжку уже читал.

9

Когда ужинали, на проходной зазвонил телефон. Долька чертыхнулась, вышла из кухни. Через минуту вернулась:

– Макс, тебя. Женьку тоже.

Максим сразу запихнул в рот целую котлету. Женька подумал, что, наверное, ему тоже надо быстро доесть. Он схватился за стакан тёплого компота. Закашлялся. Ирка стукнула его по спине. Люда завернула в салфетку две горбушки, протянула.

– Быстрее давайте, – торопила Долька.

– Сейчас, – промычал Максим. – Жень, ты не будешь? Я тогда за тебя.

Женька встал. Показалось, что его сейчас вызвали отвечать по нелюбимому предмету. Юрка отодвинулся, дал пройти. Остальные сидели на своих местах. Ели гречку, запивали компотом. Звякали вилками о тарелки. Там был узор из слова «Общепит». На каждой тарелке слово повторялось четыре раза. Буквы были коричневые, как гречка.

За спиной брякнуло и посыпалось что-то стеклянное. Долька заворчала:

– Гош, ты бы ещё в этот компот нырнул!

– Он сам, – отмахнулся Некрасов.

– У тебя всегда всё само. Люда, дай ему веник. Ир, занавеску задёрни, а то сидим, как на юру.

Макс вышел первым, Женька за ним. Уходя, услышал, как Ирка говорит:

– Серый, передай, пожалуйста, салфетку.

– П-пожалуйста!

Женька был уверен, что заикается не Серый, а Сашка.

С-салфетку! Хорошо, хоть не с-солонку!

Зачем их в институт позвали? Вдруг Женьку всё-таки решили вернуть обратно? Или «обратно» не бывает? Вдруг будет хуже, чем здесь? Но Женька не очень-то верил в смерть после смерти.

Женька боялся, что опять придётся падать, как тогда с Максом, в открытую дверь. Но на проходной, за дверями шлюза, их ждал лифт. А что, так можно было?

В кабине пахло тёплым металлом. Под тусклой лампой заблестело длинное коричневое сиденье, как в вагоне метро. Но жёсткое, будто деревянное! Женька не знал, что оно твёрдое такое. Плюхнулся с размаху. Макс не стал смеяться, сидел задумчивый. Он нацепил зачем-то тёмные очки. Кажется, нервничал. Опять вертел в руках ножик. Вроде бы лезвие сверкнуло – Женька не успел рассмотреть. Интересно, чего Макс боялся – лифта или Пал Палыча?

Двери захлопнулись, пол затрясся. Казалось, они сидят на качелях, которые то взлетают вверх, то возвращаются. Хорошо, что недолго. Когда выходили, Женька наконец заметил: в лифте нет ни одной кнопки. А снаружи нет кнопки вызова. Как в дурдоме, где все двери без ручек.

А вдруг он всё-таки сошёл с ума и на самом деле давно торчит в психушке, а сам думает, что в научном институте, на другой планетке и немного на том свете? Женька не знал – долго ему ещё сомневаться в том, что вокруг? Это альтернативная реальность или бредятина?

Они оказались в том кабинете, куда Женька шагнул из своего класса. Вчера? Или много лет назад? Тут время какое-то непонятное. На планетке летний вечер, а в институтском окне – серый зимний день. А в жизни вообще был октябрь.

Пал Палыч снова сидел за столом. Пролистывал бумаги в пухлой папке. Молча махнул рукой. Они сели. Макс устроился напротив, Женька – наискосок, ближе к двери.

На Пал Палыча смотреть неловко: такой важный, строгий. В тот раз он Женьке показался огромным, а сейчас видно: не высокий – просто толстый. Но даже толщина у него какая-то грозная. Или нет, не строгий. Просто серьёзный.

– Ну, как, Евгений Никифоров? Ориентироваться начал? Как самочувствие?

Женька собрал все силы и ответил:

– Нормально.

Пал Палыч кивнул, улыбнулся и посмотрел на Макса. А Макс – на него.

Женька понял, что ответил правильно. По нелюбимому предмету, но правильно. И сразу стало спокойно. Страх не исчез целиком. Но Женька уже выпрямился. Смог посмотреть не только на старые газеты, но и Пал Палычу в лицо.

– Летать уже научился?

– Он сегодня тренировался, – подсказал Максим.

– Ты его тренируешь?

– Нет, Егор Некрасов.

– Получается? – Пал Палыч смотрел на Максима.

– Относительно, – Макс пожал плечами. Словно сигнал подал.

Женька подхватил:

– Я на велосипеде раньше не умел кататься.

– У него с координацией проблемы, – снова подсказал Максим.

– Можно понять, – кивнул Пал Палыч. – Ну, ладно. У нас вышло недоразумение, Никифоров Евгений. Ты уж прости, хоть мы и не виноваты. Просмотр твой придётся отложить… о, кстати!

В кабинет, коротко стукнув в дверь, вошёл Вениамин Аркадьевич.

– Павел Павлович, дали заключение по хронометру на полигоне. Техника безопасности…

– И кто у нас нарушитель?

– Формально Некрасов.

– Формально?

– Фактически замкнуть могло в любой момент. Некрасов просто оказался рядом.

– Просто оказался, – кивнул Пал Палыч. – Просто Некрасов, – и снова кивнул.

– Пал Палыч! – вмешался Максим. – Некрасов ни при чём! Там и раньше провода коротило.

Женька переводил взгляд с одного на другого. Этот Вениамин… он же тогда на весь дом орал, что надо было всех давить в зародыше! И Макс орал, что Гошке голову открутит! А сейчас…

– Я понял, разберёмся, – Пал Палыч перестал кивать. – Итак, Евгений… У нас эксперимент, не всё идёт по плану. Войди в положение. Твою индивидуальную программу отработаем полностью, как только позволят обстоятельства. А сейчас я тебя вызвал вместе с Найдёновым…

Макс придвинулся ближе к столу. Женька последовал его примеру.

– Про вылеты тебе объяснили же? У Максима срочный вылет. Мы решили, тебе полезно будет посмотреть, как это происходит. Макс, документы посмотрите вместе, – Пал Палыч подвинул к ним раскрытую папку.

Веник двинулся к шкафу у дальней стены. Стал перебирать жестянки с хрониками. Женька и Максим склонились над пожелтевшим листком.

Это была статья из старой «Пионерской правды». Про шестиклассника, который спас малышей. Они жгли костёр в развалинах старого дома, тот загорелся. Балка рухнула, загородила выход. К счастью, мимо шёл с тренировки шестиклассник. Двух дошколят он сразу вытащил, а когда полез за третьим, обрушилась крыша.

На чёрно-белом снимке шестиклассник был тонкошеим и грустным. Будто он заранее знал, что потом произойдёт, и понимал, для чего понадобится фото. Женька перечитал первый абзац. В статье было слишком много вопросительных и восклицательных знаков.

– Павел Павлович, – заговорил из угла Веник Банный. – А где дело Беляева?

– Что, тоже без вести пропало?

– Не могу найти.

– Так мы его разве у ребят забирали? Скажи Долорес, пусть поищет…

Веник Банный кивнул, вышел через ту дверь, которая вела в НИИ.

Тут Максим спросил:

– Прямо сейчас надо?

– Да. Готов?

– Разумеется.

– Жень, спросить чего хочешь? – повернул голову Пал Палыч.

Женьке захотелось пить. Сильно, будто он только что пробежал кросс, километров на пять, не меньше.

– Не знаю. Я просто думаю… Ну, если Макс предотвратит пожар, то прошлое изменится. И будущее тоже изменится. Значит, кто его меняет, тот тоже изменится?

– Дятел! – усмехнулся Максим. – Про коробки на складе помнишь? Если мы прошлое меняем, оно становится другим. Но остаётся прошлым. Мы вперёд движемся. А оно – в сторону. Ну, представь: ты нарисовал на асфальте рожу и пошёл дальше. Далеко ушёл, не знаешь, что с рожей: дождём её смыло или кто-то рога ей подрисовал. Люди не могут посмотреть, как там их прошлое без них, а мы можем. Ничего со мной не сделается. Я же не свою жизнь меняю, а неизвестно чью.

Женька подумал про «неизвестно чью» жизнь того шестиклассника. Жил, в школу ходил, и вот настаёт этот день. Обыкновенный день обыкновенного школьника. Никто ещё не знает, что этот день – героический. И последний…

– Если Макс исправит, то все живые останутся? Это точно?

Макс взглянул на Пал Палыча, а тот на него, потом на Женьку.

– Никифоров Евгений. Ты хочешь лично во всём убедиться?

И Женька понял, что именно этого он хочет.

Они с Максом вместе перечитали вырезки в папке, потом Макс расписывался в каких-то бумагах. Потом Пал Палыч отправил их к реквизиторам:

– Семьдесят девятый год, зима, Урал. Пусть подберут пальто, шапки, обувь там… Как обычно. Только не копайтесь. Реквизиторский цех сегодня до шести, короткий день. Никифорову жилет по размеру – проследи, Максим.

Макс кивнул, поднялся из-за стола, на Женьку глянул – типа давай за мной – и двинулся из кабинета, в ту дверь, которая вела в институт. А там – коридоры, лестницы, везде ходят незнакомые взрослые, некоторые обычно одеты, другие в синих халатах, как у Палыча был… Макс с кем-то здоровался, говорил, что сейчас некогда, ему удачи желали. Он кивал и шёл, быстро, не останавливаясь, не думая, куда поворачивать и подниматься. К двери с табличкой «Реквизиторский цех». Внутри – коридор с высокими зеркальными шкафами, коробки штабелем до потолка, швейная машинка жужжит…

Здесь пахло чем-то типа стирального порошка. Женька пару раз чихнул. И сразу же, будто по сигналу, в коридор выглянула тётка, слегка похожая на какую-нибудь училку или даже завуча. Только спокойная. Не кричала, дала Женьке носовой платок, сказала, чтобы шёл до конца коридора, там примерочные… На Макса глянула, нахмурилась.

– Опять оброс, состригать всё надо.

– Не надо. Буду неформалом. Или кто тогда был? Хиппи? Во, буду хиппи.

Тётка рукой махнула:

– В шапке ты будешь. Иди жилеты принеси, себе и ребёнку…

– Женьке… – не то добавил, не то поправил Макс.

И свалил куда-то. А Женька пошёл в примерочную. Похожая на училку тётка принесла ему туда школьную форму, почти такую же, какой была его собственная. Только эта пахла непривычным, химическим. И была слишком отглаженная, хоть и не новая. Женьку от одного вида тёмно-синей ткани замутило. Тётка не заметила, велела переодеваться, оставила его одного.

Сразу тоска навалилась, и шевелиться не хотелось. Но тут Макс вошёл – без стука, без спросу. У него в руках тоже была стопка одежды, а сверху что-то непонятное, серо-серебряное, то ли куртка сложенная, то ли рюкзак пустой.

Оказалось, что два жилета. Странных, с карманами, нашивками, какими-то шнурками. Один побольше, для самого Макса, второй, значит, Женькин, «по размеру». Женька думал, что его надо надевать под школьный пиджак. А оказалось, что сверху. Жилет оказался очень лёгким, и было не очень понятно, зачем он нужен, от него никакого тепла. Но Женька не спросил. Не хотелось. В голове одна мысль по кругу шла: «школьная форма – школа – будет плохо». Он вздохнул. Видимо, тяжело и очень громко.

Потому что Макс, который сейчас тоже переодевался, в соседней кабинке, сказал невпопад:

– Дятел, да не дёргайся ты так. Первый вылет всегда ерундовый. Тем более – ты же наблюдатель, тебе и делать ничего не надо.

Наверное, он подумал, что Женька боится лезть в чужое прошлое. Макс ни черта не понимал. Но от его слов Женьке стало легче. Потому что нельзя же бояться вообще всего на свете. И Женька сказал, что он в порядке. И застегнул наконец этот проклятущий пиджак, щёлкнул пряжками жилета, завязал шнурки на неудобных, очень тяжёлых ботинках. Засунул в карман штанов завёрнутый в салфетку хлеб. Забрал у реквизиторши пальто, шарф, шапку и варежки, кивнул в ответ на непривычное: «Удачи, мальчики».

А потом начался сам вылет. С прыжка в пустоту – чёрную, тёплую, не похожую ни на что вообще.

Женька сперва перепугался: прыгать непонятно куда. Не то в глубину, не то с высоты. Как в тот раз было, он толком не помнил, его Макс подхватил, и всё, Женька тогда ничего не соображал. А сейчас вот всё ясно. И поэтому страшно.

Макс его дёрнул за руку, резко. И Женька потерял равновесие, не удержался на пороге. Полетел вперёд. Заорал, потому что, когда кричишь, страх из тебя будто выходит, его становится меньше…

Тело вдруг стало лёгким-лёгким, так в воде бывает. Но вода мокрая. А тут вместо неё – воздух, сильный поток. Женьке казалось, что его сейчас унесёт, как воздушный шарик ветром. Но Макс был рядом. Крепко держал, будто утопающего.

А потом поток воздуха стал слабее. Ноги во что-то упёрлись – то ли в дно, то ли в пол. Темнота рассеялась. Они с Максом стояли перед дверью. Надо было нажать на ручку, шагнуть наружу.

– Вперёд, – сказал Макс.

10

Они вышли в нужные место и время из какого-то подъезда. Через пару шагов Женька обернулся. За спиной оказалась пятиэтажка. Совсем как та, где он жил. В прошлом. Позавчера. В «его» окнах были чужие занавески, на балконе незнакомое барахло.

Максим уже свернул за угол. Женька двинул следом. Сразу навалился лютый, ледяной ветер. Пришлось остановиться, застегнуть пальто. А пальцы замёрзли, и пуговицы были неудобные – большие, скользкие. Женька справился с последней петлёй и бросился догонять Макса. На бегу успел удивиться, что изо рта идёт пар.

В чужом прошлом пахло снегом, автомобилями и помойкой.

Максим свернул на тропинку, ведущую вдоль серого бетонного забора. Женька шагал за ним, ёжился. Замечал подробности, на которые никогда в жизни внимания не обращал. Вмёрзшая в лужу газета, скомканный фантик. Густой запах горячего белого хлеба. Видимо, рядом хлебозавод… Реальный. Пусть даже из чужого прошлого. Женьке показалось, что он попал внутрь фильма, играет роль шпиона. Персонажа, у которого только кличка, спецзадание и напарник.

– Макс! Подожди!

Тот притормозил. А когда Женьке до него оставалось метров пять, снова рванул вперёд. Бежать за Максом было трудно, но тепло. И никаких лишних мыслей.

Забор кончился. Впереди была остановка троллейбуса. Провода оттолкнулись от серого неба и запружинили.

Женька вдруг узнал место из чужих воспоминаний. На остановке их герой должен вылезти, пойти через пустырь, увидеть вон тот дом. Вроде ещё безопасный.

Они теперь шагали медленнее. Женька смаргивал колючие снежинки, рассматривал дома. Воровал из светящихся окон чужой уют. В школе горел свет, у второй смены шли уроки. Были видны портреты на стенах, коричневые доски, пальто и шапки в пустой раздевалке. Школа была чужой – в другом городе, в другом времени. В этой школе с Женькой не могло произойти ничего плохого. Хорошего – тоже.

– Уже недалеко, – Макс постоял возле школьной калитки.

Дальше шли вместе. Словно возвращались из школы одним путём. Вместе учиться они не могли: Максим совсем взрослый, Женьке двенадцать. Но вот вместе домой – мало ли, старший брат…

Женька со времён началки не возвращался из школы за компанию с кем-то. Но если бы шёл… Наверное, тоже бы молчал. Радовался, что скоро попадёт домой. Там тепло и нет людей, которые думают, что имеют право к нему цепляться.

Максим вдруг спросил, выдыхая пар:

– Жень, у тебя хлеб остался?

Женька вытащил две горбушки, обмотанные салфеткой. Сразу понял, что голодный. Хотя на этой стороне улицы запах с хлебозавода был не таким сильным.

– Жалко, соль не взяли… – Максим откусил половину горбушки.

– Ты салфетку ешь!

– Так сытнее! – он усмехнулся. Было непонятно, это шутка или правда.

Хлеб был холодный, но не жёсткий. Крошки летели на пальто. С неба сыпался мелкий снег. Они прошли половину пустыря, до заброшенного дома оставалось немного… Входить туда не хотелось – словно в ворота кладбища. Наверное, так всегда бывает, если знаешь, что потом случится плохое.

– Макс, а мне делать что?

– Ничего. Наблюдай, делай выводы.

Через полчаса к дому подошли три дошколёнка. В неудобных длинных пальто, в вязаных шапках с цветными помпонами. Из-за этих шапок они были похожи на гномов. Максим стоял на пороге захламлённой сырой комнаты, сунув руки в карманы. И мрачно смотрел на малявок. Сплюнул, велел лениво и сурово:

– Спички гони!

Самый высокий «гном» полез в карман, вытащил гремящий коробок. Протянул.

– Вот молодец…

Макс сейчас говорил, как кто-то другой. Чужой, грубый, неприятно-самоуверенный… Совсем как…

– А теперь брысь! – Максим сделал такое движение рукой, будто комара отгонял. И Женькино воспоминание тоже исчезло, его не удалось поймать, разобрать.

Макс знал, что делать. Он не первый раз менял чужое будущее. В смысле – прошлое. Ну, сослагательное, короче…

Женька смотрел на стену с клочками ободранных обоев. Они напоминали кожуру варёной картофелины. За спиной что-то громко стукнуло – по щербатым половицам проехался кусок кирпича. Малявки постарались, на прощанье. Кинули и убежали! Один «гном» орал другому:

– Петька, ну их, этих дураков!

Но они такими голосами кричали, что было понятно – Макса боятся. И себя презирают за то, что его послушались. Но всё-таки кирпич кинули, чтобы доказать, что это не так. Женька бы никогда не кинул!

– Макс, а ты нарочно так, да? Чтоб испугались?

– Соображаешь, дятел! – похвалил Макс. – Если с ними вежливо, они сперва уйдут, потом опять полезут. И нарвутся. Не здесь, так ещё где-нибудь.

У Женьки мёрзли ноги. Максим держал в покрасневшей ладони коробок. Покачивал его, слушал шорох спичек.

– Умеешь из них домики строить?

– Не умею. Мы сейчас обратно? – Женька не понимал, хочется ему возвращаться или нет. И куда? Где его «обратно»: в НИИ, на планетке, в собственном прошлом?

– Нет ещё. А ты чего, замёрз? Шнурок дёрни, отопление вруби. Жилет же с подогревом.

Максим сам сбросил пальто, остался в спасжилете поверх дурацкого школьного пиджака. «Образ старшеклассника-второгодника», – сказала реквизиторша. И суперсовременного вида жилет! На фоне ободранных стен и обломков чужой мебели светящаяся ткань выглядела дико. Напоминала, что они пришельцы. Макс дёрнул шнур спасжилета. Ткань где сморщилась, где встала колом. Стала твёрдой, как рыцарские доспехи. Может, ещё и непробиваемой?

Женька разглядывал пряжки, кнопки, нашивки.

– А обязательно летать в жилетах? Они для чего вообще?

– Чтобы друг в друга в темноте не врезаться. Они отражают. Плюс карманы глубокие.

Женька неловко расстегнул пальто. Начал искать, где там у жилета шнур.

– Ага, дёргай. Нормалёк, сейчас тепло будет. Чуешь?

– Нет пока, – ответил Женька. Даже наоборот, холоднее стало, потому что без пальто. Показалось, Макс его разыгрывает. Непонятно, как и зачем.

– Ты за что дёрнул, дятел? Тут же синий шнур и красный!

– Да я их вижу, что ли? Не видно ни…

Максим подошёл вплотную. Потянул за какой-то хлястик. И Женьке сразу словно феном в бока подуло. По спине разбежались острые мурашки. Ногам стало полегче. Кончик носа перестал зудеть.

– Пальто надень. Кто увидит, окосеет!

– Спасибо! Макс, а мы почему не возвращаемся?

– Ну, ты дятел! Сам не сечёшь? Мелких мы прогнали, теперь надо, чтобы этот сюда не полез.

– Ой, точно. А я…

Женька не понимал, что от него требуется.

– Да просто постоишь, в окно посмотришь, как он мимо идёт.

– А если не пройдёт?

– Куда он денется с подводной лодки? В общем, последишь, чтобы всё нормально было. Ясно?

– Абсолютно, – кивнул Женька.

Сколько ему торчать в засаде? В газете было написано, что горело в темноте. А сейчас край неба только начал наливаться жёлтым, похожим на слабую заварку закатным светом.

– Мне просто стоять, не разговаривать?

– Ну. Он пройдёт, потом я нарисуюсь… И мы обратно.

Максим ушёл.

Женька смотрел в окно, за которым сыпал мелкий, похожий на соль снег.

11

У Евы в раю никогда не было отчима. Только родной отец, Господь Бог. И он никогда не орал на Дольку. В смысле – на Еву. Но на Дольку Бог бы тоже никогда не орал. Она знает.

Вениамин Аркадьевич кричал очень громко. Долька не верила, что недавно стояла рядом с ним у кромки прибоя, смотрела на звёзды и улыбалась.

– Ну, ты-то взрослая! Ты хоть понимаешь, что всё могло сгореть к чертям?!. Столько работы псу под хвост! Это не полигон! Это дурдом какой-то!

– Цирк уродов, – подсказала Долька.

– Что?

– Был такой старый фильм. Про людей с патологиями, которых в цирке показывали. Сюжет примитивный, любовь-морковь. Все актёры – настоящие уродцы. Прямо про нас!

Веня пожал плечами. Потом посмотрел на Гошку. Тот маячил рядом, беспокойно на них поглядывал.

– Некрасов, ты мне сказать что-то хочешь?

– Вениамин Аркадьевич, я хочу… но боюсь спросить.

– Гошка глубоко вздохнул, поглядел очень серьёзно. – Хронометр ведь замкнуло?

– Да. А что ты про это знаешь?

– Я знаю, что бывает короткое замыкание. А длинное тоже бывает или нет?

Дольке стало смешно. Сразу до слёз. Веник поморщился.

– Егор! Я думал, ты умный парень, а ты…

– Чего я? – Гошка всё ещё смеялся над собственной шуткой. Не слышал ярости. А Веник завёлся.

– Знаешь, сколько мы над этим проектом впахивали? Не знаешь? Ты хоть понимаешь, балбес, кто нам проект заказал? Нет? Это госзаказ, Некрасов. Это же статья!

Гошка на каждое «Некрасов» пожимал плечами, будто его сейчас замкнуло и он не мог перестать. У него бывает такое, когда нервничает. Надо обнять и успокоить. Гошка повторял, совсем тихо, чтобы не расплакаться, как будто на него сейчас в школе орали, на педсовете:

– Ну, не знал, ну и что. Я же не знал. Ну и что…

Гошку трясло. И Веника тоже трясло.

– Ты понимаешь, сколько в вас вбухано денег?

– И сколько по дороге растащили, – подсказала Долька.

– Даже с учётом этого! До хрена, Некрасов. Идиот ты мамин! Думаешь, мы с вами всегда возиться будем? Убить тебя мало, ей-богу!

Долька обхватила Гошку за плечи, прижала к себе. Словно Веня мог наброситься на них.

– Ты чего вцепилась? – удивился Некрасов.

Пальцы у Дольки дрожали.

– Давить вас всех в зародыше! Чёрт знает что!

– Вениамин Аркадьевич! – очень вежливо сказала Долька. – Отойдите от ребёнка.

– Долли, ты что? – удивился Веник Банный.

Он реально не понял, что произошло.

«Убить тебя мало». «Будешь спорить – стукну». «Ещё раз ошибёшься – врежу». Это же только обещания. Шутка юмора. Просто не все такие шутки понимают. По семейным обстоятельствам.

– Долли?

Надо было говорить очень спокойным голосом. Равнодушным.

– Некрасов же сказал, что он не брал. Значит, не брал. Ищите в другом месте.

– Защищаете вы их, Долорес, – с тоской сказал Веня. – Они косячат, а вы спасаете. Матерь долороза, богородица-троеручица… На шею они вам сядут, Долорес, и ножки свесят. Уже свесили.

Она не отозвалась.

Веня больше ничего не сказал, ушёл на проходную. Там загудел лифт.

Долька не верила, что в комнате снова пусто и тихо. Очень хотелось окна открыть, проветрить дом от ругательств. Тот, кто в себе уверен, никогда ничего не доказывает ором. Можно как Палыч, молчать и улыбаться. Это, между прочим, страшнее.

В мастерскую заглянул Юра, что-то проговорил про курицу, вроде спросил что-то…

– Без разрешения, скажи, чтоб не брали, – машинально ответила Долька.

– Курица! Запеклась, говорю! Где прихватки, Ирка спрашивает!..

– Конечно, возьми, – спохватилась Долька.

Гошка дёргался, выкручивался из её рук:

– Долька, да отпусти ты! Доль! А я стихи придумал!

Мы с товарищем котом

Инспектируем дурдом!

Она разжала пальцы.

– Молодец, Гошка! Отличные стихи. Ты прямо настоящий поэт. От природы!

– Не от природы, а от работы над собой!

– А теперь Витькину хронику мне отдай. Чтобы Вениамин Аркадьевич её увидел и успокоился. Месяц не чесались, а теперь им загорелось. Господи ты боже!

– Ты в Бога не веришь. Зачем тогда так говоришь?

– Не знаю. Привыкла, наверное.

– А ты переучись, – посоветовал Гошка. – Например, не «слава Богу», а «слава йогу»! Звучит похоже, а смысл другой…

Долька очень глубоко вздохнула.

– Гоша! Ну, реально – где эта плёнка чёртова? Мне-то ты можешь сказать?

– Да откуда я знаю? Я не брал.

– Гош, а может, это она в хронометре загорелась?

– Может, и она. Я не смотрел. Я вообще мимо мастерской шёл, захожу, смотрю – дымится.

Долька махнула рукой – вот и защищай их, в самом деле. Курица. Матерь долороза. Всё так. Села в кресло, закуталась в плед. Некрасов крутился рядом, задавал вопросы идиотские. Долька молчала, смотрела перед собой, подпирала ладонью подбородок. Гошка дёрнул её за рукав рубашки.

– Хочешь, я тебе ещё стихи почитаю?

– Не хочу. Гош, там без тебя всю курицу съедят. Иди скажи, чтобы Максиму и Женьке оставили. Они голодные вернутся.

Гошка сразу умотал на кухню. Долька поёжилась, завернулась в плед поплотнее. Может, не стоило заранее – «вернутся», «оставьте им». Может, плохая примета?

12

В доме не было стёкол, а у Женьки – часов. Сперва он думал, что замёрз. Потом – что вот теперь замёрз. Потом сообразил, что он в жилете. Значит, это не замёрз, а другое.

Надо было ещё хлеба взять. Ел бы и не думал: а вдруг Максим не вернётся? Кто-то у них там пропал без вести, сказали вроде? Вдруг и с Максом то же самое будет? Что тогда?

Женька ждал темноты. Солнце тут садилось медленнее, чем на планетке. Он стал бродить по этажу, заглядывать в двери. Везде грязь, мусор. Какие-то обломки мебели, всякая рухлядь. Для пожара все условия.

Где же этот герой-то? Шестиклассник, как Женька. Бросился в огонь, спасал детей! Неужели ему не было страшно? Женька бы на его месте…

Он распахнул какую-то дверь – и в лицо бросилось холодное, чёрное, жуткое… Как гигантская летучая мышь! Женька заорал, замахал руками! Но тут же увидел, сообразил – ничего страшного. Чёрная пакость оказалась обрывком прорезиненной ткани, куском плаща, что ли. Дверь открылась, сквозняком подуло, фигня эта полетела. Смешно. Но противно, что испугался. Увидь это всякие уроды вроде Рыжова, они бы сдохли от смеха.

Женька схватил мерзкий обрывок, бросил на пол, стал топтать, вколачивать в пол. Долго. Обрывок больше не шуршал. Стало тихо. И безнадёжно.

Для этого мира никакого Женьки Никифорова вообще нет. Вот он тут стоит, в окно таращится. А мир, пусть и вариативный, спокойно существует без него. Вон машина по улице проехала. А вон вторая, с надписью «Хлеб». На завод, наверное. А на пустыре копошатся в снегу те самые дошколята. Небось давно забыли про пацанов, которые их прогнали из заброшенного дома. Про Макса, может, помнят, он их напугал. А Женьку они, наверное, вообще не заметили.

Куда Максим пропал? И когда придёт? Он вообще придёт?

Вспомнился рассказ про малыша, который в парке хотел играть со старшими в войнушку, те его назначили часовым, а сами убежали. И он в карауле стоял, пока его поздно вечером милиционер не нашёл. Говорит: иди домой, мальчик! Малыш серьёзно отвечает: я не могу бросить пост, я честное слово дал!

Вот и Женька так же.

Можно дойти до ближайшей двери. Проверить – вдруг там бесконечная пустота, как тогда, когда они с Максом прыгали. Или НИИ. Или кабинет алгебры. Марина Генриховна исходит пеной: «Никифоров, ты на пять минут отпрашивался, а сам пропал на…» А на сколько, кстати?

Казалось, спасжилет греет уже не так сильно. А может, что-то ещё казалось. В темноте и на такой холодрыге. Женька не знал: если он откроет дверь, а за ней будет аварийный вход, он сможет дождаться Максима? Не запрыгнет внутрь?

На улице зазвенели провода, и к пустой остановке подкатил троллейбус. Из него вылез дядька с большим пластмассовым конём под мышкой. Такой здоровенный красный конь, на жёлтых колёсиках.

Женька замер у оконного проёма. Смотрел, как дядька идёт через пустырь – чуть пошатываясь, глядя под ноги. Ну, где же этот шестиклассник? Этот чёртов герой? Непонятно! Максим с Женькой уже изменили прошлое. Может, и у шестиклассника оно изменилось уже? Может, он вообще сюда не пойдёт?

– А я в один день знаешь что получил? Пятёрку, четвёрку, тройку и двойку. Причём двойку и пятёрку – за один урок. Сочинение по русскому: «два» за грамотность, а «пять» за содержание.

– А я однажды три пятёрки получил, а дневник дома остался! Единственный раз в жизни дневник забыл. Вот когда замечание пишут…

Сперва полетел разговор, а потом удалось различить, как через пустырь идут двое. Один в спортивной куртке, и на сумке тоже написано «Sport». А второй – высокий, в дурацком пальто. Максим! Он говорил, выдыхая морозный пар:

– А у меня знаешь какое замечание было однажды?

– Ну? – спросил тот, который со спортивной сумкой. Тоже знакомый. Тот самый!

– «Работал на уроке»! Наша музычка написала, когда я запел. Я дневник домой приношу, а мать говорит: «Ты, наверное, первое слово убрал. Там было написано «не работал», а ты исправил!»

– А у меня знаешь как было, – перебил герой. – Мы после уроков снежками кидались, и кто-то в окно на втором этаже залепил! Не разбил, просто в форточку попал. А решили, что я. Отцу сказали, а он у меня спрашивает, с какого расстояния я кидал. А у него призы за стрельбу по мишеням, он в молодости серьёзно занимался. Он меня после этого как раз в секцию…

Дальше было не разобрать. Они уже далеко ушли, и снег скрипел.

Женька начал на ощупь выбираться из комнаты. В темноте чуть не упал. Изо всех сил двинул ногой по той штуке, о которую споткнулся. Выругался. Сперва кратко. Потом долго и противно, как Рыжов. Ругаться приходилось шёпотом. А то во рту сразу становилось холодно.

– Ну, чего, сильно замёрз?

С улицы вошёл Максим. С фонариком!

Он на ходу расстегнул пальто. Вытащил из кармана спасжилета бумажный свёрток. Там оказалось две булки с изюмом. Лакированная корочка лопнула, и наружу, как земля сквозь потрескавшийся асфальт, пробивалась мякоть.

– Ешь давай.

Булки были ещё тёплые! Одновременно еда и обогрев. В смысле…

Женька ни о чём больше не думал. Жевал, стараясь не давиться. Смотрел, как Максим, подсвечивая фонариком, ходит по комнате, подтаскивает к старому комоду пустые ящики. Чего-то насвистывает, и от губ у него идёт пар. Хотелось съесть вторую булку сразу, целиком, не спрашивая, не доглотив последний кусок предыдущей. Но он удержался.

– Макс, они обе мне?

– А кому? Я на хлебозавод подкатил, там тётки со смены идут. Ну, попросил хлебушка. Я же знаю, что они выбраковку с собой забирают…

– Спасибо. Макс, а ты где был?

– Фонарь купил!

Максим шарил по карманам, вытащил пригоршню мелочи, мятые бумажки, спички. Тот самый коробок, отобранный у малышни.

– А ты с ним разговаривал… ну, с парнем этим, – Женька понял, что не может произнести имя и фамилию шестиклассника. Наверное, потому, что в газете о нём писали как о мёртвом. А он теперь живой. И как будто он и не он одновременно.

– Ну! Спросил про секцию, типа мне тоже записаться хочется, возьмут ли по возрасту. Про школу потом…

– А тебе зачем?

– Да просто пообщаться… Всегда интересно, какие они. А то он в своё прошлое уйдёт, и всё, больше не увидимся.

– А если тот, кого ты спасаешь, сволочью окажется?

– Мне почти всегда нормальные попадались. А даже если сволочь, то наоборот – хорошо… Он весь такой гад, а ты его спасаешь, даёшь шанс исправиться. Будто грехи отпускаешь.

Женька не знал, стоит ли сказать вслух: «Нет, я так не мог бы. Будет он тебе исправляться. Чёрта с два!»

Макс вытащил из кармана флягу. Брызнул на комод, запахло едким.

– Ты чего? – удивился Женька.

– Пожар по расписанию!

– Так мы же… Ты же их прогнал! Они же все спаслись!

– Сегодня спаслись, а завтра? Кто-нибудь окурок бросит или ещё что. Дом – опасный объект. И мы его уничтожим. Логично?

Пламя взлетело огненной шустрой белкой. Скакнуло на ящик. Женька подошёл, вытянул озябшие руки. Макс ухватил его за рукав.

– Стой где стоишь! Всё, теперь без нас тут иллюминация. Давай двигать, пока крыша опять не рухнула.

От пустыря до пятиэтажки, из которой они тогда вышли, было минут двадцать пешком. Женька заранее мёрз. Но Максим двинулся не к выходу, а по коридору. Подсвечивая фонариком, дошёл до двери, на которой висела чёрно-белая картинка: мальчик, писающий в ночной горшок. У Женьки дома тоже такая была. Он обернулся – на стене коридора появился розовый отсвет. В комнате, где он провёл несколько часов, разгоралось пламя. Забирало вещи, которые больше никто никогда не увидит.

– Руку мне дай!

Женька протянул Максиму ладонь. У того пальцы были ещё холоднее, чем у Женьки. Странно, что вообще гнулись. Максим дёрнул ручку туалетной двери. За ней ничего не было, кроме темноты. В комнате что-то вспыхнуло и рухнуло. Огонь гудел.

– Прыгай! – Макс рванул Женьку за собой.

13

За стеной – море. На шаг ближе подойдёшь – шуршит. Отступишь – тишина. Как на стыке миров.

Два фонаря освещали огороженную бетонную площадку – взлётно-посадочную полосу. Если голову задрать, в чёрном небе видны звёзды. Если подойти к перилам – видно море. Прибой в темноте светится.

Максим и Женька ждали утра на базе.

С виду она как обычный летний домик. Только в задней стене ещё одна дверь. Та, из которой они вывалились.

На базе стояли койки, велосипеды, какие-то тумбочки, обогреватели. В шкафу – фляжки, сухари, аптечки, спальные мешки. Работал дисковый телефон. Прямые линии с домом и с НИИ.

Максим связался с Палычем, рассказал, как всё прошло.

– Молодцы. Особенно Евгений. Для первого раза – вообще герой.

– А я, Пал Палыч, и не сомневался, что мы молодцы. Вам Женьку позвать?

– А где он?

– Море смотрит. Не видел никогда.

– Пусть смотрит.

Ладно, Женька своё от Палыча ещё огребёт – и восторги, и замечания, после которых хочется рвануть на себя дверь в небытие. Макс на планетке не первый день, его этот цирк с конями не сильно трогает. Но всё равно: если Палыч хвалит, то дико приятно. Он одно слово скажет или, наоборот, помолчит, и Макс опять готов на труд и подвиги!

– Максим, с домом делал что-то или так ушли?

– Подожгли, естественно.

– Молодец, сообразил, – и Макс преисполнился гордости. – Всё, Максим, в понедельник жду отчёт.

Он долго не разъединялся, в трубке пищало, скрежетало. Потом слышно было, как Палыч проговорил: «Вылет Найдёнова закрываем. Отлично, как всегда. Что наконец с Беляевым?» – и в ответ что-то заорал Веник Банный.

– До свидания, Пал Палыч. Привет Вениами…

Но это Макс сказал уже в пустоту, не Палычу, а коротким гудкам.

Он положил трубку и снял наконец шапку. Понял, что волосы мокрые, как после лыжного кросса. Сбросил чужое пальто. Отключил на спасжилете обогрев. И позвонил Дольке.

Та кислым голосом сказала, что Веник Банный обшарил весь дом. Искал плёнку Витьки Беляева. Ни фига не нашёл, наорал на Гошку – тот с Беляевым дружил. Как можно орать на ребёнка, что за методы вообще. А ещё куратор! И Гошка тоже хорош: с ним по-человечески, а он как из дурдома. Сплошной дурдом, вот именно, сил никаких… И ножницы опять потерялись.

Макс понял, что дело не только в Гошке. Что-то ещё там произошло у Дольки с Веником. Но спрашивать по телефону нет смысла.

– Ну, ладно. Утром прилетим, – Максим повесил трубку. Подошёл к дверному проёму, посмотрел в сплошную темноту. Когда рассветёт, там будут видны горы.

Женька стоял снаружи, на краю площадки. Держался за ограждение, смотрел на прибой. Волны считал, что ли? В темноте не было видно, но Максим знал: прибой таскает вдоль берега пригоршни серого мелкого песка. Такого же, как в больших часах. Песчинки то льнут к берегу, то отплывают обратно, вместе с новой волной. Будто время заело, и оно теперь перематывается назад-вперёд.

Наконец Женька вернулся в дом, сел на дальний конец скамьи.

– Макс, а свою жизнь можно поменять? Ну, если отправят туда, где можно себя увидеть, предупредить… что-то изменить?

– Это запрещено.

– И что, никто не пытался к себе пробиться?

– Нет данных.

– А кто у вас без вести пропал?

– Витька Беляев. Возрастом почти как ты. Художник, рисовал всё время. С Некрасовым дружил.

– У него был чёрный велосипед! – брякнул вдруг Женька. И пояснил: – Ну, Гошка тогда его взял. Я обратил внимание. Хотел взять один, потом выкатил другой. Чёрный, и буква «V» на раме.

– Выходит, так.

– И как он пропал? Почему?

– А я знаю? Не пропал – узнали бы.

Женька замолчал.

Макс тоже молчал. Думал про Беляева – где он там? Может, вправду к себе попал? И что он там делает? В школу ходит? Картинки свои рисует? Планетку рисует и тех, кто на ней, – а все думают, что Витька планетку выдумал… Типа научная фантастика. А что бы Макс делал? В нормальной жизни, не в той, что ему осталась. Наверное, он бы жить попробовал. Просто по-человечески, а не как вот это всё.

На базе стало холодно. Не как на вылете, в зиме этой, но тоже пробрало до костей. Волны, брызги, ветер, дверь открытая. Надо бы жилет опять включить, вытащить чайник, канистру с питьевой водой. Попить горячего, поесть из НЗ чего-то. Собрать барахло для реквизиторов. И пару часиков подремать, хотя бы до рассвета. Но тут Женька снова полез с вопросами.

– Макс! А когда вы меня из школы забирали, Пал Палыч сказал, что я долго шёл. Почему долго?

Макс вспомнил, как Палыч показывал ему данные по Никифорову. Газетные вырезки, милицейские сводки. Сказать Женьке всю правду? Или подождать всё-таки, пока он сам посмотрит свою хронику? Перевести разговор, уйти от ответа?

– Надо укладываться в расчётное время. А ты на контрольной сидел. Мы тебя ждём, а ты всё не идёшь. Замечтался, что ли?

Женька вдруг резко привстал со скамьи, но сразу обратно сел, ничего не сказал. Надо с ним поосторожнее всё-таки.

– Тебе же сказано, дятел: мы избранные. Сюда не каждого берут. Вычисляют подходящих.

– А я подходящий?

Женька пересел на середину скамейки, ближе к Максиму. Отсюда было слышно море.

– Жень, пока я уходил, ты хотел из того дома свалить? Только по-честному.

Женька молчал.

– В первый раз все хотят. Жень, хотеть свалить – это не стыдно. Стыдно реально валить. А ты молодец, выдержал.

О том, что в паре «ведущий – ведомый» дверь открывается только ведущему, Макс говорить не стал. Женька скоро сам всё узнает. А сейчас пусть гордится. И поспит.

