Джоанн Харрис

Узкая дверь

© Тогоева И., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Доктору Филипу Оливеру (1948–2020)

Предисловие

Танатос[1]

«Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят его».

Евангелие от Матфея, 7:14.

«Сент-Освальдз», сентябрь, 2006

Я часто замечаю, что такие мужчины, как вы, Рой, недооценивают таких женщин, как я. Вы, должно быть, полагаете, что мы в каком-то смысле ущербны. Что мы стремимся к власти, дабы компенсировать некую реальную или воображаемую несправедливость. Что мы должны ненавидеть мужчин за то, что они не допускают женщин в свои клубы «для мальчиков», что они всячески мешают им развиваться, что они в течение многих веков всячески их оскорбляют и эксплуатируют. Ну, в общем, да, в чем-то вы, возможно, и правы. Некоторые вещи и впрямь вынуждают женщин идти в контратаку, давать мужчинам отпор. Но многое в поведении мужчин, бросая нам вызов, лишь делает нас сильнее.

Женщина в роли директора школы? Ну, ежели такое возможно, думаете вы, значит, все то, во что мы до сих пор верили, попросту вывернуто наизнанку. Как мы вообще могли до такого дойти? Как допустили, чтобы наш мир оказался перевернут с ног на голову? И вы, мистер Стрейтли, говорите себе (имея в виду, разумеется, меня): такие женщины, как она, встали на этот порочный путь не без причины. Вы полагаете, что корни стремления женщины добиться успеха таятся в ее слабости. Или в ее гневе на мужчин; или в ненависти; или в страхе; или в ощущении ненадежности собственного положения. Вот именно поэтому я и одержу над вами победу. Ибо вы уверены в исходной слабости женщин. Даже тех, что сумели преуспеть, занять руководящий пост и обрести определенную власть.

Вот тут-то и кроется ваша ошибка, мистер Стрейтли. Я отнюдь не чувствую, что мне грозит опасность. Нет у меня и ощущения ненадежности собственного положения. И детство у меня было относительно спокойным и небогатым событиями, если не считать одного случая, когда я была еще совсем малышкой. Мои сексуальные партнеры казались мне удивительно безликими, почти до уровня единообразия. За исключением, пожалуй, Джонни Харрингтона, который лишил меня невинности, когда мне было шестнадцать, и еще полгода меня трахал, в итоге подарив мне ребенка и некое сомнительное удовлетворение от того, что я впервые в жизни по-настоящему занималась сексом, причем если и не с убийцей, то почти со столь же «замечательным» персонажем, разве что рангом чуть пониже. А в ином отношении он, как и все прочие, был вежлив, чрезвычайно уверен в себе и вполне предсказуем; так и ехал верхом на присущих ему с детства привилегиях, пока не занял место директора школы. Собственно, он во многих отношениях был прирожденным директором. Образцовый ученик школы «Сент-Освальдз», настолько уверенный в своем предназначении, что ему никогда даже в голову не приходило сомневаться, а соответствует ли он такому посту. Да, я действительно помогала ему подняться по карьерной лестнице. Но отнюдь не из каких-то там чувств или из-за того, что он некогда пожертвовал мне малую толику своей спермы – о существовании Эмили он понятия не имел, как и о том, чего мне стоило растить ее в одиночку, – а просто потому, что это соответствовало моим целям. Я всегда издали следила за его карьерой, а он за моей не следил никогда. И в итоге я увидела для себя некую возможность. К тому времени как мы с ним вновь объединились, я уже могла предложить ему кое-какие полезные навыки и умения и стала для него не просто заместителем, но и доверенным лицом, вторым человеком в команде после него самого. А он, как всегда охотно, принимал мои услуги и даже мысли не допускал, что и я могу иметь собственные амбиции. Когда же после череды прошлогодних ужасных событий все его построения рухнули – я, собственно, не сомневалась, что так оно и случится, – я оказалась тут как тут и временно заняла его место, пока «Сент-Освальдз» пытался оправиться после очередного скандального происшествия. Ну, а решить остальные проблемы было совсем нетрудно. Все эти мужчины – как и вы, Стрейтли, – меня попросту недооценили. Так что мне для достижения поставленной цели потребовалось лишь немного времени, капелька лести, толика терпения, определенные усилия и выносливость, необходимая для того, чтобы вынести все те оскорбления и унижения, с которыми неизбежно сталкивается на своем пути любая честолюбивая женщина.

Но сейчас, сидя в моем директорском кабинете – который некогда был его кабинетом, – попивая кофе из его кофейной машины и развлекаясь бездумным созерцанием имен на Досках Почета, украшающих обшитые деревянными панелями стены, я чувствую, что справедливость все-таки восторжествовала. Это мой кабинет; это мой письменный стол. На подоконнике цветут мои орхидеи. И на парковке под окном мое законное место. Это моя кофейная машина. Моя чашка. Моя школа. Я эту должность заработала. Я здесь на своем месте. И мне больше ничего и никому не нужно доказывать. Школа «Сент-Освальдз» со всей ее историей, со всем ее безжалостным патриархальным багажом теперь моя. И сегодня именно я сижу в директорском кресле этой школы; и утром во время собрания именно я буду стоять за кафедрой в качестве Нового Директора «Сент-Освальдз» – хотя никогда еще ни одна женщина за целых пять веков этот пост не занимала, – и держать речь перед учащимися, среди которых теперь не только мальчики, но и девочки; и именно я поведу этих детей прочь от невежества и средневековых заблуждений.

В школе «Сент-Освальдз» издавна была популярна пословица: Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем женщине войти в эти врата. Ну что ж, я не только вошла в эти врата, но и сделала их моими; отныне я сама устанавливаю здесь правила. Ошибка, которую вы, мужчины, совершили, оказалась весьма существенной. Впрочем, мужчины всегда совершают эту ошибку, поскольку привыкли повсюду входить через парадные двери. Женщинам же приходится быть более осмотрительными. И нам, чтобы пробраться внутрь незамеченными, нужна всего лишь узкая боковая дверь. А уж когда мы туда пробрались, словно паук сквозь замочную скважину, то сразу начинаем ткать из шелка собственную империю, вызывая у вас, мужчин, невероятное изумление.

А вот вы, Рой, мне всегда очень нравились. Правда. И не думайте, пожалуйста, что если в прошлом году я и была в команде ваших противников, то отнюдь не испытывала к вам ни уважения, ни приязни; вы и тогда были мне симпатичны. Но вы в любом случае неотъемлемая часть старой школы, а я принадлежу будущему. Хотя вряд ли вы понимаете, что это означает. Вы всегда составляли с «Сент-Освальдз» некое неразрывное целое, всегда принадлежали этой школе – и ребенком, и взрослым мужчиной. И вам, чтобы туда войти, никогда не нужно было пользоваться узкой боковой дверью. Неужели даже после прискорбных событий прошлого года вы все еще верите, что я над вами сжалюсь?

Как же мало вы меня знаете, Стрейтли! Я пережила в жизни куда больше бед и неудач, чем вы можете себе представить. Я родила свою дочь в семнадцать лет, но так ни разу в жизни и не назвала ей имени ее настоящего отца. Мне было двадцать три, когда я стала преподавать в одной школе, очень похожей на «Сент-Освальдз». И мне буквально на каждом шагу пришлось сражаться за свое место в жизни, преодолевать бесконечные предрассудки, сексизм, осуждение. Я выжила после двусторонней мастэктомии – и мне не на кого было положиться. Я пережила смерть мужа и старшего брата; моя любовная история тоже закончилась трагически. Я видела, как медленно умирали мои родители. Моя дочь, покинув меня, перебралась в Америку. Я совершила два убийства; одно в состоянии аффекта, второе – по расчету. Мне всего сорок лет, но я уже начинаю пожинать урожай, посеянный моими амбициями. В общем, сейчас мое время, мистер Стрейтли. И нет, я ничуть не сломлена.

Я абсолютно целостная личность.

Часть первая

Ахерон[2] (река скорби)

Глава первая

(Классическая школа[3]для мальчиков[4]) «Сент-Освальдз», академия[5], Михайлов триместр[6], 4 сентября 2006 года

Не стану притворяться: меня охватывает ощущение некоего зловещего предзнаменования, когда я в очередной раз вычеркиваю на первой же странице школьного дневника, некогда выпущенного специально для классической школы «Сент-Освальдз», столь важные слова. Но делать это приходится – ведь теперь «Сент-Освальдз» больше уже не классическая школа для мальчиков, а Академия; это, как уверяет нас новый директор, позволит нам подняться невероятно высоко, чуть ли не в стратосферу, и стать одной из лучших независимых школ Севера.

Для такого рецидивиста, как я, это, похоже, конец. Пресловутый «ребрендинг», начавшийся в прошлом году под эгидой Джонни Харрингтона, нашего предыдущего нового директора, успел уже проникнуть в каждую щель «Сент-Освальдз» и заполонить все вокруг точно зловредный сорняк. Влияние Харрингтона проявилось тогда буквально во всем – от снятия Досок Почета в Среднем коридоре до усовершенствования рабочих мест в учительской и замены привычных черных классных досок абсолютно белыми. Кроме того, в каждом классе появились девочки. У нас даже девиз изменился. Теперь это «Прогресс через традиции». Видимо, подразумевается, что экспресс прогресса, промчавшись сквозь традицию, как сквозь некий туннель, с триумфом вынырнет наружу, весело растоптав по дороге все то, во что мы верили и на чем стояли.

Но после прошлогоднего хаоса, на какое-то время воцарившегося в нашей школе, а также после тех трагических событий, которыми был отмечен позапрошлый год, кое-кто, наверное, сказал бы, что нам еще повезло. Давно откладываемое слияние «Сент-Освальдз» с «сестринской» грамматической школой для девочек «Малберри Хаус» несколько отвлекло болезненное внимание общественности от наших внутренних проблем, а благодаря появлению у нас в старших классах юных представительниц прекрасного пола местная пресса разразилась целой чередой одобрительных статей, хотя до сих пор она – это сложилось чисто исторически – относилась к нашей школе скорее отрицательно. Впрочем, она, безусловно, умна, мысли свои выражает предельно четко, имеет вполне презентабельный вид и отлично умеет находить общий язык со средствами массовой информации. На днях в последнем выпуске «Молбри Икземинер» на первой полосе помещен портрет госпожи Бакфаст: она в одном из своих элегантных брючных костюмов стоит среди наиболее фотогеничных девочек, новых учениц «Сент-Освальдз», облаченных в новую и весьма симпатичную школьную форму (утвержденную, разумеется, самой госпожой Бакфаст); все они улыбаются прямо в объектив камеры и похожи на генералов армии, одержавшей решающую победу.

Да, именно госпожа Бакфаст составляла, можно сказать, треть пресловутой Антикризисной Команды Джонни Харрингтона, и именно ей пришлось почти в течение года заменять его. И вот теперь она наконец-то с полным правом воцарилась в директорском кабинете. Ее коллеге, директору школы «Малберри Хаус» (мисс Ламберт, или Зовите-меня-просто-Джо[7]), была предложена должность заместителя директора «Сент-Освальдз», но она предпочла пораньше выйти на пенсию и с тех пор не раз была замечена на различных престижных приемах, где, как мне рассказывали, во время послеобеденных разговоров собирает поистине грабительские взносы на всевозможную благотворительность. Второй заместитель Харрингтона и тоже бывший член его Антикризисной Команды занял пост директора в другой школе. Доктор Маркович, который всего лишь с прошлого года преподает у нас немецкий язык, стал Вторым Директором «Сент-Освальдз», что вызвало гнев и разочарование не только у доктора Дивайна, который постоянно продвигал и поддерживал Марковича и теперь воспринимает его резкое повышение по службе как предательство, но и у Боба Стрейнджа, нашего Третьего Директора, который с самого начала был сторонником Ла Бакфаст и не сомневался, что его давно откладываемый переход на следующую карьерную ступень – это всего лишь маленькая формальность.

Языковых кафедр слияние двух школ практически не коснулось, хотя кое-кому из моих пожилых коллег и пришлось потесниться, поскольку в наши ряды влилось несколько молодых преподавателей. Впрочем, Китти Тиг по-прежнему возглавляет французскую кафедру, доктор Дивайн – немецкую, а я, единственный преподаватель классических языков, из последних сил защищаю вверенное мне подразделение. Пока осталась на месте мисс Малоун (она же Береговая Сирена), и двое преподавателей перешли к нам из «Малберри Хаус»: молодая женщина типа Низкокалорийный Йогурт (по моей классификации) и молодой человек с маленькими, совершенно бандитскими усиками, хотя и чересчур изнеженный, чтобы быть членом настоящей преступной группировки, и слишком модный, чтобы принадлежать к числу Офисных Костюмов[8].

Вы, возможно, предположили, что подобные перемены даже меня подтолкнули к намерению покинуть наше старое судно и сойти на берег? Что ж, не стану отрицать: подобная мысль приходила мне в голову. Вот только что стал бы я делать с таким количеством неожиданно обретенной свободы? Такие старые Твидовые Пиджаки, как я, крайне редко процветают, выйдя на пенсию. Мы истлеваем подобно савану на мертвом теле, не выдерживая соприкосновения со свежим воздухом. В прошлом году мы уже потеряли троих: Гарри Кларка; Пэта Бишопа, умершего слишком молодым от инфаркта – хотя сердце его было разбито еще два года назад, – и моего старого друга Эрика Скунса, чей давний план выйти на пенсию и перебраться в Париж был грубо нарушен инсультом, за которым последовала яростная атака старческой деменции. Мой лечащий врач говорит, что такое часто бывает в результате сильных душевных потрясений, а Скунсу за прошлый год пришлось пережить сразу несколько таких потрясений, в том числе смерть матери. Эрик закончил свои дни в хосписе «Медоубэнк» – там же умер и Гарри Кларк – через три месяца после повторного инсульта, что, по-моему, было просто божьей милостью, ибо к этому времени Скунс утратил способность говорить, а глаза у него были как у потерявшейся собаки. Впрочем, для меня он был потерян задолго до этого – но сейчас мы не станем говорить ни о том старом запутанном деле, ни о моих подозрениях насчет мальчика, которого когда-то звали Дэвид Спайкли. Ведь со всем этим теперь покончено, не так ли? Так стоит ли снова копаться в прошлом? Ныне наш «Сент-Освальдз» движется только вперед, ну и я с ним вместе.