Снова тренькнул телефон. Из дома звонили.

– Это Долорес. Витя вернулся. Макс, он другой совсем.

Часть вторая

1

Посреди ночи на проходной сработал аварийный шлюз, коротко взвыла сигнализация. Долька никак не могла уснуть, ворочалась, а когда услышала вой сирены, сразу поднялась, помчалась по ступенькам вниз.

Максим приехал. Сейчас всё спокойно станет. Когда старший на месте – всё нормально, всё под контролем.

Но почему через аварийку? Они же по воздуху должны…

Дальше Долька не додумала. Лестница кончилась.

На проходной у шлюза стояли не двое, а один. Ростом с Макса, но не Макс. Незнакомый парень. Но при этом знакомый.

Такого не могло быть.

Потому что когда Витька Беляев пропал, то на вид ему было лет двенадцать, как новенькому Женьке. А сейчас ему шестнадцать, как Дольке. Или даже восемнадцать, как Максу.

И это точно он: Долька видела личное дело, фотографии. Помнила, каким он вырос. Примерно таким же… Или всё-таки другим? Не таким обалдевшим?

Долька сказала:

– У тебя руки в крови. – А потом спросила: – Вить, это точно ты?

Беляев посмотрел на неё – первый раз сверху вниз.

– Да какая теперь разница…

Голос у него был взрослый, усталый. Лицо серьёзное, бледное, как всегда после аварийной переброски. И одет в какое-то… чёрт-те что.

Джинсы, сильно не по размеру, большие и потрёпанные. Уродливая чёрная косуха, очень старая, воняющая табачищем и грязным домом. На куртке тоже была кровь. Или что-то ещё.

– Макс дома?

– На вылете. Утром вернётся. А что?

Витька пожал плечами – так медленно и осторожно, будто на них лежало что-то невидимое и очень хрупкое. Или ему было больно?

Долька окончательно проснулась.

– Тебя ранило?

Он отозвался странно. Очень медленно:

– Ага. Меня. Я сам.

Голос был глухой, интонации как у пьяного. Или Долька так решила из-за того, что голос взрослый? Непривычный.

– Может, я позвоню? – осторожно спросила Долька. – Куратора вызову? – она не могла произнести «Вениамина Аркадьевича». – Или тебе врача надо?

Беляев помотал головой.

– Ничего не надо. Я сам… то есть потом… Позже.

Он замолчал, а голова всё ещё моталась. От усталости!

Долька наконец сообразила. Ухватила Витьку повыше локтя (и ладонь сразу стала липкой, перемазалась в крови), повела к мальчишкам в умывалку. Тут были душевые кабинки, одна – большая, как для инвалидов.

Витька как-то неуклюже поднял руки, стал дёргать застёжку своей идиотской куртки. Долька обернулась на шорох в дверях.

Гошка, Юрка, близнецы, Ирка с Людочкой. Ну, конечно.

Витька наконец расстегнул куртку. Из-под неё на кафель выпало что-то вроде грязной меховой шапки, когда-то белой, а теперь невообразимого цвета.

Беляев тихо выругался.

– Котик! – радостно вскрикнула Людочка.

Витька выругался ещё раз.

2

Котик был настоящий. Людочка не могла поверить своему счастью! Игрушечных котов может быть сколько угодно, и меховых, и заводных, но это ведь не то. Мягкая игрушка – всё равно игрушка, неживая, как её ни обнимай. А тут вот живой, тёплый, пушистый котичек. Только очень грязный. Выросший Витя выпустил его из своей куртки и потом ругался, а котичек уши прижимал – наверное, ему не нравились такие слова.

Людочка хотела, чтобы котичка звали Снежок, он же беленький почти весь. Или Пушок – потому что у него шерсть такая, длинная и очень красивая, даже когда грязная. Но Витя сказал, что кота зовут Беляк, что это его кот и что… Тут Долька перебила его, сказала:

– Люд, ну что ты грязного такого тискаешь… Вымой тогда уж.

И Людочка пошла с котом в умывалку для девочек. Котик был большой, тяжёлый, тёплый и очень послушный. Лёг в раковину, снова уши прижал и совсем-совсем не сопротивлялся, не царапался, не шипел, не хотел убежать… будто он всё-таки был немножко игрушечный.

Наверное, котик после перегрузки тоже устал, как они устают. Ира принесла шампунь, стала помогать. Ира зевала, даже не сразу запела. А когда запела, котичек Ире ответил – тоже так тоненько. Шёрстка у него стала совсем белая, они с Ирой смыли всю грязь, и остальное тоже смыли. Ира сразу объяснила, что это кровь, но не котикова, ничего страшного… И что котик теперь на планетке будет жить. Людочка про это котику так и сказала, хотела, чтобы он помурлыкал в ответ.

Но котик всё лежал в раковине, прижав уши. Он медленно дышал, мокрая шерсть слиплась, и было видно, что он очень худой. Они с Ирой завернули котика в полотенце и понесли на кухню. Там молоко в холодильнике, и котлеты, и сыр… Но котики, наверное, сыр не едят. Людочка не знала, Ира сказала, что нет, а вот молоко…

Тут в кухню Долька пришла, с большим полотенцем и ещё с комбезом. Долька сказала, чтобы они спать шли. И котика с собой взяли.

Людочка даже не успела попросить, чтобы котик жил у них с Ирой в комнате, – надо было первой просить, а то Гошка тоже потом захочет и скажет, что это он первый. У него и стихи про кота уже есть! Но Долька сама всё велела, именно вот так…

И получалось теперь, что котик – Людочкин. И спать он будет у неё в кровати. Блюдце с молоком они с Ирой посреди комнаты поставили, но котик лакать не стал. Людочка его положила на свою подушку и сразу убрала игрушечных котиков оттуда. Чтобы настоящему обидно не было. И настоящий свернулся бубликом и замурлыкал… Хороший какой котик!

Было так радостно засыпать рядом с котиком и знать, что утром проснёшься – а он рядом, живой, настоящий, уже совсем пушистый… Как хорошо, что Витя его привёз!

3

Юра посторонился, пропуская Иру и Людочку с котом. Тут кроме него теперь оставались только Витька и Долька.

Гошку близнецы утащили наверх. Ну, он сопротивлялся, естественно, говорил, что ему тоже интересно, и тогда Серый взял Некрасова за ноги, а Сашка за руки. Молча, крепко. И они стали его раскачивать, как раскачивали на пляже, чтобы в воду швырнуть. Гошка верещал, тоже как на пляже, но тихо, потому что ночь на дворе. Так и поехал наверх, на Сашке с Серым. И к Беляеву больше не рвался. Окопался у близнецов в комнате и хотел там подушками драться, что ли. Снизу Юре было не очень слышно…

Витька наконец снял куртку, швырнул на мокрый кафельный пол. Вода под курткой сразу стала мерзкого бледно-розового цвета. Долька глянула на свои перепачканные ладони, сунула их под кран, начала мылить.

Витька сказал, глядя себе под ноги:

– Мы с тобой одной крови – ты и я.

– А как иначе? Мы же сиблинги… Вить, что случилось? Ты в порядке вообще?

Витька молчал. Стало слышно, как за стеной, в девчоночьей умывалке, Ира и Людочка возятся с котом. Ирка что-то напевала, кот иногда мявкал, но, кажется, никого ещё не сожрал и даже почти не поцарапал.

Долька сказала, что Витьке тоже надо вымыться, от него помойкой пахнет.

А под курткой у Витьки был только жилет – и видно, что теперь не по размеру, маловат, не застёгивается. Витька сунул его Юре прямо в руки, спросил обо всём сразу:

– Поможешь?

– Угу. Доль, у Макса комбез есть запасной?

Долька пошла в кладовку-прачечную, за кухней, долго возилась там и притащила наконец полотенце, штаны, трусы, носки. Передала Юрке в дверях, не заходя в душевую. Сказала, что «мы одной крови» – это из мультика про Маугли. Юра хотел поправить, что не из мультика, а из книжки, но не стал. Подождал, пока Витька вымоется, помог одеться, передавая вещи по одной, повёл его на кухню – так, будто Витька сейчас был новичком и не знал, где у них что. А Беляев правда был какой-то совсем отмороженный. Даже показалось, что это не совсем он – ну, потому что вырос и потому что не особо понимал, где он и что с ним. Сел не на свой табурет, а на Максов. Разглядывал узор клеёнки, Юру как будто не замечал.

– Вить, ты где был?

Он даже не пошевелился. И было странно: вот сидит Витька и не рисует. Это точно он вообще? Юра взял с подоконника книгу – ту, которую дочитал за обедом, полез в предисловие, в комментарии, ну, чтобы просто так не сидеть.

Долька в коридоре говорила по телефону, просила Макса приехать с базы прямо срочно. Потом, естественно, пришла на кухню, кинула в бак для мусора Витькину старую одежду, убрала в холодильник открытый пакет молока.

– Витя, котлеты с гречкой хочешь?

Беляев ответил невпопад:

– У нас спирт есть?

Долька задумалась.

– В аптечке хлоргексидин и перекись. Вить, а где у тебя, что? Давай посмотрю… Там порез или напоролся?

Он хмыкнул – незнакомо, очень зло.

– Я не об этом. Мне выпить надо.

Юра решил, что ему послышалось. Реплика была совсем не Витькина, а будто персонажа какого-то фильма. Долька охнула:

– Совсем офонарел?

– Должен я знать, от чего сдох?

Беляев усмехнулся – так криво, будто у него половину лица парализовало.

– Вырос, а дурак! Ты где был вообще?

– У себя. Я… его…

И замолчал, и смотрел на клеёнку, будто что-то жуткое увидел. А потом глаза закрыл – и сидел так. Чужой, почти взрослый, на себя похожий и не похожий. И было непонятно, что с ним там было и что здесь теперь будет.

Макс с Женькой вернулись на рассвете. Женька был совсем раскисший, спал на ходу, чуть в гараже не отрубился, до своей комнаты дошёл на автопилоте. Макс глядел хмуро, щёлкал лезвием, торопился узнать подробности. Беляев до их приезда так больше никому ничего и не сказал. Сидел на кухне, смотрел в клеёнку. А Долька моталась из кухни в кладовку-прачечную, шуршала негромко, что-то складывала, что-то зашивала. Делала вид, что никакого Беляева за столом нет и что никаких идиотских пожеланий выпить она тоже не слышала. Юра сперва тоже сидел, читал, потом пару раз ткнулся лицом в книгу, смирился и ушёл спать.

4

– Пошли в мастерскую, – Макс тронул Витьку за непривычно широкое плечо. – Доль, чайник возьми.

И стало понятно, что разговора не избежать. Хотя бы вот такого, на троих.

Макс шёл по коридору первым, Долька третьей. Витька – посередине, типа под конвоем, что ли… Чушь какая. Хотя он думал, что ему уже всё равно, плевать на такие мелочи.

Пришли, закрыли дверь, запустили подсветку на часах. Витька сел ближе к хронометру. Хотел раскинуться в кресле, как раньше. А не вышло, он же большой теперь. Он и не он.

Как так вышло?

В стеклянных колбах бушевала песчаная метель. Может, потому, что Витька искромсал своё будущее. Хоть и в сослагательном наклонении. А может, по другой причине. Наверное, Витьке в НИИ потом объяснят. А он расскажет Максу и Дольке. Если сам поймёт…

Пока он не понимал ничего. Он прыгал со всеми, а потом, после привычной темноты, дверь открылась не там, где надо. Не в институте, не в доме, не на базе.

Витька вышел из подъезда в собственный двор. В тот самый, который видел из окна всю свою реальную жизнь. В тот, который рисовал по памяти. Двор слегка изменился. Был не таким, как в Витькиных личных воспоминаниях. А вот в хронике показывали похоже.

Деревья выше, горка разломана, вместо футбольного поля гаражи какие-то, на углу вместо булочной совсем другой магазин, витрины рекламой заклеены. Ну, и ещё были разные детали, по мелочи. То, что можно вписать в этюд, автоматически. Витька двор рисовал, поэтому мог сравнить, понять, что это.

Время, в котором он уже взрослый.

– Я думал, просто покажу ему наброски. У меня же рефлекс – пятнадцать штук в неделю. Как в художке задавали, так я и делаю. И здесь, и на вылетах. Когда никто под руку не лезет.

– Нас тоже рисовал? – напрягся Макс.

– Конечно. Особенно когда кто-нибудь в воздухе. Ты себя в такой момент замечаешь, что ли? У меня был блокнот с собой. Всегда. Я реально думал: покажу ему, что сейчас рисую. В глаза ему посмотрю. Этой твари. Мне – взрослому. Чтобы он завязал.

– Ну и как? – непонятно, о чём именно спросил Максим.

– Вы прикиньте – ключи подошли. Я за столько лет замки не менял ни разу. То есть – он не менял.

– Ну, и нормально… Что такого-то? – кивнул Максим.

Долька вдруг зашипела:

– Что ты перебиваешь?

Витька вздохнул и стал говорить дальше:

– Я знал, что я пью… он пьёт… тот, который я-другой. Но вживую прошлое смотреть – всегда по-другому, сами же знаете. Когда дошло, что он – это я, я будто проснулся. А когда до него дошло, он…

Ключи висели у Витьки на шее в тот момент, когда его забрали в НИИ. Он их и не снимал больше, типа талисман.

И вот ключи пригодились, легко открыли раздолбанные замки. Дверь стала драная, совсем скрипучая. Витька видел её такой в воспоминаниях, поэтому не удивился. Но вошёл в прихожую, и его сразу замутило. В квартире стояла жуткая вонь. Кислятина, тухлятина, кошачья моча. Судя по вони, кот мог давно умереть прямо в квартире и лежать где-нибудь в уголке. Витьку затошнило – от запаха, от стыда за взрослого себя.

В хронике дают только картинку, без ароматов. Сейчас всё прилетело по полной.

Ну, здравствуй, светлое будущее!

– Привет! – сказал Витька сдавленным голосом.

Было тихо.

– Есть кто живой? – ещё тише спросил он. И почувствовал, что сейчас его наизнанку вывернет.

В ванной на месте зеркала в стене торчало два гвоздя. И слава богу. Смотреть на себя блюющего он не хотел. Витька помнил, в каком состоянии он нынешний иногда приходил с работы, со склада, где торговали лекарственными травами.

Взрослый Виктор Беляев фасовал отвары для похудения, от облысения и против запора. На складе стояли огромные мешки, набитые мелким сеном. Его надо было отвешивать в пакетики, сверху шлёпать наклейки. На мешках жирным чёрным маркером шли надписи. «Импотенция», «Геморрой», «Бессонница». В последнем слове вечно не хватало одной буквы – то «эс», то «эн». Как правильно писать, Витька ещё не знал, а Виктор уже забыл.

Мама бы на такое ругалась… Но мамы нет. У мелкого Витьки нет, потому что его в будущее выдернули через всю дальнейшую жизнь. А у взрослого… В общем, он потому и пить так сильно начал. Точнее, продолжил. Но это его не оправдывает.

Кухонные часы висели на своём месте. Разумеется, это были другие часы. Не жуткая кошачья голова, у которой глаза туда-обратно бегали. Обычный циферблат в круглой рамке. Без стекла, зато исправный. До возвращения себя-взрослого оставалось часа три. При условии, что взрослый Виктор Беляев не зависнет в пивняке, а поедет сразу домой, будет бухать на ходу и в трамвае.

Так оно обычно происходило. Пивняк – это роскошь, первые три дня после зарплаты. Потом – просто дикое количество банок или бутылок. Каждый вечер или почти каждый. Взрослый Виктор считал, что это никакой не алкоголизм. Не водка же, так, пивасик, жидкость для снятия стресса. Всегда можно завязать. Просто незачем бросать. Потому что, когда пьёшь – ну, жить почти интересно, мысли разные в голове, какие-то даже идеи. Этот тупой взрослый иногда ещё рисовал. По пьяни.

Витька нашёл эти рисунки. На кухне, на подоконнике. Альбомы, в которых фломастерные линии расплылись от оконной сырости и случайных пивных брызг. В основном там была всякая фигня. Не живые наброски, не натура – та, которую Витька рисовал то в парке, то в метро, привычно, по пятнадцать штук в неделю, потому что в художке так было принято… Взрослый Беляев штамповал картинки с голыми тётками. У тёток были непропорционально большие груди. И остальная пластическая анатомия тоже была неправильной…

Витька рисовал похожую тётку… женщину… девушку. Долго рисовал, неделю. И всё время боялся, что мама в комнату войдёт, увидит. Он бы маме сказал, что академка, Афродита. Современное переосмысление скульптуры из Пушкинского музея. Но мама рисунок не видела. И никто не видел, Витька его прятал. А потом не удержался, показал преподавателю, который в художке вёл рисунок и композицию. Тот оборжал работу по полной. Дескать, бюст гипертрофирован, а остальное завалено к чертям собачьим.

Нет, преподаватель не орал, что Витька рисует всякую пакость, а разобрал промахи. Так серьёзно и придирчиво, что хотелось сдохнуть на месте и навсегда забыть эти секунды. Но Витька понимал: не забудет никогда. Позорище такое.

Даже на планетке, когда Витька жизнь до самого конца досмотрел и знал о себе много разной дряни, именно это воспоминание казалось самым тупым. Оно иногда подступало, как тошнота. И Витька где угодно, даже во время полёта, когда шли клином от дома до моря, вдруг сбивался. Замирал, бормотал «нет-нет-нет» или «скотина». А кто скотина – сиблингам знать не надо.

– Я думал, просто покажу ему наброски. Дебил…

– Да перестань, – жалобно попросила Долька.

– Не перебивай, – сказал теперь Макс.

– Короче, я его ждал. Сидел на кухне, рисовал…

Разумеется, не в альбомах Беляева-старшего, а в своём блокноте. В окно кухни, как и раньше, была видна детская площадка. Качели кто-то уже успел разломать. Незнакомую малышню это не смущало. Дети носились по двору ничуть не хуже, чем мелкий Витька в своё время. А он на них смотрел – как на любую натуру на любом вылете. Привычно обозначал штрихами и линиями мимику, жесты, походку. Пятнадцать набросков в неделю. Хоть их некому было показывать.

Стемнело. Дети растворились в мутных сентябрьских сумерках. В пятиэтажке напротив зажглись огни. Один Витька помнил с детства. В окне третьего этажа горел ярко-красный абажур, похожий на помидор. В его свете чужая кухня казалась сказочной, одновременно праздничной и зловещей. Попав на планетку, Витька думать забыл про чужую красную кухню. Но окно загорелось – вспомнил. И заодно вспомнил рисунок, который делал уже в училище: длинная улица, ряд фонарных столбов, а на них вместо фонарей висят домашние люстры и абажуры. Среди них – этот «помидор».

На его кухне больше не пахло растворителем. Наверное, уже несколько лет. В темноте было холодно, противно и тошно. Почти безнадёжно. Но ходить по квартире Витька боялся, даже чтобы свет зажечь. Знал, что в соседней комнате, которая раньше была маминой, никого. Но не хотел проходить мимо. Потому что взрослый Беляев там ничего не менял. Правда, и не убирался тоже. Скотина.

Наконец распахнулась входная дверь. Оказывается, Витька, войдя сюда, так одурел от нечистого воздуха, что забыл запереть замки. На разборе вылета ему за такое башку бы отвинтили. Но какие теперь разборы? Что будет – непонятно. Главное – дождаться себя-взрослого. Поговорить. Сказать, чтоб завязывал. Что ещё ничего не потеряно, талант не пропьёшь… Что можно вернуться к рисунку… Делать иллюстрации к книгам, Витька всегда этого хотел…

Может, так и будет. Если взрослый Беляев не прибьёт на месте себя-маленького.

– Это чего тут вообще? – в коридоре щёлкнул выключатель.

Сразу хлопнула и разлетелась на стеклянные брызги лампочка. Это был плохой знак.

Витька уже не раз менял чужое прошлое. Знал: иногда сослагательное время само хочет, чтобы его переделали. Подкидывает одну удачу за другой – нужные автобусы, ничего не замечающих прохожих, крупные купюры на асфальте. А иногда наоборот: телефон-автомат жрёт последнюю монету, единственную электричку отменяют, рейс задерживают. Или проводница вдруг замечает пацанов, едущих непонятно куда без взрослых. Или дружинники лезут. Или чужие бдительные соседи.

В таких случаях лучше пропадать, и побыстрее. Любая закрытая дверь – аварийный выход. Прыгаешь сквозь чёрное небытие и вылетаешь либо в НИИ, либо в аварийный шлюз в доме, либо на базу у моря. Смотря каким боком планетка в тот момент повёрнута.

Но именно отсюда так просто не уйдёшь. Кухонную стеклянную дверь давно разбили, а ту, что вела в ванную-туалет, заклинило намертво, она не закрывалась. Взрослый Беляев жил один, ему это не мешало.

Витька сейчас очень хотел спрятаться. Лампочка взорвалась – это плохо.

– Ёлки ядрёные… – произнёс в коридоре взрослый Беляев.

И Витька замер на табуретке между окном и кухонным столом. Поджал ноги к подбородку. Снова поразился, до чего же здесь мерзкий воздух. Наверное, он слишком шумно выдохнул. Потому что старший Беляев чего-то услышал, заговорил вязким пьяным голосом:

– Беляк, кыс-кыс? Ты, что ли? Кыса, кыса… – и запел вдруг, глупо и нескладно, на незнакомый мотив: – Ты морячка – я моряк, я Беляев – ты Беляк… – оборвал песню, спросил нормально: – Жрать хочешь, задница хвостатая?

Витька сидел не шевелясь. Дышал медленно, смотрел в окно на чужой красный абажур. Тот был похож на помидор. На стоп-сигнал. На пятно крови…

– Я думал, я там сдохну сидеть. Меня же никто не заставлял прятаться, я же без сценария вылетел. А казалось, заранее знаю, что делать.

– Это на тебя прошлое давило, – предположил Максим. – Ведь если к самому себе…

– Ну, Макс, чего ты лезешь? Просили тебя? – возмутилась Долька. – Вить, давай дальше.

– Я решил – досчитаю до ста и сразу пойду. Но я только до семнадцати смог. Я встал и пошёл к нему.

Витька шёл по тёмному коридору – на ощупь, привычно. Несмотря на разное барахло и незнакомые книжные полки, это был очень родной коридор. Даже обои те же. В детстве Витька много раз так ходил по ночам в туалет и обратно. И точно так же оставлял на ночь включенным торшер… Только мелкий Витька засыпал с кассетником и наушниками. А взрослый Беляев смотрел телек. Тот стоял на полу, посреди ковра. Рядом – чёрная штука, которая называлась волшебным словом «видак». У мелкого Витьки в детстве такой не было. На планетке кассетами не пользовались, фильмы и мульты были записаны на тонких круглых пластинках, которые изобрели в будущем, – на «дисках».

Витька задержался на пороге «своей» комнаты. Уставился на приплюснутый ящик видака. А взрослый с таким же недоумением смотрел на него… на себя самого… чёрт знает на кого, короче. Потому что взрослый сказал неуверенно:

– Мать честная… Отче наш.

Витька ответил, хотя обращались вроде бы не к нему:

– Привет, что ли.

Ничего не произошло. Лампочки послушно горели. За окном не грохотал гром. Витька Беляев пришёл в гости к себе самому – менять свою жизнь.

Сделал то, что строжайше запрещено. И ему за это ничего не было.

– Мать честная… Мать, мать… – пробормотал старший Беляев. А потом не глядя поднёс ко рту бутылку, начал пить, закашлялся, зафыркал. Пиво выплеснулось на ковёр.

Витька смотрел на себя-взрослого с презрением. Наверное, если бы у Витьки в детстве был отец и этот отец периодически квасил, Витька бы тоже так смотрел. Или хоть знал, как себя правильно вести. А тут непонятно. И блокнот с набросками на кухне остался.

– Мать, мать…

– Да заткнись ты! Она тебя убила бы за ковёр, – разозлился вдруг Витька.

И старший попытался спрятать пустую бутылку за спину. Будто мама и правда была где-то рядом и сейчас могла войти и отругать.

– Ты кто? – спросил старший.

Витька молчал. Можно было сказать: «Я – это ты». Но не хотелось, силы кончились. Потерялись, как карманные деньги или ключи.

– Тебя как зовут? – старший Беляев покачал в руке пустую бутылку. Смотрел, сколько там на дне осталось. А на себя-младшего не смотрел.

– Витя, – сипло сказал тот. В горле щипало, будто он растворителя надышался.

– Тёзка, значит? Виктор Викторович? А маму как зовут?

Витька не мог ответить. Кашлял. Так бывает от волнения, когда прошлое переделываешь. У некоторых температура подскакивает или руки леденеют. Но это проходит.

– Ты больше не пей, – хрипло сказал он. Казалось, горло сдавливают чем-то очень тугим и страшным. Например, велосипедной цепью.

– А то что? Что ты мне сделаешь?

Разговор шёл странно, не по сценарию.

Как будто не Витька говорил, а за него говорили. Так бывает, когда всё в прошлом идёт наперекосяк. Сопротивление материала. Надо было сказать: «Идиот! Ты что творишь? Посмотри на меня! Ты же меня убиваешь! Я – это ты. Себя маленького вспомни. Чего ты хотел? О чём мечтал? Ты же спёкся! Ты меня предал своим пивом!»

Вслух получалась лютая фигня:

– Вить, ты не пей. Мне на тебя смотреть противно…

– А чего сразу «Вить»? Я тебе отец или кто? В зеркало на себя посмотри! Один в один… – и старший Беляев икнул.

Придурок. Один в один ему. Мозгов не хватило сообразить. А у Витьки не хватало слов. Он молча смотался в кухню, за блокнотом. Сунул его в руки себе-старшему. И понял, что волнуется. Потому что взрослый Беляев окончил и художку, и училище. Мог адекватно оценить работы, найти косяки – откровенные и такие, про которые Витька ещё не знает.

– Слушай, а вот тут неплохо. И вот тут. Рука – вообще как у меня. А тут фигня, конечно, редкая, но с пивком потянет…

И Беляев-старший угас. Вспомнил про выпивку. Взял следующую бутылку. Открыл, отхлебнул, произнёс вяло:

– Да ты почти молодец. Сын. Сынище. Родился где-то… А рука – как у меня.

Витька понял, что теперь не скажет «я – это ты». Догадался уже: нельзя так делать. И без того всё как на рисунке с перекошенной композицией.

– Ты чего пришёл? Картинки показать?

– Вроде того. Сказать, чтобы ты завязывал…

– Так ты сказал уже, – поморщился старший. – Чего теперь?

– Ничего. Стою. На тебя смотрю, и мне противно.

– Так не смотри, – старший прикурил. Сигареты были дешёвые, паршивые.

– Не могу! Я тебя развидеть не могу! – сказал младший. – Это же травма. На всю жизнь.

После жизни тоже. Но такому хмырю об этом знать не надо!

Взрослый Беляев сделал еще глоток. Ухмыльнулся:

– Какое искусство без травмы? Ты же художник. Должен понимать.

Почти с такими же интонациями с Витькой разговаривал препод, который разбирал поехавшую анатомию на рисунке с голой девушкой.

Может, взрослый Виктор рисует своих голых баб именно потому, что маленькому в художке не объяснили, что это гадость? Но это же не препод вливал во взрослого Беляева пиво семь раз в неделю!

– Я – да, художник, – гордо сказал Витька. – А ты – скотина пьяная!

– Ты что сейчас сказал?!. – булькнул… или хрюкнул этот… тот, кто не имел права быть Витькой! Тот, в кого он почему-то вырос! И дальше тоже будет… расти. Пить всё сильнее, падать всё ниже. Не очень быстро, не так уж заметно, потихонечку. Многие крупные гадости делаются вот так – по капельке, шаг за шагом, день за днём. Наверное, так же незаметно высыхают озера, разрушаются древние города, исчезают цивилизации – под потоками песка или воды…

Витька знал, помнил, что с ним потом произойдёт. Этот нынешний – он почти не алкоголик. Его ещё можно спасти. К врачу сводить, к гипнотизёру. В общем, что-то с ним сделать, наверное… Но Витьке больше не хотелось с ним… с этим собой возиться, спасать. Что он – нянька этому взрослому тупому мужику? Мало ли, у кого кто умер, кто кого не взял на работу и кто вообще…

– Я вон мёртвый, а живу! – Витька не знал, это он вслух сказал или про себя.

А вот следующую фразу – точно вслух:

– Лучше бы ты прямо сейчас сдох…

Старший закашлялся. Пивом подавился. И кровью. Сперва – бледно-розовой, смешанной с остатками пива и какой-то еды. Потом – алой, как при остром порезе. Потом – тёмной, жуткой… Травма, при которой не выживают нормальные люди. И этот, на диване, уже не был человеком, наверное… Потому что люди так не умирают. Наверное.

Взрослый Беляев булькал и хрипел, как засорившийся водопровод. Будто ему глотку перерезали. Что это? Почему…

Бульканье усилилось. С этим звуком, наверное, могла лакать из миски очень крупная собака. Этот… который свалился с дивана на ковёр, уже не был живым. Но и парализованным, как в реальном конце своей жизни, тоже не был. Он больше не хлюпал. Губы у этого… неживого… были странного цвета, тоже неживого. Кажется, «маренго». Смешиваешь серый, синий и красный. А кожу можно было бы нарисовать… Витька стоял и не мог понять, какого цвета кожа у мертвеца. Того же, что и хозяйственное мыло.

В коридоре заорал Беляк. Взять его на руки, успокоить? Кыса, кыса… Но кот Беляк – белый… А у Витьки руки в крови. Какие-то ужасно незнакомые, непривычно длинные руки.

В тёмном окне шатнулось изображение. Отражение. Своё? Чужое? Взрослое? Кажется, нет…

У Витьки очень сильно заболела голова. Наверное, от духоты и от жуткого запаха. Не крови, нет. Тот, кто был на полу… Он как-то очень быстро испортился. Будто в этой комнате не несколько минут прошло, а несколько лет.

– Кыса, кыса…

– Я стою и не понимаю: я что, реально его убил? Стою, стою. Думаю: вот бы проснуться. Понимаю, что вроде вырос, даже спасжилет не застёгивается. Мне его вещи не хотелось надевать. Но там осень. Больше ничего тёплого не было. У него… у меня.

– Бедный, – сказала Долька. И погладила Витьку по плечу, по рукаву.

– Нормальная дверь на балкон вела. Он всякой хренью завален, фиг войдёшь. Но мне же неважно. Я представил, что открываю, а снаружи – наша проходная. Даже забыл, что в небытие падать нужно. Надеваю куртку, кот за меня цепляется. Не оставлять же…

– И что? – перебил Максим. – Сразу сюда вывалился? Вить? Ну и чего? Открыл балкон и шагнул?

– А? – зевнул Беляев. – Балкон? Чёрт, показалось, я сейчас опять падаю. Я, наверное, сто лет падал. Или всю жизнь. Казалось, знаете, что это чистилище. Не рай, не ад, а вот для неопределившихся, как мы. Одни под землёй, другие на небесах, а мы всю вечность оттуда туда падать будем.

– Жуть какая, – охнула Долька и снова погладила Витьку по рукаву.

Макс больше не морщился. Наоборот, придвинулся ближе к Беляеву, чтобы перехватить, если он вдруг попробует вскочить.

– Короче, я падал, падал, падал… Может, я и сейчас падаю?

– Нет, – чётко сказал Макс. – Всё, ты дома. Выдохни, бобёр.

Витька не знал или не помнил этого анекдота. Или чувство юмора у него было в отключке. Но он послушно выдохнул.

5

Утром ты один и всё вокруг твоё. Для этого надо проснуться первым или вообще не спать. Старшие могли не спать всю ночь, а у Гошки пока не получалось. Зато он первый встал! Потому что у Ирки с Людкой в комнате кот орал прямо за дверью. Гошка ему только дверь открыл, и всё, внутрь не заглядывал, честно!

Кот вышел в коридор, глянул на Гошку жёлто-зелёными глазами, а потом медленно потопал к лестнице. Морда у кота была деловая, будто он пришёл с проверкой. Точно как в стихах, которые Гошка придумал, тоже заранее! «Мы с товарищем котом инспектируем дурдом!» Отличные стихи! Пророческие прям! С прицелом на будущее, всё как надо!

Они с котом спустились в кухню. Позавтракали так, чтобы не шуметь и ничего громкого не врубать. Гошка – хлебом с вареньем, кот – холодной котлетой. Потом снова стали «инспектировать дурдом», искать Витьку Беляева. Интересно было: как он так вырос, почему? А вдруг Гошка тоже куда-нибудь попадёт, там застрянет и сильно вырастет? Страшно вроде. Или наоборот?

Витька нашёлся в мастерской. Он там смотрел, как песок сыплется. Не оборачивался. И хорошо. Потому что неловко его было разглядывать, такого взрослого.

– Вить, ну почему ты вырос-то? Ну, Вить! Ты где был-то? Вить, ты со мной чего, говорить не хочешь?

– Извини. Я не соображаю… вообще… Я сюда будто снова первый раз попал, понимаешь?

Гошка тогда сразу спросил про главное:

– А тебе рисовать хочется?

– Не знаю. Наверное, да. Только не это, – Витька показал за окно, где было почти светло и проступил ствол большой сосны с домиком-«бельчатником». – Жалко, я блокнот там оставил… потерял. Я бы нарисовал двор из окна. Чтобы было непонятно, кто в окно смотрит – ребёнок или взрослый.

– А ты прямо сейчас нарисуй. Ты же картины по памяти копировал!

– Работы, – поправил Витька. – А моё всё в институт забрали?

– Нет, только рисунки… работы, – Гошка предложил: – Давай я сюда твой рюкзак принесу?

– Ну, давай.

Гошка сбегал к ним в комнату, всё забрал, помчался обратно, о кота споткнулся, но не упал, и ничего не разбил, и не разбудил никого!

А потом Беляев начал рисовать. И Гошка сперва обрадовался: всё как раньше будет, раз Витька рисует – значит, с ним всё в порядке. Мало ли, кто какого роста и возраста, это не так важно, да?

Но он рано радовался… Потому что, во-первых, Беляев рисовал непривычное, даже страшное… Не людей, не деревья за окном, не какой-нибудь там натюрморт из чайника, а что-то очень непонятное, красными и чёрными пятнами. А во-вторых, Витька был теперь очень нервный. Он кисточку ронял и банку с водой два раза почти разлил. И то вскакивал с дивана, то на полу пробовал усесться, а ему будто что-то мешало. А потом вообще лист, на котором рисовал, скомкал и кинул мимо мусорки.

– Гошка, про меня тут что говорили? Сильно ругались?

– Вообще не ругались. Проверяли всё, тебя искали. Думали, что сбой системы. А мы боялись, что вылеты отменят. А тебя Веник даже в зародыше не хотел давить.

– Ага, здорово… – Витька будто не понимал, что ему сейчас сказали.

На новом листке опять началось то же самое – чёрное, красное, брызги, кляксы. Гошка наконец не выдержал.

– А потом Веник Банный орал на Дольку, что она дурдом здесь развела. Вить, а это чего ты такое рисуешь?

А Витька вдруг рявкнул:

– Ничего! Пошёл к чёрту!

Заорал громче, чем Вениамин Аркадьевич орать умеет.

Нет, ну вообще, думает, если он теперь взрослый, то и орать может, как взрослый, да? Между прочим, Вениамин Аркадьевич как раз из-за Витькиной плёнки так орал тогда. То есть, получается, Гошке зря влетело. Нет, ну вообще…

– Сам туда иди!

И Гошка гордо и независимо шарахнул дверью мастерской. Ничего не на весь дом, а так… ну, как получилось. А Долька потом всё равно ругалась и мыться погнала. И ещё ругалась, что он холодильник не закрыл, коту на радость. А чего кот-то? Кот теперь у Витьки в мастерской сидел. Кажется. Зря это он. Рядом с таким психанутым коту находиться опасно.

А потом Веник Банный снова приехал. Вчерашнего скандала ему не хватило, что ли? Гошка напрягся. Но Веник на него внимания не обращал. Позвал близнецов и Юрку таскать из лифта коробки с продуктами. Макса тоже хотел припрячь, но Макс в гараже возился, вместе с новеньким.

Когда всё разгрузили, Веник сказал, что сегодня можно на море слетать, искупаться. Сунул Гошке в руки огроменный пакет зефира – такого квадратного, который можно шампуром проткнуть и над костром держать… Сказал, чтобы собирались побыстрее.

И раньше было бы так здорово всё это: он бы сразу за Витькой метнулся, они бы половину этого зефира по дороге бы сожра… Ну ладно, не половину, по штучке только. А сейчас чего? Ну, море и море. Зефир и зефир. Нафиг некоторые люди вообще вырастают! Только чтобы другим настроение портить, да?

В общем, Гошка не стал Вениамину Аркадьевичу говорить, что Беляев нашёлся. Лучше бы не находился вообще!

6

Женька проснулся и сообразил, что спал. Вчера, значит, они с Максом… Были на вылете, потом сидели у моря – это не снилось, нет? А потом Женька вроде ехал у Макса на багажнике, и Макс крикнул, чтобы Женька крепче держался… И вроде они то летели, то по-нормальному ехали, всё в голове перепуталось.

Снова показалось, что он спит внутри сна. Но вышел в жаркий солнечный коридор, и морок кончился. За дверями шелестели, шуршали, Ирка какую-то фразу повторяла нараспев, наизусть учила, что ли? В большой комнате на диване сидела Людочка, читала что-то вроде учебника и гладила белого кота с чёрным ухом. Кот развалился с таким видом, будто он тут был всегда и это его диван… Подставил пузо и мурчал, прикрыв глаза. С такой громкостью диван, наверное, мурчать должен.

Снизу едой пахло. Женька вспомнил булки с изюмом, заброшенный дом, Макса со спичками… Сбежал по лестнице.

– Макс!

– В гараже твой Макс. Поешь, потом к нему пойдёшь.

Долька была хмурая, какая-то уставшая, что ли… Дождалась, когда Женька вернётся из умывалки, выдала ему тарелку с кашей, сказала сквозь зевоту:

– И не кричи, тут тоже люди спят.

– Кто?

– Беляев. В мастерской.

Тут вспомнилось: а, этот… который у них пропал, а вчера нашёлся. Надо у Макса спросить, чего там с ним такое. Макс наверняка знает. И про вылет спросить: когда следующий? А можно будет опять с Максом, в паре? А можно будет самому там что-нибудь? А что именно? А куда именно? «Соль передать», ага?!. Вот как оно, оказывается. Сперва думаешь, что ничего особенного, а потом опять тянет, снова… И чтобы обязательно с Максимом!

– Дятел! Вот тут держи крепче, пока я не скажу, что хватит!

У Максима руки были в велосипедной смазке. Он возился с тем великом, у которого «V» на руле. Там цепь слетела и заднее колесо помялось… Ну, когда Женька протаранил Некрасова и они в воздухе сцепились велосипедами…

Но Макс не ругался, не вспоминал эту историю – просто чинил, и всё. И думал о чём-то своём, не ответил на Женькино: «а хорошо у нас вчера получилось, да?» И только потом, когда с цепью закончили, Макс, складывая инструменты, вдруг заговорил.

– Женька, тут такие дела. Короче, я знаю, что в школе тебя прессовали. Ну, чморили, травили, я не знаю, как это у вас называлось.

– И… и чего?

– И тот чувак, который это делал сильнее всех, потом так вырос, что лучше бы вообще не вырастал.

– Рыжов?

– Он самый. И я сейчас…

У Женьки зашумело в ушах, и он уже не слышал слов Макса.

За шесть лет школьной жизни Женька сменил четыре школы, и везде было одно и то же. Сперва нормально, а потом находился кто-то, для кого Женька был слишком умный. Или выяснялось, что он младше всех на год. Это почему-то было нельзя. А ещё хуже, что у него родителей нет. А волосы слишком чёрные и кудрявые. Поэтому он теперь будет не Женька, не Женёк, не Жендос, а Пудель. А в последней школе – Артемоня. Кличку придумал долбанутый на всю голову Ванька Рыжов. Двоечник, хулиган и «будущий уголовник». «Лучше бы не вырастал» – кем он стал? Маньяком?

«Артемон. Артемоня. Артемойша».

Ванька шипит, коверкает «эр». И слюнями хлюпает так, что Женька вздрагивает и дёргается. От одного голоса. От мысли, что эта тварь существует, ходит по тем же самым коридорам. И никакие советы не помогают. «Рожу попроще сделай. Он видит, что тебе обидно, вот и заводится. А ты делай вид, что тебе пофиг». Женька не мог.

Он от обиды становился деревянным. Руки и ноги плохо гнулись, горло сдавливало. Если бы он совсем задыхался – может, так было бы лучше. Медкабинет, «довели человека» и полная свобода до следующего утра. Но Женька мог дышать. Сидел, ревел, плечи дрожали. Потому что… Их много, и они сильнее. Реально много. Таких, как Рыжов в этом классе или высокая Светка в предыдущем. Тех, кто начинает и выигрывает. Всегда.