У меня в этом году новый класс. В моем прежнем классе 4S, ныне 5M, классным наставником назначена мисс Малоун, она же Береговая Сирена, и я даже думать боюсь, какую кровавую бойню могут в порядке мести устроить ей мои «Броди Бойз»[9] – Тайлер, Сатклифф, МакНайр и Аллен-Джонс. На кого-то голос Береговой Сирены, может, и способен произвести впечатление, но мои бывшие ученики очень скоро поймут, что за громкостью звука там больше ничего не скрывается, и моментально почувствуют себя в родной стихии. Да, черт побери, я действительно по ним скучаю. Я два года вел этот класс. Они знали все мои маленькие слабости. Но, увы, слишком многое у нас изменилось за минувший год – новый директор, новый преподавательский состав и, по сути дела, новая школа. Неужели теперь и надеяться нельзя, чтобы хоть что-то осталось прежним?

В моем новом классе 2S учатся и мальчики, и девочки. Класс большой – тридцать два ученика. После слияния с «Малберри Хаус» увеличилось не только количество учеников в каждом классе, но и требования к преподавателям пропорционально повысились, зато (по словам нашего нового Казначея) существенно увеличились доходы школы и расширились наши финансовые возможности. Прямо брак по сговору между обедневшим аристократом и наследницей богатого купца! Ну что ж, слияние школ, может, и впрямь поправит наше финансовое положение, но в прежний образ жизни, к сожалению, внесет существенные коррективы. Хотя в этом году больше никто даже не заикался насчет продажи школьных игровых полей. И, должен признаться, это действительно принесло мне огромное облегчение. Однако эффект от положительного решения вопроса о полях был существенно снижен тем, что с появлением в школе девочек прежний порядок был во многих отношениях нарушен: всюду чувствовались новые запахи; со всех сторон раздавался звонкий девичий смех; на ланч теперь предлагалось множество всяких сложных салатов; в здании школы пришлось выделять для необходимых девочкам удобств особые помещения и т. д. Сюда же относилось и строительство новых площадок для нетбола, раздевалок, туалетов, душевых и даже нового спортивного комплекса, который собираются еще и плавательным бассейном дополнить. Этот комплекс оплатили родители Руперта Гундерсона; они же «одолжили» собственную фамилию для утвержденного ими приза за блестящие академические успехи: Медаль Руперта Гундерсона. И ведь вряд ли можно было бы сказать, что Руперт Гундерсон, будучи учеником, хоть в чем-то проявил сколько-нибудь заметные способности – если не считать его умения жестоко пользоваться слабостью мальчишки, который был существенно младше и не так развит физически, – только ведь подобные вещи с легкостью предаются забвению. Особенно когда речь идет о крупных денежных вливаниях.

Впрочем, строительные работы в Доме Гундерсона велись примерно так же, как сам юный Руперт Гундерсон когда-то учился, – из рук вон плохо. Все делалось крайне медленно и с большими перерывами. Во всяком случае, чести школе такое строительство явно не делало. Строители уже нарушили все крайние сроки, совершенно не считаясь с запланированными допусками, а в итоге всякая деятельность на стройке вообще остановилась. И пока что вместо новенького спортивного комплекса с бассейном мы к новому учебному году получили грязную строительную площадку, а посреди нее неприглядного вида бетонный остов, обнесенный проволочной оградой; все это ожидало теперь решения Совета Попечителей, который должен был собраться лишь в следующем месяце. Я уже предчувствую, что в этом триместре дежурным на переменах придется хорошенько следить за этой стройкой, чтобы оградить ее от проникновения нежелательных элементов.

Но на сегодня у меня запланированы другие дела. Первый день осеннего триместра для учеников «Сент-Освальдз» традиционно считается свободным, и преподаватели имеют возможность спокойно провести собрание, заняться подготовкой письменных заданий и тому подобным, постепенно погружаясь в привычную рутину без помех, конкретно связанных с занятиями в классе. Именно поэтому я пришел в школу уже в 7.30 утра и для начала выпил чаю из своей любимой кружки, а потом, устроившись за учительским столом, стал изучать свой класс примерно с тем же выражением лица, с каким Кнут[10] пытался удержать приливную волну. Да, по «Сент-Освальдз» за летние каникулы тоже явно прошла некая мощная волна, унесшая прочь все старые школьные парты с отверстиями для чернильниц и крышками, за сто с лишним лет успевшими сплошь покрыться всевозможными рисунками и надписями на латыни, по большей части прискорбно неграмотными, но полными живительного юношеского задора, который абсолютно не способен отразить обычный пластик. Мой стол, впрочем, оставили на месте, несмотря на настойчивые предложения нового директора заменить его чем-нибудь «более современным и достойным звания Мастера[11]». Насколько я могу предположить, Ла Бакфаст хотела бы поставить в мой кабинет нечто тяжеловесное, вроде того нового монстра из кедра, какой стоит теперь у доктора Дивайна, или того массивного стола из красного дерева с бронзовым письменным прибором, какой красуется в ее директорском кабинете.

Однако я просидел за своим обтерханным допотопным столом уже более ста триместров и знаю на нем каждую царапину, каждый след сигареты, потушенной о столешницу, каждое граффити. Третий ящик как заедал с самого начала, так и до сих пор заедает; а в самом верхнем ящике к задней стенке намертво прилипло что-то почерневшее, возможно, некогда это был лакричный леденец. Нет уж, с моим столом я не расстанусь вплоть до того дня, когда меня вынесут из «Сент-Освальдз» вперед ногами. Что же касается этих новых рабочих столов с пластиковым покрытием, то я уже договорился с нашим привратником Джимми Уоттом, и он вскоре переправит их в какой-нибудь другой класс, а в мой класс вернутся привычные старые парты (в настоящее время они хранятся в подвале и ждут уничтожения). Джимми, конечно, предстоит немало работы, ведь ему придется втаскивать каждую парту по узкой лестнице ко мне на Колокольню, но он обладает сразу несколькими счастливыми качествами: он добродушен и его легко совратить, пообещав всего лишь пятьдесят фунтов и выпивку в «Жаждущем школяре». Подобное вознаграждение он считает более чем достаточным.

Я осторожно, украдкой, закуриваю свою любимую «Голуаз». Запах дыма навевает грустные ностальгические мысли. Осень в этом году наступила рано; деревья в Верхнем Парке похожи на горящие факелы, да и заросли кипрея на дальнем краю игровых полей сменили ярко-розовый цвет на дымчато-белесый. Осень – мое самое любимое время года, исполненное меланхолии, зрелости и прозрачного света. Но этой осенью почему-то преобладает именно меланхолия.

Господи, как же мне не хватает Эрика! Эрик был столь же неотъемлемой частью моей жизни, как запах мела, мышей и полироли у нас в Среднем коридоре. Я этого запаха почти не замечал, пока он не исчез совсем, и теперь Средний коридор благоухает цветочным дезинфектантом, а мел для классной доски давно заменили вонючим маркером. Я понимаю, что Эрика больше нет, что он ушел навсегда, однако по-прежнему надеюсь, что наткнусь на него на лестнице или в учительской и услышу знакомое: «С добрым утром, Стрейтс».

Это просто время года такое. И это пройдет. Но как же я по нему скучаю, по этому старому идиоту! Скучаю, даже несмотря на ту прискорбную историю. Хотя, возможно, скучаю я по тому человеку, каким Эрик мне казался? Каким я хотел бы его видеть? От подобных мыслей мне становится не по себе. И все-таки как ему удавалось столько лет скрывать от меня свою мрачную тайну? Однако нельзя же сбросить со счетов шестьдесят лет нашей с ним общей жизненной истории. Я ведь отлично помню его и мальчиком, и молодым человеком. Помню, каким он был до той истории с Гарри Кларком. И знаю: какой бы ужасный поступок он ни совершил, в глубине души у него рядом с гневом и тьмой всегда таились доброта и любовь.

Согласно верованиям древних греков, в царство Аида пять рек: Ахерон, река печали и горя; Коцит, река плача; Флегетон, река огня; Стикс, река гнева и ненависти; и, наконец, Лета, воды которой дают благословенное забвение. Если это так, то путь, ведущий в Аид, уже преодолен мною как минимум на четыре пятых. События прошлых лет заставили меня преодолеть огонь и воду, тьму и печаль. И теперь единственное, на что я, наверное, еще могу надеяться, это благословенный дар забвения. Рад ли был Эрик Скунс тому дару, какой приносит человеческой душе Лета? Или же наоборот – боролся с течением? И что выбрал бы я, оказавшись на его месте? Забвение или вечные угрызения совести?

Надо, пожалуй, выпить еще чаю, чтобы отогнать призраков прошлого. И преградить путь Лете. Это мой излюбленный способ. Для этого у меня под столом имеется чайник, а в столе – несколько пакетиков чая и одноразовых упаковок ультрапастеризованного молока. Заварочным чайником я никогда не пользуюсь. Пить чай я всегда предпочитал из своей сент-освальдовской кружки. До недавнего времени и кружка Эрика по-прежнему стояла в буфете у нас в учительской, но в конце прошлого триместра я заметил, что ее оттуда убрали. Еще одной вещью, напоминавшей мне об Эрике, стало меньше. А может быть, кому-то из наших новых уборщиков просто приглянулась его кружка с принцессой Дианой?

Приготовив себе чай, я снова уселся за стол, поджидая Джимми, и, услышав стук в дверь, был совершенно уверен, что увижу за «мраморным» стеклом его круглую физиономию.

– Войдите, – сказал я, и, к моему удивлению, в класс ввалилось сразу несколько человек, причем один из них был облачен в нечто невероятное – розовое, жуткого неонового оттенка; такую вещь наш Джимми никогда бы не согласился на себя надеть.

Это, разумеется, была все та же хорошо мне знакомая четверка: Сатклифф, Аллен-Джонс, МакНайр, а также Бенедикта Уайлд – она же мальчик Бен, – с которой (или с которым?) они подружились в прошлом году, хотя она и была на год их старше и теперь училась уже в «старшем шестом», то есть выпускном, классе, а они пока еще только в пятом. Все «Броди Бойз»[12] были, разумеется, не в школьной форме, и, конечно же, именно Аллен-Джонс красовался в той кричаще-розовой майке, на которой еще и имелась загадочная надпись: ПО СРЕДАМ МЫ ВДРЕБЕЗГИ РАЗНОСИМ ПАТРИАРХАТ. Может, это шутка такая? – подумал я и промолчал. Должен признаться: школьный юмор претерпел весьма сильные изменения по сравнению с теми куда более солнечными и куда более простыми временами, когда ученики развлекались незамысловатыми стишками на латыни, по-английски звучавшими как полнейшая абракадабра: Цезарь к чаю варенье имел, Бруту же крыса досталась…[13]

Пожалуй, узнал я их не с первого взгляда. Мальчишка без школьной формы – все равно что домашний кот в ночи; он, как и кот, держится куда более независимо и даже игриво и выглядит куда более чужим, чем днем. И потом, конечно же, мои мальчики здорово выросли: с ними так всегда после каникул. Впрочем, Аллен-Джонс по-прежнему выглядит мальчишкой по сравнению со своими повзрослевшими приятелями. А Бен – давно уже принятая в общество «Броди Бойз» – сделала себе новую и очень короткую стрижку, которая наверняка вызвала бы у этой «Просто-Джо» пароксизм недовольства.

При виде столь представительной делегации я поставил кружку с чаем на стол и встал, хотя для светского визита было все еще слишком рано, часы показывали только 7.45. А тот факт, что все «Броди Бойз» были без формы, свидетельствовал: они неким образом постарались позабыть, что первый день осеннего триместра предназначен исключительно для преподавателей.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе утро, сэр. – Аллен-Джонс всегда был у них спикером. Но сегодня вид у него был какой-то неестественно серьезный. На мгновение у меня мелькнула ужасная мысль: что-то случилось с Тайлером – он, единственный из «Броди Бойз», сегодня отсутствовал. Но потом я вспомнил, что вся семья Тайлера уехала на лето в израильский кибуц, а самого юного Тайлера следует ждать в школе лишь к концу этой недели. Наверное, мысли мои все еще были заняты стариной Скунсом, но я уже догадывался, что произошло нечто очень нехорошее.

– Что случилось? – спросил я. – У вас какие-то неприятности? – В любое другое время я бы, возможно, добавил еще какое-нибудь веселое и не совсем приличное латинское выражение, но, глядя на их серьезные лица, решил, что в данный момент это было бы совершенно неуместно. И я снова подумал о Тайлере. Столь много бед уже постигло нашу школу, что мысль о возможности потерять еще одного из моих дорогих мальчиков заставила мое сердце тревожно забиться. А в груди вновь пробудилось знакомое ощущение некоего призрачного пальца, который иногда начинал двигаться где-то на уровне третьей пуговицы жилета – это было одно из неприятных напоминаний об инфаркте, два года назад надолго уложившем меня в постель. – Да в чем же дело? – воскликнул я как-то совсем уж нервно.

Аллен-Джонс быстро переглянулся с остальными. Бен кивнула. Сатклифф остался недвижим; он вообще показался мне каким-то невероятно бледным – с другой стороны, при такой рыжей шевелюре у него и цвет кожи соответствующий, причем вне зависимости от времени года, так что иной раз может показаться, что он всю жизнь провел в глубокой пещере. А тот призрачный палец все продолжал осторожно продвигаться вверх по направлению к сердцу, и больше всего мне хотелось спросить, жив ли Тайлер, но произнести столь страшный вопрос вслух я не решался. Как известно, дай своему страху голос, и страх обретет реальную форму. Как тот lupus in fаbula[14].