А ещё больше тех, которые на это смотрят. С интересом. Те, которые на прошлой перемене списывали у Женьки матешу и французский. Или давали ему посмотреть модельку, календарики, вкладыши с Турбо и Дональдом.

А теперь он – Артемоня. «Кудрявый, как лобок». Что это, Женька не знает, а когда спрашивает, вокруг ржут ещё больше. И этот смех – как барьер. Между Женькой и теми, кто почему-то лучше. Женька не знает, почему.

Сперва он оправдывался. Объяснял тем, кто оказывался рядом, кто ещё на прошлой перемене был нормальным… Что он тоже нормальный, как они. В школу на год раньше пошёл, потому что первого января родился. Разница со старым годом в один день. В один! И он Женька – не Мойша, не Абраша. И родители у него есть. Просто они в командировке. По контракту за границей работают. Они весной прилетали, он тогда в другой школе учился, поэтому никто их не видел. Но они есть. Честное пионерское.

Кто-то кивал. И говорил, что верит. И потом тырил у Женьки импортные ручки и карандаши (иногда вместе с пеналом). Кто-то сперва кивал, а потом…

«Не буду я с Никифоровым диалог сочинять! Он воняет!»

«Воняет у тебя изо рта! Двойку хочешь? Сел к Никифорову, быстро!»

«Всё из-за тебя, козёл!»

Но пересаживается и ждёт, пока Женька напишет диалог за двоих.

«Жендос, а “комман са ва„– это чё ваще?»

«Как дела».

Этот кивает. А потом, у доски, лыбится и чётко произносит: «Бонжур! Комман са ва, Артемон блохастый?»

Француженка перекрикивает общий ржач. А Женькин собеседник добавляет: «Я не знаю, как “блохастый„перевести, извините». И кто-то с первой парты листает словарь, на скорость, будто у них тут «Весёлые старты». И кричит, тоже весело: «Блоха – лё пюс!»

«Значит, пюссэ!» – подсказывают со второй парты.

И этот – сейчас Женька не помнит его имени! – повторяет вопрос: «Комман са ва, Артемон пюссэ?»

Им смешно.

На четвёртой парте, последней в маленьком кабинете, сидит Рыжов. Там место для тупых. Оттуда всю группу видно.

Рыжов ржёт громче всех, довольнее всех: Артемоню опустили, угореть как смешно. Он придумал чморить этого Пудельмана, и теперь все его чморят. Рыжов круче всех, его все слушаются. Артемоня сейчас расплачется. Он такой дурак!

А Ванька Рыжов самый умный. Потому что хитрый. Хитрость – это не параллелограммы с фютюр композе, хитрость – это жизнь! Главное – знать, как правильно управлять людьми. Он знает, где у Артемони кнопка. Куда надо жать, чтобы тот зарыдал, набросился на соседа по парте с кулаками. Замечание и единица за урок прилетят тому, кто придумал про «пюссэ». А Ванька что – Ванька ничего. Он, может, даже на перемене к Никифорову подойдёт, по спине похлопает, скажет: «Ну, чё ты ведёшься? Дай ты ему в глаз! Артемоня, ты чё, не мужик, что ли?»

Главное – не пережать с сочувствием, не заржать заранее. После французского – алгебра, Марина Генриховна обещала контрошу. Надо, чтобы Артемоня всё за Ваньку решил. Пофиг, у кого какие варианты. «Ты же мне друг, правда, блохастый?»

Женька не мог вспомнить фамилию того парня, вместе с которым диалог составлял. А остальное вспомнилось стремительно, мгновенной болью. Будто кто-то засадил в Женьку нож. Максим, оказывается, знает про Артемоню Пудельмана. И остальные теперь тоже узнают. Это конец.

Женька даже не осознал, как это произошло. Он просто схватился за руль, сел в седло и рванул. Выезд из гаража был открыт, оттуда шёл запах смолы и цветов. И тёплого асфальта. Женька сперва нёсся по асфальту. А потом – сам не понял как, когда – уже по воздуху, между сосен. Вперёд, вверх, вбок, куда угодно… Потому что вот, всё… Теперь всё снова будет плохо! Даже хуже! И деться отсюда некуда, и спрятаться негде.

Внизу, далеко-далеко, мотались макушки сосен. А больше ничего видно не было.

7

Некрасов хлопнул дверью – Витька не обернулся, скомкал ещё один лист… Пальцы не слушались. Были чужими, слишком большими, так неуклюже двигались, будто Витька до этого вообще никогда не рисовал.

Он сейчас сидел спиной к песочным часам. Он их видеть больше не хотел, никогда в жизни. «Оборудование для релакса». Песок этот ненормальный. Смотришь на него, и крыша улетает. Тоже ещё, Время они нашли, с большой буквы. А некоторые ведь ведутся с полпинка. Думают, в колбах – вот прям Время. Реальное. Материальное.

– Сволочь… – неизвестно кому сказал Витька.

Ветка сосны шевельнулась. Может, там была белка. А может, вся планетка соглашалась с Витькиным мнением. В знак согласия кивала сосной.

На планетке с утра всегда серо и хмуро. А потом солнце и очень синее небо – как летом в августе. Вечный конец лета. Отсюда очень тянет на вылет: в жгучий мороз, в весеннюю слякоть. В другое лето – дождливое, бледное, настоящее… Очень давнее, из Витькиного детства.

За спиной шелестело, колба переворачивалась, песок полз обратно. В мастерской было тихо. Потрескивало электричество в переходниках, гудел аккумулятор хронометра, а за окном светало. Витьке казалось, это утро наступает с такими механическими звуками, планетку переводят в другой световой режим.

Витька снова полез в рюкзак. Блокноты заканчиваются. Надо ещё в институте попросить. Хотя Витька не знал, что с ним сделают в НИИ. Если повезёт, то от вылетов отстранят надолго. А если нет?

В рюкзаке между папками и альбомами лежала запасная коробка акварели. Настоящая «ленинградка», старого образца, купленная на вылете. У Витьки такая была в художке, считалась дико дефицитной. А в будущем ленинградская акварель в каждом магазине есть. Она другая, не как он привык, но тоже ничего. И её навалом, хоть ящик таких коробок купи и рисуй сколько влезет.

Витька вёл карандашом по листу. Комната. Окно. Снаружи – детская площадка. А в комнате… Кисточка нырнула в чистую воду, потом в краску. В комнате – всё алое, в брызгах и каплях. Даже потолок и люстра (хотя на самом деле этого не было). И стены.

Алое на белом, на жёлтом, на чёрном. На ладонях, на рукаве. Капли крови – на ресницах того, кто как будто на всё это смотрит…

– Сволочь… Сволочь.

Кажется, то, что убило взрослого Беляева, задело и его тоже.

Витька скомкал мокрый лист, кинул в корзину, наконец попал. Посмотрел на свои ладони в красных разводах и сразу пошёл к раковине, начал мылить руки. Скомканный листок потихоньку разворачивался, как бутон опасного цветка.

Витька мылил совсем чистые ладони. Шептал теперь:

– Нет, нет, нет…

Красное на белом – кровь на обоях. Красное на чёрном – кровь на рукаве куртки. На полу, на ковре, на руках… Витька смотрит на бумагу. А видит – себя мёртвого. Взрослого себя, который должен был протянуть ещё лет пятнадцать. Фигово, но прожить.

Это Витька его убил? Почему так произошло? Как теперь жить дальше? И будет ли вообще это «дальше»?

Дверь открылась, вошла Долька, прошмыгнул Беляк.

– Ты как тут? – Долька, наверное, смотрела на коробку с мокрыми красками, на разбросанные листы.

Витька молчал. Кота разглядывал. Сейчас, когда Беляка помыли и расчесали, стало видно, что он очень старый.

Когда Витьку в НИИ забрали, Беляк был совсем молодой, почти котёнок. А теперь вон какой… Это ему сколько получается? Восемнадцать лет? Двадцать? Коты вообще столько живут? А на планетке же время другое, тут никто не растёт. Но и не старится тоже. Значит, кот здесь будет всегда.

– Витя, ты в порядке?

Витька обернулся, уставился вдруг на Долькину грудь под футболкой. Будто не понимал, что это такое. И реально, что ли, Долька к нему этой штукой прижималась, когда ночью обнимала и успокаивала? Этими штуками! Они были не такие большие, как на его рисунках.

– Витя? Ты что, вообще не спал?

Он промычал чего-то. Типа сейчас ляжет… Прямо здесь. Даже зевнул. И снова начал смотреть… Так, будто он Дольку рисовать собрался. Она плечами пожала, лямку комбеза поправила и вышла в коридор.

Долька ничуть не изменилась. Это он, Витька, стал старше. Зачем-то. Почему-то.

Подошёл Беляк, начал мешаться, тыкаться мордой в локоть и плечо, требовать, чтобы Витька его погладил… Ну, чего тебе надо, Беляк? Пока Витька по коту скучал, он как-то забыл, что коты иногда лезут под руку, прямо под кисточку, лапами в акварель. Пришлось брать Беляка под пузо и выставлять в коридор, пока тот воду не опрокинул и в красках не перемазался.

На новом листке пролегли карандашные линии. Комната. Окно. Люстра. Фигура. Вторая фигура… Всё-таки старший Беляев в композиции разбирался куда лучше. А в отношениях между людьми?

Кисточка перестала так сильно дёргаться, линии получались ровнее. В коридоре раздавались голоса и пару раз мявкал кот, потом лифт загудел, кто-то тяжёлое потащил… Витька сидел, работал, не отвлекался. Старался ни о чём не думать, кроме рисунка… И проморгал тот момент, когда в мастерскую вошёл Вениамин Аркадьевич.

– А!

– Э?

Содержательная беседа.

8

Серый мокрый песок похож на свежий асфальт. Такой же гладкий и блестящий. Сперва по нему босиком странно идти, боишься обжечь ноги. Но на самом деле песок холодный. Пена – тяжёлая, бежевая. Как грязный снег. Ветер сдувает её с волн, носит по мокрому песку. Кажется, это сугробы на асфальте тают. Если долго смотреть на закатное солнце, а потом обернуться, холмы будут чёрными. Трава и низкий кустарник словно из чёрной бумаги вырезаны и на лист оранжевый наклеены. Фигурки тех, кто на холме, тоже чёрные. Хотя на самом деле у всех цветные куртки.

Долька не оборачивается. Идёт вперёд. Иногда отскакивает от волн, иногда, наоборот, суётся поближе к брызгам.

Мокрые джинсы похожи на рыцарские доспехи. Тяжёлые и царапаются. Солнце совсем созрело. Скоро упадёт за горизонт. Через четверть часа навалится темнота. Можно будет вернуться.

Долька не заблудится. С минуты на минуту костёр запалят, его будет видно издали. Если не подходить к огню близко, никто не увидит её лицо. Впрочем, сейчас глаза у всех слезятся – ветер, закат. Долька отворачивается от солнца, смотрит в будущую ночь. В синеве много звёзд. Больше, чем в московском небе. И они немного другие. Знакомые созвездия перевёрнуты вверх ногами, расстояние между звёздами искажено. Как на чертеже, где не соблюдены пропорции.

Вениамин Аркадьевич называл такие рисунки «плюс-минус трамвайная остановка». Это когда объяснял про устройство планетки. Про то, почему здесь велосипеды летают. То, что эту штуку придумали, когда планетка была военным полигоном, Веник, конечно, вслух не говорил. Но так подбирал слова, что самому можно догадаться, если ты не совсем идиот.

Он всегда интересно объяснял, Вениамин Аркадьевич. И если бы сейчас с ними полетел, то тоже бы говорил – про звёзды, или про море, или про что угодно. Но он дома остался, с Беляевым. Дольке кажется, Веник их всех специально на пляж так срочно погнал, чтобы ему с Витькой никто не мешал. И, если совсем честно, ей так лучше. Видеть его не хочется. Вообще никогда в жизни. Веника, не Витьку.

Долька оставила рюкзак у базы, на взлётно-посадочной, первая спустилась к прибою. И шла по песку, долго-долго, пока мысли не кончились…

Солнце растаяло за горизонтом. Оно было такое красное, что непонятно, почему не шипело в воде. Пора обратно. Долька замерла на месте. Ноги провалились в мокрый песок по щиколотку. Прибой теребит штанины, хочет играть. Волны совсем холодные. Дольке кажется, что она не на берегу моря, а на развилке трёх дорог. Как будто впереди большой камень и на нём надпись: «Долорес – дура». А надо, чтобы было написано про их будущее.

9

Планетка – маленькая. Женька не знал, сколько времени прошло – час, два? – а он снова был на базе, на том самом месте, где ночью сидел с Максимом, слушал море и думал, что у него всё хорошо. По крайней мере, сейчас казалось, что он тогда так думал.

Женька не очень помнил, как он сюда попал. Такое уже бывало – в школе, в любой из четырёх. Когда обидят так, что всё, кажется, больше уже не выдержишь. И ты куда-то идёшь и что-то делаешь, сам толком не понимаешь, как, что, куда, зачем… Вроде только что в классе был, возле своей парты, по которой размазали какую-то дрянь, а теперь стоишь, давясь слезами и тошнотой, под лестницей. Или в раздевалке. Или в коридоре чужого этажа. Как здесь оказался, что по пути успел сделать, сколько времени прошло – без понятия.

И тут тоже… Женька почти не помнил, как и когда он вскочил на велосипед. И как в воздух поднялся. А когда дошло, где он и что он делает, – всё уже, летел, нормально так, высоко. Внизу были сосны. Потом холм. Потом опять сосны… Женька засмотрелся, забыл педали крутить, велосипед стал снижаться. И можно было разглядеть тропу… И лететь потом дальше, сверяясь с ней, как со стрелкой компаса, ни о чём не думая и не боясь – ни высоты, ни падения. Сказали же, что он неубиваемый! Хотя лучше, чтобы он был недоставаемым, что ли… Таким, которому всё равно, как его дразнят и почему…

Внизу блеснуло сине-серебряным море, стала видна рыжая крыша летнего домика, взлётно-посадочная полоса, фонари… А поодаль – пятно костровища, брёвна какие-то – в темноте ночью их не было видно.

Шины ткнулись в серый песок, прокрутились раз, другой… Велосипед наконец-то упал. И Женька тоже упал. Лежал, чувствуя, как к мокрым щекам прилипают песчинки, как ноют локти и ноги. За спиной шуршало море. Женька не стал оборачиваться, пошёл вперёд, к домику… Вдруг представил, что будет, если он сейчас обернётся, а сзади не море, а белая глухая стена, как тогда в лаборатории.

Ну, и чёрт с ней.

Пусть его забирают куда хотят. Всё равно потом будет только хуже.

Он вошёл, сел на скамейку, начал смотреть на аварийную дверь. Женька знал: за дверью может быть темнота, или НИИ, или его школа… Он всё равно не прыгнет, никуда не попадёт. Сил нет. И смысла.

Может, так и остаться тут, на базе? Еда тут есть, вода тоже. Даже телефон. Может, ему разрешат… Чтобы к нему никто не лез, чтобы…

И тут снаружи зашуршали, закричали.

– Ир, у тебя обе камеры подкачать надо, обратно не доползёшь.

– Спички у кого?

– У меня… с вылета остались.

– Гошка, ну куда лезешь, сказано же, спички детям не игрушка!

– Ну, почему мы котичка не взяли, ему бы здесь понравилось!

– Долька, а картошка где?

– Доль, ты куда?

– У меня картошка, я всё взял, не орите так!

– Юра, а кто орёт-то?

– Да погодите… Это чей?

– Беляевский. На нём Женька сегодня.

– Я не пойму, а Женька тут уже?

– На базе, наверное… Юр, смотри, тут тоже камера ни к чёрту… Подкачай ему!

– Жень!

– Женёк, ты тут?

– Не лезь ты, я сам, – голос Макса.

Дверь стукнула, и вошёл Максим. Как всегда – в тёмных очках. Приподнял их, глянул на Женьку и сел рядом так, как они ночью сидели. Не ругался, не спрашивал, зачем Женька так резко мотанул из гаража, почему его так переклинило… Макс спросил о другом:

– Купаться пойдёшь?

– Нет… не знаю, – Женька сейчас реально не знал, чего он хочет, кто он вообще…

Максим тронул его за плечо – несильно, аккуратно. Почти привычно. Как тогда, в заброшенном доме. Будто ничего не изменилось. И не изменится.

– Ты чего завёлся-то? Ну, было у тебя там плохо – и было. И прошло. Это всё, коробка на складе. Больше так не будет.

Женька молчал. Ждал, что Макс ещё скажет. Не про прошлое, про будущее. А он сидел, выщёлкивал лезвие.

– Ну, в чём дело-то?

– Точно не будет?

– А ты сам как думаешь?

Он тут почти неделю. И к нему все нормально относятся. Вообще не дразнят, никак. Может, и дальше не станут?

Он смотрел на Максима.

– Не знаю.

– Знаешь. Ты же наш, сиблинг. Мы все здесь свои. Лучше, чем семья. Помнишь?

Женька не сразу ответил. Потому что горло-то всё равно сжалось, хотя слёз не было.

– Макс, а там вода тёплая?

– Тёплая. Всё, дятел, поднимайся.

– Макс! А я сейчас на велосипеде сам долетел. По воздуху! Не упал ни разу!

На закате Максим с Женькой ушли от костра, двинулись вдоль прибоя. Не в ту сторону, куда убрела Долька, а в обратную. Женьке казалось, что это как условия задачи. «Из одного пункта в разные стороны выехало два поезда». Один поезд – Долька, другой – Женька и Макс. Расстояние между ними фиг определишь без фонариков и в такой темноте.

Своей Луны у планетки не было, созвездия дрожали, как на провода нанизанные. Женьке казалось, что ночное небо над головой – ненастоящее. Вроде купола цирка. Можно на велосипеде долететь до центра и всё потрогать. Может, кто так уже делал? Гошка, наверно.

– Ты вообще меня слушаешь?

Макс двинул его по плечу. Женька вдруг понял: он давно перестал называть Гошку Некрасова по фамилии, даже мысленно. А у остальных фамилии вообще не спрашивал. Потому что они не как одноклассники, а нормальные. Потому что сиблинги – братья и сёстры, слово такое. И Женька, наверное, тоже…

– Жень? Я сложно объясняю?

– Не знаю…

Женька понятия не имел, о чём Макс сейчас рассказывает. Он остановился, обернулся. Отсюда хорошо был виден костёр на холме. Сам холм растворился в ночи. Казалось, костёр горит посреди космоса, между звёзд. Рядом мелькали два огненных шарика: маленькая Людочка крутила пои, играла с огнём.

У Женьки над ухом щёлкнуло лезвие. Максим кидал ножик в мокрый песок, вытаскивал, а потом кидал снова. Будто сам с собой играл. У Женьки во дворе старшие ребята тоже так играли.

– Макс?

– Дятел, слушай внимательно… – Максим махнул рукой с ножом, будто отмерял смену темы. – Короче, про твоего Рыжова. Жень, тебе никогда не хотелось его убить?

10

С утра учили матчасть. Женька не знал, как проходят такие занятия. Он на них пока не был ни разу. Решил не высовываться. Если будут спрашивать, он первым руку не поднимет, чтобы не думали, что самый умный. А то ведь прилетало и так: «Чего ты всё время руку тянешь? Думаешь, урок для тебя одного?»

Но матчасть – это не уроки. Это техника безопасности, правила поведения на вылете. Что делать в нестандартной ситуации, как работать в паре «ведущий – ведомый», про спасжилеты, про сопротивление внешней среды…

Сиблинги сидели в НИИ, в маленькой аудитории. Вдоль доски ходил туда-обратно Веник Банный, объяснял. Все слушали, кивали. Женька даже испугался слегка: все строгие, притихшие. Значит, важные вещи объясняют. Надо напрячься, уловить суть. Но Женька всё время отвлекался. Бесконечно вспоминал вопрос Макса. Будто заело.

«Тебе никогда не хотелось убить Рыжова?»

Непонятно – Максим просто спросил или… проверял? Что проверял?

Хотелось или нет? Вот прямо сейчас – нет. Женькина последняя школа – в прошлом, в совсем ином времени. Туда больше не попасть. И этого уродского придурка тоже не увидеть больше. Сейчас убивать никого не хочется. Вот если бы Женька был там, в прошлом…

А вдруг это способ вернуться? Хочешь назад в своё прошлое – убей человека. Вот такая цена вопроса. Как ловушка.

Была такая в Женькиной жизни. Как раз Рыжов и устраивал. Хочешь, чтобы я тебе твои ключи отдал, – попроси у меня прощения, назови по имени-отчеству… А по итогам – и ключи не отдадут, и оборжут по полной. А главное, Женька потом себя чувствовал мерзким и никчёмным одновременно. Долго чувствовал, месяц, наверное… Это чувство отлипало, только когда Женька занимался математикой. Он реально спасался внутри задач, за графиками и чертежами. Рыжов математику вообще не понимает, он сюда не пролезет. Уравнения с квадратными корнями, биссектрисы и синусы были Женькиной территорией. Местом, где у него всё удаётся и всё получается, где нет никаких подлянок, дразнилок, ловушек.

Может, вопрос Макса – ловушка?

Но вспомнился Рыжов, и кулаки сами по себе сжались. Да, мне хотелось его убить. Но я пока не готов это сделать. Или готов?.. Знать бы, как это может случиться, где?

– В джинсах! – прозвучало за спиной.

На заднем ряду сидели парни – Макс, Юра, близнецы. А Ира с Людой и Некрасов – на первом, ближе к доске… А Витьку вчера в институт забрали. Сиблинги вернулись вечером с пляжа: дом пустой, на кухне кот дрыхнет, на холодильнике записка от Веника и программа завтрашних занятий.

Долька в НИИ не поехала, осталась на планетке. На Женькин вопрос «почему?» пожала плечами, ответила хмуро: «Кто-то должен в лавке остаться». Женька знал этот анекдот. Он был про евреев, и поэтому для Женьки не смешной. Рыжов и такие, как он, тоже рассказывали анекдоты про Сару и Абрама, у Женьки за спиной. Специально картавили. У Женьки дома никто так не произносил «р». И никто так не разговаривал – ни дедушка, ни родители. Но мама с папой реально в командировке, а дед всё время в своём совете ветеранов, ему некогда. Кому Женька мог жаловаться? Где?

– В джинсах! – снова услышал он.

Вслед – сдавленный хохот. Голос принадлежит Юрке; смеются все, кроме Женьки и Веника Банного. Тот не может понять, что происходит. Это старая шутка: надо к концу каждой фразы прибавлять одно и то же слово. Иногда бывает смешно.

– При нестандартной ситуации пользуемся аварийным выходом, который расположен…

– В джинсах!

– В любой плотно закрытой двери. В паре «ведущий – ведомый» право аварийного выхода имеется…

– В джинсах!

– У ведущего. Он пропускает ведомого вперёд либо совершает вылет…

После очередных «джинсов» Веник наконец прервал объяснения. Оглядел аудиторию. Наверное, хотел строго, как Пал Палыч. А получилось – обиженно. Женька почувствовал!

Оказывается, когда смеются не над тобой, ты все равно чуешь обиду. Знаешь, что чувствует тот, кого дразнят. Можно вмешаться. Можно дразнить вместе со всеми. А можно сделать вид, что ничего не происходит. Притвориться глухим, слепым и тупым. Раньше Женька не знал, что это так просто. Думал, те, кто отворачивается, – гады. А они обычные. Им, которым вроде как всё равно, на самом деле страшно: боятся, что в другой раз привяжутся к ним. И поэтому сидят смирно. Тихо и незаметно.

– Ну, в чём дело-то? Кто там жить мешает? – Веник морщился. – Юра, ты?

– Да я вообще молчу…

Веник Банный разозлился:

– Совсем, что ли, делать нечего? Не в игрушки играем, ну? Юра, вот ты сейчас всё ушами прохлопаешь, а потом накосячишь, как Беляев, до летального исхода. Кто разгребать-то будет? Пушкин?

Юра не ответил. Вместо него отозвался Гошка:

– Дядя Петя с мыльного завода…

Никто не смеялся. Юра спросил:

– А что с Беляевым? Почему он назад не возвращается?

Веник помедлил с ответом, будто прикидывал, сказать им что-то или рано. Потом отозвался сухо:

– Данных недостаточно.

Стало так тихо и тоскливо, что Женька услышал, как на потолке мигает испорченная лампа дневного света. Даже Гошка перестал улыбаться и ёрзать, замер, будто у него внутри был механизм, который вдруг испортился. Вениамин Аркадьевич и дальше рассказывал про аварийный выход из чрезвычайных ситуаций. Никто его больше не перебивал.

Женька снова отвлёкся. Позабытая мысль вернулась. Как зубная боль, которая почти отступила, а потом начинается опять. «Тебе никогда не хотелось убить Рыжова?»

Да хотелось, хотелось! Но ведь нельзя? Людей убивать нельзя. А кого можно? Гитлера можно? Но Макс тогда сказал, что нет смысла, если одного только Гитлера. Получается, надо убивать тогда всех, кто был за Гитлера… Всех фашистов, всех плохих. А тех, кто был не за Гитлера, а просто так… ни за кого? Жили себе – и всё. Хотели, чтоб их оставили в покое. Не плохие и не хорошие – обычные люди. Их разве можно?..

– Женя! Задание для всех. Пиши, не отвлекайся. Что тебе непонятно?

…А если ты в прошлом меняешь обстоятельства и после этого там кто-нибудь умирает? Это значит, что ты виноват?..

11

Палыча очень легко рисовать. У него нос круглый. Как картошка или яблоко. Как у любого чувака с портретов Джузеппе Арчимбольдо. Жил в шестнадцатом веке такой итальянский мастер, писал портреты-натюрморты, составлял лица из овощей и фруктов. Вот у Палыча лицо – будто Арчимбольдо писал. Нос рыхлый, подбородок перезрелый, щёки вялые.

Палыч смотрел на Витьку и, может, прямо в эту секунду решал Витькину судьбу. Витька сидел напротив Палыча и думал, из чего Палычу лучше нос делать: из картошки или всё-таки из яблока?

– Ну, давай, рассказывай.

– О чём?

– Да о чём хочешь. Мы ж не знаем ничего. Где ты был, что там случилось, почему решил назад прийти.

«Почему».

Красные пятна на стенах и ковре. Ощущение дурного сна. Дикий страх при виде собственного тела – чужого, взрослого и мёртвого.

Витька вздрогнул. Не знал, с чего начать. Сказал, что пить хочет. Веник принёс бутылку минералки, пластиковый стакан. Налил, протянул Витьке.

– Ну, что с тобой было? – не выдержал Пал Палыч. – Куда тебя вообще чёрт понёс?

– Да никуда не носил! Я прыгал со всеми, а попал… к дверям своим. Я не вру, Пал Палыч, ну как вам объяснить!..

– Но как, Беляев? Вам же координаты за-да-ют!.. Лаборатория рассчитывает! По четырём измерениям и ментальным каналам. У тебя же расчёта не было! Как ты попал в свою квартиру?

– Я сам не понял, – честно сказал Витька. – Я просто думал об этом всё время. Тыщу раз себе представлял, как я это сделаю… и оно само сделалось.

Выражение лица Пал Палыча в этот момент порадовало бы любого художника. Уж Витьку так точно.

– Мы на пороге открытия, – заметил Веник каким-то не своим голосом. И выпил ту воду, которую налил для Витьки.

– Но это что же получается? – взорвался Пал Палыч. – Им расчёты, им координаты, а они куда хотят, туда и прыгают? Представлял он себе! Оно само! Любой может вообразить себе, значит, Куликовскую битву и туда сигануть?

– Не любой, во-первых, а только Беляев. Он художник, Пал Палыч. У него зрительная память. Он действительно сам себе координаты задал. Конкретное место в конкретный момент. Другие так не смогут.

– А если смогут? И в Куликовскую битву?

– Да как? Это же надо все мельчайшие детали, все подробности… Как выглядел князь там, бояре всякие, лошади, пушки.

– Не было у них пушек.

– Ну, вот. Я б не смог в Куликовскую битву, значит. И кто бы смог? Историком надо быть, большим специалистом.

Тут они прервались. Глянули на Витьку. Снова начали расспрашивать.

По второму разу рассказывать было легче. Витька понял, что надеется на счастливый исход. Пока валялся без сна в мастерской, мысленно толкал речь в свою защиту. Как заключённый в ожидании суда. Иногда аргументы казались убедительными. А иногда Витька думал, что надежды нет. Но сейчас ему казалось: как только он всё расскажет, кошмар кончится. Страхи уйдут. Витькиной судьбой станут распоряжаться взрослые. Они сделают, чтобы плохого больше не было. Или наоборот? Ведь и он теперь – взрослый?

Витька зажмурился. С закрытыми глазами было проще рассказывать. Он снова был там. Ничего не отвлекало.

– А потом он упал. И кровь…

– Какая кровь? Густая? – спросил вдруг Веник Банный.

Если Вениамина Аркадьича писать по способу Арчимбольдо, то непонятно, какие овощи или фрукты выбирать для портрета. Или надо не фрукты? А что?

– Беляев, стоп! Давай ещё раз! Где ты стоял? Как ты к нему подошёл? Расстояние какое? Метр? Меньше? – голос у Веника Банного был жёсткий, но не злой, а строгий. Он спрашивал о важном.

Витька открыл глаза. Палыч молчал и сидел тихо. А Веник Банный вышел из-за стола, нервно размахивал руками:

– Показывай! Давай! Я – он.

Витька тоже встал:

– Я тут был. А он… Если вы – это он, то я вот здесь. Я ему говорю, что лучше бы он ум…

– Ты руку протягивал к нему?

Витька не помнил. А это важно? Он нарушил какие-то границы?

– Ты время сплющил, понимаешь? Убыстрил его. Посмотри: ты сам стал старше. А тот ты – старее. Там же язва была, да, Пал Палыч?

– Язва, – кивнул Палыч. И Витьке было неприятно, что про него-взрослого говорят такие вещи.

– Смотри, Беляев, твоё время пошло на быстрой перемотке, его время – тоже. Болезнь спрогрессировала, открылось язвенное кровотечение. Потом, я так понимаю, процессы разложения тоже ускорились. Не ты его убил, понял? Время!

Витька понял, что сейчас засмеётся. Потому что он, оказывается, не виноват в собственной смерти. То есть виноват, но по неосторожности. Он же не знал… За это, наверное, тоже накажут. Но это другое. Страшнее, когда желаешь человеку смерти и он реально умирает. А дело, оказывается, не в словах! И даже не в желаниях. «Время его пришло» – есть такое выражение. Это не Витька пришёл к себе-старшему, а время!

Наверное, облегчение сразу отразилось у Витьки на лице, потому что Веник рассердился:

– Технику безопасности кому объясняем? Для чего, спрашивается? Беляев, думаешь, мы вам с собой видеться не даём из вредности? Потому что мы дураки старые?

Витька непроизвольно оглянулся на Палыча. Тот ведь реально в возрасте.

– Не старые. То есть не дураки. Извините, Вениамин Аркадьевич…

Веник отмахнулся. Ему было важно другое.

– Пал Палыч, смотрите. Мы говорили, что оно так и сработает… Чисто теоретически. Что при контакте дублёров время убыстряется, возникает зона поражения… А вот и на практике, пожалуйста. Беляев, садись, сейчас объяснительную писать будешь.

Витька послушно сел на место. Ему дали двойной листок в линеечку. Как для итогового диктанта. Веник Банный ходил по кабинету туда-сюда и реально диктовал:

– Пиши, Беляев… «В ходе заявленного эксперимента…»

– Заявленного? – почему-то удивился Палыч.

Веник кивнул:

– Разумеется. Сотрудник Лотман подбил ребёнка…

Палыч вдруг присвистнул – лихо, как мальчишка.

– Сотрудник Лотман, ты с дуба рухнул? На понижение же пойдёшь.

Веник Банный пожал плечами – так, будто тоже был пацаном и его типа ничто не колышет.

– Ну, и чего? И пойду… Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют. Кого они вместо меня поставят-то?

Витька соображал с трудом. «Меньше Кушки» – это поговорка такая у военных. Типа у всего есть свой предел. У самого Витьки, когда он взрослым был, любимая фраза звучала так: «Мы достигли самого дна, но тут снизу постучали». Он-взрослый всегда боялся, что будет ещё хуже.

А Веник Бан… Вениамин Аркадьевич сейчас может полететь с должности. А может ещё и звания лишиться – они ж с Палычем реально при особом ведомстве. Зачем ему это? Непонятно. Для него ж работа – смысл жизни. Он вон как на ребят орёт, когда они косячат! «Душить вас всех в зародыше» и всё такое.

– Вень, – негромко отозвался Палыч. – Ты не сильно нарывайся. Это контингенту ни черта не будет, а ты – живой человек.

Веник Банный вдруг закашлялся:

– А это ещё неясно, кто тут живее всех живых. Как посмотреть. Беляев, пиши… «Сотрудник Лотман В. А. угрозами заставил меня внести исправления в маршрут…»

– Ещё и угрозами? – Палыч тоже кашлял, давился, но его смех душил… – Вень, да ты монстр у нас. Рецидивист. Дон Корлеоне… Мафия бессмертна!

Витька писал. Выводил кривые неровные слова, не понимая их смысла и не всегда соображая, в какую сторону вести хвост у буквы, как делать петлю. Руки всё-таки большие слишком. Пальцы длинные… Ручка всё время падает. Страшно уже не было, но не верилось, что всё обошлось.

А Палыч ржал. Реально, как ребята в гараже, когда анекдоты травят. Витька дописал слово «исправления» и уставился на хохочущего Пал Палыча. У того лицо покраснело. Теперь портрет можно было делать из алых помидоров. Ну, из яблок ещё. Палыч от хохота пятнами пошёл.

Но это был хороший красный цвет. Добрый.

Витька вспомнил абажур-«помидор» в окне соседского дома. И стало почти уютно. Как на кухне после долгого дня. Как в школе, когда выставляют четвертные и вместо заслуженного трояка – внеплановая четвёрка.

Палыч всё хохотал и кулаком по столу колотил, и ругался – но не зло, а азартно. Тоже как в гараже или на учебном вылете. Вроде слова обидные, а на самом деле это радость.

– Два дурака нашлись! Один, значит, на детях эксперименты ставит, а другой, гадёныш, и рад в любую дырку влезть.

– Во временнýю дурку… Тьфу, дырку! – Вениамин Аркадьевич тоже ржал. И щёки у него тоже были красные. Ну, реально, он же ученик Палыча.

Витька улыбнулся, губы вдруг задрожали. Веселье сразу кончилось. Палыч глянул на Витьку устало:

– Ты понимаешь, что сейчас происходит? Веня готов с должности слететь, чтобы тебя прикрыть. Потому что тебя за такие вещи, сам понимаешь, надо…

– Давить в зародыше надо было, – напомнил Вениамин Аркадьевич. И спросил у Витьки: – А ты без спасжилета был, когда обратно падал?

– С ним.

– Слава те господи. Поэтому и получилось почти нормально. Пропуск сработал! Понимаешь, Беляев, у каждого в жилет вшит пропуск. Личный номер на вход и выход. И если его потерять, то… Да! Я ж вам не сказал, Пал Палыч! Он же кота с собой притащил!

– Кота?!. – Пал Палыч снова заржал и пошёл пятнами.

– Беляев, пиши! – спохватился Веник. – Запятую поставил? «…Оказавшись во временнóм отрезке сентября тысяча девятьсот девяносто пятого года…» Запятая…

Витька писал. Хорошо, что тут про запятые подсказывают, не как в школе на диктанте. У Арчимбольдо есть ещё один известный портрет – «Юрист». Там лицо человека сложено из лягушки, рыбы и курицы. Если Вениамина Аркадьевича рисовать так, то из кого?

– Запятая… «Я отправился по месту своего проживания…»

12

Долька нервничала. Надо было готовить ужин. А хотелось забраться куда-нибудь, и чтобы никто не трогал.

В домик на дереве. Бельчатник, он же скворечник.

Долька вышла на балкон, задрала голову, глянула на сосновые ветки и на некрашеные доски домика. Запрыгнула на скамейку, встала ногами на спинку.

Снизу, с земли, её сразу же заметили и окликнули. Женька Никифоров.

– Доль! Я забыл сказать, у меня комбез порвался!

– Вот радость-то! Иди и зашей.

Женька пожал плечами:

– А я не умею!

Долька сердито махнула рукой, чуть не потеряла равновесие. Спрыгнула на балконный пол. Перегнулась через перила, крикнула Женьке:

– Топай на кухню, сейчас разберёмся.

Насобирают эйнштейнов, ёлки. Интегралы берёт не глядя, а штаны зашить не в состоянии. Где стоит шкатулка с нитками, Долька помнила. Но им же ножницы нужны. А их опять нет. Как всегда. В тот раз она искала ножницы, когда ходила влюблённой в Веника Банного. Неделю назад. Как вообще в другой жизни…

Прошлое меняется, люди возвращаются и исчезают… А ножницы на планетке как пропадали, так и дальше будут пропадать.

– Ну, ты хоть нитку в иголку умеешь заправлять?

Женька молча злился. Смотрел, как делают шов «назад иголкой». Потом вытянул ногу в разодранной штанине, начал шить прямо на себе. Долькина бабушка на такое бы обязательно рассердилась. Плохая примета. То ли память пришьёшь, то ли ещё что, применимое к людям, к живым обычным.

Шов был кривым, косым, да ещё чёрными нитками на серой ткани… Как карандашом на куске картона. Как на Витькиных рисунках.

Однажды, когда Витька Беляев ещё не вырос, он нарисовал Дольку. Ей тогда не понравилось, она на этом рисунке напоминала хмурого пацана, было видно, что некрасивая. А сейчас бы забрала этот рисунок на память. Повзрослевший Беляев Дольку не рисовал.

– Доль, так нормально? А как узел завязать?

– Ненормально! Нитка короткая, уже никак. Распарывай всё и режь нитку подлиннее!

Женька глянул зло, но не спорил. Молча разрезал кривой шов, молча отмерил нить. Шил, насвистывал что-то. Долька не лезла с указаниями, занялась ужином. Но через пару минут не выдержала, попросила:

– Не свисти, мозгов не будет.

– А раньше были? – ворчливо отозвался Женька.

В кухню вошла Людочка. Уставилась на Женьку, будто забыла, за чем шла.

Новый шов выходил у Женьки хуже предыдущего. И нитки были коричневые. Издевается, что ли?

Долька поняла, что сейчас кого-нибудь придушит. Вышла из кухни. Услышала, как Женька Никифоров сказал Людочке:

– Я думал, она меня придушит.

Долька вздрогнула. Чёрт знает, какие там у новенького были способности при жизни. Может, он экстрасенсом был. В Долькином детстве такие встречались.

– Дурак, что ли? – отозвалась Людочка. Интонации у неё были знакомые.

Людочка вообще как обезьянка. Повторяет всё за всеми. За Женькой вон бегает, как Долька за… Неважно. Пусть бегает. Главное, чтобы других Долькиных ошибок не повторяла. Тех, которые нельзя исправить.

И вообще, брала бы Люда пример с кого-нибудь другого. С кудрявой Иры, что ли. Она вся такая кудрявая… Оборочки, заколочки. И комбез – здесь ушила, там расставила. Ловко, красиво. Вокруг Ирки всегда мельтешат Юрка, Сашка и Серый, у них какие-то свои расклады, ну и ладно, Дольке неинтересно про такое. Почему все красивые – вредные? Может, у них это идёт в нагрузку к внешности? Непонятно. И иногда очень обидно. Главное – делать вид, что все Иркины подколки никак не задевают. Вот вообще никак.

– Ир, картошки почисть. Жёлтую кастрюлю, на две трети.

– Слушаюсь, мой генерал! Юрик, картошку почистишь? Я ногти только накрасила, жалко.

Юрка отмахивается, а потом всё равно идёт на кухню. А Ирка вроде ни при чём. Поправила поясок и дальше поплыла по галерее. Платье у неё короткое, в какой-то бахроме. Наверное, где-то так модно. Ирка на планетке комбез не носит, если нет вылета. У неё всё женственное, даже велосипед – с ленточками, с висюльками, с плюшевым зверем на руле…

– Ужинать!

Долька ходит по комнатам, задёргивает занавески.

– Как на юру…

Из гаража в умывалку идёт Макс. У него руки в велосипедной смазке, щека тоже. Долька вообще забыла, что Макс на свете есть. Ей сейчас про другого человека важно. Что с ним? Вернётся ли?

13

Витька Беляев из НИИ не вернулся, Гошку это обрадовало. Нынешнего Витьку, выросшего, напряжённого, он всё-таки испугался. В глаза не мог ему смотреть. Может, Беляев и не виноват в том, что с ним что-то произошло. А всё равно страшно. Он выросший – будто не настоящий. Чужой.

Мысли были незнакомые. Будто не Гошкины, а тоже чужого человека, трусливого и злого. И пусть о нём лучше никто не знает.

Гошка до вечера играл в спальне с пластмассовыми индейцами и ковбойцами… ковбоями, конечно. Ничего не придумывал, просто швырял фигурки в стену и смотрел, какая дальше отскочит. Потом пришёл новенький Женька. Они толком не разговаривали с того дня, когда Гошка учил его летать. А сейчас полез спрашивать:

– Тебе когда-нибудь приходилось убивать?

– Конечно, – гордо сказал Гошка. – Раз двадцать.

Посмотрел, как у новенького лицо сереет, и добавил:

– Или двадцать тыщ. Пауков и тараканов. И комаров. А ещё я однажды белку раздавил, на экстремальной посадке. Нечаянно. Макс сказал, что это, наверное, больная белка была. Обычно у них реакция хорошая, они всегда убегают. Так что на мне куча трупов. Можно на велике звёзды рисовать, как на фюзеляже. А что?

Женька смотрел на индейцев и ковбойцев… ковбоев. Те лежали на полу с топориками и револьверами. Позы у них были как у стоящих людей, а они валялись. Пластмассовые же…

– Ну, так что? – повторил Гошка.

Новенький пожал плечами и ушёл вниз. А у Гошки всё настроение кончилось. Не хотелось больше ни играть, ни убирать игрушки. Они с Долькой поссорились из-за этого.

Вообще сегодня вечером все со всеми ссорились или ходили с таким видом, будто у них температура и они заболевают. Это тоже из-за Беляева. Гошка не мог объяснить, почему. Просто знал, что теперь всё будет по-другому. Как – непонятно. И эта неизвестность – самое паршивое.

14

– Как я задолбалась вам всем сопли вытирать…

Долька сидела на табуретке и ревела. На голове у неё топорщилась причёска-«пальмочка». Это Людочка сделала.

Когда Гошка отказался убирать игрушки и хлопнул дверью, Людочка взяла Дольку за руку, отвела на кухню, усадила и начала причёсывать. Собрала Долькины волосы в хвост, накрутила на него свои резиночки.

Людочка не знала, почему, но ей казалось, что от смешной причёски Долька утешится. Она ведь почти взрослая – значит, её можно утешать, как маленькую:

– Не плачь, моя храбрая девочка!

Так Людочке говорила одна медсестра в больнице. Людочка помнила больницу – белую кровать с двумя толстыми подушками, врачей. Они все были добрые и Людочку хвалили за то, что она такая хорошая и послушная девочка, не капризничает, не плачет. А она и правда почти не плакала. Только иногда, когда начинала болеть голова… Очень сильно. Тогда Людочке казалось, что голова у неё становится огромной и горячей, и от этого слёзы сами капали. Но и тут её никто не ругал, а приходила медсестра и делала укол. Совсем не больно, честное слово! Людочка даже не боялась ни капельки. «Храбрая моя девочка!» – говорила медсестра. И голова становилась прохладной, спокойной… Людочка засыпала.

Утром приходили доктора, говорили взрослые слова: авария, комиссия, лаборатория. Иногда Людочку возили «на обследование» – подключали к ней разные приборы с экранами и проводами. Включали мультики, песенки, просили Людочку считать до десяти или называть дни недели. И снова говорили непонятное: анамнез, магнезия, амнезия. Один старенький доктор подарил ей котёнка игрушечного.

Вместе с этим котёнком Людочку и забрали сюда, к Дольке и другим. А что было до больницы – вспоминать не хотелось. Никто и не просил.

Из духовки тянуло горячим хлебом и жжёным сахаром. На тумбе между плитой и холодильником лежал Беляк, смотрел укоризненно. То ли коту Долькина причёска не нравилась, то ли он сухари не любил.

15

Долька умела сушить сухари. Бабушка научила. «Будет день, и будет пища». Бабушкин голос – сухой, строгий, с нотками диктора «радиоточки», звучал в памяти.

«Стыдно из-за такой ерунды распускаться! Глупости какие! Мы живы, здоровы, одеты, обуты. Есть свет, тепло, вода. Хлеб, соль, спички, сахарный песок. С голоду никто не пухнет. Что ещё для счастья надо? А?»

«Мы умерли, – мысленно огрызнулась Долька. – А так – да, у нас всё хорошо. Ты права, баб Тань».

Долька подошла к плите, открыла духовку. Сухариками пахло… Как дома.

Бабушка Таня насыпала сухарики в миску синего стекла, всегда держала её на кухонном столе. Угощала всех – соседок, сантехника, Долькину маму, когда та забегала в гости. «Чем богаты, тем и рады. Я, Долорка, хлебом никогда в жизни наесться не смогу. Колбасой наемся, картошкой… А хлеба мне всегда ещё хочется».

Когда баба Таня умерла, у её портрета поставили рюмку водки, накрыли ломтиком хлеба. Долька обиделась. Никто не понимал, что это неправильно. Баба Таня водку никогда в жизни не пила, её поминать надо только хлебом!

Синей стеклянной миски на планетке не было. Долька стряхнула сухарики в чистую суповую тарелку. Пригоршню сразу сгребла в салфетку, сунула в карман. Тёплые. По бедру мурашки побежали. Тоже как в детстве: идёшь утром в школу, а в кармане свежие сухарики. И утро уже не такое холодное и колючее. Пока Долька жила у бабушки, дорога до школы была короткой, через двор наискосок. Путь длиной в три сухарика.

– Доль! Долька, а полетели гулять?

– В такой темнотище?

– Какая разница. Зато дёргаться не будешь, правда?

– Кривда! Ну, ладно, полетели.

Долька встала, отряхнула комбез. Вытерла лицо посудным полотенцем. В кухонной двери мелькнуло непривычное отражение. «Пальмочка». Хм… Забавно.

Дольке никто никогда не делал причёсок. То есть бабушка в детстве косу заплетала, и всё. А так, чтобы с девчонками, чтобы подружки… Долька про такое не любит вспоминать. На планетке, конечно, время всех лечит. Но не до конца. Иногда прошлое – это очень больно.

16

В институте время еле тянулось. На планетке уже почти сутки прошли. Там, наверное, волнуются. А Витьку тут гоняют по кабинетам, проверяют на вменяемость. Измеряют и пульс, и температуру. Ещё рост и вес, они же изменились. И проводят всякие тесты, выясняющие, в порядке ли мозги.

– Посчитай от ста до одного, вычитая семь.

– Девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять…

Витька где-то сбился, в конце должно было получиться два, а потом вроде бы минус пять. Но на этом тесте все гуманитарии сбиваются. Если бы Витька в школе сбился, на него бы наорали. А в НИИ никто не орёт. Только Веник иногда.

После вылетов таким вещам радуешься: в реальной жизни, даже в сослагательной, на тебя всегда кто-нибудь орёт. Просто потому, что ты ребёнок. А институтские спокойные. Палыч говорил, что в будущем к детям вообще иначе начнут относиться. Без всякого «мал ты ещё своё мнение иметь» и «не понравилось ему, да кто тебя спрашивать будет, сопляка зелёного».

Чем дальше в прошлое, тем труднее жить. Как в средневековье лезешь. Жуть. А тут нормально. И ты не мелюзга, а сотрудник НИИ. Причём ценный.

Оказывается, Витька теперь мог ускорять старение предметов. То есть это у Веника Банного такая теория получилась, и они с Витькой её подтверждали опытным путём.

Витька мотался через шлюз в разные места. Ничего особенного. Сувениры из прошлого притаскивал. Подбирал с асфальта газету, срывал яблоко или, находясь в прошлом, делал набросок шариковой ручкой в блокноте. Потом думал про предмет – специально, как Веник научил. И проносил это обратно, в кармане спасжилета. Предметы, которым не с чего было портиться, теперь менялись на глазах. Газета желтела, яблоко загнивало, чернила выцветали, из синих делались почти коричневыми.

Витька не сразу понял, как у него это получается. Вроде ничего сложного: хочешь испортить вещь, и она портится. А почему он раньше-то не мог?

Веник про это объяснил, но не очень понятно. Вроде как Витька вступил в контакт с самим собой, как химическое вещество в реакцию. И по итогам вышло что-то типа окисления… Усиление способностей. Химия и жизнь.

– Как в мифологии. Убил дракона, завладел его способностями, – Витька пытался шутить, потому что иногда возвращался страх. И тогда хотелось, чтобы снова напомнили, что он не виноват. – Только вместо дракона я сам.

– Ты себя не убил, а добил из жалости. Чтобы не мучиться столько лет. Ты всё правильно сделал.

От Палыча таких слов Витька никогда бы не дождался. А Веник Банный всё-таки добрый… местами. Успокаивает. Хоть при этом лезет в душу и не собирается завязывать с учебными вылетами.

Газета, яблоко, рисунок. Бублик, бутылка кефира (испортился и вонял так, что мама не горюй). От вылетов тошнило. В прямом смысле. Один раз кровь из носа пошла и долго не останавливалась. Купленный в киоске носовой платок, пузырёк йода из аптеки, ветка сирени – сперва с цветами, потом скукоженная и мёртвая… Это напоминало реквизит для дурацкого натюрморта. А при виде собственной крови на клочке ваты стало вообще…

Чего ему ещё не хватает, Вениамину Аркадьичу?

Добрый он, как же.

На Витькино счастье, в лабораторию заглянул Палыч с какими-то бумагами:

– Что, до сих пор ребёнка мучаешь?

Веник отозвался бодро:

– Отрабатываем навыки.

Палыч глянул на Витькину вспотевшую рожу, засмеялся.

– Вить, не умотался? А то смотри, если трудно – можешь назад не возвращаться.

И этот тоже гад.

– Пал Палыч! – возмутился даже Веник.

– Да шучу я, Веня. Тебе за него уже взыскание прилетело. Так что береги материал.

Веник хлопнул ладонью по столу.

– Ладно, Беляев, давай закругляться. Чаю попьём – и домой.

Палыч ушёл. Веник сидел за микроскопом, разглядывал полуистлевший носовой платок. Тыкал пинцетом в стекло, капал реактивы… Изучал следы времени, нанесённые Витькой.

Было тихо. Витька пил чай с каким-то облезлым пряником. На столе между кружек валялись принесённые Палычем бумаги. Витька в них специально не заглядывал, просто они были повёрнуты к нему, плюс фамилии знакомые… Печатей-то сколько! Спецпроект!

«Исполнители: Никифоров, Найдёнов. Задача: предотвратить летальный исход, не допустив появления гр. Рыжова И. И. в заданном квадрате».

Ясно-понятно. Скоро Макс с Женькой будут какому-то Рыжову палки в колёса вставлять. В переносном смысле. А может, и в прямом.

Витька вымотался так, что тяжело было голову повернуть. Искоса разглядывал Веника Банного. Не прикидывал на портрет, а просто… Как в первый день знакомства. Тогда, кстати, Вениамин Аркадьевич был помоложе. А Палыч – пободрее. Мелькнула страшная, неожиданная мысль: что будет с планеткой, если ни Палыча, ни Вени не станет? Люди смертны. Что тогда?

Мысль была слишком сложная для измотанного Витьки. Хотелось, как в детстве, думать, что некоторые люди должны быть всегда. Просто должны быть, и всё.

– О чём задумался, Виктор?

Это самый идиотский вопрос на свете. Веник Банный его всем задаёт. И потому его все не любят. Он же не отлипает. Реально как банный веник.

Витька ответил полуправду:

– О том, почему вы работаете именно с детьми.

– Потому что вы уверены в себе. Для вас нет невозможного.

– И потому что нами легче манипулировать.

Веник не возразил. Значит, Витька угадал.

– Мы не можем сами просчитать последствия, опыта не хватает. Делаем, что дают. Ну, как в школе, вроде домашку выполняем.

Вениамин Аркадьевич кивнул. Как учитель – типа правильно излагаешь, на пятёрку, давай и дальше в том же духе. А с подсказками не лез. Ждал, когда Витька сам догадается.

– Мы меняем, что задали, и не задумываемся – историческое это событие или чего ещё, и кому вообще так выгодно. Взрослые говорят: «Мы просчитали, как будет лучше». Ну, мы и не заморачиваемся, нам же неважно, в принципе, кого исправлять. Сам процесс интереснее результата. Типа у нас игра такая, просто с живыми людьми. Так? Поэтому мы в чужих людей играем, а в себя – неудобно. А друг другу жизнь поменять можем всё-таки, да?

– Да.

Витька гордо выпрямился, потянулся к последнему прянику.

– Вениамин Аркадьич, ну это же просто, как… как пряник. Ну, неужели до этого реально никто раньше не додумался?

Веник Банный смотрел в свою кружку. В чёрную глубину остывшего чая.

– Может, и никто. Но дело-то не в этом… А в тех вещах, которые всё равно случаются. В катастрофах, терактах, революциях. Даже в смерти близких. Даже в нашей смерти. Никогда не слышал такую фразу? «Подумаешь, у тебя горе! Вот у Васи Пупкина – настоящее, огромное. А у тебя ерунда!»

Разумеется, Витька слышал. Кивнул, не перебивая. Вениамин Аркадьевич объяснял дальше:

– Люди свои проблемы соотносят с чужими, тоже случившимися. И не могут соотнести с тем, что не случилось. А мы с тобой можем просчитать другой вариант. Иногда большая беда происходит вместо огромной беды, непоправимой. Неважно, какая беда. Например, алкоголизм.

И он посмотрел на Витьку. Снова стало стыдно за того себя, алкоголика. Но что могло быть хуже-то? Догадываться было страшно. Витька очень не хотел об этом знать. Но всё равно слушал дальше.

– Витя, если бы у вас жизнь удалась… У тебя, у Некрасова, у Найдёнова. У всех вас… Вы бы с вашим потенциалом таких бы дел наворотили…

– Изменили бы ход истории? – Витька попробовал ухмыльнуться и не смог.

– Ход истории, судьбу страны, – кивнул Веник. – И жизни многих покалечили бы. Так что вам повезло, что у вас всё так плохо закончилось. Это, если с другими вариантами сравнивать, абсолютный хэппи-энд.

– Мы что же – не люди? Чудовища, гады? Хуже Гитлера?

Вениамин Аркадьевич не улыбался.

– Люди обычно и бывают чудовищами, Беляев. А вы уже не люди. Вам повезло.

Помолчал и добавил:

– И нам повезло.

Часть третья

1

Каждое утро Макс с Женькой вдвоём улетали к морю. Недалеко от базы, на пустынном пляже темнело знакомое костровище. Возле него оставляли велосипеды, кидали рюкзаки. Пили холодную воду из металлического, похожего на снаряд, термоса. Недолго купались. А потом Макс учил Женьку драться, и стрелять из пистолета, и разным другим вещам, которые нужны на вылетах и не только там.

Макс объяснил: оружие добавляет человеку уверенности в себе. Если ты знаешь, что можешь противника уничтожить, ты его вообще не боишься, его слова тебя не трогают. Потому что это у тебя над ним власть, а не у него над тобой. Ты сильнее потому что.

Макс сперва отмерял расстояние и выставлял вместо мишени взятую на базе пустую канистру. Потом надувал воздушные шарики. Привязывал их длинными нитками к ручке канистры. И надо было палить по ним – дёргающимся, беззащитным. Шарики были разноцветные, малышовые. Женька их жалел.

Но Макс сказал:

– Забей. Они неживые.

Он не добавил, что Женька «раскис, как тряпка» или «распустился, как баба».

Так говорил школьный физрук, наблюдая за Женькиными попытками взобраться по канату, хоть на пару метров. Женька тогда смог! Ну, на метр точно залез. На полметра! А потом в толпу хихикающих одноклассников незаметно ввинтился Рыжов, который до этого сидел на скамейке у стены, с теми, кто тоже забыл форму дома.

Рыжов подкрался, подпрыгнул и стянул с Женьки тренировочные штаны. Естественно, вместе с трусами, иначе какой смысл в подобной шуточке. Шестой класс – это, знаете ли, не первый.

Женька тогда разжал пальцы, брякнулся на мат и вместо того, чтобы прикрыться, заслонил ладонями лицо. Физрук, естественно, наорал на Рыжова и выгнал его в коридор, словно это что-то могло исправить. Женьке физрук сказал, что тот тряпка, что надо уметь за себя… Ну, тоже как обычно. А Женька лежал, скорчившись, как от удара, и ничего не мог. Треники натянул и дальше лежал. Сверху нависал канат, болтался, как кишки дохлятины. В коридоре ошивался Рыжов. До конца урока он Женьке больше ничего не мог сделать. Одноклассники в середине спортзала играли в пионербол. Сквозь затянутые верёвочной сеткой окна было видно серое небо. Шёл снег. Осенний, безнадёжный. Женька лежал на матах, смотрел в окно и не мог думать. Потом он пришёл домой, были выходные. А в понедельник его забрали с контрольной.

Сейчас всё-всё вспомнилось, отчётливо. Будто Женька до сих пор там лежит. Кучей хлама.

Розовый шарик напоминал башку Ваньки Рыжова. Тот был белобрысым. Когда возбуждался, краснел так, что кожа становилась розовой.

– Женёк! Они неживые!

Шарахнул выстрел.

От Ваньки Рыжова остались розовые сморщенные ошмётки.

И серая ниточка – Макс забрал у Дольки целую катушку. Шарики нашлись в гараже, много, большая упаковка. Канистра уже была как решето.

– Молодец, дятел! Надо тебе пивных банок надыбать. По ним хорошо лупить.

Женька хотел возразить. Пивные банки – это на один выстрел. Они же стеклянные, с ними взрослые к ларьку ходят. А Женькин дед носит пиво в голубом бидончике, в котором сам Женька таскает квас. И осколки стекла повсюду будут, вдруг кто потом порежется? Они же сюда купаться ходят… Но Макс объяснил, что в будущем другие банки, жестяные.

Когда родители звонили и просили сына к телефону, Женьке казалось, что он как стеклянная банка. Одно неловкое движение – и осколки… Поэтому на вопросы Женька всегда отвечал, что «дела хорошо» и «в школе всё нормально». Потому что родители далеко и ничем помочь не смогут.

– Макс, можно я ещё постреляю?

– Валяй, дятел. Но сам заряжай, я посмотрю.

Небо было голубым и очень чистым. Как школьная доска, которую протёрли перед первым уроком первого сентября. Патроны золотились. Женьке казалось, что они должны немного звенеть.

Он щёлкал предохранителем. Ждал, когда Макс надует и привяжет к канистре пару новых шариков. Вдоль длинной отмели плясали мелкие злые волны.

– Так, дятел, смотри. Что это, по-твоему?

– Цепь. От велосипеда.

– Молодца.

– Она лопнула, да?

– Ты её порвал, когда Некрасова таранил. Что можно сделать такой цепью?

– Ударить?

– Снова молодца. А ещё, Жень, ей можно что-нибудь перетянуть. Например, шею… А когда на этой шее жилы выпирают, по ним можно, например, ножом полоснуть.

– Макс, я так не могу. Не умею.

– Ты и летать сперва не мог, вспомни.

– Ну… да, наверное.

– А во-вторых, надо уметь через «не могу». Если на тебя нападают? Если угроза жизни? Ты же не хочешь быть, как этот… вечная жертва! Мы здесь для чего, дятел? Чтобы мир переделывать, понял?

– Как тогда, на пожаре?

– Как тогда, на пожаре. С людьми не всегда добром можно, ты учти. Иногда напугать нужно, для их же блага. Или по шеям надавать.

– Это как?

– Показать? – Макс сделал вид, будто сейчас схватит Женьку за шиворот. Женька отбежал к велосипеду, ухватил руль. – Вот! Правильно. Давай в седло, а то сидишь, как собака на заборе.

– Да?

– Суперзвезда. Всё, Женёк, языком чесать закончили. Я из тебя человека сделаю.

– А сейчас я кто?

– Трепло кукурузное! На старт!

Макс насмехался, дразнился. Но было весело.

2

Ночью Гошке приснилась фигня. Будто он просыпается от того, что хочет пить, идёт на кухню. Берёт чайник, чтобы отпить из носика, а оттуда выползают змеи. Маленькие, чёрно-серебряные. Некоторые просто змеи, а некоторые ящерицы, с лапками. С лапками – неядовитые. Или наоборот. Гошка забыл, кто там безопасный, а кто может до смерти укусить. И проснулся от страха.

Не сразу вспомнил, что лично его до смерти не укусят. Потом сообразил, что вправду хочет пить. Но сил, чтобы встать с кровати, нет. Как во время болезни.

У Гошки сползло одеяло, плечи мёрзли. А сил закутаться тоже не было. Может, реально простуда? Но ведь сиблинги почти не болеют. Только после вылетов иногда отходняк. Но это нормально. Как же пить хочется…

В горле всё ссохлось. Гошке снится, как он спускается на кухню, берёт чайник… Из него выливается несколько капель. Странно, что чайник пустой, ведь он такой тяжёлый! И снова из носика лезут ящерицы и змеи, они крупнее и длиннее, ещё противнее.

Ящерицы, змеи. Раздвоенные языки.

Гошка снова просыпается. Понимает: сон длился несколько секунд.

Но пить хочется по-настоящему.

Если бы здесь был Витька! Тот Витька, прежний. С его рисунками, анекдотами. Гошка бы сказал: прикинь, Витёк, мне чайник приснился, а в нём гадюки разные! А тот ответил бы: сам ты гадюка разная, спать не мешай. Или подушкой бы кинул.

Витькина кровать светлела в тёмной комнате, как будто отсутствие Витьки было материальным.

Даже если бы там спал взрослый Беляев, Гошка бы его разбудил. Попросил бы воды принести. Даже нового, страшного Беляева…

Пить хочется…

Раздвоенные языки – это у лжецов. Когда человек знает одно, а говорит другое. Когда говоришь, что ты не трогал хронометр, ты лжец.

Гошка кое-как сполз с кровати. Натянул футболку. Вышел в коридор, потопал в сторону кухни.

Из комнаты близнецов доносился храп. Казалось, Серый храпит тоже как-то с заиканием. А у Никифорова было тихо. Дверь приоткрыта, но не было слышно даже сопения.

Гошка спустился в кухню, цапнул со стола пустую чистую кружку. Посмотрел на чайник, но трогать не стал.

Из крана текла обычная вода, холодная, чистая. Без всяких змей и ящериц. Гошка сделал два крупных глотка. Налил ещё воды, хотя пить больше не хотелось, и с кружкой побрёл обратно.

Теперь Никифорова было слышно: он бормотал во сне. Будто страшный сон пересказывал. Если страшный быстро рассказать – он не сбудется.

Гошка вошёл в его комнату, прислушался.

– Ножом… с каната… за пуделя ответит… Макс, а если я промахнусь?

И про Макса, и про нож? У Макса вообще есть ножик. Когда-то он пытался научить Гошку игре в ножички, но психанул так, что показалось – он этим ножичком Гошку зарежет. Может, Женьку Макс тоже напугал? Они теперь мотаются куда-то по утрам на великах. Макс его тренирует, что ли?

Женька вскрикнул во сне, как будто ему сделали больно. Гошка не выдержал, потрогал его за плечо:

– Женёк, эй!.. Ты чего?

Тот резко дёрнул головой, уставился на Гошку.

– Тебе чего – страшное приснилось? Водички хочешь?

Женька моргнул, схватил кружку, глотнул.

– Ты прикинь, Женёк, мне чайник приснился. И зме… и смешно даже. Я даже на кухню пошёл. И слышу – ты во сне разговариваешь. Ты пей, если хочешь, я ещё принесу. И дальше спи. Или погоди, не спи! Я придумал…

Гошку осенила абсолютно гениальная идея.

– Я сейчас!..

3

Людочке очень нравилось, что кот Беляк ночует в их с Ирой комнате. У него здесь было настоящее гнездо, на книжной полке, там, где сидели разные игрушечные котики, зайцы, мыши и медведи. Людочка ими почти никогда не играла, но их всё время дарили взрослые в институте и старшие после вылетов.

Котичек распихивал игрушечных зверей, клал морду на пузо самого большого микки-мауса и засыпал, свесив с полки пушистый хвост. Во сне он урчал и даже храпел. И было от этого совсем хорошо. Казалось, что весь дом тоже урчит, подрагивает… Что дом – живой. Было тепло и безопасно. Даже когда в темноте что-то стукало или звякало, Людочка понимала: это ветка сосны по стеклу или какой-нибудь игрушечный зверь с полки свалился. Котик сопит, всё хорошо.

Она проснулась: что-то стукнуло и звякнуло. В коридоре горел свет, посреди комнаты стоял Гошка Некрасов. Он только что наступил на блюдце с молоком.

– Тише, Людк, не шипи… Я ничего ему не сделаю. Видишь, спит? – Беляк, в самом деле, мирно сопел, завёрнутый в Гошкину футболку. – Там Никифоров во сне разговаривает. То про ножи, то про пуделя. Вскрикивает! Ему страшное снится. Я подумал… если кота ему, то он успокоится…

4

И снова казалось, что Витька сегодня на планетке первый день. Только это был совсем другой день. Как в сослагательном времени. Небо стало чище. Сосны – выше. Серые, рыжие и чёрные белки скакали по ветвям и дорожкам как-то иначе. Бодрее, что ли? И это не глупости, не чепуха. Витька понимал, почему так происходит. У него больше не было страха за собственное будущее. Он теперь владел хитрым навыком и знал тайну.

Это была простая тайна, лежащая на поверхности. Но очевидные вещи всегда трудно заметить.

Когда он вернулся из института, все ещё спали. На планетке начиналось утро. Солнечное и тёплое. В гараже, на своём месте, стоял Витькин чёрный велосипед с жестяной буквой «V» на раме. Но сиденье у него было плохо подогнано, а от красного катафота остался осколок. Видно, что машину кто-то взял, побился на ней, потом отремонтировал. Но Витька стал выше и старше, чёрный велик ему теперь не подходил, пришлось взять другой – новый, пока ещё ничейный. Отрегулировать руль и сиденье, выставить скорости.

А потом по пандусу из гаража – вверх, в небо! Над крышей, между сосен, разворот над взлётной… Влево, вправо и вниз. С сосен сыпались капли тумана. Витька привыкал к новому велосипеду. И заодно – к собственному телу, выросшему, тоже новому.

Пока ему не сказали, что он не виноват, Витька не мог быть собой. Зато сейчас всё нахлынуло – и радость, и недоумение, и страх, и огромная, жуткая усталость. Витька помнил такую.

Похоже бывает, когда заканчиваешь сложную интересную работу, когда ты вдруг сделал то, что раньше не умел. Акварель, пастель, масло… Гуашь, с которой всегда были проблемы, а теперь их нет. Ещё немного, и рисунок будет окончательно существовать, целиком. Но сейчас, пока работа в процессе, уже понятно, что она получается. Даже получилась. И абсолютно неважно, что потом скажет преподаватель на разборе, какую оценку поставит. Чужие резкие слова не заденут – ты знаешь, что прав. Потом, через месяц, через два, интерес к работе угаснет, будут видны недочёты. Но останется воспоминание – о той секунде, когда понял, для чего живёшь на свете.

Сейчас Витька знал, для чего он оказался на планетке. И всё теперь получалось по-новому! Было интересно быть нынешним собой.

Он летел до тех пор, пока не заметил, что горы стали ближе. За ними – море.

Витька развернулся, сбросил высоту. Разглядел среди сосен дорожку. Когда устал – спустился. Уже не полетел – покатил к дому.

Издали привычное двухэтажное здание было красивым. Не потому, что оранжевая черепица в лучах солнца, а просто, само по себе. И когда Витька подъехал поближе, дом оставался таким же. Непонятно, какими словами про это объяснить. В голове одна фраза, сразу про всё: «Я вырос».

– Ты вырос, – сказала Долька с крыльца.

5

Долька надеялась, что её кто-нибудь разбудит. Такое снилось – ёлки! Смотреть неудобно. Причём не про кого-нибудь, а про Витьку Беляева – нынешнего, уже взрослого. Проснулась до будильника, никак не могла все эти мысли из головы выкинуть. Даже в зеркало на себя было неловко смотреть. Ну, хоть бы что отвлекло… Хоть бы из института позвонили. Хоть бы Некрасов что разбил, что ли.

Но в доме было подозрительно тихо – Гошка не носился по коридору и лестнице, не вопил стихи про товарища кота, которыми страшно гордился. Кота тоже видно не было.

Долька сразу напряглась: Некрасов подскакивает раньше всех и честно старается «не шуметь». В меру способностей. И если он сейчас ничего тихонько не курочит, то… Заболел, что ли? Метнулась в их с Витькой комнату. В дверь стукнула. Тихо. Вошла осторожно. Гошки нет. И одеяла тоже нет. Пошла по коридору… Мысленно попросила, сама не зная, кого, может, бабушку Таню: «Пусть всё хорошо будет?»

И уже за поворотом всё оказалось хорошо. Дверь в комнату Женьки открыта, внутри – здрасьте вам! Некрасов дрыхнет на полу, завернувшись в одеяло, под ним Женькина подушка, а сам Женька спит, вместо подушки обнимая кота. Кот тоже спит, положив хвост Женьке на ухо. Идиллия.

Вышла на крыльцо… По небу – облака, быстро-быстро… По соснам – белки. А между сосен – дорожка, а по ней катит Витька Беляев… Ещё лучше, чем во сне.

Они сидели на кухне, вдвоём, пили чай, Витька водил карандашом по блокнотному листку и рассказывал новости. В НИИ подали заявку на новый грант. Потому что Витька на этом своём вылете одну штуку сделал, случайно, и Палыч теперь на уши встал, потому что «открылись новые перспективы».

Если Палыч выбьет финансирование по гранту, то получит ещё один эксперимент, побольше. Но быстро ему никто грант не даст, хотя в их исследованиях сильно заинтересованы. Внимательно следят за ходом эксперимента, за результатами вылетов.

Долька кивнула и встала из-за стола. Потому что к ней это никакого отношения не имеет, она больше не работает на вылетах. Иногда ты чужое прошлое нормально исправляешь, а иногда от тебя всё только хуже. Дольке хватило одной неудачи, чтобы больше никогда. Пусть и в сослагательном времени. Там же живые люди, а она их подвела. Лучше не лезть! Заниматься технической работой. Планетку пылесосить. Радоваться, что все дома, что всем хорошо. Значит, ей тоже должно быть хорошо. Да?

За спиной зашелестело – Витька вырвал из блокнота страничку. Скомкал, сунул в карман.

– Доль, а можно я тебя нарисую?

Её?

– Мне завтрак готовить надо…

6

Витька сидел за столом, на любимом месте. Рисовал всех подряд в новом блокноте. Получалось уже лучше, хотя собственные ладони до сих пор казались слишком большими. Пальцы – это же инструмент. Но ничего, привыкнет, разработает. Подошёл Беляк, потёрся о Витькину ногу, потом запрыгнул на колени к Люде, царапнул когтистой лапой по клеёнке, ухватил кусок сосиски, укрылся под столом… Обжился, в общем.

Витька окинул кухню – прицельно, в поисках натуры. Долька носилась между холодильником, мойкой и плитой, как заведённая. Ну, хоть бы на минуту замерла, а?

Гошка сидел тихий, задумчивый, не отсвечивал, как обычно. Иногда на новенького поглядывал, будто чего спросить хотел, но стеснялся. Гошка – и стесняется? Ну-ну. А новенький – Женька, вот! – тоже молчал. Смотрел в тарелку, не мешал себя разглядывать, переносить на бумагу. У новенького волосы интересно рисовать: тёмные, завитками, как шерсть у пуделя. Лицо из-за этого будто всегда в тени.

Пришёл мрачный Макс, молча пожал Витьке руку. Глянул на рассыпанные по клеёнке карандаши, сказал: «Давай наточу», – и, не дожидаясь ответа, зашуршал ножиком.

Витька перелистнул страницу блокнота – Женька с Максом сидят за столом, рядом. Пока делал набросок, понял, что они похожи. Дело не в том, что оба загорелые, темноволосые и худые. Женька сильно подражает Максиму. Повторяет его жесты.

Витька рассказывал какую-то ерунду, и смеялся, и снова рисовал, удивляясь тому, что руки стали крупнее, а карандаш держат так же. Потом подошла Долька, встала у него за спиной и сказала тихо: «Ты как пьяный». И это тоже было смешно: взрослый Витька Беляев от алкоголя становился грустным или злым, а нынешний Витька – счастливый.

7

Гошка проснулся с трудом, вообще просыпаться не хотел. Зачем просыпаться в мире, где ты – лжец? Зачем ты этому миру? Что тебе здесь делать?

Гошке ничего не хотелось. Но надо было умываться, завтракать… Ну, то есть сидеть и по тарелке вилкой водить. И не вздрагивать, когда Долька вдруг сказала:

– Ну, всё, последний медведь в лесу сдох. Гош, ты сегодня ничего не разбил и не разлил. Тебя что, подменили?

Лучше бы правда подменили… На другого, того, который не лгал.

Витька непривычно взрослым голосом спросил:

– Ты не заболел? А то, может, Венику сказать?

– А он где? Тут?

– Тут, в мастерской. С утра хронометр смотрит.

Витька был вроде теперь не страшный, хоть и старший. Шутил, разговаривал сразу со всеми, рисовал. И не ругался, когда ему через плечо заглядывали. Сам иногда блокнот показывал – что получилось, что нет. Только один какой-то рисунок накрыл ладонью и потом страницу перелистнул. К Витьке Долька подошла, спросила чего-то шёпотом, а потом за Гошку взялась: точно нормально себя чувствуешь, точно к врачу не надо?

Гошка и сам не знал. Вроде ему было почти легче, потому что Витька нормальный, но одновременно и тяжелее, потому что…

…Ящерицы, змеи, языки раздвоенные…

Пришёл на кухню Вениамин Аркадьевич. Такой мрачный, что стало совсем тихо. Только Макс спросил, как там с хронометром, а Долька чаю предложила. Веник отмахнулся от всего сразу. Гошке показалось – Веник только на него и смотрит.

– Да непонятно там ни черта. Так, завтра в десять матчасть, разбираем вылет Найдёнова. Максим, отчёт где вообще?

Макс сказал, что он сегодня допишет и утром сдаст.

– И Никифоров тоже напишет. Как наблюдатель. Ясно? Так, теперь где ваш этот кот? Давайте его в коробку какую-нибудь, что ли.

– Зачем?

– В институт. Изучать его будем.

И тут Гошка заорал. Так громко, что окна звякнули:

– Не трогайте кота! Лучше меня заберите!

Веник не понял:

– А тебя-то с чего?

– Я хронометр сжёг, – очень тихо сказал Гошка.

– Чего?

Кто присвистнул, кто охнул. Сашка с Серым переглянулись, и Серый начал какое-то слово жевать:

– Оч-оч-очуметь!

Вениамин Аркадьевич смотрел на Гошку:

– Вы хоть один день можете прожить нормально? Не теряться, не ломать, не взрывать, котов сюда не таскать… Хронометр не трогать! Что ты с ним делал?

– Витькину хронику смотрел.

Веник даже не стал орать, что Гошку надо было душить в зародыше. Просто рявкнул:

– В мастерскую, быстро.

И сам туда зашагал, ругаясь непонятными словами, поминая каких-то Колмогорова и Пуанкаре. Или Пуаре?.. Сыщик такой был, что ли?..

На пороге мастерской Веник снова рявкнул на весь дом.

– Долорес! Чаю!

А потом дверь захлопнул, на Гошку глянул: мол, рассказывай.

Гошка не знал, с чего начать. Но тут в дверь постучали, типа чайник прибыл. И принесли его Витька и Макс, самые взрослые, высокие и сильные. И можно было ничего не бояться и наконец-то всё рассказать. Потому что он нечаянно. Он же не знал, сколько эта техника стоит. И что там так вспыхнет. Веник заржал и махнул рукой:

– Поджигатель. Пироман.

Теперь Вениамин Аркадьевич не злился, а радовался. Выспрашивал подробности. Говорил, что стало понятно, как эту дурынду починить. Даже про чайник забыл. Сказал, что всё, ему теперь назад надо, заказывать детали и ремонтную бригаду ловить. Про кота больше не вспоминал.

А вот кот Беляк про Вениамина Аркадьевича не забыл.

8

Дольке было очень неловко смотреть, как Вениамин Аркадьевич, поскользнувшись на кошачьей блевотине, влетает в дверцы институтского лифта. Неловко и, если честно, смешно. Потому что он руками размахивал, и чертыхался, и вообще был каким-то ужасно жалким. Долька метнулась в кухню, прижала к губам ладонь, чтобы не расхохотаться. И поняла, что больше не чувствует ни обиды, ни злости, ни страха. Вообще ничего.

Зато у Некрасова эмоции так и лились фонтаном. Гошку будто опять подменили – на настоящего, громкого и звонкого. И подозрительно послушного: сам вызвался за котом убрать, размахивал шваброй, орал на весь коридор стихи про дурдом… Ну, и хорошо. Только теперь надо будет коту корма нормального заказать. А то взяли моду – котов сосисками кормить…

Людочка, конечно, говорила, что она тут ни при чём, что котик сам, потом предложила помочь с картошкой. Долька согласилась на помощь. По-хорошему, к картошке надо Макса с Женькой привлекать, сейчас их очередь. Но у них отчёт по вылету, это важнее! А потом ещё на базе тренировка, раз с утра не полетели. Макс ведь Женьку каждый день к морю гоняет, в любую погоду…

– Доль, я всё вымыл. Честно-честно! Чего ещё сделать?

У Гошки трудовой энтузиазм. Страшная вещь. Надо как-то в мирное русло, пока весь дом не разнёс. Картошка! Конечно же!

– Иди Людочке помоги. Люда, куда ты опять кота кормишь, он же лопнет!

Долька прикрыла дверь кухни, вышла наружу, на солнцепёк. Над соснами летели облака – белые, густые, красивые. Почти такие же, как утром. И белки по веткам прыгали. И можно было смотреть на дорожку между сосен и вспоминать, как по ней утром нёсся Витька Беляев.

В распахнутое окно кухни было слышно, как маленькая Люда строит Некрасова:

– Гоша! Это не тот нож! Ты что, вообще никогда раньше картошку не чистил?

Долька задумалась. Голос у Людки был детский, звонкий. А интонации – взрослые, Долькины. А у самой Дольки они от бабы Тани. Как по наследству.

– Гоша! Зачем человеку мозги? Чтобы ими пользоваться.

– Не скрипи, а то зарифмую. Люда-зануда!

Захохотали оба.

– Гоша, отойди, стрелять будет!

– Кто?

– Масло, дурак!

– А я однажды к раскалённой плите палец приложил. Думал что-то, иду на кухню. А там конфорка такая розовая от жара, что прямо бархатная. Погладить захотелось…

– Бедный. А мне мама говорила…

Долька отошла подальше. Сиблинги они. Братья и сёстры. Старшие и младшие. И когда ты почти взрослая, младшие тебе – почти что дети. А старшие – не только братья…

9

Когда Веник свалил в НИИ, все расслабились. Гошка чувствовал себя легко-легко! Потому что врать – тяжело очень. И сейчас эта тяжесть исчезла. И Гошку даже не придушили в зародыше!

Так что он помыл за котом пол (Долька сказала, что «терпимо») и помог Людочке с картошкой. И ни разу не порезался, хотя картофельный нож был какой-то совершенно дурацкий, прямо не нож, а открывалка. Нормальный нож – это у Макса, тот, которым Макс всё время щёлкает! Тот, про который бредил ночью Женька.

Надо выяснить, не Макс ли Женьку запугал до такой степени. И Гошка начал наблюдение и выяснение. А что ещё делать? Не уроки же!

Максим почему-то копался в мусорном ведре.

Вообще их мусор отправляют на лифте обратно в НИИ, чтобы не загрязнять планетку. Долька всё время напоминает, чтобы кидали стекло в этот контейнер, бумагу в тот, огрызки – вон туда. Но они почти никогда так не делают. Не из вредности, а просто некогда. Дольке тоже некогда. Помойка уезжает несортированной.

А Макс, видимо, нашёл время. Он сидел, вынимал из контейнера для объедков жестяные банки от газировки. Выставлял в рядок. Жестянки были похожи на большие мятые гильзы. Гошка подошёл поближе. Хотел переставить банки – в два ряда, чтоб красивее. Макс повернулся от помойного ведра. Рявкнул так, что у Гошки рука дёрнулась. Банки весело раскатились по полу.

– Свалил быстро!

Гошка не свалил.

– А зачем они тебе?

– Чужие уши консервировать. Или пальцы.

Макс покидал банки в чёрный пакет для мусора, подхватил его, ушёл в гараж. Женьку с собой позвал. Гошка потом подумал: Макс был похож на него самого. Гошка так же психовал, когда искал в мастерской плёнку с жизнью Витьки Беляева. Но там – чужая жизнь. А тут – банки из-под газировки. Чего из-за них так переживать?

После обеда стал накрапывать дождь.

Гошка зашёл в комнату над галереей. Названия у неё не было. С остальными всё понятно – кухня, мастерская, спальни. А тут просто комната наверху. С длиннющим диваном вдоль трёх стен и телевизионным экраном размером с матрас. Возле экрана на полу валялась незнакомая коробочка.

– О, фильмец новый. Доль, откуда? Это дедушка Мороз?