– В чем дело? – снова спросил я охрипшим от волнения голосом.

– Сэр, – сказал наконец Аллен-Джонс, – мы вроде бы нашли чей-то труп.

Глава вторая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 4 сентября 2006 года

Некоторое время у них ушло на то, чтобы изложить все достаточно связно. Аллен-Джонс, к моему сожалению, никогда не умел излагать свои мысли коротко и ясно, а уж сразу перейти к сути дела и вовсе был не способен. И потом, остальные постоянно вмешивались, добавляя всякие ненужные подробности, и в этой круговерти вставных эпизодов основной сюжет попросту терялся.

Если коротко, то суть истории такова. Желая отметить начало учебного года, эти юные хулиганы задумали некий розыгрыш. У меня даже сомнений не возникло, что их план – если бы, конечно, он осуществился – стал бы одновременно и весьма остроумным, и довольно разрушительным. Их, разумеется, давно уже соблазнял вид недостроенного и оставленного без присмотра Дома Гундерсона – стройка велась вдали от школы, за игровыми полями, но недалеко от нее был боковой вход на школьную территорию, так называемая Калитка Привратника, получившая свое название в давние времена, когда возле нее еще жил в своем домике настоящий привратник, – ибо Совет Попечителей, приняв решение временно приостановить строительные работы, велел всего лишь обнести площадку изгородью из проволочной сетки.

– Мы попытались туда пробраться, – рассказывал Аллен-Джонс. – Нам хотелось начать новый триместр с какой-нибудь настоящей, классической, шутки. Ну, помните, как однажды «младшему шестому» удалось поставить автомобиль «Моррис Майнор» на крышу физического кабинета? (На самом деле это был не «Моррис Майнор», а «Мини-Купер», и мальчишки загнали его не на крышу кабинета физики, а всего лишь на теннисную площадку, но я решил пока что пропустить это преувеличение мимо ушей. Самое главное – эта проделка давно стала школьной легендой и вошла в историю «Сент-Освальдз», так что мои «Броди Бойз», естественно, воспринимали ее как некий вызов собственной сообразительности и изобретательности.)

– И какую же «классическую» шутку вы задумали? – осторожно поинтересовался я. – Только, пожалуйста, не говорите, что вы украли подъемный кран.

Бен, переглянувшись с остальными, тоже осторожно заметила:

– Не совсем так, сэр.

– О господи!

– И вообще это была моя идея, – сказала Бен, которая теперь смотрела на меня с мятежной непокорностью. Насчет ее авторства я ничуть не сомневался: эта девочка (или все-таки мальчик?) всегда была на редкость умна и сообразительна. – Хотя в данный момент мне бы не хотелось вдаваться в детали…

– Но, сэр, ей-богу, все вышло бы просто классно! – встрял Аллен-Джонс, сверкая глазами от возбуждения. – Честно говоря, если бы нам это удалось, то история с «Моррис Майнор» выглядела бы сущей ерундой.

Остальные дружно закивали. По-моему, им было страшно жаль, что ничего не получилось. Теперь уже, должен признаться, в голову мне стали приходить мысли о том, что сутью якобы неудавшейся шутки и была сама эта история, задуманная, чтобы поставить меня в дурацкое положение, сделать жертвой их розыгрыша. Однако поведение «Броди Бойз» по-прежнему было весьма необычным, и я отказался от подобных подозрений.

– Итак, вы попытались туда проникнуть, и что именно там случилось? – спросил я.

– Мы обнаружили, что в одном месте проволочная сетка прорвана, – сказал Аллен-Джонс, – и пролезли в это отверстие, решив, что начало положено и можно приступить к дальнейшим расследованиям. Совсем рядом с дырой оказалась огромная куча всякого мусора, земли и камней, которую, наверно, должны были вывезти, а за ней как раз и оказалась та великолепная Зияющая Дыра…

– Бассейн Гундерсона, – быстро пояснил МакНайр.

Я, собственно, уже и так догадался. Бассейн начали строить как раз неподалеку от Боковой Калитки, в той части школьных игровых полей, которая после сильных дождей часто бывает затоплена. А после того, как экскаватор выкопал там яму, соответствующую своими размерами будущему плавательному бассейну и вскоре заполнившуюся водой, образовавшийся «пруд» начал собирать неплохой урожай – три магазинных тележки, детский скутер и великое множество консервных банок, бутылок и прочей дряни. И вот сегодня утром там, значит, оказалось и еще кое-что.

– Это там вы обнаружили тело? – тихо спросил я.

Они опять дружно закивали; шутить им явно больше не хотелось.

– Вернее, нечто похожее…

Видимо, из-за дождей груда мусора сползла в вырытый котлован, заодно обрушив и часть его берега и обнажив нечто похожее…

– …на человеческие останки, – за всех договорила Бен.

Я только вздохнул:

– Наверное, нам лучше вместе сходить туда и посмотреть.

Я давно уже отринул все мысли о шутках и розыгрышах. Слишком уж серьезны были лица этих детей, слишком страшной была тема нашего разговора. Я встал, аккуратно поставил чашку на стол и стал машинально напяливать свою мантию, которая, как всегда, висела за дверью. Примерно так престарелый рыцарь привычно облачается в свои боевые доспехи. В мантии я чувствовал себя совершенно готовым к дальнейшим действиям. И, чувствуя, как болезненно екает мое сердце, словно готовое вот-вот оторваться и куда-то упасть, я решительно двинулся через игровые поля – точно знаменосец во главе крошечного войска, в котором уже погиб каждый десятый.

Глава третья

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 4 сентября 2006 года

За летние каникулы Дом Гундерсона из обычного непрезентабельного долгостроя превратился в некую иллюстрацию к одному из кругов Ада. Особенно жутко выглядел будущий бассейн: на его затопленном конце образовалось нечто вроде айсберга из разнообразного мусора; бурая стоялая вода была покрыта блестящей маслянистой пленкой. Следом за мальчиками я проник на стройку через дыру в изгороди – двигаясь, правда, не с такой легкостью, как они, – и с некоторым усилием присел на корточки на краю котлована, где земля уже снова сползла вниз под собственной тяжестью. Колени мои, разумеется, тут же яростно запротестовали.

– Вон там, сэр!

Это могло быть чем угодно. И все же ничем иным это быть не могло. Чувство неизбежности, какое иногда возникает в тревожных снах, уже охватывало мою душу. Я наклонился, стараясь как можно внимательней рассмотреть большой комок полусгнившей ткани и то, что вполне могло бы оказаться и обыкновенным куском дерева или корнем, вылезшим из искореженной земли на краю будущего бассейна.

Только это не было ни веткой, ни корнем. А еще я заметил, что как бы внутри того грязного комка ткани поблескивает нечто весьма мне знакомое.

И тут колени мои окончательно взбунтовались. К сожалению, я уже достиг того возраста, когда, прежде чем наклониться, человек дважды подумает, стоит ли это делать. Заметив, что на ботинке у меня развязался шнурок, я воспользовался этим, снова наклонился и, завязав шнурки двойным узлом, с ворчанием поднялся на ноги. Лишь после этого я снова повернулся лицом к «Броди Бойз».

– Ну, что скажете, сэр?

Мне страшно хотелось сказать им, что все хорошо, что они просто ошиблись, что им следует сейчас разойтись по домам и насладиться последним днем летних каникул. Я чувствовал, что они и сами этого хотят. И, возможно, уже почти в это поверили. Но ведь это были мои «Броди Бойз», им я не мог солгать. Может быть, кому-то другому, но только не им.

И я честно признался:

– Похоже, вы были правы. И мне придется сообщить об этом директору.

– А нам придется давать показания? – спросила Бен.

Я покачал головой:

– Вряд ли. Хорошо, что вы пришли с этим именно ко мне. Спасибо. А теперь предоставьте все мне. Я сам этим займусь. А вы никому больше не говорите, что вы тут обнаружили. Вы же не хотите навредить следствию?

Аллен-Джонс с надеждой спросил:

– Как вы думаете, сэр, это действительно человеческие останки?

Полагаю, у такого мальчика, как Аллен-Джонс, подобное открытие, да еще и на территории родной школы, вызвало столь же сильное возбуждение, какое испытывает собака на собачьей площадке; еще бы, такая волнующая тайна, поистине долгожданнее событие, взрывающее тупую каждодневную рутину. Я же, его учитель, воспринимал это совершенно иначе. Последние два года были тяжелыми для всех нас. Многочисленные скандалы, убитый мальчик, месть, насилие, позор в глазах общественности – все это самым дурным образом сказалось на репутации школы, ее рейтинг сильно упал, и мы оказались буквально на краю банкротства. И в новом учебном году нам менее всего нужны были всякие неприятные тайны и дополнительные волнения. Я призвал на помощь все свои навыки преподавателя и с важным видом заявил:

– Я во всем разберусь, Аллен-Джонс. Вам больше этим заниматься не нужно. – И с этими словами я снова нырнул в проделанную в изгороди дыру и действовал столь энергично, что острые концы прорванной проволочной сетки впились в мягкий валик плоти, давно уже образовавшийся у меня на талии, и сильно оцарапали бедро. В итоге на моей белоснежной, все-таки-первый-день-занятий, сорочке расплылись зловещие кровавые пятна.

Еще один дурной знак. Сегодня уже третий. И он был гораздо хуже предыдущих, ибо возвещал не просто приближение грозовых облаков, а неминуемый ураган. Дело в том, что мне все-таки удалось разглядеть то, что поблескивало в груде грязного тряпья на берегу будущего бассейна; для моих «Броди Бойз» этот предмет, даже если б они его и заметили, никакого значения не имел. Но я-то хорошо его разглядел и знал, что он означает. Еще одно послание из прошлого. Причем такое, что если сейчас его вскрыть и прочесть, то в нашей школе, которая только-только начинает приходить в себя после прошлогодних ужасных событий и не менее ужасных событий позапрошлого года, воцарится такой хаос – как финансовый, так и эмоциональный, – что в итоге «Сент-Освальдз» все-таки рухнет, несмотря на все усилия нашего нового директора и спасательной команды из «Малберри Хаус».

Ничто не может оставаться навеки похороненным, думал я. Прошлое никогда не устает делать свои подарки, вытаскивая из огромной черной шляпы различные имена. Дэвид Спайкли, Беки Прайс – ныне оказавшаяся миссис Бакфаст, Эрик Скунс, Гарри Кларк. Однажды, возможно, прошлое вытащит на свет божий и мое имя. Я сунул руку в карман. Предмет, который я подобрал на краю котлована, на ощупь был неприятно холоден. И я вдруг подумал: если я сейчас просто уроню эту штуковину на землю где-нибудь на игровых полях, то ее вскоре втопчут в грязь, и тогда никто ничего не узнает. Да никому и дела не будет до какой-то древней истории. Как говорится, во время войны закон должен спать. Inter arma enim silent leges.

А что, у нас действительно идет война? Возможно. История с партами была только ее началом. Затем в классах появились белые доски, новая школьная форма для девочек в виде симпатичных сарафанчиков, компьютеры, электронная почта, новые лозунги. Например, «Прогресс через традиции». Я все еще стоял возле пролома в изгороди, и мне было хорошо видно, как мои «Броди Бойз» бредут через размокшее грязное поле; розовая майка Аллен-Джонса светилась, точно маяк, а Сатклифф обернулся и помахал мне.

Я вытащил руку из кармана и помахал в ответ. Я понимал, что выбора у меня нет. Возможно, в рекламной брошюре нашей школы лозунг «Прогресс через традиции» и сменил более привычный Audere, agere, auferre[15], но мой личный девиз так и остался прежним: Ad astra per aspera[16]. Ибо мы, даже свалившись в грязную канаву, всегда продолжаем стремиться к звездам.

Я обернулся. Эхо мальчишеского смеха звонко разносилось по игровым полям. Я вздохнул и с тяжелым сердцем побрел в сторону директорского кабинета.

Глава четвертая

«Сент-Освальдз», 4 сентября 2006 года

Беки была единственным ребенком в семье, и все же у нее был брат. Звучит как загадка, не правда ли? И, пожалуй, в определенном смысле так оно и было. Потому что мой брат исчез, когда ему было всего четырнадцать лет, и не оставил после себя ничего, кроме горя и некой пустоты, имевшей форму мальчика, которую я так никогда и не сумела ничем заполнить, поскольку она все разрасталась, а я по сравнению с ней словно становилась все меньше и меньше.

Моим родителям уже доводилось терять ребенка. Моя старшая сестра умерла еще до рождения Конрада, но родители редко о ней упоминали. У нас дома не было ни одной ее фотографии, и никакого портрета в гостиной тоже не было. Я знала, что моя сестренка умерла вскоре после своего появления на свет, потому что у нее было что-то не в порядке со здоровьем. И какое бы горе мои родители тогда ни испытывали, горе это было смягчено пониманием, что девочка – не жилец. С Конрадом же все было совершенно иначе. Его они всегда считали абсолютно идеальным ребенком.

Мне было всего пять лет, когда Конрад исчез. Слишком мала, чтобы понимать, что это означает. Так что я далеко не сразу догадалась, что отныне мой мир изменился навсегда. И еще очень долго не понимала: мне никогда, как бы я ни старалась, не занять то пустое пространство, что осталось после ухода Конрада; что я всегда буду ощущать его отсутствие как холодный сквозняк из открытой в ночную тьму двери. И впоследствии я не раз читала все это в глазах моих родителей. Отсутствие Конрада словно окутало холодом мое детство и юность; отсутствие моего брата оказалось куда могущественней моего реального присутствия в жизни родителей и полностью меня затмевало. Это продолжалось и когда я родила, и когда вышла замуж, и когда овдовела, и когда у меня наступила ранняя менопауза. Даже теперь, когда я стала директором школы «Сент-Освальдз», я порой слышу тот знакомый голос: Ты здесь? Неужели ты и впрямь все еще жива?

Я налила себе еще кофе. Джонни оставил мне в наследство свою кофейную машину – впрочем, особого-то выбора у него и не было, – весьма дорогое устройство, в сверкающих хромированных поверхностях которого я вижу собственное отражение и лишний раз убеждаюсь: я здесь, я жива. Наконец-то я действительно жива, я настоящая, а не просто чье-то отражение. Не просто какое-то имя. Не просто призрак из кофейной машины.

Я уже говорила, что чувствовала себя настоящей, целостной. Но чувство это было мной выстрадано. И в течение многих лет мне казалось, что у меня недостает некой важной части. Хотя на самом деле никто мне ничего такого не говорил. Однако дети всегда чувствуют подобные вещи сами. Вот и я чувствовала, что в иные дни я как бы исчезаю, растворяюсь в своем безмолвном мире, и дни моей жизни утекают без следа, как утекает в сливное отверстие вода из наполненной раковины. И все это отражалось в глазах моих родителей; да, я видела в их глазах бесконечную тоску и жестокое разочарование. Как если бы они предпочли, чтобы я, а не Конрад, оказалась тем ребенком, которому суждено было исчезнуть. Возможно, именно поэтому еще в ранней юности я научилась использовать секс как некую форму власти над другими. Я уже знала, какие желания пробуждаю у представителей противоположного пола, и очень быстро научилась заставлять мальчишек воспринимать меня такой, какая я есть, по-настоящему меня видеть – хотя бы до тех пор, пока им самим это нравилось. Например, я не нахожу иной причины любовного влечения ко мне, которое вдруг возникло у Джонни Харрингтона; сама я совершенно точно никогда не была в него влюблена, но какое-то время искренне наслаждалась обретенной над ним властью. Но и тогда для родителей я по-прежнему оставалась неким призраком вроде тех фантастических звуков и стуков, какие возникают в водопроводных трубах. Мало того, я постоянно служила им напоминанием о том трагическом дне, когда исчез мой брат.

Теперь, конечно, мои родители уже умерли. Вообще все герои этой истории либо мертвы, либо изменились до неузнаваемости. И никто уж больше не сравнивает меня с Конрадом. Никто не винит меня в его смерти. И родительский дом перестал быть местом поклонения Конраду, ибо теперь там живет самая обыкновенная и очень милая маленькая семья, понятия не имеющая о том, какая драма разыгралась в этих стенах много лет назад. Отец, мать, двое детей и джек-рассел-терьер. В маленьком садике у них растут розы. И номерные радиостанции[17] никто больше не слушает. И старые ворчливые канализационные трубы наконец-то заменили. А я так и не успела тогда заменить сломанную крышку на унитазе. В день рождения я всегда получаю от этих людей поздравительные открытки.

Но ничто не может длиться вечно. Как и прошлое никогда не кончается. Вот почему я совершенно не удивилась, когда вы, Рой, сегодня пришли ко мне с сообщением о найденном трупе. Я, пожалуй, даже ждала этого. Целых двадцать лет ждала, когда кто-нибудь буквально споткнется об эту улику, торчащую из земли. Я даже усматриваю некий поэтический смысл в том, что подобная «честь» выпала Рою Стрейтли. Именно Стрейтли, этому шаркающему ногами старому шуту, который невольно послужил причиной падения Джонни Харрингтона. Именно неподкупному Стрейтли, которого многие считают сердцем и душой «Сент-Освальдз». Но именно «Сент-Освальдз» и станет причиной моей победы над Стрейтли. «Сент-Освальдз» – это его главная слабость, как когда-то моей главной слабостью был Конрад. Но в отличие от меня Рой Стрейтли не способен исторгнуть эту слабость из своей души. Он носит ее в себе, как некоторые продолжают носить любимое старое пальто, глупо считая его надежными доспехами. Вот почему я не испытала ни капли страха, когда Стрейтли пришел ко мне сегодня утром. Вот почему я и глазом не моргнула, когда он извлек из кармана некий маленький металлический предмет и положил его передо мной на стол.

Наоборот, я испытала даже некое облегчение и подумала: Наконец-то! Значит, его все-таки нашли.

Глава пятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 4 сентября 2006 года

Надо все-таки отдать должное этой Ла Бакфаст: ее не так-то просто вывести из себя. Она спокойно выслушала мою историю, затем взяла двумя пальцами тот металлический предмет, который я украдкой извлек из кучи мусора возле Дома Гундерсона, и одарила меня улыбкой Моны Лизы.

– Вы, конечно же, узнали, чем это было прежде? – сказал я.

Она кивнула:

– Да, конечно. – И, указывая на кофейную машину, спросила: – Могу я соблазнить вас чашечкой кофе? Эта машина готовит очень вкусный капучино, хотя Джонни вообще-то предпочитал эспрессо.

– Нет, спасибо. – Я и без того был достаточно взвинчен. Все-таки не каждое утро твои ученики обнаруживают на школьных игровых полях мертвое тело, но Ла Бакфаст, похоже, восприняла принесенную мной новость совершенно иначе: словно для нее это было всего лишь легким раздражающим фактором, а не страшной бедой, которая вот-вот обрушится на «Сент-Освальдз» подобно ужасному Джаггернауту[18].

– Вы понимаете, что это означает? – спросил я, глядя, как она готовит кофе. – Нам ведь придется сообщить полиции. Начнется расследование. Оформление бесконечных документов. Строительство снова будет приостановлено – и не на месяцы, а, возможно, на годы. А родители? Что станут думать родители наших учеников? А уж когда этот вопрос начнут разбирать на Совете Попечителей… Вы понимаете, госпожа директор, что подобная история способна уничтожить «Сент-Освальдз»? – Я вдруг понял, что в пылу собственной аргументации назвал ее директором.

Впрочем, Ла Бакфаст опять же ничем своих чувств не проявила, а спокойно посыпала свой капучино порошком какао из стеклянной баночки и сказала мне:

– Вы всегда все слишком драматизируете, Рой. Ваши ужасные предсказания вполне могут и не осуществиться. – Она изящно отпила глоточек кофе, стараясь не испачкать край чашки своей помадой. – А теперь давайте начнем с самого начала, хорошо? Спокойно расскажите мне все, что вам об этом известно.

И она указала мне на ту штуковину, которую мне удалось выудить из грязи возле Дома Гундерсона. Эта железка вряд ли была больше ногтя моего большого пальца, однако, по-моему, имела огромное значение для разгадки данной тайны. За двадцать лет пребывания под землей краски ее, некогда яркие, сильно полиняли, но я хорошо помнил, какой густой темно-красный цвет, цвет хорошего старого кларета, имело поле этого значка. Булавочная застежка, разумеется, давно отломилась, да и металл насквозь проржавел и стал грязно-коричневым, но форма значка полностью сохранилась: щит, на котором еще различимы были призраки букв, некогда написанных золотой краской и способных сложиться в слова:

ПРЕФЕКТ[19] КЛАССИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ «КОРОЛЬ ГЕНРИХ»

Некоторое время я тупо смотрел на эту надпись. Такая крошечная вещица. Такая крошечная – но она способна стереть с лица земли целую школу. В какой-то миг я пожалел, что тогда не присыпал этот чертов значок землей, не скрыл от чужих глаз и его, и тот грязный комок тряпья и костей, который некогда был человеческим существом. Однако на том каменистом пути, что ведет нас к звездам, немало подобных искушений. А преподаватель школы «Сент-Освальдз», Мастер, обязан подавать правильный пример своим воспитанникам. И должен всегда быть честным, храбрым и искренним, а иначе что в нем проку?

– Ладно, но вы начинайте первая, – сказал я.

Ла Бакфаст слегка удивилась:

– А почему вы решили, что мне об этом уже что-то известно?

Ох, только, пожалуйста, не надо притворяться! В связи с тем, что я веду весьма замкнутую жизнь, и почти вся она прошла в стенах «Сент-Освальдз», начиная с детских лет и кончая сегодняшним днем, у меня давно уже выработались определенные инстинкты. И я сразу же – это во-первых – почувствовал, что Ла Бакфаст как-то чересчур спокойна. А во-вторых, она на этот значок толком и не посмотрела, так, едва глянула, а значит, она давно ожидала чего-то подобного. Возможно, она и о значке, и о самом теле уже знала. Но в таком случае почему же она не сообщила в полицию о том, что на территории школы найдены человеческие останки?

Некоторое время она с улыбкой смотрела на меня, потом сказала:

– Знаете, это довольно долгая история. Вы уверены, что так уж хотите ее услышать?

– Я буду в школе всю неделю, госпожа директор.

– Ну, разумеется. – Она снова улыбнулась. А я смотрел на нее и удивлялся: ну до чего спокойно и непринужденно она держится! Можно подумать, что она почти наслаждается сложившейся ситуацией. Точно шахматист, который с самого начала знает, что в данной партии непременно одержит победу.

– А вот сейчас я бы, пожалуй, все-таки выпил вашего знаменитого кофе, – сказал я.

– Я так и знала, что вы, возможно, все-таки передумаете. – И она с улыбкой налила мне капучино, посыпав пенку шоколадным порошком. Чисто случайно – а может, в качестве злого предзнаменования? – порошок образовал на пенке очертания некой фигуры, напоминающей человеческий череп. Цицерон, будучи циником, категорически отказывался верить во всякие чудеса и предзнаменования. Может, и мне стоило бы последовать его примеру? – подумал я. В конце концов, как мог бы сказать Фрейд, даже такое неприличное слово, как «фига», это еще и безобидное название одного из фруктов.

Капучино был хорош, хотя я по-прежнему предпочитаю кофе по-английски. Помнится, раньше кофе вообще был только черный или с молоком. Многое тогда – в том числе и люди – было гораздо проще. И всегда можно было понять, где проходит черта. Однако директор школы обязан знать правду вне зависимости от того, к чему это может привести. Veritas nunquam perit[20]. Истина действительно никогда не умрет в отличие от того бедолаги, что был зарыт в землю возле Дома Гундерсона и давно превратился в грязный ком костей и тряпья. Если мои подозрения справедливы, учеником нашей школы он не был. И все же его история должна быть рассказана, хотя, возможно, это и обойдется нам очень дорого. Такая школа, как «Сент-Освальдз», прямо-таки самой жизнью предназначена для всевозможных драматических спектаклей. Сегодня на сцене трагедия. Завтра фарс. И Ла Бакфаст это отлично понимает. Она, в конце концов, прирожденная актриса; отличалась талантом, еще учась в «Малберри Хаус». Она прекрасно знает цену неопределенности, паузы, ожидания, когда актер испытывает удовольствие уже от того, что заставил зрителей напряженно затаить дыхание. И все же она не может не понимать, какой огромный ущерб подобное «открытие» может нанести той империи, которую она намерена здесь построить. Неужели она попытается убедить меня, что для меня же будет лучше, если я раз и навсегда забуду о сделанной моими «Броди Бойз» находке? Неужели она действительно верит, что ради благополучия «Сент-Освальдз» я окажусь способен на подобное преступление?

Она допила свой кофе и посмотрела на меня.

– Ну что ж, мистер Стрейтли, – сказала она с улыбкой, – если вы готовы, то я, пожалуй, начну.

Глаза у нее зеленые, но какого-то странного оттенка, довольно холодного. Однако почему-то кажутся веселыми. И я вдруг подумал: Господи, да ведь она же попросту развлекается! Неужели это доставляет ей удовольствие?

Я тоже поставил чашку на стол и сказал:

– Я вас слушаю.

Часть вторая

Коцит[21] (река плача)

Глава первая

«Сент-Освальдз», 4 сентября 2006 года

Я хорошо помню тот день, когда Конрад исчез, потому что это случилось в день моего рождения. Собственно, это был наш общий день рождения, поскольку мы с ним родились в один и тот же день, но с разницей ровно в девять лет. В пять лет день рождения вообще представляется исполненным волшебства: это праздник, предвкушаемый задолго, день подарков, день всевозможных лакомств и всеобщих прощений. И этот день так хорошо начался – с оладьями на завтрак, с поздравительными открытками и даже с подарком от Конрада. Он подарил мне школьный портфельчик, очень похожий на его собственный, только поменьше и ярко-красный, как леденец: именно с таким портфелем я и мечтала начать свой первый триместр в начальной школе. Но до начала занятий оставалось еще целых шесть недель, поскольку летние каникулы только-только начались, и я еще не знала, что к этому времени Конрада с нами уже не будет и все в моем мире совершенно переменится.

Я помню то пятничное утро так же ясно, как некоторые сны. Это было девятое июля 1971 года; по радио исполняли «Get It On», и в животе у меня от счастья порхали бабочки, и мы уже предвкушали долгие летние каникулы, почти чувствуя в воздухе запах морского побережья. Я столько раз уже рассказывала об этом утре, что подробности этой истории успели покрыться некой необычной патиной – знаете, как на выступающих частях бронзовых вещиц, если ими долго и постоянно пользоваться. А вот лицо Конрада я помню не очень хорошо. В основном, по-моему, я вообще его помню только по сохранившимся фотографиям. Например, по той, которую тогда опубликовали все газеты; этот снимок был сделан в тот день, когда он исчез: Конрад в школьной форме – угольного цвета брюки, галстук в красную полоску и отлично сидящий блейзер из грубой рубчатой ткани. Или была еще фотография – Конрад с родителями во время празднования Рождества. Или на пляже – когда мы с ним строим замок из песка, и мне года три, я вооружена ведерком и совком и смеюсь во весь рот, глядя прямо в камеру. И, разумеется, я помню ту фотографию, которая причинила всем нам столько сердечной боли; это была фотография на обложке книги «КОНРАД: потерявшийся мальчик из Молбри», которую написала некая женщина по имени Кэтрин Поттс. На этой фотографии лицо Конрада как бы наложено на приоткрытую створку некой зеленой двери.