– Нет, это дедушка Склероз. Заказала и забыла.

Гошка покрутил пёструю коробку… ДМБ… тьфу, ДВД… На обложке монстры какие-то. Он махнул рукой:

– Опять страшилка… Да ну!..

– Жутики вообще одинаковы. Пришёл, увидел, всех сожрал, – Юрка изобразил руками огромные челюсти.

Все заржали. Долька пожала плечами:

– Ну, сами выбирайте, что смотреть. Из нового только боевик остался.

Сашка и Серый молча отошли к ящику, где валялись диски. Переглянулись, Серый вытащил какой-то, Сашка кивнул. Они всё делали вдвоём, Сашка и Серый. Вылетали тоже вдвоём. Серый – ведущий, Сашка – ведомый. Без вариантов.

– Э-этот…

Юрка глянул обложку:

– Кровь-кишки…

– Доль, а чего нам теперь такую фигню присылают? – полезла кудрявая Ира.

– Не нравится – смотри мульты.

На экране висела синяя пустота. Гошка отвернулся к окну: там всё было серым, туманным, мокрым. Макс ушёл в гараж – значит, собрался летать. В такую погоду? Подозрительно.

Гошка лёг на диван, закинул ноги на спинку, упёрся макушкой в ковёр. Под бок к нему сразу пришёл Беляк, включил мурчальник. На потолке плясали комары. Над Гошкиной головой орали сиблинги.

– Витька, ты смотреть будешь?

– Меня в институте умотали, я спать пойду.

– Нежный какой.

– Ирка, ну тебя.

– Что смотреть будем, Юр?

– Давайте то, что Серый выбрал.

– Да мы это уже смотрели.

– Тоже кровь-кишки?

– Не сильно. Там мужик самолёт захватил. Он на борт взрывчатку принёс в банке из-под газировки, угрожает всех взорвать, если маршрут не поменяют. И тогда второй самолёт поднимается в воздух и спецназовец по канату такой…

– Юр, не порти кайф!

Гошка сообразил! Сошлась информация – как трудная рифма! Он скатился с дивана, почти наступил на кота, потом поскакал вниз по лестнице. Чуть не свалился с последней строчки… Со ступеньки!

«Тебе когда-нибудь приходилось убивать?»

Вот на что, значит, Макс его…

В мусорном ведре было пусто. В гараже, там, где у Макса инструменты, тоже. И в шкафчиках. Значит, Макс с этими банками умотал куда-то. И Женька с ним. Женька – и вдруг террорист? Соучастник?..

– Вить!

– Чего, ужинать уже? Скажи, я не буду!

– Тут фигня какая-то творится. Ты можешь послушать?

Витька кивнул и снова закрыл глаза. Но не спал. Слушал. А потом зевнул до хруста и сдёрнул со спинки кровати комбез.

– Пошли на проходную…

Их никто не заметил, не окликнул. Из комнаты доносились выстрелы, фильм про самолётных террористов…

Витька крутил диск, пальцы соскальзывали. Под потолком мигала красная капля аварийной сигнализации. Прямо на ней сидел очень крупный комар – карамора. Девчонки таких боялись, хотя караморы не кусачие и вообще не совсем комары.

Витька придвинул трубку ближе к лицу.

– Алло! Вениамин Аркадьич! Вы у себя?

Идиотский вопрос – вот же он, Веник Банный. В телефоне.

Веня задавал краткие вопросы. Витька быстро отвечал, иногда уточнял у Гошки подробности, а потом решительно передавал информацию дальше. Гошка стоял рядом, переступал с ноги на ногу, подпрыгивал на месте. Не мог остановиться. Витька положил ладонь ему на плечо, будто кнопку «выкл.» нажал. А другой рукой держал телефонную трубку.

Витька был спокойный. Как раньше, просто взрослый. Этого Витьку Гошка совсем не боялся.

– Вениамин Аркадьич, даже если это паранойя, лучше подстраховаться! Вы же понимаете, дыма без огня… Что? Нет, это Некрасов. Гош, ты говорил ещё кому?.. Нет, Вениамин Аркадьич, только мне. Вы думаете… Ну, хорошо. Ладно. Извините, Вениамин Аркадьич. Передам.

Витька повесил трубку.

– Что передам? – Гошка снова запрыгал. – Что?..

– Что душить тебя надо в зародыше, – честно ответил Витька. – Успокойся, сказал. Проверку сделают. Никому об этом не говори.

10

Витька боялся, что на очередной матчасти будут при всех разбирать его пропажу на хэллоуиновском вылете. Но обошлось. В программе ровно один пункт был – разбор вылета Найдёнова с сопровождающим наблюдателем Никифоровым. Макса, как всегда, хвалили, Женьку – видимо, за компанию – тоже. Сказали, что скоро назначат его вылет. Конечно, пока без подробностей: не положено.

Потом заговорили о хронометре, Гошка встал и снова признался, что он нечаянно и не хотел. И показывал на схеме, как он хронометр включал, не по правилам, кстати. Палыч на это ругался. Потому что Гошка угробил машину за пять минут, а ремонтники с ней с утра возятся, и непонятно, починят за сегодня или нет. Потом Палыч сказал, что была проведена проверка – по запросу, поступившему от Некрасова через Беляева. Разумеется, результат проверки в том, что Некрасов балбес. Подробности лично, по окончании занятий. Свободны.

И только тут Витька понял, что он всю матчасть психовал по-чёрному.

– Вы белены объелись коллективно? – Палыч хохотал, краснел пятнами. – Вень, ну я понимаю, пацаны, но ты-то куда?!.

Веник Банный молчал. Не то соглашался, не то мысленно возражал. А Палыч веселился от души:

– Я думал, вправду ЧП… Террористы! Преступный сговор!.. Какая взрывчатка, из чего он её сделает? Из гречки с киселём?

– А банки тогда зачем? – не сдавался Гошка. – Для чего он их набрал целый мешок?

– Да стрелять по ним! – ответил Палыч.

– Из чего? – изумился Витька.

– Из табельного оружия. А в чём дело?

– Не, я ничего, – спохватился Витька. А Гошка не успокоился:

– А почему он тогда про оружие не говорил?

– Забыл перед тобой отчитаться, – включился в беседу Веник Банный.

– Потому что вы бы добрались и развинтили, – усмехнулся Палыч.

А Веник добавил:

– А он бы тебе, Некрасов, потом голову отвинтил. И правильно сделал бы.

Если как у Арчимбольдо, то портрет Веника надо делать… из чего же? Из сухофруктов?

– Ты, Беляев Виктор, серьёзнее будь, пора уже. Тебе, между прочим, то же самое предстоит.

– Что? Голову?..

– Оружие табельное. Тренировки. Вырос большой, так будь готов…

– От Некрасова прятаться, – без паузы вставил Веник.

…Из ядовитых насекомых, вот из чего!

Уничтожив Витьку с Гошкой насмешками, предложили чаю. Включили странный, белый, похожий на космическую ракету электрический чайник. Такие существуют в будущем, в том, где Палыч и Веня не только работают, а ещё просто живут, ездят домой на метро, ложатся спать, стоят в очередях за колбасой и апельсинами.

Хотя нет, очереди в будущем кончились. Очередей нет, в магазинах всего навалом. Деньги другие, и техника очень сильно вперёд ушла.

Новые компьютеры из будущего в НИИ стоят. Сиблингам показывали и даже поиграть пускали после матчасти. Только не очень долго. Но долго и не получалось: в общей игре близнецы всех уделывали довольно скоро. Они же между собой общаются без слов, как телепаты.

А на планетке компьютеров нет. Палыч говорил, что её мощность не позволяет. Но Веник Банный однажды, когда жгли костёр, проговорился, что дело не в мощности. Просто Палыч не хочет «портить породу», давать сиблингам технику будущего: от неё типа «восприятие реальности становится другим». Наверное, так и есть. Витька пытался на компьютере рисовать, ему программу такую показали. И понял, что карандашом в блокноте у него лучше выходит. Что видишь, то и рисуешь. А когда компьютер вместо тебя видит – не то.

Пили чай с пряниками, Гошка читал свои стихи, похожие на дразнилки. Потом похвастался, что знает наизусть поэму про деда Мазая. Палыч сделал вид, что не поверил, Гошка повёлся, сказал, что сейчас прочтёт.

– Но читать буду с табурета, а то собьюсь.

– Перед гостями, что ли, выступал? – догадался Палыч.

Вениамин Аркадьевич притащил из лаборатории белую металлическую табуретку, Гошка на неё запрыгнул. Табуретка взвизгнула. Палыч аплодировал, Гошка хохотал.

Витька полез за блокнотом. Террористов отменили, а пятнадцать набросков никто не отменял.

Но блокнота в кармане не было – вчера вынул из комбеза, когда спать ложился.

На столе у Палыча лежали бумаги – распечатки вперемешку с чистыми листами, документы, газетные вырезки. Потянувшись за листком – Палыч кивнул, разрешая, – Витька краем глаза увидел знакомые фамилии. Как в прошлый раз: исполнитель – Никифоров, соисполнитель – Найдёнов… Задача: не допустить появления неустановленного лица… Нет, в тот раз было по-другому. Была фамилия какая-то у этого лица… Чижов, Гужов? Неважно. Рука уже сама набрасывала на листке контур…

Гошка декламировал звонко и бесперебойно, как заведённый.

Сюжет поэмы про Мазая Витька не помнил, не знал, когда и чем всё должно закончиться. Длиннющая-то какая! А часов на стене кабинета нет. Сколько времени прошло? На листке сложился чёткий рисунок: Палыч сидит, подперев щеку, и смотрит на чайник, как на умного собеседника.

– Ладно, Егор… – Палыч допил свой чай, отставил кружку. – Дальше ты тоже знаешь, я верю. По домам, ребята. Вениамин Аркадьевич, с Никифоровым не тяните, – и подвинул к себе документы на Женькин вылет.

11

Это был вымерший город.

Лично для Женьки – мёртвый, ненастоящий. Хотя на самом деле ненастоящим был он сам. А город жил своей обычной жизнью.

Стояла зима. Конец февраля, слякотное мерзкое время, когда небо кажется грязным, как тающий снег. После вечного августа планетки, даже после казённого воздуха НИИ дышать было трудно. Бензин, горелая помойка. Прогорклое подсолнечное масло – от ларька, где торговали беляшами и шаурмой. В ларьках орала попса, на ступеньках перехода бубнили старушки, продающие с рук всё подряд – пирожки, полотенца, книги, ношеные сапоги. Лаяла собака, орала одуревшая от оттепели ворона. В снегу мокли хлебные корки, на асфальте валялся и орал матом пьяный бомж.

А всё равно казалось – город мёртвый, ненастоящий. Станция и рынок – декорация, на фоне которой Женька должен исполнить свою роль.

Было не страшно. Но голова болела от шума и запахов. Так иногда случалось по дороге из школы.

Оттуда Женька как раз возвращался этим путём. Через шоссе по подземному переходу, через рынок, по деревянному настилу через рельсы, а потом во двор, где три пятиэтажки стояли буквой «П».

По этой дороге Женька мог пройти с закрытыми глазами. Промчаться, опаздывая, утром – он всегда вбегал в класс последним, чтобы у Рыжова не было шансов достать его до начала уроков. Обратно тоже иногда приходилось бежать.

Всё было знакомым, привычно отвратительным. Но город изменился. Стал мрачнее, громче. Вместо деревянных рыночных прилавков появились киоски – бывшие газетные и «Спортлото». Асфальт был грязнее, недоставало деревьев. В кустах, в паре шагов от автобусной остановки, стоял дядька в расстёгнутых штанах, писал, не обращая внимания, что вокруг люди. И на него тоже никто не обращал внимания. Все были сами по себе.

Вот поэтому ненастоящее.

И только объявления на фонарных столбах казались живыми, трепетали расплывшимися номерами телефонов. Женьке казалось, что эти объявления висели тут и пять, и семь лет назад.

Он не очень хорошо запомнил, какой сейчас год. Весь инструктаж шёл как в тумане, как в начале сна, где реальность мешается с вымыслом, где сквозь голос учительницы слышны голоса чудовищ…

Задача была обозначена конкретно, но не очень понятно: не допустить появления неустановленного лица в таком-то квадрате. В газетных заметках и милицейских сводках было сказано, что какой-то мужчина «в состоянии алкогольного или наркотического опьянения» полез на рельсы, когда к станции подходила электричка, набитая пассажирами. Машинисту пришлось применять торможение, пострадали люди. Вот это и надо было предотвратить, задержав пьяного на несколько минут. Ничего особенного.

Макс спросил, типа в шутку: «Любой ценой?» И Палыч так же вроде в шутку ответил: «Чтоб мне без жертв». И всё.

Женька узнал Рыжова по футбольному шарфу. Белые буквы на красном фоне, ромб, перечёркнутая «С» – знакомая до ужаса, до липкого отвращения. Этими ромбами была с двух сторон изрисована обложка тетради Рыжова – общей по всем предметам.

Шарф был тот же самый. Не точно такой же, а конкретно этот, Женька его на всю жизнь запомнил, бахрома торчала обгрызенными зубцами. Шарф был потрёпанный. И сам Рыжов – тоже потрёпанный, потасканный… и очень похожий на себя.

«Неустановленное лицо».

Читая задание, Женька представлял себе… ну, взрослого дядьку. Может, даже пожилого. А из подземного перехода вышел пэтэушник. Ровесник Макса и Беляева. Серый, сутулый, сонный, никакой.

И бедный.

Женька вдруг догадался, что у Рыжова всегда было плохо с деньгами. В школе тоже, но там у всех одинаковая форма, под ней – рубашка. Кеды или тапки примерно похожие. Это сам Женька сперва выделялся, по глупости. Надевал то, что привозили из командировок родители. Не выпендривался, а просто ничего другого не было. Кроссовки и водолазки быстро портились. Их рвали, резали, пачкали всякой дрянью, которая хоть и отмывалась, но мысленно всё равно оставалась на своём месте – надеть это снова без омерзения было невозможно. Но такое в предыдущих школах было. В нынешней, «рыжовской», Женька ходил как все. И Рыжов – как все. И не было видно, что он беднее.

А сейчас, в рыночной сутолоке, это бросилось в глаза. Хотя другие люди тоже были одеты хуже, чем во времена Женькиного детства. Заношенные пальто, стоптанная обувь, разномастные пуговицы. Как в фильмах про революцию и гражданскую войну.

Рыжов вдруг заговорил:

– Артемоня?

Женька замер, Макс ткнул его кулаком в плечо. Не больно, а приободрить. Большой, взрослый, смелый Макс. Сразу показалось, что в ладони у Женьки – холодный пистолет.

Хотя на самом деле не в ладони – за поясом. Человек с пистолетом сильнее, чем человек без пистолета.

После прыжка Женька с Максом оказались в общественной уборной. Макс вытащил оружие, проверил предохранитель, передал Женьке. Поглядел, как он неуклюже пытается сунуть пистолет за ремень джинсов, помог. Потом оба застегнули куртки. Удостоверились, что под ними не видно жилетов.

Оружие добавляет человеку уверенности в себе.

– Артемоня?

Рыжов подошёл вплотную. Поглядел на Женьку бесцветными глазами.

– Артемоша, можешь сотку одолжить? Срочняк!

– Нет у меня ничего, – автоматически отозвался Женька. Будто озвучивал реплику в выученном французском диалоге.

– Да ладно врать-то, Артемош!

Ванька стоял совсем рядом. Смотрел привычно, пах знакомо. Рот его мерзкий шевелился всё так же. А в углу рта был жёлтый прыщ. Большой, как ядовитая ягода. Тоже знакомый. Рыжов вырос, а прыщ остался.

– Артемоша! Абраша-Мойша! Ну, дай денежку-то!

– Отстань! – ответил Женька. Привычно, жалобно.

Нельзя бояться, когда у тебя за поясом пистолет. И Макс рядом.

– Артемоня, ну не жидись! Видишь, человеку плохо. Не дашь – я под электричку брошусь! Мне не слабо!

Женька хотел оглянуться на Макса, но по привычке боялся выпускать Рыжова из поля зрения. Помнил, чем это может кончиться.

– Ты чего, Артемош? Знать меня не хочешь? Так я тебя простил давно!

Рыжов улыбался. Мерзко так – и жалобно, и гаденько…

Знакомо.

Простил.

Он. Простил. Женьку.

Следующие минуты Женька не помнил. Будто промотал кусочек фильма. Боевика с мордобоем, в котором он, Женька Никифоров, был главным героем. И умел драться. По-настоящему. В общем, «был мужиком, а не тряпкой».

По школьному опыту Женька знал: когда зовёшь на помощь, когда нужны свидетели, никого рядом нет. А когда пытаешься разобраться один на один, всегда выскакивает дежурная учительница, старшая пионервожатая, инспектор РОНО (после внеплановой встречи с ним Женька сменил вторую школу на третью).

Сейчас, по всем законам жизни, должны были подскочить прохожие. Растащить их, сказать «а ещё пионеры» и накапать в школу.

Но никто не лез, не вмешивался.

То ли сослагательное время помогало, желая, чтобы его изменили. То ли конец Советского Союза был таким, что всем всё стало пофиг. Женька об этом потом думал.

А сейчас он молотил кулаками, не думая, как противно дотрагиваться до Рыжова. И, кажется, что-то орал. Он забыл про пистолет за поясом. Успел поразиться тому, что Рыжов – слабый, вялый, дохлый. Не как в школе. Что это не Женька, а Рыжов орёт визгливо:

– Чего лезешь? Я на электричку! Ты…

Дальше, конечно, матом, а потом Рыжов ударил Женьку ногой в живот. В рукоять пистолета.

И кино про победителя оборвалось.

Женька упал в снежную грязь.

Боль была такая, что непонятно, почему он не теряет сознание, это же невозможно вынести живому человеку.

И даже если ты уже не совсем человек – тоже.

Как под водой.

Звука нет.

Или есть, но смысл слов Женька не понимает.

– За бр-рата! Убью за брата, с-сука!..

Женька видит грязный асфальт, на котором топчутся, сцепляясь, две пары ног. Раскисшие кроссовки с продранными носами – это Рыжов. Высокие ботинки с рифлёными подошвами, похожими на детали немецкого конструктора, – это Макс.

Казалось, что асфальт трясётся – и Женька вместе с ним. Больно!

– За брата, сука! Понял, сука?!.

Подъезжая к станции, свистнула электричка.

12

Они сидели с Долькой вдвоём на кухне, когда зазвонил телефон. Оба вздрогнули и чертыхнулись, одновременно. Потому что Витька сейчас Дольку рисовал. И, кажется, почти начало получаться. А тут звонок – офигеть, как вовремя.

Витька сказал: «Сиди», – и пошёл к телефону. Даже карандаш из пальцев не выпустил.

Звонил Вениамин Аркадьевич. Без предисловий спросил, почему Никифоров с Найдёновым после вылета не отзвонились. Не вернулись? Как – не вернулись? У них расчётное время давно вышло! Виктор Беляев, рысью в НИИ. И без кота… тьфу, без Некрасова, шпиона этого недоделанного!

Витька так и влетел в лифт с карандашом и блокнотом.

У Палыча в кабинете свет горел. За окном была невнятная темень – вечер, ночь, раннее утро. Мокрая пустая автостоянка и два одиноких рыжих фонаря. Витька смотрел на фонари, пробовал отдышаться. Вникнуть в то, что ему говорили.

У Женьки сегодня был плановый вылет, с Максом на подстраховке. За полчаса должны были уложиться, и до сих пор от них ни слуху ни духу. Веня объяснил:

– Там по факту задание проще пареной репы, задержать человека на пару минут. Отвлечь, чтобы он не попал под электричку.

Витька кивнул. Задание реально ерундовое, он такое тоже делал. Но, оказывается, смысл у вылета в другом: чтобы Никифоров… ну, в смысле, Женька спас своего злейшего врага… Этого вот Гужова, Ежова, неустановленное лицо. Это Макс предложил, он Женьку специально тренировал для этого.

– Тот ещё экспериментатор. «А давайте, – говорит, – он знакомого спасёт, такого, которого в детстве ненавидел». Сразу, говорит, будет внутренний духовный рост! Осознание личности!

Веня махнул рукой, а Палыч как-то странно крякнул. Видимо, он не одобрял затею, а его всё-таки уломали. А он предупреждал. Разбираться в этих отношениях Витьке было некогда. Его дело срочнее срочного – надеть спасжилет и прыгнуть в те же координаты. Посмотреть, что там не так, и если потребуется, то как-то воздействовать на время.

– Ты же теперь повелитель времени, Беляев Виктор. Действуй по обстановке.

– Давай, Вить. Если у них всё в порядке – сразу назад.

Витька проверил пропуск, застегнул какую-то дурацкую куртку, сунул в её карман блокнот с карандашом и пошёл к низкой металлической двери.

Витька вышел из кабинки общественного туалета. За спиной гудел бачок, впереди торчали ржавые крюки от давно разбитых раковин. Пахло хлоркой. Под потолком желтело зарешеченное окошко. Как в тюрьме. Совсем рядом свистнула электричка. Может, та самая, которую надо было пропустить? Или задержать? Нет, это того задержать – Ежова, Чижова, как его всё-таки?.. Витька прислушался.

Грохочет привокзальная попса. Лает собака. Визжит женщина.

И голос Макса:

– За брата! Убью! За брата!..

Витька побежал на голос.

И чуть не опоздал! Выскочил наружу, глазам своим не поверил. Киношка про кровь-кишки, в сослагательном времени, в прямом эфире! Женька валяется на асфальте, скорчившись, как эмбрион. Какая-то тётка наклонилась над ним, хлопает по щекам. А Макс лупит со всей дури какого-то обдолбанного хмыря в фанатском шарфе. У хмыря кровища хлещет. Кругом визги, крики…

– Наркоманы!

– Господи, да что же это делается, поубивали ведь друг друга…

– Врача надо!

– Милицию!

– Ребёнка, поднимите ребёнка! Люди! Чей ребёнок?

Витька машинально прикинул в уме композицию, как для рисунка. Макс и Женька в центре. И ведь реально похожи! Тёмные, кучерявые, с густыми бровями. В самом деле, как братья. Что делать-то с ними? Отвлечь от них внимание… Витька выхватил блокнот.

– Кто свидетель? Не расходимся! По очереди записываемся! Фамилия?..

Мужик в сером пальто в ужасе отшатнулся от Витьки и бочком засеменил куда-то за ларьки.

– Женщина, куда вы? Год рождения, женщина! Фамилия ваша?.. – Витька орал, перекрикивая шум. От него шарахались.

Так, теперь здесь нужна толпа с электрички. Чем больше народу, тем меньше свидетелей. Прямо сейчас нужна толпа, сию секунду, граждане пассажиры, ну где вы там, давайте сюда, не подведите, ну!..

И они не подвели. Ломанувшиеся с платформы пассажиры пронеслись мимо Витьки, как будто плёнку с их изображением запустили на ускоренной перемотке. На участников драки никто не обращал внимания. Вместе с толпой унеслись и «свидетели». Получилось!

13

– Ребёнок, чей ребёнок?

По Женькиным щекам проезжались чужие жёсткие ладони. Мокрые. Снег?

Голос отдавался эхом, как в арке многоэтажного дома. Женский.

Над головой грязное небо. Перед Женькиным лицом мелькали руки. С острыми ногтями. С оранжевым лаком. Таким ярким, что Женьку замутило. Он закрыл глаза и снова поплыл.

Запах беляшей. Стук электрички – из Женькиного дома её тоже слышно. Сейчас его отведут домой, к деду. Женька ляжет на свой диван и проболеет неделю, две. Никакой школы, никакого Рыжова. А если нога сломана, то вообще месяц.

Но болит не нога, а живот. Сильно, непостижимо.

Может, аппендицит?

Больница, операция, до конца четверти не выпишут.

Ура!

Женьку щёлкнули по шее. Несильно.

Тихий голос над самым ухом:

– Жень! Тебе больно? Жень! Это я, Беляев. Сейчас не будет болеть… Всё в порядке… Уже не болит.

И в самом деле, боль прошла. Или время прошло? Сколько Женька провалялся на асфальте? Где Макс?

– Макс?

Снова голос Беляева:

– Валите оба, в темпе, в темпе!

14

Макс пытался что-то объяснить, показывая на избитого хмыря. Тот хрипло дышал. Но Витька почти не слушал, ему было важно, чтоб Женька и Макс поскорее закончили вылет. Пусть уже валят в сортир этот, ну? Женька встал, пошатываясь, упёрся ладонью Максу в плечо… Чёрт, он сейчас ползти будет, как отравленный таракан. Витька яростно уставился в спины сиблингов. Мысленно ускорял их отход. Ну же, ну…

Поплыла толпа от очередной электрички, Макс исчез из поля зрения, Женька доволокся до двери, открыл. И не прыгнул, а почти упал, но всё, молодец, получилось. Тут мимо Витьки прошагали мужики с клетчатыми «челночными» баулами, Макс на секунду мелькнул в толпе. Потом пропал с концами. Но за Макса беспокоиться не стоит, он спец по вылетам, сам сообразит. Теперь недобитого этого, как его, Бажова…

Витька наклонился над скрюченным телом. Блин, это чем его Макс? Ножом, что ли?

И тут тётка с оранжевыми ногтями со всей любезностью заорала прямо Витьке в ухо:

– Да это наркоман какой-то, чего вы его трогаете, молодой человек, давайте я милицию вызову!

Спохватилась.

– Ну, давайте, вызывайте.

Витьке было почти без разницы, он же мог в любой момент в любую дверь… Вгляделся в хмыря, механически запомнил позу. Оп-па! А хмырь-то уже не дышит.

А это что? А это нож в кровище. Это нож Макса. Выкидушка с тонким лезвием. Та самая, которой Макс на днях Витькины карандаши точил. Улика. Орудие преступления.

Витька сам не понял, как это произошло. Нож валялся в бурой слякоти. Витька подумал, что надо отпечатки стереть. Протянул руку, взялся за рукоять. Пальцы дрожали адово, будто от холода. Витька вёл ими по рукоятке. И не понимал, почему она всё ещё бурая. Но это не кровь – ржавчина. Нож истлевал у Витьки в руках. Старился. Как яблоко или газета. Только там был учебный материал, а здесь вещдок. Тоже был. Всё уже… У Витьки в руке вместо оружия – ржавая пыль.

Пальцы как будто в крови. Но это не кровь.

Загудела милицейская машина. Кто-то истошно орал в матюгальник. Пора возвращаться. Женька и Макс, наверное, давно уже дома. Что произошло-то здесь у них? Зачем Макс этого… ножом? Не было же инструкции убивать.

15

Гошка переселился жить в Женькину комнату. В тот самый день, когда тот вернулся из вылета. Один, без Макса.

Сначала никто не паниковал. Только беспокоились, что Женька после переброски опять зелёный. Женька выпал из аварийного люка и сказал, что Макс велел ему прыгать, а сам задержался, потому что выронил ножик, но скоро будет. Потом прилетел Витька – он был уверен, что Макс уже здесь. Потом стало понятно, что произошло ЧП. Приехал Веник, врубил хронометр, позвал Беляева. А Женьку не трогал…

Женька сейчас, как в свой первый день, лежал неподвижно, смотрел в потолок, иногда засыпал. И опять во сне разговаривал. Опять про нож, про Макса, про пуделя.

А потом Женька просыпался и говорил, что всё уже окей, он в норме, и не болит ничего больше. Но смотреть на него всё равно было страшно. К тому же, волосы у него отросли, прям заметно было.

Витька объяснял, что это, наверное, из-за ускорения, когда они ушиб лечили… Женьку на вылете в живот ударили, очень сильно. А Витька теперь умел, оказывается, так делать, чтобы боль проходила быстрее обычного. И боль, и время – потому что Женька как бы старше стал ведь. Не очень сильно, на пару месяцев, но на обычных вылетах так не бывает… Потом Женька задремал и стал опять кричать во сне.

Гошка тогда опять притащил ему на ночь кота. Ни о чём не спрашивал, просто сидел рядом. Мы с товарищем котом…

…и сам опять заснул. А утром Долька сказала, что, мол, давай ты уже переселяйся. И Женька не возражал. И даже кот не возражал и на Женьке спал целый день, лечил урчанием.

А Веник грозился всем устроить утро стрелецкой казни в сосновом бору, что бы ни значили эти слова.

16

Солнце садилось за соснами. Витька и Долька шли по взлётно-посадочной полосе. Сперва от дома до края, потом наоборот. Потом опять. Когда солнце било им в спины, тени были очень длинные. Казалось, что они убегают вперёд, обгоняя друг друга. Такой красивый закат был и неделю назад, и позавчера. И раньше, когда на планетке был Макс.

Витька спросил:

– Ты по Максу скучаешь?

– Дурак, что ли?

– Ну… Вы столько времени тут были вместе. Вас же первых сюда взяли.

– Я и говорю – дурак.

Витька жалел, что вырос не постепенно, как люди, а скачком. Хоп! – и на пять лет старше. Наверное, тогда бы не пришлось о многих вещах узнавать тоже скачками. А про некоторые он до сих пор не знает ни фига. Все знают, а он нет. Например, о том, что сейчас сказать.

Но Долька заговорила сама.

– Я всё думаю… А может, Максу там сейчас лучше, чем здесь было? Он же просто жить хотел. Обычной жизнью. Не как герой-спасатель, а просто по-людски… Если ему там хорошо, так может…

Витька не понял.

– А чего он тогда к себе назад не запросился? Воспоминания стёрли – и всё, живи сколько отмерено.

– А ты не знаешь, что ли? У Палыча сперва такая теория была… Он думал сюда брать не вундеркиндов-неудачников, а тех, кто не дожил… типа оборванных на взлёте. Но он почти сразу понял, что это не работает, нерастраченный ресурс не сохраняется. Мы с Максом оба до шестнадцати дожили, и всё. Только Макса убили, а я – суициднутая.

– Какая?!. Что?..

Долька смотрела мимо Витьки – на сосны, на клочки розовых облаков. И не видела их. Взгляд был очень знакомый и страшный. Витька вспомнил: это его собственный взгляд, из хроники. У него взрослого такое лицо было. Когда мама умерла, до похорон и после. И чужие слова ему не могли помочь, от них ничего не менялось. Мамину смерть невозможно было исправить. Но, наверное, если бы взрослому Витьке кто-то сказал или объяснил…

За его спиной на дорожку упала сосновая шишка. Обгрызенная. В ветвях мелькали белки, крупная серая карабкалась по стволу. Долька шевельнулась, повернула голову:

– Бельчатник. Я всегда говорила, что у нас на дереве бельчатник, а мы тут как белки. Тоже скачем. А Макс говорил: нет, это скворечник. Мы сюда прилетаем.

Про Долькину жизнь Витька не спрашивал никогда. Даже не задумывался. Долька – она и есть Долька. По хозяйству мотается, готовит… Наверное, у неё в жизни ничего не получилось тоже из-за хозяйства. Вышла замуж, родила, всякие супы-пелёнки и никакого творчества. У взрослого Витьки в художественном училище были такие однокурсницы. Сперва считались перспективными, а потом из них ничего не вышло. Не из-за алкоголя, а потому что дом и дети. Он думал, Долька тоже истратила жизнь впустую… А она, оказывается, покончила с собой.

– Это как? Почему?

Долька села на траву. Подняла с земли обгрызенную шишку. Начала отламывать те чешуйки, которые едва болтались.

– Да никак. Я с детства у бабушки жила, у папиной мамы. Папа погиб, попал под машину, маме надо было снова замуж выходить… – Долька на секунду изменила голос, сказала противным, клоунским: – Устраивать личную жизнь…

Дальше она говорила нормально. Сухо, быстро. Наверное, когда сам Витька про смерть себя-взрослого рассказывал, у него голос был похожим. Напряжённым, но живым.

– В общем, я жила у бабушки Тани, пока мне четырнадцать не исполнилось. А потом она умерла, меня мама с отчимом к себе забрали. Только он мне не отчим. Он же не хотел, чтобы я с ними жила, понимаешь? Он вообще детей не хотел. А тут я. Мама говорила… – Долька опять передразнила: – «Лора, потерпи, поступишь в институт, будешь жить отдельно».

– Почему Лора?

– Долорес же. Так тоже сокращают. Мне не нравится.

– А ты не поступила?

Витьке стало страшно. Хотя сейчас-то чего? Всё в прошлом. Он не заметил, когда сел рядом с Долькой. Близко, но не очень. Как будто боялся до неё дотронуться. Как до покойницы.

– Я не успела, не дожила… – ответила она.

Витька не выдержал. Положил ладонь Дольке на колено. На плечо – это как-то лично было бы. А коленки – вот они, перед глазами. Одинаковые штанины форменных комбезов.

– То, что у меня дома было, не самое страшное, я потом на вылетах насмотрелась. Но тогда казалось, что хуже быть не может. Другой район, другая школа, родители, которым ты мешаешь… У них всё время ссоры из-за тебя. Понимаешь?

– Конечно, – кивнул Витька, у которого такого никогда не было.

Голос у Дольки стал человеческий, с интонациями. Будто до этого был чёрно-белым, а теперь – цветным. Хотя это были бы жуткие цвета, вроде жёлтого, чёрного и фиолетового. То, чем рисуют истерику.

– Я бы это всё перетерпела, это же не навсегда, а на два года. Если бы баба Таня была жива. А так… Меня ведь никто, кроме неё, не любил по-настоящему. Ну, мне тогда так казалось. Я всё время с какими-то пацанами путалась, они мне говорили, что меня любят, и мне этого было достаточно. Из дома вечером уходила, мы там сидели в одном подъезде, на семнадцатом этаже. Зимой на лестнице, летом на общем балконе. Мне кто-нибудь говорил, что он меня любит, и всё… Я сразу ему верила. Курить начала…

Она отбросила шишку.

– Ты курила, когда тебе плохо было, а при бабушке, наверное, нет?

Может, это он зря сказал? Или наоборот, по инструкции? Их учили на матчасти, Веник объяснял про основы переговоров, как можно объект убедить. Видимо, рефлекс сработал. Долька, кажется, заметила. Даже улыбнулась:

– Ага, баба Таня с ума бы сошла от такого. Витя, знаешь, она, когда старенькая была, ходила с палочкой. Я однажды проснулась в каникулы, летом. Очень рано, солнце в глаза, а бабы Тани дома нет. Я на балкон вышла – у нас там тоже высоко – и смотрю, она через двор идёт в магазин. Нажимает на палочку, шаг проходит. Опять нажимает. И я подумала: «Моя баба Таня вращает Землю». Землю с большой буквы, всю планету. И поэтому я на вылетах про неё помнила. Потому что мы тоже… здесь тоже…

Витька задумался о том, как можно нарисовать эту бабу Таню, чтобы было понятно…

– Я ушла именно с балкона. Как будто к ней падала… Знаешь, я поэтому аварийные двери не люблю… не любила…

– А ты почему больше на вылетах не работаешь?

– Я когда пожилых женщин видела, то всегда думала, что это как будто моя баба Таня. А когда не получилось спасти…

– Расскажи, – Витька не то попросил, не то потребовал.

– Простое задание было, – сразу сказала Долька. – Маленького ребёнка оставили дома с бабушкой. Ей стало плохо с сердцем, а малыш не может же позвонить, «скорую» вызвать. Вот мне надо было здесь вмешаться. Я позвонила им в дверь, типа я из того подъезда, из вытяжки дымом пахнет, у вас ничего на кухне не горит? Пошли смотреть, всё по плану, как в НИИ рассчитали… Духовку выключили. Бабушка понервничала, у неё сердце… я её на диван, врачей вызываю, малыша отвлекаю, всё по плану… а потом… а бабушка потом…

Витька уже понял. Хотел сказать: «Не надо, не рассказывай», – но Долька сама договорила:

– Она всё равно умерла, Вить. Не спасли её. Я её не спала! – и наконец заплакала.

Витька вспоминал всё сразу: себя взрослого, уже неживого; того хмыря, которого Макс ножом… Никто ведь не знает, что хмырь тот помер. И что ножа никто не найдёт в любом случае. Лезвие в труху – быстро, на ускоренной перемотке. Время, вперёд… Время!

– Ты ни в чём не виновата. Это время. Просто время пришло той старушке. И всё!

Сосновая шишка полетела в траву. Потом ещё одна. Долька перестала плакать.

– Вить, а ты к себе в каком году попал?

– В девяносто пятом.

– Я ещё жива была. Как раз последний год. Я бы, наверное, тоже к себе пошла. Знаю, что нельзя. А всё равно попыталась бы.

Витька вспомнил разговор с Вениамином Аркадьевичем. Ведь это… не секретная информация?

– Да почему нельзя? Матчасть же учила? Мы сами себе не можем прошлое менять. Я – себе! Ты – себе! А друг другу…

Договорить Витька не успел. Из дома донеслось завывание аварийки. Чёрт его знает, что там происходит. Может, Гошка с Людкой обед спалили, а может…

– Я вперёд, ты через гараж, – скомандовал Витька.

Долька не спорила, помчалась по пандусу вниз.

На планетке всегда было двое старших. Макса нет. Выходит, Витька теперь вместо него? А Долька хоть поняла, что он ей сейчас предложил?

17

Женька не знал, сколько он отсыпался – сутки, трое? В голове всё перемешалось. Воспоминания мелькали, как на ускоренной перемотке. Он просыпался и засыпал, орал во сне, чай глотал, кота гладил. Когда просыпался, рядом кто-нибудь был, всегда. Помогал до туалета добраться, то-сё… Долька переживала, что ему есть не хочется. Женька говорил, что сейчас поест, и снова засыпал.

А когда ночью просыпался, рядом был Гошка. Тот говорил «спи, спи» и начинал что-нибудь рассказывать. Женька не слушал почти, в голове свои мысли крутились. Про себя, про Рыжова.

Не получалось понять, кто оказался сильнее всё-таки. Рыжов, допустим, испугался. Но ведь и Женька на него с кулаками полез скорей со страху, чем с чего другого. Женька не жалел, что ему навалял, но ведь и сам получил. И рука тянулась к животу, хотя там даже синяка не было, Витька постарался вот так…

В общем, победитель он или нет?

Был бы Макс здесь, он бы объяснил. Но Макс неизвестно где.

И непонятно опять: может, он бросил Женьку? Нарочно его обманул?

Но он же тогда кричал: «Убью за брата!» Не врал же?

От всех этих мыслей было очень плохо, в общем. И не с кем поговорить. Не с Гошкой же. Не с котом.

Потом, когда Женька пришёл в себя, они разбирали этот вылет. Не в институте, а прямо здесь. Пал Палыч с Веником приехали, засели в мастерской, Витьку ещё позвали, и они целый день вчетвером разбирались, что к чему, чтобы понять, куда делся Макс. Витька рассказал, как он Женьке ушиб лечил и как Макс в толпе мелькнул. Женька пересказал всё, что запомнил: как Макс ему сказал прыгать, а сам говорит: «Я нож выронил, подберу и тебя догоню», – и Женька прыгнул.

А потом, через день вроде, Женьке показали наконец его плёнку. Они сидели с Веником вдвоём в мастерской, за окном солнце светило, в часах песок шуршал, на экране картинки мелькали. Женьку била крупная дрожь.

Он сразу понял, что видит правду. Там было то, что нельзя подделать: мысли, сны и страхи – и то, что он… совершил. И это оказалось жутко.

Но Вениамин Аркадьевич сказал, что это прожитая жизнь, закрытая коробка, и теперь больше не надо о ней думать. Для того Женьку и взяли в эксперимент, чтоб плохое будущее у него осталось в прошлом. Это Женька не очень понял, зато понял, почему ему Макс тогда говорил, чтоб он к сиблингам с вопросами не лез…

– Вениамин Аркадьевич, а Макс всё это про меня знал?

– Да, знал. Потому и готовил тебя к этому вылету.

Женька задумался о двух разных «убью». Как он убивал в реальной жизни – и как Макс кричал «убью за брата». Две большие разницы.

Палыч тогда сказал перед вылетом: «Только без жертв». А получилось, что Макс ради Женьки…

– Вениамин Аркадьевич, я хочу с Пал Палычем поговорить, можно?

– Он как раз просил тебя зайти.

18

Два велосипеда висели на толстой сосновой ветке, сцепившись рулями. В домике-бельчатнике было солнечно, тепло и тихо. Долька сидела, прислонясь к стенке, глядела мимо Витьки, в дверной проём. Там было очень синее небо. Долька держала в руках конверт.

– Вить, адрес я написала. Оно лёгкое, его вообще из спасжилета можно не вынимать. Сунь в тот карман, где деньги и документы.

Витька кивнул. Долька объясняла дальше:

– Москва, девяносто пятый год, вот адрес. Я тут написала, до какой станции метро. Там потом ещё на трамвае надо, но у нас всего один трамвай ходит, семнадцатый. Остановку я написала, дом напротив неё, внизу салон игровых автоматов. Этаж восьмой, подъезд второй. Ты меня обязательно узнаешь. И мне вот это передашь.

Долька не стала просить, чтобы Витька не читал письмо.