Собственно, эти фотографии и являются моими воспоминаниями. Все остальное так и осталось где-то на дальнем берегу моря, скрытом густым туманом. Даже те мои сны теперь почти позабыты. Особенно те сны, что были связаны с человеком, которого я называла мистер Смолфейс, и с его ужасным голосом.

Мне кажется, вы должны были слышать историю об этом пропавшем мальчике. Она все-таки занимала тогда в газетах центральное место, хотя, конечно, и у вас, и у школы «Сент-Освальдз» и собственных серьезных проблем хватало. И вы вряд ли запомнили фамилию маленькой сестренки того пропавшего мальчика; вы ведь не вспомнили ее, даже когда эта девочка вновь возникла в вашей жизни, будучи ученицей параллельной женской школы, которую затем объединили с «Сент-Освальдз». Однако имя Конрада Прайса еще долго было на слуху, и вы вряд ли сразу его забыли. Его исчезновение было самой настоящей и довольно страшной загадкой. Ученик привилегированной школы «Король Генрих» исчез в день своего рождения, чуть ли не в последний день летнего триместра, и больше никто и никогда его не видел; никаких останков или хотя бы следов также найдено не было. А ведь я была у него в школе, когда все это случилось, однако мой рассказ о событиях того дня оказался для следователей бесполезен, хотя они всячески пытались заставить меня что-то вспомнить, даже к психологу отвели; но чем больше они старались, тем меньше пользы было от моих бессвязных воспоминаний, и в итоге все пришли к заключению, что все, что я могла увидеть, безвозвратно утонуло в глубинах полученной мною травмы.

Основные же факты были достаточно просты. В тот день брат должен был забрать меня из приготовительной группы детского сада и отвести домой. А для меня все складывалось и вовсе отлично. Дело в том, что Конрад должен был участвовать в школьном спектакле, и как раз на этот день была назначена генеральная репетиция, так что празднование его дня рождения было перенесено на следующий день, а это означало, что у меня впервые будет мой собственный праздник.

Но когда я в тот день вышла из школы, Конрад меня не ждал, и я поступила так, как обычно делала в таких случаях: сама отправилась в школу «Король Генрих». Там и идти-то было всего несколько сотен ярдов. И потом, вспомните, что в семидесятые годы дети часто сами возвращались из школы домой, тем более что наш Молбри – город маленький. Да и наш классный наставник давно привык, что я после школы часто иду своему брату навстречу. В общем, в «Короля Генриха» я проникла через боковой вход, ведущий в раздевалку для учеников средних классов; Конрад частенько болтался там со своими приятелями: Милки, похожим на рекламного Milky Bar Kid[22], толстячком Фэтти, которого иногда звали просто Толстяк, и Модником (сокращенно Мод), его еще называли Стилягой, потому что он всегда носил модную зеленую парку. Я привыкла ждать брата именно там. Конрад терпеть не мог, когда его видели у ворот детского сада. Но в тот раз явно что-то случилось; и даже спустя много лет, несмотря на разнообразные способы лечения, я так и не смогла вспомнить, что же именно тогда произошло. Меня нашли в той же раздевалке через несколько часов; я забилась в один из шкафчиков и свернулась там клубком, точно зверек, впавший в зимнюю спячку. Оказалось, что Конрад бесследно исчез, и когда меня стали спрашивать, где мой брат, я лишь отрицательно мотала головой, покрытой рыжими, только что подстриженными кудряшками, и твердила: «Его забрал мистер Смолфейс. Он его в зеленую дверь увел».

Школьное начальство тщетно пыталось понять, где же находится эта зеленая дверь. Двери в «Короле Генрихе» были в основном из натурального дерева и покрыты лаком; а двери в подсобные помещения – в комнату охранников, в бойлерную – выкрашены черной краской. Полицейские обследовали каждую зеленую дверь в окрестностях школы, однако безрезультатно. Впрочем, в «Молбри Икземинер» появилось сообщение о том, что в зеленый цвет выкрашены двери в «Сент-Освальдз», и это послужило причиной кратковременного ажиотажа; но, как известно, «Сент-Освальдз» находится в пяти милях от «Короля Генриха», и вряд ли можно было предположить, что Конрад с приятелями, а тем более я, вообще когда-либо там бывали. Куда более правдоподобным выглядело иное предположение: мальчика могли обманом выманить из школы – и, возможно, похититель приехал на зеленой машине, – а я все это видела, и полученная мною психическая травма в результате трансформировалась в некую фантазию.

Так или иначе, Конрад исчез, и теперь я могла его видеть только во сне или на фотографиях. С тех пор – почти двадцать лет – у нас в семье не праздновали ни один мой день рождения: ни мое шестнадцатилетие, ни мое восемнадцатилетие, ни мое совершеннолетие. На этот день был навсегда наложен запрет; это была некая жертва призраку Конрада. Да и сама я с того дня, когда пропал мой брат, тоже превратилась в некое подобие призрака, который безмолвно бродит по комнатам родного дома, до краев заполненного присутствием Конрада. И присутствие это год от года все разрасталось, становилось все более ощутимым, тогда как я продолжала как бы усыхать, съеживаться и наконец почти совсем исчезла – по крайней мере, для моих родителей.

В «хорошие» дни, правда, они со мной еще иногда разговаривали, как бы совершая те действия, что свойственны всем живущим вместе. Отец мой уволился с работы сразу же после исчезновения Конрада; на шахте, где он проработал всю жизнь, он был заместителем начальника, так что заслужил достаточно щедрую пенсию. Кроме того, у них с матерью имелись кое-какие сбережения – эти деньги они давно уже отложили, чтобы оплатить учебу Конрада в колледже. Теперь они сами могли бы спокойно воспользоваться этими средствами – поехать куда-нибудь отдохнуть или переехать в дом получше. Только мой отец категорически отказывался хотя бы прикоснуться к «деньгам Конрада». В «хорошие» дни он ходил на футбол или работал в огороде. А мать в «хорошие» дни посещала церковь и помогала устраивать утренние кофейные посиделки. Зато в плохие дни они оба были практически недосягаемы. У матери бывали довольно длительные периоды, когда она несколько недель подряд не вставала с постели; а у отца появилось какое-то патологическое увлечение передачами номерных радиостанций; перечисление чисел, которые зачитывал мертвый голос диктора или компьютера, неким странным образом связалось у него с исчезновением и поисками Конрада. Это началось у него спустя всего несколько месяцев после трагедии, а потом он стал постоянно слушать передачи номерных радиостанций, так что «саундтреком» моей юности стали не какие-то поп-хиты или музыка к популярным телесериалам, а вызывавшие у меня ужас позывные этих станций вроде «Ликольнширского браконьера» или «Вишенка созрела», абсолютно лишенные жизни и прерываемые разрядами статического электричества, – или, что было еще хуже, монотонное перечисление чисел, которое, казалось, продолжалось вечно: Ноль, два, пять, восемь, восемь. Ноль, два, пять, восемь, восемь… Последнее слово в очередной цепочке синтетический радиоголос всегда произносил как бы с легким подъемом, словно внушая слушающим призрачную надежду. Возможно, именно в этом моему отцу и слышалось некое послание из потустороннего мира. Для меня же эти голоса всегда были голосами мертвых; засыпая, я даже сквозь сон слышала их безжалостные каденции, хотя перед сном всегда хорошенько затыкала себе уши ватой.

В школе у меня была только одна подруга: девочка по имени Эмили Джексон. Вот ее я очень хорошо помню – воспоминания о ней, казалось, заслонили собой все то, что мой мозг воспринимать отказался. Эмили была маленькой блондиночкой с розовым личиком и спокойным, материнским темпераментом. У ее старшей сестры Терезы был ДЦП, и Эмили взяла на себя заботу о ней, без малейшего вздоха сожаления или возмущения поставив для себя потребности старшей сестры на первое место. Отец и мать Эмили были очень друг на друга похожи – оба кругленькие, жизнерадостные, – и в доме у них всегда царил веселый беспорядок. Зимой 1971 года они всей семьей переехали из Молбри куда-то еще, но я никогда не забывала Эмили, и наша детская дружба осталась самым светлым моим воспоминанием. Кроме нее у меня подруг никогда не было; я блуждала в своем воображаемом мире, чувствуя себя бесконечно одинокой. А без Джексонов я бы и вовсе была лишена тепла и друзей.

Я отнюдь не пытаюсь вызвать ваше сочувствие, Рой. Я всего лишь пытаюсь обрисовать ту обстановку, в которой росла. Исполненный уныния дом моих родителей, бесконечные цепочки чисел, передаваемые номерными радиостанциями, комната моего исчезнувшего брата, превращенная в святилище. О да, это было настоящее святилище! Там был большой фотографический портрет Конрада – он в школьной форме со значком префекта в петлице – и непременный детский локон, причем его волосы выглядели настолько же светлыми, мягкими и блестящими, насколько мои рыжие патлы казались жесткими, неухоженными и неукротимыми.

Рыжие волосы – верный признак дурного характера; что-то в этом роде частенько повторяла моя мать, но я к этому времени уже успешно научилась сдерживать свои чувства. А в школе «Малберри Хаус» я вообще была на редкость примерной ученицей. Я каждое воскресенье посещала церковь. Я постоянно получала награды за участие в школьных драматических постановках, а также за примерное поведение. Хотя, конечно, в шестнадцать лет я вляпалась в эту дурацкую историю с Джонни Харрингтоном, но как только его имя появилось в газетах, я мигом все прекратила. У меня всегда ума было больше, чем у него. Однако история эта имела некие незапланированные последствия: летом следующего года на свет появилась моя дочь Эмили; как ни странно, мои родители хоть и были потрясены столь неожиданным развитием событий, тем не менее приветствовали мое решение сохранить ребенка. Правда, они отнеслись к этому с той же беспомощной растерянностью, с какой теперь встречали каждую перемену в нашей жизни после исчезновения Конрада.

Но, если честно, я действительно была хорошей девочкой. Тихой, спокойной, послушной. Хотя, конечно, у меня порой бывали кошмары, в которых меня безжалостно преследовало нечто ужасное. Оно гналось за мной по пустынным коридорам классической школы «Король Генрих», но разглядеть его я толком никогда не могла, только чувствовала, что пахнет от него горящей фольгой, канализацией и протухшей стоячей водой – но это, в общем, оказалось не такой уж высокой ценой за ту привилегию, что я в итоге переросла своего старшего брата, которому так и не суждено было ни дожить до пятнадцати лет, ни впервые поцеловать девушку, ни поступить в колледж, ни подарить родителям внука или внучку.

Мне иногда кажется, что моей Эмили следовало бы родиться мальчиком, и тогда, возможно, мои родители сумели бы ее полюбить, а заодно – как бы по ассоциации – и меня. Однако, закутанные в плотные коконы своего горя, мои родители, точно пара полудохлых молей, почти не замечали своей единственной внучки, а однажды, когда я спросила, нельзя ли превратить бывшую комнату Конрада в детскую, мое вполне разумное предложение было встречено ими с таким возмущением и с такой тревогой, словно я выразила желание дотла спалить наш дом. Возможно, если бы Эмили родилась мальчиком, я бы еще подумала, не отдать ли ее на воспитание моим родителям. Ибо в шестнадцать лет я, разумеется, отнюдь не планировала становиться домашней хозяйкой и сидеть дома с ребенком, выйдя замуж за какого-то юнца, который был еще и на целых полгода меня младше. Однако у меня вызывала глубочайшее отвращение одна лишь мысль о том, чтобы оставить мою дочь на милость нашего патриархального государства или, что еще хуже, сделав аборт, смыть ее в канализацию, точно умирающую золотую рыбку. Я понимала, что никогда в жизни не оставлю своего ребенка и не позволю ему расти таким заброшенным, какой по вине моих родителей росла я. Именно поэтому я и решила не обращаться за помощью ни к своим родителям, ни к семейству Джонни. Я с трудом дождалась своего восемнадцатилетия и сразу же вместе с Эмили уехала из родительского дома, поселившись в муниципальной квартирке в Пог-Хилл, и начала работать неполный день ресепшионисткой в доме престарелых «Медоубэнк». Часы работы меня устраивали, а вот зарплата – значительно меньше; но если выбирать между социальным пособием и этими деньгами, то последнее было лучше, и мы вполне ухитрялись как-то прожить, хотя, может, и не слишком комфортно. Но Эмили всегда была сыта, коммунальные счета оплачены, а за спиной у меня не маячили сотрудники опеки.

Каждое воскресенье днем я садилась на автобус и ехала к родителям на Джексон-стрит, где выдерживала ровно пятьдесят минут – пила с ними чай и пыталась вести какой-то разговор. Время от времени отец предлагал мне немного денег, но я всегда отказывалась. Иногда я брала с собой Эмили. Но ни моя дочь, ни моя жизнь у них, похоже, интереса не вызывали. Пустота, вызванная исчезновением Конрада, словно поглотила их обоих; слегка оживлялись они лишь при упоминании его имени – но и то очень ненадолго и как бы наполовину. И исключительно в «хорошие» дни.

Основной темой наших разговоров всегда был Конрад, и говорили мы о нем только в настоящем времени, словно он в любой момент мог войти в гостиную и присоединиться к нашему разговору. Под безжалостную литанию номерных радиостанций родители перечисляли мне школьные награды Конрада, его спортивные успехи, его поразительные душевные качества, а я молча сидела и слушала, следя, как минутная стрелка часов в гостиной описывает круг за кругом.

– Конрад так хорошо умеет ладить с детьми, – говорила моя мать и подносила к губам чашку с остывшим чаем. – Когда он вернется домой, то страшно удивится, что у него уже есть маленькая племянница.