Это письмо нельзя было набить на компьютере и потом распечатать – во времена, когда Долька жила, такая техника была редкостью. В детстве Долька ни разу не видела ни принтера, ни ксерокса, ни факса. Поэтому она писала от руки. По-настоящему.

«Привет, Долорка!

Это не письмо счастья. Его не надо переписывать пять раз и отправлять пяти подругам. Тем более, что у тебя столько не наберётся в этой новой чёртовой школе. Вика Солнцева скоро сама отвалится. Не сердись на неё. Не считай себя виноватой. Это не предательство, это просто жизнь. Ты не виновата в том, что тебя забыли в старой школе. Так происходит со всеми, даже с самыми яркими и красивыми. Не слушай, что тебе говорит отчим. Забей. Ты умеешь забивать – вот на него забей, на его слова.

Долорес! Если ты сейчас умрёшь – он победил. Твоя смерть никого не остановит. Понимаешь, Доль, жизнь – это не аргумент в споре. Это куда серьёзнее.

Ты не знаешь, кто я. Но я про тебя знаю всё. Долоркой тебя баба Таня называла. Больше никому так нельзя. Из твоего имени можно много чего накрутить. Тебя можно звать Доля. А Лора – нельзя. Это как молочная пенка, как маринованный гриб. Редкостная гадость.

Я знаю, как и что ты чувствуешь. Что с чем сравниваешь. Самые противные люди для тебя как маринованные грибы… Не спрашивай, кто я. Помнишь, когда баба Таня умерла, тебе стало так же плохо, как сейчас? Даже хуже – потому что это была первая беда в твоей жизни. И чтобы стало легче, чтобы стало хоть как-то, ты придумала, что баба Таня всё равно рядом, просто невидимая. Смотрит на тебя и переживает. Можешь считать, что меня прислала баба Таня.

Она тебя четырнадцать лет растила. Помнишь, она говорила: “Я тебя тяну на себе„? Если ты сейчас умрёшь, получится, что бабушка зря это делала. Это знаешь на что похоже? Будто ты готовишь суп, а его никто не ест, он скисает, и его потом выливают.

Вот такая же обида. Только увеличь на миллион.

Если ты умрёшь – получается, что она зря в тебя верила.

Если бабы Тани нет на свете – это не значит, что ты никому не нужна.

Если ты не нужна матери и её козлу – это тоже не значит “никому„.

Не вешайся на тех парней, которые говорят, что тебя любят. Я знаю, что тебе сейчас очень холодно и страшно. Но вот к ним не лезь, пожалуйста. А если лезешь – не давай с собой спать. Сможешь?

Ты у себя одна.

Это не значит, что ты одна на белом свете. Это значит, что ты – единственная. Не будешь интересна себе – никто другой тоже не увидит этого. Просить от всех подряд внимания и любви – это как гостей звать, чтобы они уборку сделали. Этим занимается психолог. У вас таких почти нет или они платные. Возьми в библиотеке книжки. Там бесплатно. Я знаю, что дома денег нет. Найди, что тебе нравится. Радио в магнитофоне тоже бесплатное. Найди свою музыку. Я подсказывать не буду. Но то, что ты выберешь, мне нравится до сих пор. Спасибо!

Найдёшь себя – уцелеешь. Справишься.

Быть маленькой и никому не нужной – страшно и тяжело. Я знаю. Не сдавайся, слышишь?

Ты гораздо сильнее, чем думаешь. И даже когда кажется, что целый мир против тебя одной, всегда хоть одна душа будет на твоей стороне.

Верь в себя. Я в тебя верю.

Твоя взрослая я».

19

В кабинете пахло масляной краской. За стеклом виднелись заводские трубы и какой-то забор. Промзона. Над такой ночью на великах гонять здорово. Но сейчас в окне был день. Лето или поздняя весна.

Женька отвернулся от окна. Сел на привычное место, ближе к двери шлюза.

– Ну, что, Никифоров Евгений? Какие планы на светлое будущее?

У Палыча на столе лежала схема в рисунках. Человечки с квадратными туловищами, пунктирами – траектории выстрелов. Под каждым человечком подпись. Сразу видно, что схему делал Гошка. Отчёт по вылету? План спасения?

– А какие тут бывают планы? Буду всё время исправлять чужие ошибки? Но ведь невозможно всё исправить. Это как ложкой море вычерпать.

– А ты думаешь, мне так надо, чтобы вы всё вычерпали? Мне важно, чтобы вы менялись, пока мир меняете. Чтобы взрослели. Чтобы себя уважали, не боялись ничего. Вот в чём цель эксперимента, понимаешь?

Женька задумался, не слышал Пал Палыча. Тот говорил о новом, будто ушёл вперёд по тропинке. Женька вспомнил, как бежал вслед за Максом – на первом вылете, когда ЧП на пожаре предотвращали. Макс шёл вперёд, и надо было за ним бежать. В неудобных ботинках по чужой скользкой дороге.

– Пал Палыч, а почему Макс назад не возвращается?

– Не может. Заигрался, нарушил правила. Понимаешь, Максим и Долорес были первыми… ну, скажем так, подопытными. Когда мы с ними экспериментировали, то прямо на вылетах определяли рамки – что им можно делать, что нельзя. Поэтому видишь, что получилось: Долорес после неудачи выгорела, Максим, наоборот, почуял силу. Но он вообще адреналинщик. Сам по себе был, а мы ещё добавили, экспериментами. С вами уже не так, у вас границы допустимого очерчены. А с ними мы на ходу решали. Возможно ли зло во благо, например.

– Макс делал, и ему понравилось, да?

Палыч ответил не сразу и не очень понятно:

– Если грязь нанесена для маскировки, она всё равно остаётся грязью.

Женька задумался:

– А если добро притворяется злом, кем оно становится?

Палыч будто не услышал вопроса.

– С тобой вон тоже… эксперимент. Максим предложил, собственно. Спасти врага своего.

– А я его спас?

– Тебе надо было его задержать, чтоб он под электричку не полез. Предотвратить аварию. Ты это сделал.

– И что мне теперь?..

– Считай, что сдал экзамен. Вот приказ о зачислении. Решай.

На столе у Палыча лежали бумаги с кучей печатей. Приказ о зачислении Е. Никифорова в штат НИИ. Нужна была только Женькина подпись.

– А можно подумать?

– Ну, – Палыч глянул на схему с человечками. И вдруг пририсовал еще одного.

– А если я откажусь?

– Вернём тебя обратно.

– Куда?

– Туда, откуда взяли. Прямо на контрольную. Будешь жить с того же места, будто не было ничего.

Можно закрыть дверь в кабинет алгебры и забыть, что такое бывает. Никакой планетки. Ни Макса, ни Гошки, ни Витьки. Никого. И здешнего Женьки тоже не станет. Если его отправят обратно, Женька их забудет. Но там, в обратном времени, он забудет и важное – как сопротивляться. Останется Артемоней.

– А других вариантов нет?

– Ну… Вот Долорес не смогла больше работать, возвращаться тоже не хотела. Мы её тут оставили, на хозяйстве. Нет, тебя на хозяйство не возьмём. Максим тебя для чего тренировал?

– А может, Макс решил вернуться в свою жизнь?

– Исключено. Говорю же, для этого память сперва надо стереть. Очистить ментальный канал. И как бы Найдёнов смог попасть в нужную точку?

– А где же он?

– Тебе лучше знать, Никифоров Евгений. Ты с ним на вылете был.

– Он меня защищал! Он кричал: «Убью за брата!»

– Ну, вот видишь.

– Значит, вы не верите, что Макс сделал что-то плохое?

– А ты сам как думаешь?

Часть четвёртая

1

Дверь открылась. Они смотрели из шкафа в чужой школьный класс. Разумеется, в пустой. На чистой доске были видны следы мокрой тряпки. Значит, уроки кончились буквально только что.

Ира вылезла первой, остановилась, начала разглядывать портреты учёных на стене. То ли физики, то ли математики, она никого не узнала.

Серый ткнул кулаком ей в спину – давай, мол, вперёд.

– Алло! – сказал сзади Юра. – Граждане пассажиры, не толпимся на входе, следуем в салон…

Ира прошла мимо парт с поднятыми стульями, встала у подоконника, принялась смотреть в окно. Их сегодня четверо. Нетипичный вылет. Особый случай.

Напротив школы стояла пятиэтажка, по ней размазался оранжевый закат.

На земле снег, на деревьях нет листьев. Наверное, это март. Или ноябрь. Но скорее март – небо ясное, мягкое. В ноябре небо всегда задубевшее от холода, жёсткое, как простыня, которая всю ночь провисела на балконе. На балконах пятиэтажки как раз такие простыни висели: белые, полосатые, цветастые. Домашние простыни.

Ира смотрела в окно, Сашка с Серым – на стенд, где висели задачки для олимпиадников. Юра взял с учительского стола какую-то книжку, раскрыл на середине и провалился в сюжет. В классе было уже сумрачно, Юра повернулся так, чтобы свет на текст падал, лицо и обложка были в тени. Невозможно прочесть название. Но это явно не учебник. Наверное, учительница книгу у кого-то на уроке отобрала.

Они вели себя так, будто это был их класс и сейчас перемена или скоро начнётся занятие кружка. Будто они просто дети, и им можно быть просто детьми. А ответственность за этот мир несите сами, дорогие взрослые. И свои косяки исправляйте тоже сами.

И тут кто-то в кабинет снаружи стукнулся, женский голос спросил устало:

– Ларисандревна, вы здесь?

Они замерли.

Ручка лязгнула, но не открылась. Всё как и предупреждали в институте: «Кабинет будет закрыт, ключа у вас нет, вы должны отпереть дверь изнутри…»

Сашка и Серый всегда таскали с собой инструменты. Сейчас у них был специальный набор, институтский, казённый. Пал Палыч распорядился, чтобы реквизиторы выдали. А кроме инструментов, сегодня им дали с собой ещё много чего другого. Вылет нестандартный. Обычно они работают в одиночку или попарно. А тут – вчетвером. Особый случай.

Они такого, как сегодня, никогда не делали.

Всё-таки семьдесят шесть человек – это очень большая ответственность.

– Ларисандревна! – последний раз крикнули за дверью. Потом женщина ушла, тяжело стуча каблуками.

Они не шевелились. Ира всё ещё смотрела в окно, Юра в книгу, близнецы в олимпиадные задачки. Через три минуты, как полагалось по инструкции, Юра сказал:

– Ну… давайте?

Сашка и Серый переглянулись. Серый полез за отвёрткой. Для них поковыряться в замке – лишняя тренировка для сегодняшнего дела, для цели вылета. Вообще для Сашки с Серым любая механическая работа в удовольствие. Она им думать помогает.

Близнецы – замкнутая система. Между собой они за день говорят от силы пять слов, с другими могут вообще сутками не разговаривать. За пределами их вселенной почти никого толком нет. Но их это совсем не беспокоит. Их главный страх – друг друга потерять, как было у них в реальной жизни, во взрослой.

Через пару часов Сашка и Серый должны вскрыть другой замок, чтобы спасти людей от смерти. Много людей. Близнецы отвечают за механизм, Юра с Ирой за эвакуацию.

На Ире, впрочем, ещё одна задача. Когда их группу к вылету готовили, ей так и сказали: «Ира, никто, кроме тебя, с этим не справится». Для исполнения конкретно этой задачи нужна девочка. Людочку на такое дело брать пока нельзя, она маленькая, никто её не примет всерьёз. А Долька вылетов боится. Максимум, на что она сейчас способна, – попугайчиков покормить. Так и то будет психовать. Так что пусть и дальше сидит дома, их ждёт… Когда тебя ждут, точно знаешь, что вернёшься.

А Ира справится! Железно!

Тут ведь очень простая задача. Надо подбежать к полицейскому и сказать несколько слов… Ерунда. Но всё равно страшно. Наверное, потому, что никто не работал с такими крупными случаями.

Значит, они будут первыми. Только и всего.

– Ирка, ты идёшь? – кричит Юра из коридора.

Он стоит с той книжкой, которую взял с учительского стола. Расстаться не может, как всегда. Подержит, подержит и сунет её машинально в рюкзак. А Ира сунет в карман найденную на полу блестящую заколку – будет сувенир для Людочки.

– Ир! Не спи, замёрзнешь!

Она действительно спит на ходу. В коридоре очень душно, тут здорово топят, в этой школе. Получается спёртый воздух с кучей запахов: пот, столовская еда, мокрая тряпка, пыль, мел, хлорка, земля из цветочных горшков. Ещё Ире кажется, что в школьном коридоре всегда пахнет слезами.

– Ир-ирка!

– Ирка! Ты идёшь?

Это Сашка и Серый. Они уже по лестнице вниз спускаются. А Юра стоит на площадке, заложив книгу пальцем. На лестнице тоже видно закат, у Юры лицо солнечное и хмурое.

На школьном крыльце холодно. Здесь настоящий март, высокое звонкое небо, месяц и остатки заката. И воздух такой свежий, будто его постирали.

Фонари уже зажглись. На них тревожно смотреть. Ещё два часа в запасе, но всё равно сиблинги боятся опоздать. Поэтому сбегают с крыльца, торопятся по расчищенной дорожке. С такой скоростью люди обычно в школу бегут. А они – из школы. Навстречу чужому будущему и трагедии, которой может не быть. Не должно быть.

Когда в институте рассказали про это ЧП, никто сперва не поверил. Это было слишком дико – из-за количества жертв и стечения обстоятельств. В торговом центре началось задымление, очень сильное, и люди пытались спастись. Но пожарные выходы были заперты, а на единственном открытом началась огромная давка. Вечер, народу было много. Кто-то задохнулся, но многих просто затоптали.

Вениамин Аркадьевич показал им хронику, чтобы легче было ориентироваться на месте. На середине плёнки Ире сказали: «Выйди из мастерской». Она спросила: «Почему?» – «Ты девочка».

Сашка и Серый потом весь вечер молчали, а Юра читал как заведённый. Одну книжку закончил и сразу схватился за другую. Это чтобы не было времени для чужих страшных воспоминаний. Этот приём все знают, но он не на всех работает, на близнецов так действуют не книги, а задачи. Работа мозгами.

…Они бегут по ледяным мартовским тротуарам. Несутся так, будто от скорости сейчас зависит чья-то жизнь.

– Ирка!

– Юр, не отставай!

– Сашка! Серый! Налево сворачивай!

– Т-тут к-куда?

– Тут на автобусе три остановки.

– Да ну! Давайте так?

– Д-да!

Если бы тут была Долька, она бы сказала: «Бежим наперегонки со смертью». Но им просто хочется попасть в торговый центр пораньше. Хотя в запасе куча времени. Пожар начался в семь сорок пять, сейчас всего шесть. Но надо ещё купить сим-карточки, обменяться номерами. Потом все разбредутся по интересам. Юрка в книжный, Ира за косметикой и в магазин игрушек, Сашка и Серый пойдут к игровым автоматам. Потом они все встретятся на фудкорте. А в семь пятнадцать начнут работу. Задача: сделать так, чтобы люди не пострадали, чтобы давки не было. И пожара, по возможности, тоже. Но это – как получится.

Семьдесят шесть человек.

2

У торгового центра небо уже тёмное. Светятся рекламные щиты, прожекторы и фонари. На парковку машины заезжают, а сбоку от главного входа мигают аттракционы. Там играет музыка, пищат световые мишени в тире, кружит карусель – яркая, как в американских фильмах. И музыка у неё тоже американская. Такая радостная и звонкая, как в начале ужастика.

Ира не может разобрать ни одного слова, но все равно подпевает. И на неё сразу начинают оборачиваться. Ира даже злится. Она же не виновата, что у неё такой голос. Дурацкий. «Хрустальный», «ангельский», «неземной».

На планетке Ира оказалась как раз из-за голоса. Она сперва не понимала, почему, с точки зрения Павла Павловича и Вениамина Аркадьевича, её жизнь «не сложилась». Вообще-то она стала кем хотела: учёным, биологом. Всю жизнь изучала то, что ей было интересно. Но, оказывается, ей нужно было стать актрисой или певицей – заниматься тем, для чего у неё «есть все данные». Но вот какой смысл делать профессией то, что без всякой профессии постоянно делаешь? Ира просто так и в реальной жизни пела, и в этой поёт – под настроение, для самой себя.

И сейчас она тоже запела, без слов. Про то, что карусель кружится, лампочки мигают, сказочные звери поднимаются и опускаются. Жираф, дракон, кот, зайцы, микки-маусы какие-то, лебеди.

Близнецы смотрят на весь этот скачущий зоопарк. Что с ним не так?

– Тут нет ни одной лошади. Заметила? – говорит Юра.

– А сколько их должно быть?

– Четыре коня! Белый, рыжий, вороной и бледный!

Ирка смеётся.

– Юр, тебе не кажется, что на карусели таблички не хватает?

– «Билет в один конец?»

– «Добро пожаловать в ад».

Юра пожимает плечами и смотрит на карусель. Слон, жираф, единорог. Львы ещё, два льва с золочёными гривами. Ира больше не поёт.

Музыка стихла, карусель остановилась. Контролёр скинул цепочку с ограды, родители проходят внутрь, снимают своих мелких всадников с сёдел, вытаскивают из карет. Ира отворачивается.

У детей – яркая, приметная одежда. Шапка с заячьими ушами, курточка с узором из светофоров, комбинезон, к которому пришит хвост, как у кота… Ира помнит детей в этой одежде. И это она ещё не досмотрела ту хронику до конца.

Близнецы и Юрка досмотрели.

Они уходят от карусели молча. Впереди Сашка с Серым, потом Ира с Юркой.

Ира опять поёт. Тихонько, для самой себя.

– …Тебя там встретит огнегривый лев…

Под ногами скрипит смесь соли и песка. Влажный ветер пахнет жареным картофелем. До пожара полтора часа.

На входе в торговый центр крутятся стеклянные двери. Ещё одна карусель. Когда начнётся паника, двери выломают. Но перед этим покалечатся многие. То есть не покалечатся, нет, сиблинги сейчас всё исправят…

Первыми внутрь стеклянной вертушки входят близнецы. С вертушкой пока всё нормально, цела, работает исправно. Она сейчас дверь, не ловушка.

Прежде чем шагнуть в пустой сектор, Ира вдруг оборачивается, как на сигнал, который не слышит никто, кроме неё. Нет, никого там нет. Всё в порядке. Мирный пейзаж.

Парковка, аттракционы, высокие корпуса нового квартала – оттуда куча народа снимала происходящее на телефоны.

Сиблинги смотрели эти записи, когда учились пользоваться интернет-поиском. Снаружи пожар был совсем не таким адским. Но непонятно, смогли бы они вот так стоять на балконе и снимать? Даже если бы не жили на планетке и не умели менять прошлое?

Дома очень высокие, и от них идёт очень много проводов. Так много, что дома кажутся декорациями, а провода – верёвками, которые их держат.

– Над небом голубым есть город золотой…

Ира знает, что надо петь не «над», а «под». Но ей так правильнее.

3

Семь пятнадцать. Они сидят на верхнем этаже торгового центра, на фудкорте.

Есть не хочется, но надо. Они на вылете. Когда в следующий раз накормят – неизвестно, а НЗ без повода лучше не ковырять. В общем, они пробуют жевать. Ира смотрит в зеркальце, Юрка в книгу, близнецы вытащили мобильники, молча играют. Так многие делают: сидят за одним столом и молчат, каждый в своём телефоне. В стаканах газировка выдыхается, бургеры на вкус как поролон. Но надо доесть.

В семь двадцать Сашка и Серый встают из-за стола. Они вернутся очень быстро. Совсем немного времени нужно, чтобы дойти до аварийных дверей, перекусить тросик велосипедного замка, который эти двери стягивает. Это двери третьего этажа. А на первом надо раскурочить замок запасного выхода.

Семь двадцать две. Ира тоже встаёт.

– Ну что, я пошла?

Юра всё ещё читает. Они всегда говорят друг другу разную ерунду на вылете.

– Взорвёшься – голову оторву.

– Угу-угу. Утонешь – домой не приходи.

– Как говорил Герасим: «Эй, на «Титанике», собачку не возьмёте?»

Ира идёт мимо витрин. Семь двадцать три.

Налево, налево, прямо. Женский туалет – между магазином нижнего белья и магазином игрушек. В нём четыре кабины, та, которая нужна, дальняя крайняя, пока занята.

Ире очень хочется подойти к раковине, заранее намочить шарф, перчатки – чтобы в дыму было легче.

Но дыма пока нет. И можно же попробовать, чтоб не было, сегодня есть шанс. Им иногда полагается людей спасти, а ситуацию не менять. Если ДТП – так ДТП, пожар – так пожар, просто уже без жертв. Такие штуки в НИИ просчитывают, но не всегда понятно, по какому алгоритму. В инструкции этот пункт каждый раз прописывают заново. В этот раз – «действовать по обстоятельствам».

Нужная кабинка освобождается, Ира бежит туда так, будто сейчас лопнет.

И вот – в кабинке пахнет дымом. Резкий, мерзкий запах, тревожный, опасный. Надо спустить воду и выйти наружу. И сказать сразу всем, кто стоит в туалете: женщине с ребёнком, двум младшеклассницам, продавщице с бейджиком «Вера», маленькой смуглой уборщице:

– Вы знаете, там дымом пахнет…

Уборщица пожимает плечами.

– Тут вентиляция такая, от ресторана. Что у них сгорит, всё к нам идёт.

Эта уборщица выводила потом детей, много.

Продавщица Вера морщится.

– Да накурили небось… Штрафуй, не штрафуй, всё равно курят, – Вера машет рукой в сторону плаката «Курение запрещено, штраф 3000 рублей».

Продавщицу Веру нашли первой, внизу, у запертого пожарного выхода.

Ира много раз мысленно разговаривала с теми, кого они спасали. Иногда очень хотелось взять человека за плечи и заорать: «Включи мозги, идиот!» Но так нельзя.

Ира говорит другое, спокойное и вроде как задумчивое:

– А вдруг там проводку замкнуло?

Это основная версия пожара – проводка в женском туалете третьего этажа. Гипсокартонный потолок. Кухня ресторана за стенкой. Тут действительно пахнет жареным мясом и картошкой фри. И сигаретой, которую кто-то утопил в унитазе.

И дымом.

Уборщица говорит:

– Скажу Ване, пусть проверит.

Она выходит из туалета. Шагает к охраннику, объясняет ему что-то. Потом возвращается, сразу начинает протирать зеркало.

– Ну, чего? – напряжённо спрашивает Ира.

– Ваня сказал: электрик освободится, придёт проверит.

– Когда?

– Через час, наверное, – уборщица трёт зеркало.

Через час тут всё заполыхает.

От Сашки и Серого пришло сообщение: «Открыто, мы на улице». С двумя выходами жертв будет меньше.

Но они, наверное, будут.

Или нет?

Запах гари – сильнее, противнее. Он как живое существо, которое может накинуться и задушить. Ире очень хочется отсюда убежать. Но у неё нет на это права. И вообще, она знает, что будет, а они – нет. Значит, Ира за них отвечает.

Ира заходит в ту же кабинку.

У неё в рюкзаке лежит подарок для Людочки. Кукла в розовой упаковке. У куклы пышное платье и серебряные туфельки. Ира до сих пор играет в куклы. Немножко. С Людой, разумеется… Прости, кукла…

Вытаскивает куклу из коробки, суёт в рюкзак. Потом быстро заворачивает пустую коробку в чёрный шуршащий пакет из-под мусора. И кладёт свёрток на пол, между унитазом и стеной, подпихивает так, чтобы свёрток точно застрял, чтобы было видно – его сюда специально засунули…

Подозрительный неопознанный предмет готов. Теперь – бегом к охраннику.

Страшно смотреть на часы. Семь тридцать пять.

Через десять минут потолок начнёт дымиться. Но потушить ещё можно будет.

Охранник стоит у витрины магазина нижнего белья. Смотрит в телефон, совсем как Сашка и Серый.

Близнецы уже на улице, они в безопасности.

А Юра возле лифтов, рядом с открытым аварийным выходом. Будет всех гнать на лестницу. В панике люди забывают, что лифтом во время пожара пользоваться нельзя.

Семь тридцать шесть.

– Я прошу прощения… Но там в кабинке какая-то штука лежит. Я не знаю, вдруг это бомба?

Ира говорит вежливым правильным голосом, может быть, он и сейчас «хрустальный». Неважно. Если охранник не двинется с места, Ира взломает ящик с огнетушителем. Через девять минут.

– Что лежит? – охранник отрывается от мобилы. Его зовут Иван, у Ивана есть отчество и фамилия, они тоже написаны на бейджике, но Ире некогда читать.

– Коробка какая-то. У меня телефон упал, я нагнулась поднять, а там коробка. Так, будто её специально запихнули, понимаете?

– Ну, пошли, посмотрим.

Он не ругается. Идёт быстро, Ира даже отстаёт.

На входе в туалет Иван гремит связкой ключей, стучит по дверям кабинок.

– Проверка сантехники!

В кабинах сейчас только две старушки. На нулевом этаже торгового центра супермаркет, там с восьми вечера скидки, пенсионеры специально приходят в это время.

– Проверка сантехники, проверка… – говорит Иван, стуча связкой ключей по дверцам. – Где ты там что видела?

Чёрный пакет на месте. Иван включает рацию, называет какие-то числа, не иначе – код тревоги.

– Давай, девочка, иди… Спасибо.

– А вы чувствуете, что здесь дымом пахнет? – Ира смотрит вверх. Но потолок ещё не дымится, рано в него пальцем тыкать.

– Где? Сейчас разберёмся. Проверка сантехники! Быстрее, девушки, быстрее.

Старушки неловко выходят из кабинок. У одной куртка заправлена в тренировочные брюки, вторая это замечает, начинается возня. Охранник торопит их, у него шипит рация. Надо уходить. Семь сорок одна. Когда задымится потолок, на месте будет как минимум один взрослый мужчина.

Ира сделала всё, что могла. И она знает, где огнетушитель. Старушка, вышедшая из соседней кабинки, наконец вытянула куртку из штанов. Бормочет что-то неразборчивое – у неё плохо подогнана вставная челюсть. Вместе с другой старушкой они идут в сторону эскалатора, тот пока нормально работает.

Семь сорок четыре.

Уау! Уау!

В уши ввинчивается звон сирены – тревожный, монотонный.

– Опять сигнализация барахлит, – поясняет старушка в тренировочных штанах. – Марина говорила, в четверг три раза чинили, так и не исправили.

Вторая отвечает, перекрикивая вой сирены:

– Марина говорила, сегодня апельсины со скидкой, я и себе возьму, и ей.

Уау! Уау!

Пожарная тревога. На самом деле её не было. Но вот заработала. Ира не знает, кто её включил: Юрка, близнецы, охранник Иван?

– Уважаемые покупатели! Просьба покинуть торговый центр! Внимание! Уважаемые…

– Вот и сходили за апельсинчиками! – говорит старушка в тренировочных штанах.

4

Ну, вот и началось то, что просчитывали в институте. Первый этап отработан, теперь можно по обстоятельствам. Ира не знает, что будет дальше. Совсем как люди вокруг. Будто Ира сейчас тоже просто человек. От этой мысли ей хорошо, от чужих криков всё-таки страшновато.

– Давай, давай, направо давай. Господи Иисусе!

– Вот и поели апельсинчиков.

На эскалаторе перед ней те две старушки. У одной – тяжёлая сумка на колёсиках. Большая, в такую могли бы забраться Гошка Некрасов или Людочка. Сумку не обогнуть, старушек не обойти. Да Ира и не собирается.

– Давайте я вам помогу?

У неё работа такая: в сложившихся обстоятельствах спасать людей. Любых людей, даже если они совсем не нравятся. Но старушки – милые. И они совсем не против, когда Ира хватает их сумку-тележку. Тяжеленную! Как будто там внутри реально сидит Некрасов.

– Уважаемые покупатели! Срочно покиньте торговый центр!

Это уже не громкоговоритель. Это охранник с мегафоном. Тот самый Иван, к которому обращалась уборщица.

Внизу у стеклянных дверей мощная толпа. Всем нужны свежий воздух, свобода и жизнь.

– Девочка, ты тут? Сумку держишь?

– Держу, держу!

– Вот спасибо. Тебя как зовут?

– Ирина.

– Держи, Ирочка, родная, держи…

Толпа напирает на стеклянные двери. Сашка и Серый недокрутили: вертушку всё-таки заклинило.

Звон стекла почти не слышен в шуме. Но кажется, что воздух вздрогнул. Боковая стеклянная дверь, раздвижная, заевшая на середине, лопается от удара. Кто-то маму потерял, кто-то матерится. Против толпы пробует пробиться пьяный мужчина, кричит монотонно:

– Митька! Мить! Митька!

Над толпой руки – как у утопающих. Но они не тонут. Снимают всё на телефон. А женский голос кричит, тоже в телефон, наверное:

– Вниз! Беги вниз! Всё бросай и беги!

Ире тоже хочется бежать. Но она может только медленно шагать. С рюкзаком за спиной и тележкой под мышкой. Задевая колёсами других людей. Чувствуя, как её тоже задевают, крутят, мнут и держат за рукав.

– Ира? Ты тут?

Старушка, хозяйка тележки, держит Иру за рукав. Она держится, и ей от этого не страшно. И Ире не страшно. Тоже не страшно.

Все до ужаса медленно движутся к выходу. Быстрее не получается: они напирают, на них напирают. Главное – не упасть! А толпа такая, что невозможно сунуть руку в карман, вынуть телефон… Иру просто сплющило, как шпроту в банке. Про еду сейчас даже тошно думать…

– Ирочка! Держись, не бойся! Ир, слышишь? – седая хозяйка сумки дёргает Иру за рукав.

– А вы не боитесь?

– Я войну пережила, чего мне теперь бояться… – говорит вдруг старушка.

Эта старушка пережила войну. И теперь она переживёт это, сегодняшнее… Может быть – и даже наверное – переживёт. Вдруг становится легче. За одну секунду. И время сразу пошло быстрей.

Кто-то заорал:

– А тут выход слева!

Почти сразу перестали давить с боков. Стало можно дышать. Иру всё ещё держали за рукав и за рюкзак. Только уже не так сильно. Раньше тянули, как утопающего тянут из воды. Сейчас просто ведут к выходу.

– Ир, задавили тебя? Тележку-то давай, – говорит старушка, пережившая войну.

И забирает тележку. А вторая старушка зачем-то хватает Иру за молнию на куртке, пробует расстегнуть. Оказывается, они на улицу вышли, под козырёк торгового центра.

Тут тоже толпа. Но не такая плотная. У многих звенят мобильники, сбоку полиция приехала, на карусели музыка орёт, до сих пор. Весёленькая, будто в ядовитый розовый цветочек…

Иру тошнит. Не сильно, не до рвоты. Ей просто надо отойти в сторону. От старушек, вообще от людей…

Ира держится за карусельную ограду, дышит медленно, будто воздух по глоточкам пьёт, и вдруг вспоминает, как они тогда вылетали на «экскурсию», на чужой Хэллоуин. Их Веник Банный водил. Они бегали в темноте по чужим улицам и пугали прохожих, а им за это давали конфеты. Там тоже была толпа и играла музыка. Но было весело. Страх – как карнавальный костюм. Не как сегодня.

Сейчас они встретятся у карусели. И потом – домой, на планетку.

Но хочется ещё побродить по городу. Посмотреть, как люди живут… Ходить по улицам и думать: «Люди, привет! Мы вас спасли. Вы об этом не знаете, но мы вас спасли. Живите вот… Можно не благодарить».

– Да за подкладку он завалился! Ищи!

– А может, девочка стащила… В сумку-то как вцепилась, а?

– Запросто могла! Конечно! А ты с ней: «Ирочка, Ирочка». В толпе всегда обчистить могут…

Старушечьи голоса совсем рядом, по ту сторону стеклянного павильончика, в котором паркуют магазинные тележки. Можно сделать круг, обойти тележки и посмотреть на них… Им в глаза.

Зато больше не тошнит. Польза от злости.

Ира идёт в другую сторону. Держится за телефон. Пальцы скользят по гладкому экрану. Их учили быстро набирать тексты, принимать звонки, нажимать на кнопки. Но когда телефон начинает дрожать в ладони, Ире очень хочется его отбросить, а самой отпрыгнуть.

– Кто там?

– М-мы у к-карусели!

– Уже бегу.

Сейчас откроется любая дверь, и они попадут домой. Можно будет сходить в душ, переодеться в нормальное, Людочке куклу подарить. Или полетать, в темноте, с фонариками… Может, даже смотаться на берег, звёзды посмотреть. У моря всегда хорошо, даже когда тебе плохо.

– Ира! Мы тут! Посмотри налево!

Юра, Сашка и Серый стоят у карусели. Она не вертится, и музыку на ней наконец отключили.

– Ну что, норм?

– Запасный вообще не понадобился, все вниз ломанулись.

– Так дыма ж не было.

– А кто сигнализацию врубил, ты, что ли?

– Мы дверь винтили.

– Я м-ментам п-позвонил, с-сказал, что б-бомба.

– Так они сейчас бомбу ищут? Я коробку в туалете оставила.

– Это вы одновременно, что ли? – спрашивает Юра.

Ира глядит на Серого. Потом на Сашку. Считается, что у реальных сиблингов мозги в одну сторону всегда крутятся… «Бр-братья» смотрят друг на друга, будто один другому мысленно какую-то шутку рассказал, и смеются. Они все смеются. Потому что вокруг – суета, ругань, полиция приехала и всё оцеплено. Но все живы и целы, семьдесят шесть человек. И старушки со своим кошельком… ну их. Ира смотрит на львов, лебедей, микки-маусов.

– Жалко, что она не работает. Я бы покаталась.

– Я бы тоже, – говорит Юра.

– Может, заведём?

Близнецы переглядываются.

…Карусель кружится, музыка играет.

5

Юра злился на Серёгу. На Иру тоже, но в меньшей степени. У Ирки роль сегодня такая, главная… Если бы проводка загорелась не в женском туалете, а в мужском, Ирку бы вообще не взяли. Но были обстоятельства, которые надо менять. Поэтому как в анекдоте: «Мне Ира нужна как женщина. Мой мячик в женский туалет закатился…»

В общем, Ира сделала, что ей велели, даже меньше, потому что ни дыма, ни огня не было.

А Серый, заика-мученик, отличился. Сообразил, что на ложный вызов всё равно приедут. На матчасти запомнил, что в таких ситуациях «заминированные» места эвакуируют… Сделал красиво, без суеты и паники.

Ну, и по итогам: Ира – молодец, Серый – молодец… И Сашка, видимо, тоже молодец, потому что они с братом всё вдвоём делают. Может, в полицию Сашка звонил, с подачи Серого, тот же заикается… В общем, близнецы и девочка справились, а он, Юра, типа стоял в сторонке.

А он реально ведь стоял – у лифтов, готовился разворачивать в другую сторону будущих жертв. Всё как учили. Он сделал своё дело. Просто и скучно, без всяких подвигов…

У сиблингов работа: подай, принеси, отвинти, позвони… Как ассистент на киносъёмках. Ничего интересного. У актёров там перестрелки, погони, эффектные сцены, а что происходит за кадром – никого не волнует. Хотя, впрочем, стреляют и бегают обычно каскадёры, которых потом разве что в титрах перечислят, в самом конце, когда никто и не читает. А вся слава достаётся актёру, который красиво стоял в кадре с мужественным лицом. Тьфу, при чём здесь актёр? У него своя работа, у ассистента своя…

И всё-таки перестать об этом думать Юра не мог. В их деле нужны мозги и умение чётко просчитывать обстоятельства. Вот Серый всё просчитал. Задохлик Серый, который без брата Сашки вообще молчит, если по делу ничего не надо…

Юре подумалось вдруг – злое, страшное. Что будет, если разлучить Сашку и Серого? Страшнее, чем у них в реальности было, или наоборот? Близнецы сейчас такие – сами по себе. Как в полутонах. Может, по отдельности они ярче стали бы? Ну, теоретически.

Юра однажды хотел поговорить про такое. С Витькой Беляевым, когда тот сидел у гаража, рисовал, как народ летает. Снизу летучие велосипедисты выглядят очень красиво. Особенно когда идут клином, набирая высоту. Или носятся в одном эшелоне, разогреваясь. Валяют дурака, мячиком кидаются.

У Юры тогда одна книжка кончилась, а за другой наверх было лень идти. Он подошёл к Беляеву, смотрел. Странно было: какие-то косые чёрточки, карандаш размазанный, штрихи, а всё равно видно, что это Ирка и Некрасов. И Людочка. И Женька, который недавно появился и летает не слишком уверенно. А вот и близнецы…

– Вить, а как ты их отличаешь? Сашку от Серого?

Беляев смотрел на велосипедистов, не оборачивался. Ответил не сразу, медленно, будто с иностранного на русский переводил:

– Да они вообще разные. Совсем.

И снова начал штриховать и стирать. Сам Юра точно так же мог что-то сказать и бухнуться обратно в книжку, толком не понимая, о чём с ним сейчас говорили. И не запоминая. Может, и Беляев ничего не помнит про тот недоразговор. Юра вернётся обратно и попробует ещё раз с Беляевым поговорить: пусть объяснит, в чём именно близнецы разные. Где их слабые места. Особенно у Серого.

А пока Юра злился, они бродили по улицам. Отдыхали.

Были собой.

Пока ты на вылете, пока решаешь задачу, ты себе не принадлежишь. А сейчас можно бежать, не боясь, что упадёшь, подвернёшь ногу и не сможешь выполнить поставленную задачу. Можно орать или творить любую ерунду – тебя в этом мире ничто не держит, любая дверь – твоя. Можно просто смотреть, как люди живут. И ещё обязательно купить что-то для своих.

Зашли в большой супермаркет. Набрали чипсов и шоколадок, нахватали разного, на что деньги остались. Тут продавалась сладкая вата. Но не мотком на палочке, а кирпичиками в пластиковой коробке. Ирка обрадовалась:

– Надо мелким взять.

Близнецы не помнили этой истории. А Юра вспомнил, тоже заулыбался.

– Тебя Некрасов на радостях придушит. И Людочка тоже.

На американском Хэллоуине Гошке Некрасову сделалось плохо, Долька с ним улетела домой. А остальные ещё гуляли. И Людочке перепал букет этой сахарной ваты – не одна палочка, а две или три. Она загорелась оттащить вату Некрасову. Сунула себе под футболку, заранее – чтобы при обратном прыжке вата не улетела. А вата, разумеется, растаяла, превратилась в липкий розовый сироп. Людочка ревела потом. Ну вот, значит, будем исправлять.

Хороший такой финал для вылета. Юра почти перестал злиться. Если бы не Серый…

В вестибюле супермаркета стояли игровые автоматы. Ирка предложила сыграть, Серый сказал:

– Д-давайте.

Юрка ответил сразу:

– Ну, нафиг.

Потому что Серый согласился. Так-то Юре интересно было: что за автоматы, как там играют. Но он злился на Серого. Конкретно так злился. Потому что тот первый догадался. И потому что Юра, получается, вообще ничего не сделал, просто стоял у лифтов, пока охранник не погнал его на выход…

Это была личная злость, непродуктивная. На вылете с такой делать нечего. Но вылет, считай, уже закончился. Сейчас они отвисают, снимают стресс. Ира, кстати, реально напуганная была, её в толпе нехило помяли. Так что они сейчас Иру выгуливают. Пусть побродит в людных местах, расслабится, почувствует, что толпа – это не всегда страшно.

Юра посмотрел на бледную морду Серого. И на точно такую же морду Сашки. Ира шла между ними, что-то пела, как в видеоклипе…

Пока они учились работать с интернетом, Юра отсмотрел кучу клипов и нашёл кучу сайтов, где можно читать любые книги бесплатно. Правда, толку-то… На планетке сети нет. И вайфая нет… Юра ещё думал, если он на вылете отличится, попросить электронную книжку. Читалку. Чтобы потом в институте каждый раз в неё побольше текстов закачивать. Но чёрта с два. Отличился Серый. Так, стоп…

– Ну, давайте сыграем, ладно, – сказал Юра.

И Ирка сразу обрадовалась. Замурлыкала под нос, ответила нормальной человеческой улыбкой, а не той, которая у неё была возле карусели.

Юра, кстати, только что проверил местные новости: всё нормально, всё благополучно. Поступило ложное сообщение о бомбе в торговом центре, произведена эвакуация. Бомбы нет, жертв и разрушений тоже, если не считать нескольких разбитых стёкол и пары напуганных старушек. Миссия выполнена, можно красиво уезжать в закат под музыку.

– Ну, что, играем?

Но Серый смотрел на экран мобилы. Местное время уточнял…

– П-поздно уже.

Они реально тут уже третий час болтались. И получалось, что главный у них сейчас Серый. Видимо, в комплекте с Сашкой.

– Да какое поздно? Тебе чего, назад не терпится? «Спокойной ночи» не досмотрел?

Серый пожал плечами. Ирка сказала тихо:

– Юр, ты чего?

Видимо, это был отходняк. Дошло, что всё, операция выполнена, столько времени и нервов не зря потрачено. Всё прошло, а удовольствия никакого… В таком состоянии реально лучше всего быть в НИИ. Или на планетке. Взять велик, подняться на нём в ледяной ночной воздух, шпарить по темноте, как по космосу. Хорошо будет. Вся злость уйдёт в педали…

– Я чего? Это он чего? То хочет, то не хочет… Детский сад, штаны на лямках!

Юра старше Сашки и Серого. Пусть имеют в виду. Пусть…

Они и не спорили. Но Ирка поджала накрашенные губы и сказала учительским голосом:

– Юра, если человек кричит, значит, он в себе не уверен. Нет, правда, домой пора.

И Ирка пошла в сторону ближайшей двери. Обычной, из бурого непрозрачного стекла. С зелёной табличкой «Запасный выход».

Наверняка дверь, как и полагается обычной аварийной, заперта. Но сиблингам она откроется. Там будет темнота – пугающая, но уже привычная. Тем более, в групповом вылете нужно друг за друга держаться. В одиночку прыгать незачем.

Юра очень хотел, чтобы дверь не открылась. Это интуитивный страх. Наверняка такой же бывает у парашютистов. Но Ирка взялась за ручку, толкнула. А потом завизжала. Тихо, на одной ноте. Но на неё даже никто не оглянулся: рядом с игровыми автоматами шум адский. Такое место – личный ад для социофоба. Всё хрюкает, звенит, грохочет и орёт клоунскими радостными голосами. Ну и вот, девочка визжит.

Стоит девочка на пороге. Там бетонная площадка запасного выхода, огнетушитель в коробке, бежевая стена. Всё тихо, чисто… Никакой темноты, никакого стремительного падения…

– Что за чёрт?!.

Они подскочили к порогу одновременно: Юра и Серый с Сашкой. Ирка уже не визжала, а смотрела на бежевую стену.

– Давай ещё раз, – сказал Юра.

Надо было реагировать спокойно, с достоинством. И по делу. Он похлопал Иру по спине, между лопаток. Если она замешкается на пороге, он ей между лопаток кулаком двинет. По инструкции.

– Ир, давай?

Она медленно сказала:

– А если оно опять заорёт?

– Кт-кто?

– Да тут все орут, расслабься.

– Нет. Не так… Ну, вы что, не слышите?

Они подошли к порогу вплотную. Вопли от игровых автоматов стали потише. Только и всего.

– Ирка, ну давай, открывай…

– М-мы ж-ждём.

Не надо было столько болтаться на карусели этой. Им же Веник Банный объяснял про перегрузки, что быстро домой надо не из-за того, что в институте все такие вредные. Ну вот, у Ирки пошли акустические глюки. Может, давление скакнуло.

Юра захлопнул дверь.

– Ир, давай ещё раз. Мы тебя держать будем.

Юра смотрел сейчас на Серого. Как будто они в дурацкой исправительно-воспитательной сказке. Пока все не помирятся, страшное препятствие им не преодолеть. Серый эту фишку знал. Быстро протянул Юрке руку.

– М-мир.

– И кто тут детский сад? – хмуро спросила Ирка. Снова взялась за ручку, толкнула. За дверью была лестничная площадка. Визжать, наверное, уже не было смысла, потому что теперь все уже слышали…

Крик.

Негромкий, издалека. Как в школе на уроке: сидишь в своём классе, а в другом конце коридора вдруг вопли: «Пошёл вон из кабинета!» Значит, у исторички опять сдали нервы. У неё на двери кабинета так и написано: «Историчка – истеричка». Юра написал, когда его выгнали за то, что читал на уроке.

Как орут на другом конце коридора, Юра знал. И сейчас, мог бы поклясться, вопили вдалеке. А тут площадка – два метра на три. И за стеной улица. Но там бы другой уровень шума был. Заглушённый. А тут будто кто-то орал на другом конце очень большого пустого помещения. На одной ноте, неразборчивое. Не то «мама», не то матом.

– Ты тоже слышишь? – сказала Ира непонятно кому.

– С-слышу.

– Слышу.

– И я слышу. Ну, и что теперь? – Юра раздражался. – Хочешь, дверь сменим? Пошли наружу, любую свободную попробуем.

Близнецы переглянулись, Серый спросил:

– Г-голова не болит?

Ира пожала плечами. Таблетки у всех были, в спас-жилетах.

– П-пошли ск-скорей.

Они снова торопились. Как несколько часов назад, когда выбегали из чужой школы. Только теперь стало тревожнее. Ну, вот, Иру сейчас перемкнёт, она не сможет дверь открыть. Что тогда?

Быстро, как по учебной тревоге, выскочили из супермаркета, метнулись по «зебре» на мигающий зелёный, добежали до ближайшего жилого дома, до пятиэтажки. Там двери обыкновенные, привычные, взял да открыл. Должно сработать. Должно.

– Ира, давай. С нами будешь падать.

– Вс-вс-вс-с-с-связке.

Серый запинался сильнее обычного. Психовал, значит. Они все сейчас психовали. Ира зажмурилась, дёрнула ручку.

Жёлтая подъездная лампочка, синие стены, зелёные почтовые ящики. И крик. Вот теперь – чётче. В чужом подъезде было тихо, никто не мешал. Всё тот же крик. Непонятный, отчаянный. Так могут орать от боли или от страха.

Коллективная галлюцинация?

Ира тряхнула головой, потом прижала к ушам ладони.

– Б-беруши есть? – спросил Серый.

Сашка полез в карман своего спасжилета – такого привычного, надёжного, как институт.

Ира вздохнула:

– Думаешь, если я слышать не буду, нормально откроется?

Никто не знал. Но надо было отрабатывать версию.

Хорошо, что к ним никто не пристаёт с расспросами. Тут сейчас темно, мокро и скользко, но какая-то движуха всё равно происходит. Люди в магазин идут, собак выгуливают. А сиблингов никто не замечает. Время их бережёт, значит, они всё правильно сделали, изменили его как надо. Только пусть это чужое время их теперь отпустит.

Ирка запихнула в уши жёлтые затычки, похожие на кукурузные палочки.

– Готова?

Она кивнула. Закрыла дверь. Открыла. Перед ними был чужой подъезд. И снова вдалеке кто-то орал, жалобно, хрипло, неразборчиво.

– Приехали.

– Допр-прыгались.

– Что делать будем?

– Давай я теперь попробую.

– Ап-апосле – м-мы.

И снова крик. Юра не заметил, когда предыдущий крик кончился, привык к нему, как к несильной боли. А крик – опять. Даже сильнее стал. Юра отвечал близнецам, стараясь заглушить это чужое, страшное, странно знакомое.

– Вы по очереди.

– Железно.

– Об-оба п-п-попр-проб…

У Серого было очень напряжённое лицо. Он с трудом не только говорил, но и дышал.

Все четверо дёргали подъездную ручку. Потом сменили подъезд, на всякий случай. Хотя было уже понятно: не поможет.

Что-то случилось. Они остались в незнакомом времени, в неудобном месте.

Несчастный случай?

Стало уже совсем темно. Казалось, что всех четверых кто-то выгнал из дома.

– Куда теперь? – наконец спросила Ира.

В инструкции всё было просто – «не терять друг друга из виду и ждать помощи». В жизни был собачий холод и мартовская ночь в незнакомом городе.

Юра ответил первым:

– Пошли на вокзал, а там посмотрим.

Документы у них есть. Утром можно вернуться в школу, из которой они вышли, попробовать ту же самую дверь. Вдруг сработает?

6

Это была другая свобода. Неправильная.

Они шли на вокзал пешком, сверяясь с картой в мобильном телефоне Серого. Шли просто потому, что сами так решили.

Юра понимал: надо думать на опережение. Кто предложит лучший вариант, тот и станет главным. Юра шагал первым, Ира рядом. Сашка и Серый еле плелись, поглядывая в экраны телефонов. Они что-то искали в сети, на ходу вбивали поисковые запросы, проверяли какую-то идею. Юра был уверен: как только они окажутся на вокзале, у близнецов уже будет готов план. Это хорошо, но с другой стороны – плохо. Юре близнецовский план заранее не нравился.

О чём думала Ирка – непонятно. Она сейчас не пела, как с ней бывало, когда задумается.

А Юра мысленно перелистывал разные книги. За ту реальную жизнь, из которой его выдернули в институт, Юра успел прочесть очень много. Книжная жизнь нравилась ему куда больше собственной. В книжной происходили интересные и иногда стремительные вещи. А лучшие фрагменты книжной жизни можно было прожить заново, сколько угодно раз… Иногда доходило, почему герой сделал так, а не эдак, почему он не выбрал другой путь… Юра на вылетах как будто переписывал эпизоды чужих книг.

Сейчас Юра вспоминал те книги, где герои оказывались в похожей ситуации: в незнакомом месте (и иногда времени), без возможности вернуться (как правило, исправимой), они шли, перекидывались шутками, и после третьей шутки выход обычно находился.

Юра хотел сказать что-то бодрое и в тему. Но слова не находились – ни свои, ни книжные. Вообще никакие, кроме «да ладно, уже недолго».

Казалось, чем громче он заговорит, тем легче будет идти в темноте и в холоде по скользкому асфальту. Но Серый опять успел раньше.

– Уже бл-близко.

Тут они свернули за угол, и стало видно здание вокзала, светло-зелёное, с башенкой и часами, с крупными оранжевыми буквами, которыми было написано название города. Буквы отражались в ледяной мостовой, в мокрой снежной каше на проезжей части, в витринах, в автомобильных стёклах…

И уже отсюда пахло шпалами. Дымом, и чем-то сытным, и углём, вообще дорогой. Свободой, которая не страшит, а только тревожит.

Они дошли до вокзала и кинули рюкзаки на чёрную ленту в пункте досмотра – здесь это было в порядке вещей, такая же норма, как и металлоискатели. И в досмотре было что-то правильное, таинственное: будто они на входе в тайную шпионскую резиденцию, и их опасаются. Ирка подхватила с чёрной ленты свой досмотренный рюкзак и сказала:

– Кофейный автомат! Пошли кофе пить.

Серый с Сашкой пошли к пёстрой будке, на ходу вытаскивая из карманов купюры. И Юра тоже пошёл. Тут был настоящий кофейный автомат. Совсем как в тех книгах про будущее, которые во времена Юриного детства считались фантастическими.

В интернет и в мобильные телефоны было поверить куда легче, чем в исправный автомат, в котором есть сразу пять видов кофе.

Все начали совать монетки и купюры, нажимать на кнопки с непонятными красивыми названиями: «американо», «фраппучино», «мокко»… Коричневые пластиковые стаканчики были очень горячими, и казалось, что у кофе тоже какой-то пластиковый вкус.

Потом они поднялись на второй этаж, в зал ожидания. Нашли свободную скамейку в дальнем конце зала, у двери с табличкой «Служебное помещение».

Скамейка была металлическая, белая, дырчатая, очень холодная и неудобная. Сашка и Серый забились на два сиденья с другого края. Они всё ещё смотрели в экраны телефонов. Ирка села на краешек, сгорбилась, обхватила свой стаканчик руками и вдруг замотала головой. Так сильно, будто внутри Ирки, словно птица, бился страх и никак не мог вылететь наружу.

Ира плакала. Это был отходняк от вылета. И, может, боязнь, что они из этого времени не выберутся никогда. Но почему-то на вокзале Иркины слёзы казались абсолютно нормальными. Плачет девочка, ничего особенного. Наверное, на вокзалах люди иногда расстаются навсегда и всё такое. По крайней мере, в Юриных книгах так бывало.

– Ир, ну ты чего? Ну, нормально всё будет…

– Утр-утром п-пойдём туда и вер…

Но Ирка махнула рукой и уставилась на экран телека – в зале ожидания их было два, оба на одном и том же канале. Там был выпуск местных новостей, говорили про «телефонных террористов» и что в торговом центре бомбу так и не нашли. Зато был обнаружен и ликвидирован источник возгорания. Лишнее доказательство, что они всё правильно сделали.

Потом начали рассказывать про проблемы вывоза какого-то мусора, стало неинтересно.

– Я в порядке. Я сейчас, – Ира встала и подошла к двери в служебное помещение.

Юра напрягся. Но Ирка не стала дверь открывать. Она к ней вообще не прикоснулась. Ирка пошла к урне, бросила туда пустой пластиковый стаканчик. Села на место. Будто решила, что они никуда не вернутся, и стала эту реальность обживать.

7

Ира боялась, что придёт дежурный по вокзалу, начнёт проверку документов. Но никто не подходил. Потому что здесь, в этом времени, как-то нормально было, когда люди кричат, общаются в полный голос. На них никто не обращал внимания. Этот мир – вообще очень громкий, слишком шумный. Тут машин больше, тут люди немного странные. А ещё они все звучат. У многих мелодии в мобильных телефонах или музыка сквозь наушники пробивается. И автомат для кофе пищит, когда в него деньги кладёшь. А в зале ожидания всё время звучат объявления. Сперва музыкальная заставка, в три ноты, через час Ира её уже тихо ненавидела. А потом безжизненный, как у робота, голос. Объявление про бдительность и про то, что на территории вокзала запрещено курить.

Они взяли ещё кофе, покидали куртки на сиденья, решили, что станут спать по очереди, по двое. Сашка и Серый легли на рюкзаки. Юра сидел рядом, читал ту книгу, которую забрал в школе. Ира бродила по залу. От стены до окна и обратно, мимо мозаики с пионерами и сталеварами – её недавно отреставрировали, но она казалась теперь слишком яркой, как будто была ненастоящей, вроде декорации.

Кусочки мозаики были плохо приклеены, видно, что скоро осыплются. Ира подумала, что надо отколупать кусочек на память, и сама себе удивилась: что за дурацкая мысль! Наверное, глупыми мыслями можно заразиться от окружающих. В зале ожидания был маленький ребёнок, девочка. Ей поставили на планшете мультик с мерзкой сладенькой музычкой. У Иры в кармане были беруши, но они не убирали эту придурочную музычку, а только ослабляли её. Ира разозлилась. Потом опять спустилась к кассам. Внизу было холодно, сколько ни броди – ноги всё равно мёрзнут. Ира вернулась обратно.

Очень вовремя: возле Юры и близнецов стояли полицейские. Сашка и Серый на них пялились спросонья. Вид у близнецов был совсем одурелый. От случайного сна так бывает: просыпаешься и не понимаешь, где ты и зачем. Ира подозревала, что Серый уже что-нибудь ляпнул. «Мы из будущего», в таком духе.

Полицейский посмотрел на Юру и спросил:

– Кто у вас старший?

Юра ответил, как учили:

– Он в магазин отошёл, сейчас подойдёт.

Но было видно: Юра сам не верит, что ему поверят. Вообще в такой ситуации можно убедительно врать. Уверенным голосом, глядя в глаза, размахивая пачкой документов. Но не получалось убедительно. Ира начала: вот, мы едем на школьную олимпиаду… Они же действительно с виду как школьники, даже с рюкзаками.

Ей просто сказали:

– Девочка, умолкни.

И стало понятно: их сейчас потащат в «обезьянник», до выяснения обстоятельств. Долька с Максом рассказывали, как их брали пару раз. Тогда с аварийными выходами всё было нормально, они успели шагнуть, кажется, в машину. И всё, сперва прыжок, потом институт. А сейчас выход заклиненный, никуда не деться. Значит, не разбегутся, останутся вместе. Как и полагается.

– Пойдём, пойдём, ребят. Всё, встаём, просыпаемся.

– Мы олимпиадники, – повторил Юра. – За нами сейчас руководитель… педагог придёт.

– А как педагога-то зовут?

– Павел Павлович.

– Вениамин Аркадьевич.

Они явно путались в показаниях. Тогда один из полицейских сказал:

– Так в чём дело, звоните ему. Пусть бежит, вас забирает.

У них ведь мобильные телефоны. Когда они учились пользоваться мобильниками, то звонили друг другу и ещё Венику Банному. Тренировались. И его номер был у каждого.

Они все послушно полезли за телефонами. Начали искать, где там номер забит. «Лотман В. А.», дальше куча цифр и плюсик в начале. Плюсик как будто намекал на положительный результат, на то, что всё будет хорошо. Ира мысленно повторяла цифры телефонного номера. Будто они были частью заклинания. Будто это могло помочь. Она верила в плюсик. Он вроде как соединял их друг с другом и…

Ира наконец нажала набор номера. В телефоне зазвучало:

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны доступа.

Всё, их поймали.

– Ну, чего ждём? – спросил полицейский.

8

…Через три часа Вениамин Аркадьевич Лотман, он же Веник Банный, открыл дверь отделения полиции. За его спиной вместо зала ожидания мелькнули коричневые пластиковые панели – обшивка институтского лифта. А потом дверь закрылась.

Никто ничего не заметил.

– Доброе утро, – сказал Вениамин Аркадьевич дежурному. – У вас могут находиться четверо наших детей…

Вскоре он вышел из линейного отделения в сопровождении четырёх мрачных подростков.

Сиблинги молча прошагали мимо скамейки, на которой их взяли. На скамейке сейчас обосновалась молодая семья: младенец спал в коляске, родители, положив ноги на сумки, смотрели кино на планшете, наушники у них были одни на двоих… На обитателей скамейки все посмотрели с некоторой завистью: обычные пассажиры, вам бы наши проблемы…

Лотман не задерживался, шагал вперёд, остальным тоже пришлось спускаться по лестнице вниз. И только там, у билетных автоматов, Вениамин Аркадьевич наконец остановился, оглядел своих подопечных и спросил:

– Так. Ну, и чего мы хотим от этой жизни?

Подопечные хотели пить, есть, в туалет, спать, а Ира ещё и в душ. И все хотели определённости.

– Чт-что случ-лучилось?

– А когда назад?

– Почему нас обратно не впускают?

– А вы раньше нас забрать не могли?

– Случилось ЧП, подробности в Москве. Туда сейчас и едем. От меня ни на шаг.

– Особенно мне, особенно в туалете? – немедленно ожила Ира.

Улыбаться никому не хотелось. Особенно Лотману.

– Жду на выходе из туалета через пять минут. Потом будем брать билеты, потом – есть.

Он им быстро составил расписание, создал привычные условия работы. Есть руководитель, есть задача; делай что должно – и будь что будет… Что будет дальше, Лотман и сам не очень хорошо понимал. Но план на ближайшие сутки у него был. А ещё были деньги и документы, а с ними куда спокойнее жить.

– А что за ЧП? – напрягся Дубов.

– Всё потом.

Лотман развёл руками, показывая на вокзальные стены, будто был экскурсоводом и хотел обратить внимание на уникальную мозаику и выразительность изображённых фигур…

Дубов скроил рожу типа «меня всё достало в этом вашем мире» и жил с такой рожей до тех пор, пока не увидел киоск с книгами и журналами.

До посадки на поезд оставалось полтора часа.

Обедали рядом с вокзалом, в фастфуде, очередными бургерами и колой. Сиблинги жевали через силу: сказывались бессонная ночь, усталость и тревога. Дубов поглядывал на Лотмана так, будто хотел на уроке отпроситься в туалет, но стеснялся. Сбежать хотел?

Но Юра спросил, как о давно решённом:

– Нашу программу свернули, а вас уволили?

– Нет, конечно… – честно ответил Лотман.

Свернёшь госзаказ, как же. Наоборот, их программа сейчас такие обороты набрала, что только держись. История, которую можно поворачивать вспять, по заданному маршруту, и считать потом единственно правильной. Победители историю не пишут, а переписывают. Поэтому на пути у победителей лучше не стоять. Не спорить с ними, а отойти в сторону. А то забрызгает…

Но Юра про новый госзаказ ни черта не знал. Кивнул с таким облегчением, будто его правда на уроке в туалет отпустили. Открыл купленную на вокзале книгу… Привычно пропал в ней, совсем как на планетке или в институте.

С билетами вышло удачно: нашлись места рядом. В одно купе Вениамин Аркадьевич определил себя и мальчишек, в соседнее – повезло, что как раз женское, – Ирину. Про неё не сильно беспокоился, она девушка серьёзная, а вот Дубов и близнецы должны быть под контролем.

При посадке в поезд проблем не возникло, документы чистые: группа школьников, руководитель, вот разрешения (фиктивные) от родителей (фиктивных), вот свидетельства (фиктивные) о рождении (фик… а, ну да), в общем, печати, штампы, на олимпиаду ездили, теперь домой возвращаемся. Дети серьёзные, усталые, не бесятся, один мальчик с книжкой, другие два задачки какие-то решают в телефоне. Проводница проверила билеты, предложила чай и больше не беспокоила.

Они молча дождались отправления. За стенкой, в купе, где ехала Ира, звонко разговаривал ребёнок, а Иру слышно не было.

Вениамин Аркадьевич устроился на нижней полке. Вагон затрясло, почти как институтский лифт при переброске. Ну, он в лифте своё уже отъездил…

Лотман смотрел в окно: промзона кончилась, поезд выбрался на волю, увеличил ход. На белом снегу мелькали чёрные деревья, над ними – бледное, будто пыльное, весеннее небо. Снег, деревья, горизонт. И пока ты едешь, можно ни о чём не думать и ничего не решать. И даже особо не переживать за контингент.

Вон Дубов сразу, как узнал, что проект не свернули, расслабился, решил что-то для себя. Лотман тоже решил – то, о чём сиблингам пока рано знать. Сами скоро догадаются. Скорее всего, как раз Юра, он мальчик начитанный.

Юра почувствовал на себе взгляд Лотмана. Оторвался от книжки:

– А?

Веник неопределённо махнул рукой.

– Можно вопрос? – Дубов как будто ждал повода заговорить. – А кто там на выходе так орёт? Ремонтники? Мы, когда выйти не могли, всё время голос слышали.

Говорить правду было рано. Вениамин Аркадьевич отозвался вроде как сонно:

– Спецэффекты это, Юр. В Москве всё объясню, хорошо?

9

Ира думала, что ей не повезло: все в другом купе, а она отдельно, да ещё соседи дурацкие, женщина с двумя мелкими детьми и мультиками в планшете. В этом месте и времени всё-таки слишком много мультиков.

Одно хорошо – верхняя полка. Это как свой собственный мир, в который не каждый может заглянуть. Полка между небом и землёй, её потряхивает… Ты качаешься и едешь, тебе хорошо, но ты при этом делом занят. Это как на планетке, когда не просто живёшь, а готовишься к вылету, учишься новому, сам создаёшь это новое…

Ира подпрыгивала вместе с полкой. Рядом, на потолке, подпрыгивали блики от чая в стаканах. На нижней полке пищали противными голосами персонажи мультика, дети тоже пищали, подражая им. Ира вспомнила: на крючке висит куртка, там в кармане беруши. Надо достать. Или расстегнуть рубашку, там в спасжилете тоже такие есть… Но силы кончились. Ну, и ладно… Даже хорошо, что внизу едут другие люди, с ними спокойнее. И мультик этот писклявый – тоже хорошо. Какая разница, про что он, на самом деле. Можно его просто слушать, это как сказка перед сном. Бывают люди, которым перед сном рассказывают сказки. Ире никто не рассказывал, так что надо было пользоваться моментом…

Когда Ира проснулась, в купе было темно и тихо. И за стеной тихо. Может, уже наступила ночь. Хотелось пить. И в туалет тоже очень хотелось. Ира спустилась с полки.

Внизу никого не было. Значит, дети эти с мамашей вышли на какой-то остановке. Ещё они переставили её ботинки, наверное, когда собирались. Ира сперва даже испугалась, что ботинки вообще унесли. Но потом нашарила их в темноте. И вдруг дошло: она же тут одна. Можно свет включить. Он никому не помешает.

Ира рассмеялась. Кажется, первый раз после того, как их заблокировало в этом времени.

Она не стала шнуровать ботинки, тут до туалета метров десять. Потом можно будет лечь обратно и доспать, а перед прибытием Веник разбудит, он обещал. Надо копить силы, потому что непонятно, что там завтра будет.

Но всё равно, отодвигая дверцу купе, Ира надеялась: а вдруг сейчас всё сработает, вдруг она попадёт в небытие, а потом обратно, к своим.

Одна, без Юрки и близнецов?

Ну, вообще-то с ними Веник останется.

Но лучше, конечно, чтобы этой проблемы не стояло, чтобы не выбирать что-то неправильное, не поступить нечестно. Иногда нечестное – самое выгодное для тебя, и от него труднее всего отказываться.

В общем, за дверью был вагонный коридор. И хорошо.

В конце коридора над дверью непривычно горели цифры: дата, время, температура воздуха снаружи и внутри. На улице минус десять. Тут – плюс двадцать. Час ночи. Сослагательное будущее.

Открывая дверь, Ира вообще уже просто шла в туалет, ни о чём таком не думала, даже забыла про тот дикий нечеловеческий крик…

Точнее, человеческий.

Даже узнаваемый, кажется.

Не кажется.

Знакомый голос.

10

Трёх часов в линейном отделении – унизительных, бессмысленных и безнадёжных – Юре хватило. Никто ведь не знал, что Веник приедет, они сидели, ждали неизвестности. Им светило распределение в центр временного содержания или как-то так… И не факт, что их вообще тут найдут. Ирка ревела, близнецы были сонные и как будто тупые, а Юрка мысленно звал на помощь Веника, Палыча, народ с планетки, кого угодно. Лишь бы к своим.

Свободы как-то перехотелось. Понятно же, что такой она и будет: свобода и независимость – страх и ненависть вперемежку, от одного полицейского до другого, и непонятно, где ночевать и на что жить. Теперь, когда появился Лотман, неизвестность кончилась.

Ближе к вечеру, когда за окном вместо ёлок и полей поплыла невнятная синева, Веник Банный начал звонить, договариваться про трёхкомнатную квартиру, «можно без мебели, но со стиральной машиной». Сашка с Серым, и без того молчавшие, сейчас вообще замерли, будто влипли в свои полки. У них что, своя квартира будет? Зачем? Или это Веник решает какие-то собственные дела, пока время есть?

Не, они, конечно, спросили. И Веник, конечно, ответил: «В Москве всё объясню, и вам, и Ирине, чтобы два раза не повторять». Они предложили притащить Ирку к ним в купе. Заглянули к ней. Но Ирка спала мёртвым сном, валялась на своей полке, как убитый тюлень, на щекотку и тычки не реагировала. А Иркина соседка, молодая тётка с детьми, собирала сумки, готовилась сходить. Попросила помочь ей с багажом. Они помогли, не вопрос. А когда вернулись к себе в купе, оказалось, что Веник Банный тоже спит. Так ничего у него и не выяснили. Даже про квартиру – для кого она и зачем.

В Москве на вокзале их встретил болтливый парень в яркой куртке – сотрудник фирмы, сдающей квартиры. Вениамин Аркадьевич оглядел сиблингов, мотнул головой: «Не разговаривать и ни о чём не спрашивать». Юре хотелось доехать хоть куда-нибудь, куда угодно, и там наконец спросить: что за фигня происходит?

Квартира была трёхкомнатной, полупустой, неуютной. Не очень похожей на те, в которых приходилось работать на вылетах. А им тут, значит, жить. Непонятно сколько… Веник Банный запустил всех внутрь, попрощался с болтливым парнем, запер входную дверь и скомандовал нервным бодрым тоном:

– Вот, ребят, располагайтесь. Здесь и будем пока жить.

Сиблинги огляделись. Ира шагнула в ближайшую комнату – маленькую, отдельную, с одиноким незастеленным диваном. Швырнула на него рюкзак.

– Девочки налево, мальчики – на юг.

– А я тогда в проходной, – неловко сказал Веник.

Там тоже был диван. Раскладной, с какими-то декоративными подушками. В третьей комнате мебели не было.

– Ничего. Сегодня раскладушки купим, – пообещал Вениамин Аркадьевич.

– Н-нам л-лучше мат-матрасы, – отозвался Серый, переглянувшись с Сашкой.

Юра всё ещё стоял в коридоре, с рюкзаком. Разглядывал ромашки на обоях.

Потом сказал медленно:

– Так, я чего-то не понял… Почему мы будем здесь? Почему назад нельзя?

Веник сразу сорвался:

– Тебя что конкретно не устраивает? В «обезьяннике» лучше было?

– Смотря с чем сравнивать, – не очень громко отозвался Юра.

Так сказал, чтобы его можно было не расслышать. Как на уроке, когда не знаешь, чем обернётся учительский крик – следующим витком спора или обычной истерикой с двойкой?

– Вы бы хоть объяснили, что вообще произошло, – подключилась Ирка, перевела стрелки.

– А что объяснять? Сами не поняли? – Лотман всё ещё стоял возле дивана.

Сел, куртку расстегнул, скомандовал:

– Ребят, вы тоже присядьте. В общем, так… Связь с институтом сейчас нарушена, назад мы пока выбраться не можем.

– Почему?

– Хороший вопрос, Юра. Ну, представь, что ты едешь на поезде, а тоннель вдруг завалило.

– Ясно.

– А в-вы с-сюда как попали?

Юрка поморщился: опять Серый успел со своим вопросом раньше.

– Лифтом. Сейчас связь осуществляется только в одну сторону, оттуда – сюда.

Юрка снова сказал:

– Ясно.

И нахмурился, вспомнил кое-что. Но не успел об этом сказать, Ирка его перебила.

– Ну, и как нам теперь?

– Д-долго ч-чинить будут? М-можно по-по-по-по…

Серый давился последним словом, торопился предложить помощь, прямо сейчас что-то сделать. И смотрел на Лотмана с надеждой и опасением. Обычно они так на Палыча смотрят, когда тот разбирает промахи на вылете.

– Ребят, я не знаю. Обещали в пару недель уложиться. У нас таких аварий раньше не было.

– Поэтому вы к нам приехали? Нас… – Ирка хотела сказать «спасти»…

– Да, вас беречь.

– Стеречь, – поправил Юра. – Чтобы не разбежались.

– Дубов, а ты куда бегать-то собрался, я не понял? У тебя тут кто, бабушка, мама с папой? Кому ты тут нужен?

– Да никому, – Юра вдруг сказал то, о чем секунду назад не думал. – Я просто поездил бы. Мы так и должны тут сидеть? Может, куда-нибудь можно съездить пока? На море, например? На настоящее. Понимаете, у нас же оно искусственное, как парниковый огурец. Знаешь, что его люди сделали, это неинтересно. А настоящее море – другое. Сидишь на берегу и думаешь: тебя не было и не будет, а оно останется. И можно даже в Бога поверить. Вот.

Веник Банный сказал мягким тоном:

– Пока мы маленькие, мы все верим в Бога.

Остальные молчали. Где-то за окном пищала противным голосом машина. Веник Банный посмотрел на Юру виновато.

– Юр, я тебе ничего обещать не могу. Вам же, ребят, любая дверь подходит. Если всё затянется, то, в принципе, можно и поездить слегка. А пока, ребят, давайте располагаться. Так, сейчас за матрасами пойдём. И надо будет насчёт ужина… Ира?

– Сами готовьте! – Ирка сразу обиделась. – Думаете, если я девочка, я вам стирать и штопать должна? Чёрта лысого…

– Стирать не надо, особенно чертей. Тут машина в ванной стоит, – сказал Веник. – Я просто не хочу, чтобы ты таскала тяжёлое. А касательно готовки… Ну, можно график составить.

– Давайте я сегодня? – быстро сказал Юра.

Он и на планетке мог вместо Ирки вписаться в кухонную работу. Просто потому что считал, что лучше него никто не сделает.

– Ну, давай, – Веник встал с дивана. – Значит, вы с Ирой тут прикинете, чего не хватает. Как решите, позвоните нам. Мы всё купим.

Сашка с Серым переглянулись, шепнули остальным:

– Купи слона?

Веник услышал, шутку не словил. Сказал серьёзно:

– Слона тоже купим, бюджет позволит.

Вот так, одной фразой дал понять: у меня куча денег, со мной вам будет сытно, безопасно и спокойно. И вообще, заваленный «тоннель» – это не катастрофа, а небольшое приключение. Вы же хотели слегка пожить в другом мире – вот, живите и радуйтесь.

И добавил всё-таки, закрывая за собой дверь, не удержался:

– Кто не по делу выступит, придушу в зародыше.

Ира смотрела на пустые шкафы, на пыльные полки. Юрка тоже смотрел. Ни книг, ни посуды, ни постельного белья.

В конце концов, это просто задание. Им просто надо тут перекантоваться пару недель. Наверное, недель?

Ира спросила:

– Ты реально к морю хочешь?

Юра пожал плечами:

– Ну, можно было бы.

Юра открывал все двери подряд: в комнаты, в туалет, в шкаф в прихожей, даже дверцу отключённого холодильника открыл.

Рванёт ручку, распахнёт и смотрит с обидой на кафель в туалете или на серое нутро холодильника. И слушает, слушает. Крик стал слабее, будто кричащий был теперь дальше. Будто его унесло от них, как упавшего за борт относит на безнадёжное расстояние, так, что до него не добраться. Или надежда есть?

Юра открыл кладовку на кухне и заорал в неё, как в колодец:

– Ты кто?

Ира встала рядом. Тоже крикнула:

– Эй! Ау!

Не сразу, но кто-то ответил, непонятно где:

– Ау!

– Ты нас слышишь? – Юра сел на корточки. – Ты кто?

Ирка уже знала. Но надеялась, что вдруг ошиблась…

Сперва было тихо, а потом голос отозвался:

– Я это! Я!

– Кто? – спросил снова Юра.

– Макс! Мак-сим!

Ну, вот.

Юрка подумал, что это какая-то ошибка или шутка, но Ирка сразу зашептала:

– Это он, точно он!

– Почему?

– По кочану. Юра, у меня же слух и голос. Я вас всех по голосам отличу, всегда. Даже когда вот такая акустика. Это он. Точно. Абсолютно.

Ира сунула голову в шкаф и закричала:

– Макс! Ты где?

– В гнезде!!! – заорал Макс с неожиданной радостью в голосе.

– И как там?

– Фигово! Очень! Я вернуться не могу, обратно не пускают!

– Нас тоже не пускают!

– А вы где сейчас?

– В две тысячи восемнадцатом. В Москве!

– Ясно! А у нас как дела?

– Да нормально, справляемся! – Ирка не удержалась. – Вместо тебя теперь Беляев главный. Ему Палыч материальную ответственность навесил. И пожарную безопасность!

– Ну, и чёрт с ним! А чего вы в Москве забыли?

Юра пояснил:

– Мы на вылете застряли. За нами Веник приехал.

И начал объяснять, где они застряли и почему. Пока объяснял, помехи пропали. Голос Макса стал слышен лучше, зазвучал ближе, как из соседней комнаты. Макс после каждой Юркиной реплики кричал «ясно» или «понял», держал связь. Потом осмелился:

– А Веник знает, как мне…

И тут же послышался глухой шум. Как будто грузовик ссыпал гравий. Шум длился недолго. Затих. Юра снова крикнул:

– Эй! Ау!

Ответа не было. Связь оборвалась.

11

Это было бы очень здорово, если бы не неизвестность. Такие каникулы в будущем, которое стало настоящим. Как они и хотели. Но у каникул всегда есть срок окончания. А у них точного срока отмерено не было. Сперва Вениамин Аркадьевич говорил про пару недель, а потом «как только, так сразу». Связи с институтом не было. Новостей тоже.

Они просто жили на съёмной квартире. Как будто реально туристы, вот приехали Москву посмотреть.

Веник Банный объяснил, почему именно Москва: ни один из них в реальной жизни здесь не жил, близнецы вообще ни разу не были. Поэтому они могут тут гулять сколько угодно, не боясь, что пересекутся с собой, что из-за этого время пойдёт вразнос, как у Витьки Беляева и того взрослого, в которого он вырос. Поэтому можно ездить куда угодно, хоть на Красную площадь, хоть на ВДНХ, хоть в метро весь день кататься, выходя вообще на всех станциях. А их тут две сотни и ещё отдельное кольцо, по всем окраинам, там часа за два можно город объехать целиком.

Только «можно» – это теоретически. А практически – нельзя без сопровождения.

Наверное, Веник решил устроить им жизнь, насыщенную событиями, чтоб они постоянно были чем-то заняты, чтоб не думали и вопросов не задавали. Поэтому получились настоящие каникулы, даже с аквапарком. Но именно в аквапарке Ирку вдруг накрыло страхом. Они же теперь не в курсе, будет тут какой-нибудь пожар, взрыв или теракт или нет. Ну вот, Ире показалось, что в аквапарке сейчас тоже что-нибудь рванёт или рухнет. Она так и не пошла никуда плавать, сидела в холле три часа… И Веник с ней сидел, не то успокаивал, не то сторожил. Он же их никуда не отпускал одних.

Днём это бесило дико, а ночью – наоборот. Ночью было очень страшно засыпать, даже если за день Веник их выматывал. Они даже когда развлекаться ходили, то всё равно на ходу что-нибудь изучали. Веник им рассказывал, считал, что так полезно. И отвлекаешься от мыслей всяких.

А ночью тоскливо. Потому что неизвестность. Но вслух про это не говорили, и вообще между собой говорили теперь меньше, грызлись по мелочам… И не было под рукой велосипеда, чтобы намотать в воздухе петли и восьмёрки и успокоиться. И моря рядом не было. И ясности – что будет завтра, зачем. И они все, каждый день, втайне от остальных дёргали дверные ручки, распахивали двери. Знакомой темноты там не было. И криков тоже больше не было. Иногда только шум, как в радиоприёмнике. Ирка сказала, это Макс там. И где это – «там»? Почему? И когда переход откроют?

12

Ирка пела в ванной. Она и на планетке тоже так пела, только там душевые кабины, а не ванна, и стены плотнее. Звук глухой, даже мелодию не разобрать, не как сейчас. Юра посмотрел на экран читалки, потом вырубил её.

Электронную читалку, букридер, ему купил Веник Банный, почти сразу, как они на съёмную квартиру въехали. Чуть ли не в тот же день. А толку?

Юра не мог читать. Не разучился, конечно, а как будто разрядился – как разряжается этот самый букридер. Такая классная штука, удобная, правильная. Закачать можно что угодно. Веник показал, как. И как шрифт укрупнять, чтобы Юрке не мешала близорукость.

Ему теперь другое мешало.

Любой текст – это просто строчки. Много-много строчек, спрессованных, как растворимая лапша, в брусок. Лапша, кстати, вкусная, хотя после неё снова есть хочется. Но надо будет Дольку попросить, чтобы она этой лапши заказала побольше, когда они вернутся на планетку. Если они вернутся. Веник Банный говорил невнятно, путался в показаниях. Приходилось самому домысливать, анализировать, уточнять, мозги были заняты только этим – на тексты их уже не хватало, совсем.

А ещё Юре не хватало пространства. На планетке дом большой, с мастерской, с гаражом. И можно велосипед взять в любой момент, полетать пару часов, чтобы мозги и глаза отдохнули. На море можно слетать, даже не купаться, просто по мокрому песку пройтись. Там какая-то оптическая иллюзия, кажется, что море – реально бесконечное и безграничное, это для военных разработали, давно, ещё когда полигон использовался для учений. Дом – тоже бывшая казарма, если приглядеться. Просто перестроили удачно, а потом обжили нормально, и всегда можно спрятаться в уютный угол, побыть одному.

А тут – съёмная квартира, один туалет на всех, комнаты маленькие, мебель неудобная. И деваться некуда, даже если Сашка и Серый просто лежат на своих матрасах, смотрят в телефоны. А Веник как будто во всех углах квартиры одновременно. Контролирует. И на улицу в одиночку не выпускает. Хотя Юрка не собирается в этом сослагательном времени ничего менять, ему просто побродить надо – по мокрой серой улице, мимо машин, магазинов, фонарей, троллейбусов. Просто под дождём промокнуть.

Но нельзя. Техника безопасности, чтоб её. В непредвиденных ситуациях держаться всем вместе, по возможности в укрытии. «Укрытие» – это квартира, где все друг от друга уже озверели. Считается, что мотаться по чужому времени просто так, без цели, опасно. Даже когда нет шансов самих себя встретить. Вроде как время сопротивляется, устраивает мелкие пакости. Веник про это раз двадцать объяснял, потом, для полного счастья, добавил, что перестраховывается после того, как Макс накосячил – тот тоже типа взрослый и сознательный… был.

Ирка пела, близнецы валялись под боком, на сдвинутых матрасах. Дышали, шуршали, сопели. Юрка снова включил букридер. Не дождался, пока тот загрузится, поднялся с матраса, сбив яркое, слишком короткое одеяло. Близнецы не обратили внимания – рубились во что-то. Ирка всё ещё пела.

Веник Банный сидел на кухне, тюкал по клавишам ноутбука. Он каждый вечер так сидел, работал. Единственный стол был на кухне, больше нигде нормально не пристроишься.

Юра вдохнул поглубже и рванул на себя дверь кладовки. Понимал, что вряд ли её уже починили, но всё равно не мог не проверить. За дверью была стена в обойный цветочек. Тоска. Хоть вообще не проверяй, от каждого рывка будто силы уменьшаются.

Юрка спросил резко, будто за дверью небытие открылось и надо было прыгать:

– Вы в курсе, что там Макс орал?