– Возьми печенье, – угощал меня папа, – ведь это же твой любимый «Бурбон»!

На самом деле «Бурбон» был любимым печеньем Конрада, а я никогда его не любила. То же самое было с хлопьями «Коко Попс», которые Конрад просто обожал и которыми родители каждое утро безжалостно меня пичкали; по той же причине яйца по-шотландски[23], которые я ненавидела, каждое утро неизменно оказывались у меня в портфеле, в коробочке с завтраком, и мне по дороге в школу приходилось ронять их с моста в канал, где они покачивались на воде, точно маленькие оранжевые бакены, пока их не пожирали водяные крысы, которые, завидев меня, торжественно выстраивались на берегу, точно детишки в очереди за школьным обедом. Казалось, мои родители, пытаясь накормить меня любимыми кушаньями Конрада, лишний раз подкрепляли свою уверенность в том, что он по-прежнему являлся частью нашей жизни.

– Пап, я же не люблю «Бурбон», разве ты не помнишь?

– По-моему, ты все-таки опять сидишь на диете, – тут же поджимала губы моя мать. – А не следовало бы. Ты и так худющая.

– Честное слово, ни на какой диете я не сижу. Дело совсем не в этом.

– Конрад всегда ест как лошадь. А все из-за того, что бегает туда-сюда. Тебе бы тоже следовало почаще бывать на свежем воздухе. Глядишь, и аппетит бы появился!

Под конец я всегда не выдерживала, сдавалась и все-таки съедала это чертово печенье. В конце концов, ничего страшного, можно и потерпеть, если это доставляет им удовольствие, уговаривала я себя. Я заталкивала печенье в рот чуть ли не целиком, лишь бы поскорее с ним покончить, а мать, одобрительно на меня глядя, говорила: «Вот видишь? Значит, ты все-таки голодна! Ничего, у меня в кладовой припасены твои любимые яйца по-шотландски».

А время между тем шло, и я, продолжая воспитывать Эмили и работать в доме престарелых, ухитрилась окончить школу и сдать экзамены на A-level[24], затем получила диплом Открытого университета[25], поступила на курсы повышения квалификации в технический колледж, окончила их и наконец в двадцать три года стала временным, то есть внештатным, преподавателем общеобразовательной школы «Саннибэнк Парк». Это был далеко еще не предел моих планов и мечтаний; как, впрочем, и тех надежд, которые возлагали на меня мои родители. Да и сама моя тогдашняя жизнь была весьма далека от идеала; отнюдь не такой жизни я хотела бы для своей дочери. Ведь за эти шесть лет я ни разу как следует не выспалась; я покупала себе одежду в благотворительных лавках и на распродажах, а питалась почти исключительно лапшой быстрого приготовления. Зато за эти шесть лет я стала сильной. Я научилась развивать свои таланты. И благодаря всему этому я познакомилась с Домиником. И пусть наш брак оказался не столь удачным, как я тогда надеялась, но все же можно сказать, что Доминик меня спас.

Да, так можно сказать. И я даже позволю вам, Рой, в это поверить. Ибо таким мужчинам, как вы – и Доминик, – приятно считать себя спасителями. А нас, женщин, вы считаете чем-то вроде хрупких орхидей, готовых поникнуть при малейшем дуновении ветерка. Однако орхидеи куда крепче, чем вам кажется. Они порой лучше всего расцветают именно в отсутствие всякого ухода. Например, моей орхидее не требуется ничего, кроме полива раз в неделю или даже в две. А уж когда такие орхидеи цветут, то это продолжается месяцами, и цветы их прочны, как формованная резина, хоть и выглядят удивительно изящными, прелестными, уязвимыми. Они заставляют вас поверить в их беспомощность – в точности как женщины. Но очень многие женщины вас попросту обманывают.

Доминик Бакфаст возглавлял в нашей школе кафедру гуманитарных наук и был старше меня лет на десять. Это был очаровательный человек, забавный и умный одновременно – слишком умный для «Саннибэнк Парк». Он с легкостью мог бы преподавать в любой классической школе или даже в университете. Но, во-первых, Доминик был лейбористом. А во-вторых, не верил в частные школы. И, наконец, он был сыном уроженки Тринидада, которая едва умела читать и писать. А еще Доминик был прирожденным романтиком и повсюду искал обиженных или тех, кто нуждается в поддержке. В данном случае ему подвернулись мы: мать-одиночка и ее шестилетняя дочь. Я очень удивилась, узнав, что ему известна история моей семьи. Ему ведь было примерно столько же лет, сколько Конраду, когда тот исчез. И он, разумеется, читал об этой трагедии и был потрясен тем, какое воздействие она оказала на всю нашу семью. У него был свой дом на Эйприл-стрит – три спальни, садик. И к Эмили он как-то сразу привязался. Но самое главное – он не был женат.

В общем, я позволила ему нас спасти. После шести лет свирепой независимости, после шести лет бесконечного самоотречения во имя работы и учебы, когда я покупала одежду в благотворительных лавках и могла себе позволить только самые дешевые продукты, приберегая каждый грош, чтобы заплатить за наше жалкое жилье, после того, как я шесть лет никому не позволяла ни покровительствовать мне, ни жалеть меня, ни меня использовать, я вдруг решила: ладно, пусть этот человек нас спасет.

Чего только мы ни делаем ради наших детей, Рой. Какие только сложные решения нам ни приходится ради них принимать. Но Эмили тогда уже исполнилось шесть. Достаточно большая, чтобы сравнивать себя со своими одноклассницами. Достаточно большая, чтобы понимать, что семья у нас какая-то не такая. И не потому, что мы так уж бедны, а потому, что в нашей семье чего-то не хватает. Я уже сумела научить ее быть независимой, решительной и храброй. И все-таки в ней по-прежнему чего-то не хватало. И я понимала: ей не хватает того, чего и у меня самой никогда не было.

В детстве я всегда верила, что когда-нибудь непременно влюблюсь. Так всегда происходило и в книгах, и в телевизоре. Да и газеты были полны подобных историй. Вот и в жизни Эмили, хотя ей уже исполнилось шесть, доминировали волшебные сказки. Но я так никогда и не была по-настоящему влюблена. Ни в Джонни Харрингтона, ни в одного из тех мальчишек, с которыми трахалась, ни даже в кого-нибудь из актеров или поп-звезд. Наверное, я все-таки любила своих родителей. Когда-то. Я знала, что, должно быть, очень любила Конрада – но все это исчезло в одном из тех сливных отверстий, что поглотили и большую часть моего прошлого. И какие бы чувства я ни питала к Эмили – это было странное, яростное желание во что бы то ни стало защитить ее, – даже эти чувства никогда не проявлялись неким нормальным образом, в виде, например, поцелуев и сказок, рассказанных перед сном.

Вы ведь помните, Стрейтли, как молода я тогда была. И, наверное, все еще надеялась, что какому-то мужчине удастся дополнить меня, сделать меня полноценной женщиной. А Доминик действительно был человеком во многих отношениях хорошим; и мой ребенок так нуждался в отце. Все, правда, получилось не совсем так, как я изначально планировала, однако я, пожалуй, снова поступила бы точно так же, если б у меня была возможность повернуть время вспять. Вот здесь-то и начинается моя история. Я всегда знала, что когда-нибудь расскажу ее. И мне кажется на удивление естественным, что я рассказываю ее именно вам. Однако история эта началась не в тот день, когда исчез Конрад, а восемнадцать лет спустя, уже в доме Доминика, когда Эмили принесла из школы домой свой рисунок, написав под ним четкими крупными буквами: МИСТЕР СМОЛФЕЙС.

Глава вторая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 4 сентября 2006 года

Да, конечно, я помню эту историю, ставшую трагедией для всех ее участников. Конрад Прайс, ученик 3-го класса[26] грамматической школы «Король Генрих», исчез в последний день летнего триместра и впоследствии так и не был обнаружен. Если бы это был кто-то из наших учеников, я, видимо, гораздо быстрее бы сумел сориентироваться и установить связь между событиями, но «Король Генрих» от нас в шести милях, да к тому же они наши вечные соперники, и, наверное, по этим причинам я несколько подзабыл то печальное происшествие.

– Искренне вам сочувствую, госпожа директор, – сказал я. – Для вас наверняка было просто ужасно потерять старшего брата.

– Вы и впредь намерены именовать меня «госпожа директор»? – Как ни странно, глаза ее по-прежнему весело блестели, и я понял, что мои сожаления неуместны и неоправданны.

– Но госпожа директор – это традиционное обращение, – возразил я.

Она рассмеялась.

– Ну если так, то, конечно, пользуйтесь им, ради бога. Однако должна заметить, что брат мой умер много лет назад, и не стоит чувствовать себя обязанным выражать мне по этому поводу сочувствие. Я ведь не для этого начала рассказывать вам все с самого начала. Просто мне казалось, что нужно сперва хорошенько все объяснить, прежде чем мы решим, в какую сторону нам двигаться дальше.

Ее слова несколько меня озадачили. Обнаружив на территории школы мертвое тело, куда же еще идти, как не в полицию? Однако, если это действительно останки ее родного брата, тогда, наверное, она сама имеет право решать, когда и куда сообщать об этом? И тут в голову мне вдруг пришла некая страшная мысль, и я с трудом удержался от комментариев. Но один вопрос продолжал меня мучить: с какой стати мальчик из «Короля Генриха» мог быть похоронен на территории «Сент-Освальдз»? Чисто случайно или его связывало с этими местом нечто иное?

Некоторое время Ла Бакфаст смотрела на меня с какой-то жалостливой улыбкой, потом спросила:

– Ваш друг Эрик Скунс ведь какое-то время преподавал в «Короле Генрихе», верно?

– Да, но это было через десять лет после смерти Конрада Прайса, – ответил я. Пожалуй, чересчур поспешно. – С 1982 по 1990 год. – Я и сам услышал в собственном голосе извиняющиеся нотки и желание защитить Скунса. Я даже поморщился. Скорее всего, Ла Бакфаст ничего такого в виду и не имела, но я всегда становлюсь излишне чувствительным, если речь заходит об Эрике. Этот человек, мой друг, умер. И пусть покоится с миром. Но почему-то беспокойство, вызванное ее словами, не проходило. Что же она имела в виду? Что Скунс с его порочными наклонностями[27] вполне мог оказаться в числе подозреваемых в убийстве Конрада? Нет. Это просто невозможно. Эрик, наверное, и впрямь был глубоко порочен, но убийцей он никогда не был. Я бы знал, если бы это было иначе. Я бы наверняка это заметил.

А Ла Бакфаст, глядя на меня все с той же жалостливой улыбкой, сказала:

– Я ведь и сама в это время работала в «Короле Генрихе», правда, недолго и всего лишь как внештатный преподаватель. Я провела там всего один триместр, в 1989 году. У них тогда заболел один из преподавателей французского языка, и срочно понадобилось его заменить.

– Правда? – Я был несколько удивлен. Школа «Король Генрих» всегда чрезвычайно гордилась своими незыблемыми традициями – даже, пожалуй, сильней, чем «Сент-Освальдз». Собственно, те традиции, что еще сохранились в «Сент-Освальдз» в виде грубоватой разновидности академического фольклора, в «Короле Генрихе» превратились в готический памятник претенциозности – с этим было связано и обязательное ношение преподавателями докторских мантий, особенно во время утренних Ассамблей, и непременные канотье из соломки для членов школьной команды гребцов, и множество других таинственных и нелепых правил и ритуалов, словно специально придуманных для того, чтобы любой аутсайдер тут же почувствовал себя в стенах этой школы неуютно. Наши мальчики давно уже прозвали тамошних учеников «генриеттами», и, несмотря на то что в «Короле Генрихе» в последнее время произошли весьма существенные перемены, а ее руководство осуществило некие престижные и прибыльные политические ходы, характерные для двадцатого века (были созданы гендерно-смешанные классы, учрежден статус «академии», официально введено в общий курс английского языка и литературы изучение драматического искусства, в связи с чем всячески поощрялись школьные спектакли, а также было расширено преподавание общественных наук), эта школа по-прежнему сохраняла репутацию эксклюзивной (отчасти, на мой взгляд, незаслуженно). В результате – что было вполне предсказуемо – «оззи», то есть ученики «Сент-Освальдз», и «генриетты» стали жесточайшими врагами, отчего и тогдашнее внезапное дезертирство старика Скунса воспринималось мною как-то особенно болезненно.

Ла Бакфаст опять улыбнулась.

– Зато я приобрела определенный опыт.

– О, в этом я как раз не сомневаюсь!

– И я действительно работала вместе с мистером Скунсом. Впрочем, об этом я вам еще расскажу. А сейчас прошу меня извинить, но у меня назначена встреча с доктором Марковичем и председателем попечительского совета. Вы ведь дадите мне еще денек, Рой? Я хоть немного переведу дух: все это довольно сильно на меня подействовало.

Подействовало ли? На сей счет у меня имелись большие сомнения. Уж больно спокойной она выглядела. Однако, подумав хорошенько, я решил, что улыбка у нее была, пожалуй, несколько вынужденная, да и лицо бледнее обычного, и мне, конечно же, сразу стало совестно. Ведь это в любом случае нелегко – вспоминать такие трагические события, как смерть брата. И уж тем более – если он внезапно и бесследно исчез. Такие вещи способны в клочья разорвать душу. Но так и не принести успокоения. Да и надежда – этот неумирающий вампир – будет вечно тревожить живых, а мертвому не позволит упокоиться с миром.