– Да. И что?

– Он вернуться хочет. Почему его не пускают?

– Он сам себя не пускает. Накосячил потому что.

– Но можно же найти способ!

– Не знаю.

– А если он найдёт?

– Попадёт в институт, там с ним разберутся.

– Что значит «разберутся»?

– Отправят… откуда взяли.

Веник встал, захлопнул дверь кладовки так резко, будто выстрелил.

Отправят туда, откуда взяли – это не наказание, Юрка это знал. Веник говорил, что если кто-то на планетке не справляется, то его могут вернуть обратно в жизнь. При этом как бы стирают память, есть такая специальная техника. Человек возвращается в свою прежнюю жизнь, на то же место, откуда его взяли. И живёт свою жизнь. Про планетку если что и вспоминает, то разве во сне. Это же как книжка или кино, типа научная фантастика. А вот Макс…

Юрка пытался додумать про Макса, но мысль ускользала.

– И вообще, – добавил Веник Банный, – если хочешь знать, то я ухожу из НИИ.

– Что?..

Юра не понимал… Веник бросает работу? Ту самую, на которой всю жизнь пахал. Про которую разными словами говорил – от лютого пафоса до адовых ругательств. И вот теперь Веник бросает проект? И их всех тоже?

– А почему? Вы же говорили, что у вас без института смысла жизни нет? Лично вашего.

– Да есть он у меня. Просто не самый оптимальный. Но лучше, чем с вами возиться.

– Врёте. Вы без работы загнётесь.

Юра сел напротив Веника, как следователь. И тот сказал, как на допросе:

– Не загнусь. У любого специалиста есть момент, когда он сомневается в правильности…

– Выбранной профессии?

– Нет, выбранного места работы. Иногда бывает ситуация, когда вроде работа интересная, задача симпатичная, а заказчик – нет. И не отвертишься, даже если уволишься или на пенсию пойдёшь. Только если в петлю залезть, так и там достанут. Понимаешь?

Юра хмыкнул:

– Это вы, значит, сюда полезли вместо петли? И Палыч вас отпустил? Просто так?

Веник поморщился, как на занятиях, когда кто-то из них нёс чушь.

– Мы с Павлом всё обсудили. Он новый заказ выполнять готов, я – нет.

– Какой заказ?

– Большой и важный. Юр, ну сам скоро узнаешь… Вам-то как раз интересно должно быть. Перспективы хорошие, адреналин…

Юра подумал, что может значить этот «адреналин». Закинут куда-нибудь в «горячую точку»? В развивающиеся страны? Или в историю? Ледовое побоище, Бородинская битва?

Но спросил он не об этом.

– Ну, и как вы дальше жить-то будете? Для чего?

Вениамин Аркадьевич пробовал не дёрнуться, сделать лицо спокойным, невозмутимым, как у Палыча. Не вышло. Но ответил он вполне убедительно:

– Для себя самого… Поживу, как живут нормальные люди. Выдохну. А там посмотрим. Устал я, Юр. Честно.

Он это очень доверительно говорил. Наверное, это было правдой, хоть и частичной.

Юрка тоже попробовал сделать невозмутимое лицо. Они сейчас как в шпионов играли.

– Да я не про то. Вас что, просто вот возьмут и отпустят? Вы же проект практически основали. Они вам просто так дадут уйти? Ваши заказчики.

– Уже дали. Мы вообще-то в рамках закона действуем, ты не в курсе? И вообще, я всего лишь живой человек. Это вы неубиваемые, у вас всё впереди. Только вам мозгов пока не подвезли. Но как подвезут, станете вы, Юра, большой могучей силой.

– Оружием?

– Орудием производства. Рычагом давления. И этим ещё… Решающим фактором. Если будете себя хорошо вести.

Он слегка подшучивал, Веник Банный. Улыбался, как человек, знающий правильный ответ. Но по сути говорил серьёзно – то, о чём вслух обычно не говорят. Ни на планетке, ни в НИИ. Там-то «госзаказ спецпроекта». А тут никто не услышит, можно по-честному.

Вениамин Аркадьевич сейчас говорил то, о чём Юра догадывался, то, что Юре больше всего нравилось в его нынешней жизни… не жизни… при этом раскладе, окей.

«Вы сильные. Вы всё можете. Вы всегда будете работать по чьей-то инструкции, но вы очень сильные. Вы боги из машины».

– По сути дела, именно вы меняете историю. Я же знаю, что ты читаешь. ЖЗЛ про полководцев, биографии великих. Историческую литературу. Смотришь, как люди упускали переломный момент. Прикидываешь, как бы ты туда к ним…

Юра читал не только такое, но все равно кивнул:

– Так это же профдеформация, Вениамин Аркадьевич. У нас ведь мозги именно на это заточены: как историю переписывать по оптимальному варианту. Мы, наверное, любую ситуацию так видим – и в книгах, и в фильмах. Как бы мы её перекрутили…

В своей настоящей жизни Юра был сценаристом. Точнее, был бы, если бы доучился. А он бросил и потом всегда жалел. И всегда вычленял из реальности сюжет, расставлял акценты. Мысленно корректировал реплики окружающих: несут они дополнительный смысл, или их можно сокращать? Именно поэтому ему нормально было с близнецами и Ирой. Близнецы друг на друге замкнуты, а Ирка умеет конкретно говорить по делу.

– Ну, вот я и читаю ЖЗЛ. Учусь у коллег, так сказать.

Веник Банный не сразу отозвался – он же всё равно по ходу разговора в экран ноута заглядывал, читал, печатал. Наконец ответил:

– Ну и правильно делаешь. Скоро этот опыт пригодится.

Юра молчал. Вернулась мысль про Макса. Если его вернут в реальную жизнь… А что у него было в этой жизни?

Юра хотел спросить, но не успел. За спиной что-то щёлкнуло. Как давным-давно, когда Юрку вызвали в НИИ из реальной жизни. Он тогда обернулся, а за спиной дверь исчезла. И всё. Прошлая жизнь кончилась. А он ещё не верил.

За его спиной, в дверном проёме, стояли Сашка и Серый – они как-то беззвучно подошли, может, за шумом воды не слышно. В руках у Сашки была большая отвёртка. У Серого – молоток с длинной ручкой. Непонятно, сколько близнецы успели услышать. И что для себя решили.

Сашка и Серый переглянулись и стали вывинчивать ручку кухонной двери – она заедала, дверь из-за этого никто не мог нормально прикрыть. Как будто, если эту дверь починить, та, другая, сработает.

Ирка вышла из ванной. И тоже метнулась к кладовке, потянула дверь. Вздохнула жалобно. Сказала, глядя на тоскливые обои:

– Я думала, вдруг, пока я занята, всё починилось?

Веник пожал плечами. Он тоже смотрел на обои, они возле двери отходили, торчали двумя завитушками, похожими на заусенцы. Ирка попросила – тихим, не своим каким-то голосом:

– Ну, сделайте уже что-нибудь. Это ж невозможно.

– А что я сделаю?

– Не знаю. Выход из-за Максима закрыт, да?

Вениамин Аркадьевич молчал. Как на экзамене. Или на допросе. Их было четверо, а он – один. И они вчетвером были сильнее. И знали, когда он врёт, а когда – нет.

Он ответил:

– Да. Выход заблокирован до тех пор, пока не будет решён вопрос с Найдёновым.

Таким тоном говорят о плохой погоде. «Пока дождь не кончится, гулять не пойдём».

И тут Юрка вспомнил! Женька Никифоров тогда только появился на планетке, ещё не освоился. Сиблинги сидели все вместе на балконе, играли в морской бой… И Женька Макса спросил: тебе не страшно, что тебя убили?

– Его убьют! Если Макса вернуть обратно в жизнь, его там убьют!

– Не ори, – сказал Веник Банный.

Но заорали уже все.

– Ему же память сотрут! Он не будет знать, что его ждёт! Его в жизнь посылать – всё равно что на смерть! Это убийство будет, вот что! Преступление! А мы – соучастники!

– Вы участники эксперимента, – сказал Веник. – Найдёнов совершил ряд ошибок.

Серый посмотрел на брата, и Сашка спросил:

– Вениамин Аркадьевич, а зачем вообще институту эксперименты?

Они все об этом спрашивали. Каждый – хоть по разу.

Но теперь Лотман не мог сказать привычную правду – «военная тайна». Или ещё – «на благо всего человечества». Или – «чтобы не было войны». Всё так и есть. И всё это ничего не объясняло. Веник ответил тем занудным голосом, которым обычно рассказывал про матчасть:

– Касательно цели наших исследований. Мы уже научились просчитывать варианты реальности, теперь учимся предотвращать катастрофы. А там, где их предотвратить невозможно, мы пытаемся свести количество жертв к минимуму. Есть доказательства: если хоть в одной версии прошлого катастрофу отменить, в остальных версиях количество жертв сократится, последствия будут не такими тяжёлыми. Понятно?

Юра нахмурился:

– А совсем без катастроф никак? Во всех версиях?

– Только отрегулировать. Вашими руками.

Веник зачем-то показал на их руки – на Юрины сжатые пальцы, на Ирины запястья в фенечках. На Сашкину отвёртку и молоток Серого.

– Вы научитесь оптимизировать процесс. У вас в запасе будут силы и время. И вы сможете сберечь человечество.

Близнецы смотрели на Веника с тоской, как в конце инструктажа. Ира чертила мыском невидимый узор на полу, спросила, не поднимая головы:

– Получается, что нам придётся полюбить всё человечество, хотим мы этого или нет?

– Не надо вам всех любить. Вы же не святые. Надо просто выполнять свою работу.

Юра поморщился:

– Всё человечество спасти – это, значит, можно, а когда человек один раз накосячил, вы…

– Не я. Правила такие. И вообще, что ты предлагаешь, Дубов?

Юра вздохнул, как перед прыжком. И предложил:

– Вениамин Аркадьевич, вы же сказали, что уходите из программы. Что на полигон не вернётесь. Возьмите Макса сюда. Можно же найти способ? Вы же Беляева спасли. И Макса тоже можете. А если вы сейчас ничего не сделаете, вы потом себя сгрызёте. Сперва будете думать, что вы правы, а потом – наоборот. Только Макса уже не будет. Ни в сослагательном, ни в каком. И вы сами себе не простите этого. Так что вы лучше сразу. Ну, чего вы молчите-то? Думаете, нам легко спасать? Вы сами-то так пробовали?

– Спроси меня о чём-нибудь другом, ладно? – как-то странно отозвался Веник.

– Вы же сами говорили: что бы мы ни выбрали, мы всё равно хоть раз об этом пожалеем. Вы потом тоже пожалеете. Ну, давайте вы Макса к себе возьмёте? Вы же всё равно за него уже в институте огребли, а так хоть не зря влетело…

– Умный какой нашёлся, – сказал Веник почему-то радостно. – Как я его возьму? Это вы его можете забрать. Прыгнуть к нему со спасжилетом. Пропуск передать. И утащить за собой.

– И всё?

– Так просто?

– Его спасжилет заблокирован. Можно попытаться провести его по чужому.

И тут Ира спросила:

– То есть вы его у себя оставите, да?

Веник Банный кивнул. Ира уточнила так въедливо, будто была сотрудницей института:

– А вам это зачем? Зачем вы соглашаетесь?

Вениамин Аркадьевич ответил так, будто был одним из сиблингов:

– За надом.

Ира и Юра переглянулись: они поняли, что Веник этого ждал. Сам не предлагал! Ждал, пока они сами догадаются! И сами всё решат, за себя и за Макса. Вот же… Веник Банный! Вениамин Аркадьевич!

Веник заговорил привычно, по-учительски:

– Ну что, начинаем? Спасжилеты достаём. Кто готов?

Юра предложил:

– Серый, лучше, чтобы ты прыгнул. У тебя Сашка. Или пусть Сашка, а ты на связи будешь.

Никто никогда не произносил это вслух, но было общеизвестно: близнецы мысленно говорят друг с другом. Фиг его знает, как. Наверное, не близнецам такие вещи просто не понять. Но у них всегда шансов больше, один другого вытащит. Как на невидимой верёвке.

Сашка с Серым переглянулись, и Сашка начал говорить, чтобы быстрее было.

– Ну, меня пропустит туда-обратно. А Макса?

Юра не удивился вопросу:

– А Макс пусть не рыпается. Чтобы не он прыгнул, а ты его на себе тащил, как раненого.

Веник Банный вмешался, напомнил:

– Когда Некрасову на экскурсии плохо стало, Долорес с ним именно так прыгала.

Юрка добавил, тоже спокойно:

– Ну, выруби его на крайняк.

И было видно: когда Юрка станет работать в институте, он тем же тоном будет описывать ход эксперимента. Любого, даже самого рискованного. Сашка слабее Макса. Если Макс не согласится, чтобы его вырубали…

– А если снотворным? – Ира тоже подключилась к задаче.

– С-снотворным? – Серый пожал плечами, переглянулся с Сашкой.

И Сашка сказал:

– Вообще-то Максу можно словами объяснить, нет?

Веник расхохотался, глядя на лица спасателей.

Они минут за пять управились. Веник Банный напоминал Сашке про технику безопасности, проверял жилет, документы, всё как перед обычным вылетом. Остальные просто толпились рядом. Обычно так не бывает, в институт зрителей не берут.

Вот как это выглядит со стороны.

Человек стоит на пороге. Оглядывается.

Потом резко открывает дверь и исчезает. Такой театральный фокус.

И всё.

Серый смотрел на то место, где только что был Сашка. Остальные – себе под ноги, на коричневый узор линолеума. Там были нарисованы осенние листья. Они сейчас казались скукоженными, как сухофрукты на дне компота.

Веник сказал:

– Ребят, давайте сядем. Долго ждать.

– Долго – это сколько?

– По-хорошему – минут сорок, час.

– А по-плохому? – спросил Юра.

– Выдохни уже, – вдруг сказала Ирка.

И Юра выдохнул.

13

Макс знал, почему он сразу не прыгнул. Женьке сказал, что поищет нож, а на самом-то деле просто испугался. Он же нарушил всё что можно. Не справился с планированием. Плохо подготовил новичка. Вмешался в программу. Кажется, убил человека. (Не человека – ур-рода! Но всё равно не по инструкции.) И это он! Макс, у которого каждый вылет – образцовый!

А тут накосячил по полной. Ох ты ж, чёрт. Ему голову в НИИ открутят.

Может, остаться здесь? Может, это шанс? Он же хотел пожить как человек. У него есть все возможности, деньги, паспорт… Будто специально, будто время пришло…

Он посмотрел, как Женька, мало что соображая, открывает дверь, как внутри – чёрная вспышка… Всё, Женька прыгнул, молодец, дятел. И Витька тоже, так же, через ту же дверь… И никто на них внимания не обращает: люди спешат, электричка гудит, мигалка воет…

Нож. Надо глянуть… Нож и очки тёмные. Они при такой погоде в упор не сдались, Макс их сразу снял, зацепил на отворот куртки… Тоже куда-то делись, ну да шут с ними. Нож…

Макс брёл по серой снежной каше, мимо чужих людей, мимо обрывков разговора про «того жмура». Нож, нож… Да шут его знает, где тот нож. Если Макс отсюда свалит, какая разница, чей там нож, чьи отпечатки. Ищите ветра в поле!

Развернулся, пошёл обратно. Ближайшая дверь, стеклянная, ручка тряпкой обмотана – вот. Вход в коммерческий ларёк. Внутри сидит тётка с оранжевыми ногтями, та самая, которая хлопотала над Женькой…

Всё, сейчас обратно, в НИИ или сразу на планетку, к Женьке… Глянуть на него, сказать, что дурак ты, боцман, торпеда мимо прошла, ну что ты к нему полез-то… И успокоить, хоть немного, он же сейчас не в себе – и от боли, и от страха… Блин, хоть бы психологов им в институте выдавали, что ли. Так у любого крышу сорвёт. Ну, всё уже, сейчас, Жень!

Макс рванул на себя стеклянную дверь.

– Ты куда лезешь! В окно стучи!

Он оказался внутри ларька. Тётка медленно поднималась на фоне пёстрых бутылок, банок, сигаретных пачек, кислотно-зелёных и малиновых ценников. Визгливо отчитывала Макса, газовым баллончиком размахивала.

Он извинился, отступил. Может, дверь сломана? Ну, мало ли. Надо, значит, с другой работать, с той, через которую парни ушли. Чёрт с ним, с сортирным запахом. Перетопчется.

Макс задержал дыхание, подошёл к провонявшему хлоркой домику. Дёрнул дверь. Внутри были ржавые толчки и зарешёченное окошко под потолком.

Всё.

Приехали.

Я дезертир.

Легче всего оказалось найти, где жить.

На часах было позднее утро. В феврале небо постоянно мутное, не разберёшь, какое тут время. Но оно ещё подыгрывало Максу – может, по инерции.

Он действовал как будто по сценарию – «снять комнату у не очень подозрительных хозяев, осесть, осмотреться». Нашёл объявление о сдаче, прямо на телефонной будке, написанное от руки, почерк старушечий. Телефонный жетончик – коричневый, похожий на фальшивую монетку – у Макса при себе тоже был, даже не один. Позвонил, узнал адрес: действительно бабулька, действительно рядом, действительно недорого.

Подошёл к нужной пятиэтажке. И дальше, тоже как на обычном вылете, работал по чистой легенде. Паспорт показал, сказку рассказал. Вот, сессию не сдал, из училища отчислили, из общаги выгнали, а скоро призыв начнётся, надо успеть восстановиться, то, сё…

Документы были настоящие, деньги – тем более. Легенда нормальная, Макс ей не первый раз пользовался.

В общем, бабка показала комнату, взяла аванс, выдала ключ от входной двери. А потом вдруг протянула Максу тапки – обычные, клетчатые, на толстой, серой, словно из асфальта вырезанной подошве… И было как-то невозможно: вот, чужая бабка, которую никто не просит быть доброй, вдруг заботится о нём…

Он так и ввалился с этими тапками наперевес в комнату. Надо было затариться едой, зубную щётку там купить, носки с трусами… Но батарейка будто села. Отключился наконец.

Вот реально: сел на незастеленный раскладной диван с тапками в руках – и прямо так и уснул сидя.

И во сне не было ничего.

Про судьбу того урода Макс узнал вечером, из сводки криминальной хроники, которую бабка смотрела по телеку. Звук хорошо шёл через розетку, можно было всё до слова разобрать. «Неустановленное лицо», «несколько ножевых ранений», «смертельный исход», «нападавшие скрылись». Даже «ведётся розыск» не сказали, включили сюжет про ограбление обменника с СКВ – свободно конвертируемой валютой. Так в этом времени назывались доллары, марки, франки, лиры, которые по местному курсу валют росли с каждым днём. Вместе с ценами. В общем, проблем тут и без Макса хватало.

Никому он нафиг не был нужен.

Реально прям никому.

Когда рядом с тобой никого нет, тебя тоже будто нет. Там, где ты оказываешься, никто про тебя не знает и ты никому не нужен. Ни единому человеку. А тебе очень нужен хотя бы единственный человек – чтобы легче было, чтобы прикрывать, чтобы выживать. Чтобы смеяться над окружающим миром, радоваться, когда получается запланированное.

Но планы как-то резко кончились. В одиночку Макс бы не справился ни с кем. Да и не хотел особо.

Встречи с тем Женькиным одноклассником-наркоманом хватило по уши. Как будто Макс в него не нож всадил, а собственную ненависть – к тем, кто нападает… просто потому что сильнее, потому что может это сделать.

Как те, для кого Макс был «чёрным»… Он не знал, кто у него отец, может, и правда кавказец. Да мать сама толком не знала. Но Максу это не мешало, а кому-то другому… Этим… Похожим на того, кто гнобил Женьку.

Макс Женькиного врага бил вместо тех уродов, они же одинаковые все. Потные, красные от возбуждения, с мутными глазами, со слюной на оплывших, будто бесформенных губах. Одинаковые, тупые, злые и сильные.

Их можно было только ненавидеть. Эта ненависть иногда затихала, а потом вспыхивала с новой силой. Но после того, как Женькин враг упал в грязный мокрый снег, вдруг взяла и исчезла. А Макс остался.

Он – ценный ресурс.

Он – опытный образец.

Он – преступник.

У него есть знания, навыки, пачка денег. Но он не знал, что теперь делать, особенно в одиночку.

Денег ещё хватало. Деньги, постсоветские, с кучей нулей, тоже были настоящими, их надо было поменять на доллары, чтобы инфляция не съела. И Макс бы выжил на них – вдвоём хоть с кем-нибудь. Вдвоём было бы весело, нормально, надёжно.

Одному – бессмысленно.

Нет, лучше пусть в НИИ голову откручивают. Он сам виноват. Да и Женька там без него…

Нормально жить, как Макс раньше хотел, не получалось. Постоянно накрывало страхом и ещё чем-то, непонятным, тревожным. Особенно когда снился тот наркоман. Макс его не боялся. Он боялся того, что натворил.

И уже ничего не исправить. И некому об этом сказать. Не перед кем извиниться. Некого попросить о помощи.

Макс пробовал вернуться. Каждый день мотался по городу, искал выход наружу, к своим. В тот сортир тоже съездил, ага. Не мог сидеть в этой квартире, маленькой, тесной и безнадёжной. Бабка смотрела мексиканские сериалы и постоянно кипятила чайник, варила макароны и гречку, трепалась с кем-то по телефону, пока по телеку шла реклама между сериалом и сводкой криминальной хроники. Там взрывали, стреляли, топили, расчленяли и пытали. И просто грабили. Макса никто не искал.

А он сам искал дорогу обратно.

На бабкиной кухне висел календарь на весь год, с иконой. Бабка на него иногда крестилась. Макс не знал, есть ли в этом смысл, кому бабка молится – богу или календарю.

Через месяц Макс был готов сдаться сам. Хоть на опыты. Хоть белой мышью. Деньги на жизнь ещё оставались. А смысла в этой жизни было куда меньше, чем в институтской.

Он орал в открытые двери. Неподалёку была заброшенная стройка, фундамент и первый этаж многоподъездного блочного дома. В подвале жили бомжи. На первом этаже – сквозняк, грязища, окурки и всё такое. По вечерам тут тусила местная гопота. Ну, как везде. Макс приходил на стройку с утра. Бабка думала, он в училище уходит, хвосты сдавать.

А он ходил просить помощи. Иногда кричал, иногда шептал, иногда просто стоял у открытой двери и думал. Просил смысла жизни. Сам не знал, какого.

Лучше – чтобы забрали обратно. Он же ничего плохого не хотел. Просто чтобы… не надо было ничего ни у кого исправлять, потому что это тяжело очень – вот так ходить и отматывать назад катастрофы, он устал. Долька же от вылетов отказалась – и её на планетке оставили, можно меня тоже так? Или как угодно ещё? Я не справился, Пал Палыч… Но вы даже Витьку простили, хотя он сам себя угробил… Вы хоть откликнитесь как-то, а?

Если решили, что не возьмёте назад, то хоть скажите об этом, а то я реально не понимаю, как мне тут дальше… А если мне надо срок отбыть, вы скажите, какой. Это мои косяки, реально, я понимаю. Я отработаю. Но вы хоть ответьте… Ау? Эй!

Вы меня слышите? Вы должны меня услышать!

Макс то кричал на заброшенной стройке, то шептал, стоя в комнате, открыв дверь пустого платяного шкафа. Оттуда пахло старушечьими вещами, нафталином и корвалолом. Безнадёгой и вечной гречкой.

Но двери больше не работали. Только шум был иногда. Знакомый такой. Грохот лифта, разговоры… Однажды показалось, что Некрасов стихи про деда Мазая читает и ещё какие-то, про пожар и чёрный лес, – быстро, неразборчиво и звонко. Но показалось.

Макс кричал в ответ или просто кричал, с тоски и от страха. Никакого ответа не было. А потом отозвались Юрка с Ирой.

Макс от радости чуть не спятил, а потом от ужаса – когда их голоса пропали. Это было ещё хуже: вроде появилась надежда – и вдруг снова пустота. Макс понимал, что сойти с ума вообще не так уж трудно. Пример ведь был буквально перед глазами – Никифоров.

Женька, да. Дятел мелкий. Преступник. Реальный убийца.

Ему показали хронику Евгения Никифорова. Тогда первый раз разрешили отсмотреть такое, вместе с Веником и Палычем. Макс видел Женьку, у которого сорвало башню: он взял дедово ружьё, пришёл в школу и открыл стрельбу. В кабинете математики. В том самом, откуда его вызвали с контрольной. Математичка Марина Генриховна и ещё несколько жертв.

После всего он прострелил себе голову. На этом хроника заканчивалась…

И надо было спасать. Отматывать время назад.

Вытаскивать этого Женьку, разговаривать с ним – мелким, задолбанным, не знающим, что однажды он превратится из жертвы в хищника. Делать из него человека. Макс был уверен, что справится. И что вышло?

– Вы бы мне не показали – и я бы сам не захотел мстить. Пал Палыч, вы же меня сами таким сделали! Вы думаете, я железный? Да мне восемнадцать вообще-то! Вы не имели права мне это показывать. Вы не понимаете, что ли?

Макс стоял перед пустым шкафом, шептал – или даже думал. Вслушивался в безнадёжную тишину. Ждал, вдруг кто ещё откликнется. Ему такое снилось. Часто. Но кошмары чаще.

И вот появился Сашка. Или Серый. Не важно. Просто открыл изнутри дверь шкафа. Выбрался наружу, встал напротив и сказал без приветствия:

– Если ты в НИИ появишься, тебя в проекте не оставят. Вернут, откуда взяли.

14

Они сидели, как в зале ожидания. Юра смотрел в читалку. Серый в мобильник. Веник в ноут. Ира в стену. Чайник закипел, отключился.

Никто больше не мог этот чай видеть. Ирка встала, вылила кипяток в кухонную раковину и снова наполнила чайник из-под крана, поставила греться.

Вениамин Аркадьевич сказал строго:

– Ерундой не страдай? Иди лучше вещи собери.

Ирка помотала головой и села обратно, уже поудобнее. Она напевала, может, специально для того, чтобы ни с кем не разговаривать. Юра уловил одну строчку.

– …Над небом голубым есть город золотой…

У Серого в телефоне тоже звучала какая-то музыка, совсем негромко. Но было странно, что у Серого в обоих ушах наушники, они с Сашкой музыку всегда делили на двоих. Юра не знал, мешает музыка связи или нет. Может, у Сашки сейчас та же самая песня звучит – где-то там, в другом месте и времени.

В кладовке было тихо. Голоса исчезли, потрескивание тоже кончилось.

Юра не выдержал, спросил.

– Серый? Ну, как там у них?

Серый вздрогнул, стопанул мелодию на мобиле, прикрыл глаза. Сплёл пальцы в замок, заговорил ровно, плавно:

– Я тебе говорю, Веник за тебя впишется… Ну, не знаю, мы-то ему верим…

Со стороны казалось – Серый сейчас говорит по телефону, через гарнитуру. Он же так и не снял наушники.

Остальные замерли, Ирка перестала напевать.

– Нет, мы ему верим… Это ж Веник Банный…

Юра оглянулся на Лотмана. Тот пожал плечами:

– А то я не знаю, что вы меня так зовёте? – и замолк, не мешал транслировать.

– Нет, ну хочешь – оставайся, других вариантов у нас нет. Сам ты дя… дя… дятел…

– Сам ты дятел! – раздалось совсем рядом.

Макс вылетел из чулана спиной вперёд.

Они поймали Макса вчетвером. Как в детской игре «Бояре, а мы к вам пришли». Там тоже надо было вцепиться в кого-то и не выпускать. Они не выпустили.

Макс сидел на полу, оглядывался по сторонам. Он был тощий, живой и ещё взрослее, чем раньше.

– Ну, и как там?

– По-разному.

– Что-нибудь успел?

– Да.

– Что?

– Я там жил.

Макс был помятый, от него пахло нестираной одеждой. Сашка выкатился за ним следом – ловко, натренированно. И по сравнению с Сашкой стало видно, какой Макс сейчас обтрёпанный.

Ирка включила чайник. Потянулась за банкой кофе, но Веник помотал головой:

– Сами сделаем. Вам уходить надо, пока выход работает… Всё, собирайтесь. Готовность – три минуты.

Ирка метнулась в комнату. Близнецы стояли в коридоре, смотрели друг другу в глаза. Юрка подумал, что Сашке сейчас трудно будет второй раз прыгать, нагрузочка-то ого-го. Но Серый его похлопал по плечу.

Веник напомнил:

– Была команда – собираться. Юра, что стоим, кого ждём?

Юра спросил:

– Вы не передумаете?

Вениамин Аркадьевич посмотрел на Юру этим своим дико-учительским взглядом, типа «да пока я вам объяснял, я сам уже всё понял».

– Нет, не передумаю. У меня выхода нет.

И стало ясно, что Лотман всегда будет собой. В любом месте и времени. Педагогом, ёлки. В ответе за тех, кого научил.

Веник сказал, что два раза ту же дверь использовать не стоит. Сиблинги носились по квартире, проверяли остальные – в шкафу, в комнатах, даже на балконе. Везде, за любым порогом появлялась родная чернота. Макс сидел за столом, обхватив налитую до краёв кружку. Припадал к краю губами – видимо, не было сил нормально поднять. И глотать тоже сил не было.

Вениамин Аркадьевич поглядывал на сиблингов нетерпеливо, как на незваных гостей, которые припёрлись навестить больного одноклассника и теперь никак не хотят уходить. Юра словил настрой, сказал, что всё, они готовы, вещи собраны, жилеты исправны, можно хоть сейчас обратно.

Веник кивнул:

– Угу, давайте, – и глянул на экран своего монитора. Совсем откровенно намекал, что им пора выметаться.

Ира изумилась:

– А что, прощаться не будем?

Веник пожал плечами:

– Прощаться – это навсегда. А мы ещё увидимся. Мы с Павлом договорились, он вас иногда сюда закидывать будет, на экскурсии.

15

Значит, с Женькой увидимся, подумал Макс. И сам поразился, какой счастливой была эта мысль.

Голова кружилась от внеплановой переброски, от нервяка. И от разговора с Сашкой и Серым – почему-то казалось, что они Максу вдвоём мозг компостировали. Потом вспомнилось, что был только один Сашка… Но у Макса реально двоилось в глазах. Хотелось лечь. И было страшно заснуть: вдруг окажется, что он снова там…

Мысль в голове тянулась медленно… Макс вообще всё делал сейчас очень медленно. Слова подбирал, говорил, глотал. Юрка, близнецы и Ира с ним попрощались – из коридора, не глядя. Он не успел ответить – они уже исчезли, вылетели… На планетку, туда, где Максу теперь появляться запрещено.

В институт ему нельзя, жить самостоятельно он не может…

И стало понятно, что его теперь Веник Банный будет контролировать. Не система, не институт, а конкретный Лотман. И чёрт его знает, какие у Вениамина Аркадьевича виды на Макса. Обучать его станет или просто пасти, чтобы Макс дел не натворил…

С такими знаниями, как у Веника, в любой реальности можно хоть в политики идти, хоть в ясновидящие. Тем более, если у него Макс теперь – хоть и дохлый, но неубиваемый. На пару с ним Веник мог бы, наверное, делать вообще всё. Понять бы ещё, чего он хочет. Макс попробует подстроиться, главное, чтобы была работа. Чтоб был смысл.

– А мне теперь чего делать?

– Выспишься и всё расскажешь. Как у тебя было и что. И зачем ты несовершеннолетнему исполнителю табельное дал на вылет.

– Объяснительную, что ли?

– Пока в устной форме.

– А потом?

– Поживём – увидим… Может, в универ поступишь, мозгами думать научишься…

Макс помолчал, привыкая к глаголу «поживём». Глотнул из кружки горячее. Не очень даже понятно, кофе или чай. Сладко, тепло. И спросил:

– Вениамин Аркадьевич… А как там… Женька?

16

Они вытряхнулись в аварийный шлюз на первом этаже. Сразу заорала аварийная сирена. Началась всеобщая суета, как в школьном дворе первого сентября. Людочка ревела от радости, её все успокаивали. Кот извертелся весь под ногами! И стало понятно, как же их тут ждали.

Сашка и Серый говорили хором. Нормально говорили. Некрасов у них спросил:

– А у вас кто теперь кто?

Все не поняли. Гошка сказал:

– Ты не заикаешься! – и посмотрел на Сашку, а потом на Серёгу.

Серый перестал рвать слова на клочья. Видимо, когда держал связь с Сашкой. Был с ним одним целым.

– Ну, может, потом снова стану…

А Сашка промолчал. Он любит молчать.

Ира полезла в рюкзак за куклой. А там нашлась коробка с сахарной ватой. Вата почти месяц в рюкзаке валялась, но с ней всё нормально было. И никак не могли вспомнить, что их на этой вате переклинило, зачем её столько. Потом смеялись.

Отходняк от вылета у всех разный. Юра бродил по дому. Он бы и наружу вышел, проверил: как там планетка, цела ли? Но над макушками сосен сейчас летали Сашка и Серый, резали высоту лучами фонарей, тоже сбрасывали нервяк. К ним не стоило соваться. И Юра шёл дальше.

Он сейчас реально вернулся домой. Ощущения те же. Ходишь, вспоминаешь, что на каком месте стоит, с каким звуком вода бежит из крана, с каким – сосны в стекло стучат. И, как в детстве, без Юры дом слегка изменился.

Все почему-то перестали сидеть по вечерам в верхней комнате. Зависали теперь в мастерской: там дверь больше не закрывали, по галерее шёл звук Максовой гитары. На ней, оказывается, немножко мог Женька Никифоров. Только он не пел, просто струны перебирал… И там вообще никто не пел, даже Ирка.

Сиблинги молча следили, как песок кружит за стеклом часов. Тех самых, в которых как будто бы Время пересыпалось. Ну, это вроде метафора, а верить всё равно хочется.

Юра не знал, что сказать. Ну не «соскучился» же? У них не принято. Спросил, как дела. Беляев ответил, что скоро новых сиблингов подгонят, Палычу грант-то утвердили, оказывается, сразу после Витькиного ЧП. Скоро движняк начнётся.

У Юры спросили, что с ними вообще было. И он попробовал объяснить. Не рассказать, а так… в двух словах. Про то, как пожар предупредили, как Макса вынимали. Начал про Веника рассказывать и сообразил наконец, почему тот свалил из активной части проекта. И обалдел: как же ловко Веник их развёл на спасение Макса! Хотя они думали, что это они его. Во дураки! Но вслух Юра рассказал про другое – про карусель, на которой нет ни одной лошади.

Песок шуршал внутри колб, то нормально ссыпался, то обратно вверх летел. Время шло то вспять, то кругами.

Юрка сидел на диване, между Людочкой и Некрасовым. У Людочки на коленях урчал кот Беляк – он за это время тоже изменился. Стал совсем шарообразным. Раскормили его! Но Людочка обиделась и сказала, что это мех у котика.

Юра смотрел, как Витька в блокноте набросок делает. Он Дольку рисовал, а она знала и улыбалась.

Гошка дотянул до себя край пледа и стал на нём съезжать с дивана на пол. Долька прикрикнула как можно строже:

– Да прекрати ты, Гош! Давно не травмировался?

Людочка быстро спросила:

– Доль, а можно я завтра всё сама сделаю? Ты только мне ничего не подсказывай, хорошо?

– Не «хорошо», а по инструкции. Ты ведущая-то, не я. Сама будешь решать, – и объяснила, специально для Юры: – У нас с Людочкой вылет, первый парный.

– Возвращаешься, значит?

Вместо Дольки ответил Витька:

– Пора уже, время настало.

Он смотрел в свой блокнот, штриховал громко, сильно – казалось, что с этим звуком песок пересыпается. А Долька улыбалась.

Женька поставил Максову гитару на пол, упёрся подбородком в гриф и смотрел на песок. Женька был сейчас очень серьёзный. Ира придвинулась к нему и заговорила негромко, чётко:

– Я просто обязана тебе это объяснить… Жень, тебе надо быть поувереннее в себе. Ты так легко на насмешки ведёшься, потому что сам в себе сомневаешься. Принимаешь дразнилку за правду, и тебе поэтому обидно. Надо просто знать, что ты лучший. Реально лучший. Потому что никто, кроме тебя, не может быть тобой. В любой версии. Ясно?

Женька слушал не перебивая. Потом спросил – не у неё, у Юры:

– А как там Макс? С ним точно всё в порядке?

17

Двери лифта разъехались – мягко, с механическим звоном. Не то что институтские. Женька глянул на Беляева, потом первым шагнул на площадку. Как ведущий на вылете. Огляделся. Адрес отпечатался в голове намертво: код домофона, номер квартиры…

Вот она, квартира. Обычная чёрная дверь с металлическим номерком и белым квадратиком звонка. Нажимать на квадратик – страшно. Женька не помнил, когда он последний раз приходил к кому-нибудь в гости. И приходил ли вообще. Если не к родственникам или к родительским знакомым, а сам по себе. К другу.

– Сто пятнадцатая, налево, – подсказал Беляев.

Подумал, наверное, что Женька не знает, куда звонить. А он просто не верил своей радости. Сейчас Макса увидит. Первый раз после того вылета… В другом месте и времени. Может, Макс здесь тоже стал другим?

Тут дверь сто пятнадцатой распахнулась.

– Жень! Что стоишь, забыл, как тебя звать? Витька, да заходите уже, а?

Макс был старше. Небритый и серьёзный. А на Женьку смотрел привычно. Только вот тёмных очков у него теперь не было. Да и зачем они сдались в обычном коридоре. Дверь закрылась.

– Дятел! А ты старше стал. Витька, вы его что, с вылетов вообще домой не забираете?

Витька расстёгивал куртку и спасжилет, отозвался не сразу.

– Он пока не вылетал. Без тебя не хочет. Это я его тогда подрастил слегка, когда ушиб залечивал… Ну, после того… Неустановленного лица!

Макс кивнул и сказал тише:

– Витьк, я ведь этого лица…

– Я в курсе, – быстро отозвался Витька. – Я твой нож подобрал. Состарил его, чтоб отпечатков не было. Он в труху рассыпался, Макс, всё, никаких улик.

Женька сделал вид, что ничего этого не слышал.

Вениамин Аркадьевич возник в дверном проёме, посмотрел на Женьку и на Беляева. Веник-то ничуть не изменился.

– Евгений, ты что такой поцарапанный? С велосипеда упал?

И Женька заговорил наконец:

– Мы вчера кота с сосны снимали. Он за белкой погнался, ну… и увлёкся. На десять метров. Гошка на велике подлетел, а кот вцепился и слезать не хочет. Ну, я тогда ему помог…

– Вы хоть в комнату войдите, – попросил Макс.

В почти пустой комнате у стены лежали стопкой три матраса. Макс объяснил:

– Это Юркин. И Сашки с Серым. Зависнете здесь на ночь – вас на них положим.

Сам Макс спал теперь на диване. Вокруг – книги какие-то. Тетради. И на диване, и на письменном столе. Женька вгляделся. Графики, таблицы… Условия задачи. Не институтской, а по алгебре, сложнее, чем те, что Женька в шестом классе проходил. Макс, видимо, это всё решал, когда они ввалились. Зачем?

– Экзамены через месяц. Поступать надо. Сижу, вникаю. Скоро мозги выкипят.

– Сходи проветрись, – отозвался за стеной Веник.

– А правда, пошли пройдёмся? – предложил Витька. – Мне тут надо ещё кое-что…

– Беляев Виктор, что там ещё?

Как будто Веник сквозь стену мог не только слышать, но и видеть, Витька достал из кармана какие-то исписанные листочки. Женьке показалось, что ещё какой-то конверт, но его Витька быстро спрятал обратно. А листочки принялся старательно рассматривать.

– Вениамин Аркадьевич, мне по магазинам надо. Вы не знаете, где у вас тут можно ножницы купить? Нам про запас. Долька сказала, три пары, не меньше, а то опять быстро потеряются.

– Если в сторону метро пойдёшь, на перекрёстке будут «Канцтовары», слева.

– Угу, я посмотрю. Там карандаши, наверное, тоже есть… нормальные. А зоомагазин есть? Кота чесать теперь приходится…

На листочках было написано: когтеточка, пуходёрка, шоколадки и газировка, жидкость для снятия лака, та жвачка, которая во рту взрывается… Семь разных почерков, смех один.

– Да идите вы уже. Наша юная смена, надежда и умора.

18

Вениамин Аркадьевич стоял у окна. Трое шли через двор. Солнце било так, что фигуры выглядели чёрными, не очень живыми. Будто памятник пионерам-героям ожил ненадолго, а теперь группа идёт обратно в сквер – вставать на постаменты.

Витька шёл чуть впереди по тротуару, Макс по проезжей части, а Женька по бордюру. Казалось, что над их головами сейчас побегут снизу вверх титры – и наконец станет понятно, кто в этом кино снимался.

И что бывает с персонажами, когда для зрителя всё заканчивается.

Content

Лариса Романовская
Сиблинги

Пролог

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть четвёртая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18