Да, конечно, сам-то я был единственным ребенком в семье. И родителей потерял много лет назад, и как полагается их оплакал. Хотя скорее из чувства долга. Лишь со смертью Эрика я понял, что такое настоящее горе. Мы с ним были почти ровесниками, всего два года разницы, и чувствовали себя братьями во всем, кроме фамилии. Я знаю, что порой отсутствие дорогого тебе человека способно ощущаться в виде почти физической боли – так причиняет фантомные страдания ампутированная конечность, словно по-прежнему требуя внимания своего хозяина. И признаюсь, от разговора с Ла Бакфаст мне хотелось большего. Мне хотелось услышать от нее, каким был Эрик, когда работал в «Короле Генрихе». Хотя, наверное, больше всего мне необходимо было убедиться, что совершенное им насилие над одним из наших мальчиков было лишь дикой одиночной случайностью, вызванной неким сдвигом в сознании, который проявил себя лишь в самом конце его карьеры преподавателя.

– Конечно, конечно, – сказал я, – я прекрасно вас понимаю.

– Тогда встретимся завтра, после занятий, хорошо? Скажем, в половине шестого?

Я кивнул и с улыбкой заметил:

– Это у нас будет что-то вроде свидания.

Глава третья

«Сент-Освальдз», 5 сентября 2006 года

Господи, чего только не скажешь от растерянности! Свидание? Должно быть, он был действительно потрясен моим рассказом. Что ж, это даже хорошо. Этого я, собственно, и добивалась. Впрочем, для этого было бы достаточно и одного лишь упоминания о Скунсе. Однако для меня куда важнее то, что он поверил в мою уязвимость.

Хотя я действительно уязвима, но причина этого, возможно, совсем не та, как это представляется Стрейтли. Шехерезада, может, и прожила тысячу ночей под смертным приговором, но ситуацию-то всегда контролировала именно она. А мне и тысячи ночей не требуется – вполне хватит одной-двух недель. В душе Рой Стрейтли – типичный романтик. Он похож на Белого Рыцаря из «Алисы в Стране Чудес» и видит себя в роли спасителя, полагая, что сумеет потихоньку увести меня в безопасное место, пока я буду рассказывать ему свою историю. Только он, увы, заблуждается. Именно я задаю направление нашей беседе и рассказываю ему только то, что ему нужно знать, – то есть некую сказку, направляющую его по неверному пути, а мне дающую возможность удерживать его на моей стороне, пока не минует опасность. А все остальное – то есть глубинная часть этой истории, так сказать, нутро этой сказки, путанное и довольно неприятное, – пусть продолжает спокойно храниться в дальнем уголке моей души, как хранятся в сундуке носовые платки, заботливо пересыпанные лавандой. И все же я чувствую, что во мне до сих пор как бы звучит эхо той женщины, какой я была тогда, много лет назад: молодой, хрупкой, по-прежнему отчасти скрывающейся в тени Конрада и по-прежнему, несмотря на всю ее внешнюю самоуверенность, ожидающую неизбежной кары.

Мистер Смолфейс. Ох, уж это проклятое имя! Да еще написанное рукой моей дочери! До чего же я была наивна, поверив, будто шрамы от нанесенных мне душевных ран со временем могут запросто исчезнуть. Всего два слова на листке бумаги. И этого оказалось достаточно, чтобы все снова вернулось. Два слова и детский невнятный рисунок: фигура человека с очень маленькой головой[28]. И неожиданно возникло воспоминание, острое, как запах гари: я, пятилетняя, сижу на пластмассовом стуле, а по обе стороны от меня полицейские в форме; они с надеждой смотрят на меня блестящими глазами, и лица их раскраснелись от усталости и разочарования:

– Ты видела, куда ушел Конрад? С кем он вместе ушел?

И я снова и снова отвечаю тихо-тихо, почти шепотом:

– Его увел мистер Смолфейс. За ту зеленую дверь.

– А где этот мистер живет, Беки? И где та зеленая дверь?

– Внизу. Под тем отверстием, что в раковине.

– Под землей?

Ясное дело, для них подобных сведений было маловато, но других зацепок у них не имелось. Вот они и шли по этому следу, сколько могли: просили меня нарисовать мистера Смолфейса; спрашивали, где он живет, кто он такой и почему он вдруг захотел забрать Конрада. Они предпринимали все новые и новые попытки, надеясь выяснить, какую зеленую дверь я имела в виду. Они обследовали школьный подвал, а также подвалы чуть ли не всех заброшенных зданий в Молбри, Пог-Хилле и соседних деревнях. Они искали в кульвертах и глиняных карьерах; они забирались даже в заброшенные угольные шахты. Особо педантичные идиоты даже ухитрились притащить в полицейский участок какого-то местного бедолагу, страдавшего микроцефалией, надеясь, что это меня подтолкнет и я смогу дать им наводку на потенциального преступника.

У того несчастного и впрямь и голова, и лицо были очень маленькими (а еще у него была исполненная надежды нервная улыбка, обнажавшая коротенькие пеньки полусгнивших зубов, и отвратительная привычка выдергивать волосы из собственной макушки), так что полицейские упорно твердили: Посмотри на него внимательно, Беки. Этот тот самый человек? Это он увел Конрада? Но я только головой мотала, отказываясь его признавать. Несмотря на это, местные газеты пронюхали, как зовут этого инвалида, да еще и дверь у него в доме оказалась, к несчастью, выкрашена зеленой краской. В итоге он не выдержал и уехал из нашей деревни, однако и после этого газета «News of the World» ухитрилась его выследить; в конце концов он покончил с собой на кемпинге близ Блекпула. По мере того как «остывали» все предполагаемые следы преступления, о Конраде стали забывать – нет, конечно же, совсем о нем в полиции не забыли, просто в итоге его дело оказалось в самом низу той груды дел, которые требовали безотлагательного внимания.

А вот дома у нас образ Конрада со временем не только не побледнел и не выцвел, но, напротив, разросся настолько, что затмил все остальное в нашей жизни. Его комната содержалась точно в том же виде, в каком он ее оставил, уходя в школу, только белье на постели ему меняли каждое утро. За обеденным столом его место всегда оставалось незанятым. Именно о нем мои родители говорили непрестанно, причем так, словно он просто вышел из дома на часок-другой и скоро вернется, а не исчез бесследно неделю (или десять дней, или полгода) назад. Время шло, но в доме моих родителей оно словно остановилось. Кристаллизовалось, как кристаллизуется соль в глубинах Мертвого моря на некогда упавшем на дно тюке, обернутом грубой тканью. И в тот день, много лет спустя, когда моя дочь, вернувшись из школы, гордо продемонстрировала мне нарисованную на уроке картинку, дом моих родителей на Джексон-стрит выглядел точно так же, как в 1971 году, – стены увешаны фотографиями Конрада, его место за обеденным столом по-прежнему свободно, на столе его столовый прибор, а над его кроватью по-прежнему висит постер с группой «The Doors». Когда-то родители этот ансамбль просто ненавидели, но Конраду он очень нравился, и теперь, естественно, этот постер превратился в реликвию, а мама иногда даже ставила записи этой группы, убирая у него в комнате – ей тогда казалось, что сын по-прежнему сидит за письменным столом, делает уроки и слушает музыку. «Doors» были куда лучше номерных радиостанций, но я предпочитала классическую музыку или те псалмы, которые мы часто пели в церкви. Впоследствии выяснилось, что у меня даже какой-то голос имеется, и я с удовольствием этим пользовалась. Но как бы громко я ни пела, родители меня не слышали – мой голос был как бы заглушен горестным звоном колоколов, вечно звучавшим у них в ушах. А когда я из дома ушла, то вновь обрела свой голос – на этот раз в качестве учительницы.

В тот день, когда Эмили принесла домой «портрет» мистера Смолфейса, мы с Домиником уже полгода жили вместе. Уже полгода я не тревожилась из-за того, есть ли дома какая-то еда и хватит ли денег, чтобы заплатить за квартиру. Уже полгода у Эмили была собственная комната, ей купили новую одежду, новые игрушки, новую обувь, новые книжки. Мало того, и у меня намечались приятные перемены. Я целых двенадцать месяцев безуспешно искала место постоянного преподавателя, и тут вдруг мне позвонили из школы «Король Генрих». Там произошло ЧП – внезапно скончался от инфаркта преподаватель французского языка, а поскольку было самое начало летнего триместра, им срочно понадобилась замена, хотя бы на временной основе. Хотя преподавала я в основном английский, но диплом у меня был «двойной», что обеспечивало мне необходимую для данной работы квалификацию, и потом, я так долго ждала возможности вновь попасть в эту школу.

Для расписания занятий, да еще и в конце учебного года, подобное «выбывание из строя» одного из преподавателей было поистине катастрофичным, тем более что договоры на следующий учебный год, начиная с сентября, со всеми доступными кандидатами были уже подписаны. Это был тот самый случай, когда даже недавние выпускники колледжей, едва успевшие получить диплом, зачастую оказываются недоступны. И «Королю Генриху» пришлось довольствоваться кем-то из внештатных преподавателей, согласных доработать хотя бы до конца триместра.

На такое место я и была приглашена, но с перспективой продлить контракт в сентябре, если Совет сочтет, что я полностью соответствую требованиям школы. Этот «вердикт», переданный мне через секретаря директора, выглядел одновременно и снисходительным, и смутно подозрительным – казалось, некий прибывший в колонию белый миссионер обращается к представителю местного племени, ранее с ним в контакт не вступавшего. Да и Доминику моя затея с «Королем Генрихом» страшно не понравилась. А я прекрасно понимала, что именно он спас нас с Эмили. Однако Доминик ненавидел эту школу с пылом, достойным недавно обращенного фаната-евангелиста, и все время твердил мне:

– Ты заслуживаешь большего! И уж во всяком случае не того, чтобы тебя постоянно обливали презрением эти снобы в оксбриджских галстуках и докторских мантиях, которые так гордятся своими связями, сохранившимися еще со времен школьного Дома[29]. Ты только представь, как ты будешь с ними работать!

Я только головой покачала:

– Зато там деньги хорошие платят.

– Но ведь ты в деньгах больше не нуждаешься. – И это была чистая правда; я вообще почти перестала волноваться насчет денег с тех пор, как мы в прошлом году переехали к Доминику. – К тому же, подумай, как ты будешь себя чувствовать, вернувшись в то место, где бесследно пропал твой брат?

– Но это же только временно, – сказала я. – И вообще не волнуйся: со своими чувствами я вполне могу справиться.

– Надо было тебе все-таки добиться того места в «Саннибэнк». – Год назад в школе «Саннибэнк Парк» действительно была вакансия на английской кафедре, и я по просьбе Доминика подала заявку, но это место досталось кому-то другому. И он до сих пор был этим возмущен. Мало того, он еще и меня обвинял в нерасторопности.

– Ничего, что-нибудь другое найдется, – говорила я.

– Но вряд ли другое место будет таким же хорошим, – возражал он.

В общем, Доминик рассерженно отвернулся и стал заваривать чай. Он всегда начинал возиться с чаем, если бывал чем-то огорчен или разгневан. По-моему, он уже нарисовал себе заманчивую картину нашей будущей совместной работы в «Саннибэнк», как это было, когда я впервые попала в эту школу в качестве внештатного преподавателя и мы с ним виделись каждый день. Но меня-то всегда манили более высокие вершины. И вот теперь негодование Доминика стало прямо-таки физически ощутимым. Даже его смуглое приветливое лицо казалось твердым, как кусок дубовой древесины. И на меня он совсем не смотрел, полностью сосредоточившись на приготовлении чая.

– Ты же знаешь, Дом, я пыталась туда устроиться. Но мне отказали.

Доминик пожал плечами:

– Это ты сейчас так говоришь.

– Неужели ты считаешь, что я мало старалась? Что я умышленно не прошла собеседование?

Я тоже начинала злиться и невольно повысила голос. Хотя прекрасно знала, что рядом Эмили – затаилась в уголке над своей книжкой-раскраской и внимательно слушает. Эмили всегда сразу чувствовала любое возникшее между нами напряжение. Доминик стал споласкивать под краном чайные чашки, но слишком сильно открыл воду, и водопроводная труба тут же запротестовала: застонала, задребезжала. Я эти звуки всегда ненавидела. Они почему-то неизменно вызывали у меня воспоминания о Конраде и о каком-то темном пространстве со спертым воздухом.

Вот там он и живет. В сливном отверстии. Туда он и детей забирает.

Я заставила себя говорить спокойней и, положив руку Доминику на плечо, примирительным тоном сказала:

– Это же только временно. Честное слово, я спокойно со всем справлюсь, если ты по-прежнему будешь на моей стороне.

Выражение лица у него сразу стало менее напряженным. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Ну, конечно, я всегда на твоей стороне, Бекс. Извини, я, кажется, несколько перегнул палку. Просто мне хочется, чтобы у вас, у тебя и Милли, все было хорошо. И ты это отлично понимаешь, да?

– Да. Я все это прекрасно понимаю, Дом.

В общем, кризиса мы избежали. Доминик всегда очень остро переживал любую несправедливость по отношению ко мне и всегда стремился меня защитить. В этом он был похож на хорошего пса: такой же надежный, полностью мне доверяющий и зависимый. А еще он был очень добрый и смешной. И был, безусловно, умен. И внешностью обладал весьма привлекательной. И в постели был на высоте… И я уже далеко не впервые задала себе вопрос: так почему же я не смогла по-настоящему его полюбить? В нем не было ровным счетом ничего, что стоило бы не любить; однако в душе моей, в том самом месте, где должна была бы цвести моя к нему любовь, была лишь некая свистящая пустота, вроде разбитого окна. А может, это «разбитое окно» действительно образовалось там, где должна была бы существовать моя любовь ко всем близким людям – к моим родителям, к Доминику, к Эмили?..

Вот тут-то Эмили и сообщила нам из своего угла:

– А я в школе картинку нарисовала. Хотите посмотреть?

– Конечно, хотим, – тут же откликнулся Доминик и поманил ее к себе. Я хорошо помню, как ее розовая мордашка появилась из темной части гостиной, и в одной руке она держала листок из альбома для рисования, на котором в самом низу крупными неровными буквами было ею написано то самое имя. Я уже раскрыла ей навстречу объятия, надеясь ласково ее обнять, однако она прямиком направилась к Доминику. Собственно, так теперь было всегда. Возможно, и Эмили подсознательно чувствовала у меня в душе то разбитое окно.

– Между прочим, твоя мама сегодня работу получила, – сообщила я ей. Она никак на это не отреагировала.

– Наша девочка когда-нибудь станет настоящей художницей, – сказал Доминик, рассматривая ее рисунок. – Давай, дорогая, покажем это маме, пусть она посмотрит. – И он протянул рисунок мне. Издали я, кроме того имени, сумела разглядеть на листке только некое неясное цветовое пятно, но уже сама форма этого пятна пробудила в моей душе некий холодный ужас. И теперь, держа рисунок перед глазами, я, естественно, сразу узнала и это бесформенное тело, и эту крошечную голову. И снова прочла то, что было написано внизу желтым карандашом…

– Кто это такой? – спросила я совершенно ледяными, онемевшими губами.

– Ой, мамочка, ну что ты? Посмотри: там же написано! – И Эмили как бы подчеркнула пальчиком каждое слово. – Мистер Смолфейс.

Горло у меня мучительно сжалось. Голос превратился в еле слышный шепот.

– Объясни мне, дорогая, кто он такой?

– Ну, он живет глубоко в водопроводных трубах. По ним он и наверх выходит, а вылезает из сливного отверстия в раковине. Иногда он из этого отверстия выглядывает и издает вот такие звуки… – Эмили очень похоже изобразила то рычанье и хлюпанье, которое порой доносится из старых труб, и я почувствовала, как по спине и рукам у меня побежали мурашки. Казалось, мне опять четыре года, я обеими руками держу закрытую дверь в ванную, и оттуда доносится зловещее завывание водопроводных труб, которое становится все громче, разворачиваясь в воздухе подобно огромному черному знамени.

– Он идет, – слышу я из-под двери чей-то шепот.

– Нет!

– Он знает. Он всегда все может узнать. И теперь он идет, чтобы забрать тебя, Бекс.

– Нет! – Но мой голос слабеет, сникает, умирает и, свернувшись спиралью, точно вода, исчезает в сливном отверстии раковины. Остается лишь тот страшный шепот, словно повисший в воздухе, и ощущение сдавленного горла и удушья, сопровождаемого жалкими попытками всосать в себя хоть капельку кислорода. Все остальные мои чувства исчезают под тяжким покровом ужаса. А там, где-то у меня за спиной, раздаются те страшные горловые звуки, то хлюпанье и завыванье, переходящее в пронзительный визг…

– Закрой глаза, – снова слышу я знакомый шепот. – Закрой глаза и постарайся свернуться в клубок, стать как можно меньше. Может, тогда он тебя и не заметит.

И я, свернувшись клубком под дверью ванной комнаты, стараюсь стать как можно меньше, как можно незаметней, закрываю глаза и жду. Мало-помалу те жуткие звуки слабеют, превращаясь в цепочку икающих всхлипов, но я все еще не двигаюсь с места, не открывая глаз и подтянув коленки к груди. Точно так же потом я буду сидеть и в школьном шкафчике, когда меня найдут в раздевалке средних классов школы «Король Генрих».

С водопроводом в доме на Джексон-стрит всегда были нелады; тамошние трубы вечно против чего-то протестовали. Родители уверяли меня, что бояться нечего, но в четыре года мир вокруг непонятен и полон сверхъестественных страхов. Да и Конрад говорил, что мистер Смолфейс существует на самом деле; а ведь Конрад не мог совершить ничего плохого; ведь Конрад был моим братом.

Мистер Смолфейс живет в водопроводных трубах. Он сразу узнает, если ты зубы не почистишь.

А когда мистер Смолфейс протискивается по трубам наверх, как раз и возникают такие страшные звуки.

Жила-была одна маленькая девочка, которая не любила молиться перед сном. И мистер Смолфейс поднялся по водопроводной трубе, вылез из сливного отверстия в той раковине, что была у девочки в спальне, схватил ее за волосы и утащил в свое канализационное царство. Говорят, она и теперь еще там. Иногда люди слышат, как снизу доносится ее плач, как она умоляет мистера Смолфейса отпустить ее…

Да, наверное, это могло бы показаться жестокостью. Но все дети порой бывают жестокими, а мой брат был тогда тоже всего лишь ребенком. Вряд ли он отдавал себе отчет, до какой степени меня пугает мистер Смолфейс. Вряд ли он знал, что я каждый вечер, прежде чем лечь спать, тщательно затыкаю сливное отверстие в раковине пробкой, а на крышку унитаза наваливаю что-нибудь тяжелое, например книги. Вряд ли он мог себе представить, до чего часто мне снится мистер Смолфейс, у которого глаза как дыры на темном, ничего не выражающем лице, а все тело покрыто отвратительной темной слизью. Иной раз я, затаив дыхание, заглядывала в темное сливное отверстие, и мне казалось, что оттуда на меня кто-то смотрит.

Разумеется, я ни о чем таком Эмили не рассказывала; да и Стрейтли ничего не расскажу. Пусть все это так и хранится в моей душе. Ни к чему ворошить подобные воспоминания. Но ведь кто-то же рассказал Эмили о мистере Смолфейсе! А может, этот «кто-то» и дальше эту историю развил? Может, за эти годы мистер Смолфейс, как и многие другие монстры детского фольклора, пробрался все-таки в копилку городских мифов, постепенно переходя на детских площадках из чьих-то маленьких уст в чьи-то маленькие ушки?

Я вернула Эмили картинку, заставила себя весело улыбнуться и сказала:

– Но ведь ты же понимаешь, что он ненастоящий? Понимаешь, что никакого мистера Смолфейса на самом деле нет? Понимаешь, что его попросту кто-то выдумал?

– Конечно, понимаю. Я знаю, что его кто-то выдумал, – ответила Эмили с высокомерием мудрой шестилетки. – Я ведь уже не ребенок!

– Ну и где же ты эту историю услышала? – осторожно спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче.

Эмили только головой помотала:

– Это секрет.

– И от меня?

Ее взгляд явственно ответил: Ох, только, пожалуйста, не надо! Зря ты думаешь, будто хорошо меня знаешь. Господи, думала я, до чего же дети похожи на домашних кошек! Те и другие выработали свои правила поведения, благодаря которым они так нравятся взрослым, кажутся им такими трогательными. Дикие кошки, как известно, молчаливы. Среди своих сородичей они предпочитают хранить безмолвие. Однако, желая привлечь внимание людей, они начинают и мяукать, и мурлыкать, и тереться о ноги хозяйки или о ее кровать. Точно так же ведут себя и дети в присутствии взрослых; их специальное, детское, поведение изобретено для того, чтобы что-то выклянчить или, например, скрыть тот факт, что они прирожденные убийцы.

– Кто рассказал тебе о мистере Смолфейсе, Эмили? – строго спросила я. – Кто-то из твоего класса?

Она молча улыбнулась и покачала головой.

– Но тогда кто же? – Я тщетно пыталась скрыть нетерпение. Разговорчивостью Эмили никогда не отличалась, да и экстравертом никогда не была. Скрытный тихий ребенок, довольно спокойный и с виду вполне счастливый. Играет себе с куклами или читает какую-нибудь книжку с картинками. Если бы у меня был выбор, я бы, конечно, предпочла, чтобы моя маленькая дочь была доверчивой улыбчивой девочкой, похожей на ту, чьим именем я ее назвала: на Эмили Джексон, милую, веселую, с чудесными розовыми щечками и не слишком развитым воображением. Но, увы, моя Эмили оказалась очень, даже, пожалуй, чересчур, похожа на меня. Точнее, на ту девочку, какой я была в ее возрасте. И у нее были такой же тихий голос и большие глаза, полные неведомых тайн.

– Так кто все-таки рассказал тебе о мистере Смолфейсе? – снова спросила я.

Несколько мгновений она смотрела на меня. Наверняка это кто-то из школы, думала я. Подобные «страшилки» распространяются по игровым площадкам с той же скоростью, как и песенки из детской. Страшная Од-Гугги, смешной Дверовой, жуткий Том Покер[30], бука – нам кажется, что всех этих монстров из нашего детства мы благополучно переросли. А теперь к их компании присоединился еще и мистер Смолфейс. Так, может, обо мне он уже попросту забыл? Вот о чем я думала, глядя на этот рисунок, который моя дочь мне с гордостью показывала – так домашняя киска приносит своей хозяйке в подарок обезглавленную мышь.

Эмили еще немного помолчала, потом улыбнулась во весь рот и сообщила:

– Да мне сам Конрад об этом рассказал!

Глава четвертая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 5 сентября 2006 года

Май 1989-го. Да, в это время Эрик еще должен был там работать, хотя уже осенью он снова вернулся в «Сент-Освальдз». Появление женщины среди преподавателей школы «Король Генрих» – вещь сама по себе достаточно необычная, а то, что эта женщина была молодой и весьма привлекательной, наверняка заставило многих тамошних учителей негодующе поднять бровь. Я все пытался понять, почему же все-таки Эрик ее не узнал, когда она прибыла в «Сент-Освальдз» вместе с Харрингтоном в качестве члена его злополучной Антикризисной Команды, призванной спасти нашу погибающую школу. Хотя, конечно, прошло уже почти двадцать лет. Да и фамилия у нее была другая. Но все равно странно. Он, несомненно, должен был ее узнать! Но даже если и узнал, так ничем себя и не выдал.

А 1989 год я помню хорошо. Это был относительно спокойный год, без каких-либо особых происшествий, если не считать чрезвычайно поспешного увольнения молодого назначенца по фамилии Фентимен. Он лишь раз успел взглянуть на мой тогдашний класс 3S и сбежал, не доработав и до конца первого дня триместра. С тех пор мы о нем больше не слышали. Ну, что ж. И такое порой случается. Тем более тот класс 3S был каким-то особенно буйным и причинял преподавателям беспокойства даже больше, чем мои нынешние «Броди Бойз». С другой стороны, Фентимен был выпускником Оксфорда, явился к нам с наилучшими рекомендациями и в свои тридцать с лишним лет должен был бы, наверное, представлять себе, каковы бывают проявления юношеской резвости. Однако никогда ведь не знаешь, на каком уровне может быть сломлено мужество новичка, которого ученики всегда подвергают самым различным испытаниям. В данном случае это была довольно грубая шутка, придуманная мальчиком по имени Даррен Милк, который был практически версией моего Аллена-Джонса: такой же непокорный, но в целом безвредный. Шутка была из серии классических, в стиле дохлая-мышь-в-учительском-столе, только вместо мышки Милк использовал своего ручного тарантула. И справедливости ради надо сказать, что ни юный Милк, ни другие мальчишки понятия не имели, что новый преподаватель страдает жестокой арахнофобией, то есть патологически боится пауков. Не знали они и о том, что он в ожидании перемены оставил в ящике своего стола открытый пакет с печеньем, «улучшающим пищеварение», в который тарантул и забрался.

В результате, когда во время перемены принесли чай, все вышло настолько удачно, что даже самый закоренелый пранкер остался бы доволен. Фентимен не только с позором покинул сцену действия, но и совсем решил уйти из школы. Через несколько дней он прислал официальное письмо с просьбой об увольнении, и нам, остальным сотрудникам языковых кафедр, пришлось в течение всего триместра как-то его замещать. Что случилось с тем тарантулом, неизвестно: ходили слухи, что и он тоже сбежал, когда перед ним открылась возможность обрести свободу, и в итоге, видимо, стал основателем расы гигантских пауков, которые до сих пор обитают у меня на Колокольне в потолочных перекрытиях и за плинтусами.

А что касается Эрика, то в тот период мы с ним, конечно, виделись время от времени, но не так часто, как раньше, когда были коллегами в «Сент-Освальдз». И, по-моему, он очень скучал по прежнему месту работы, хоть и притворялся, будто это совсем не так. Он всегда с таким жадным интересом выспрашивал, что там у нас происходит! Мы с ним обычно встречались по субботам в «Жаждущем школяре», часов так в шесть вечера, выпивали по паре больших кружек пива, спокойно курили (в те времена еще никаких ограничений не было), и я пересказывал ему содержание очередной серии той вечной мыльной оперы, каковую являла собой обстановка в «Сент-Освальдз». «Школяр» находился довольно далеко от дома Эрика – куда ближе был местный паб «Шанкерз Армз», но туда ходили в основном саннибэнкеры, так что Эрик его посещать не желал.

– Слишком уж там шумно, Стрейтс, и много всякого хулиганья, – говорил он. – Там ведь вся «соль земли» собирается.

Да, моего старого друга вполне можно было назвать снобом. Я, правда, и сам не слишком высокоморален: я тоже предпочитаю «Школяра» с его старыми, побитыми временем дубовыми шкафами. Некоторые из них перекочевали туда из старой библиотеки «Сент-Освальдз», которая была вычищена, перестроена и полностью обновлена еще в 1834 году благодаря Иеремии Смартуэйту, местному угольному миллионеру с манией бессмертия. Библиотека «Сент-Освальдз» и до сих пор носит официальное название «Библиотека Смартуэйта», и там над камином висит потрет этого благотворителя, а под ним табличка, увековечивающая его деяние. На портрете изображен человек с неприступным, почти угрожающим, выражением лица, жалкой бородкой и осуждающим взглядом.

Возможно, Эрик еще и поэтому предпочитал «Школяра»: этот паб как бы связывал его с «Сент-Освальдз». Именно там мы с ним с давних пор привыкли обсуждать всякие драматические события, чуть ли не каждый день случающиеся в школе, собственные мелкие победы и конфликты, недостойное поведение коллег – словом, ежедневные трагедии и фарсы. Он рассказывал мне о своей матери, о планах на будущее, о своем здоровье, а вот непосредственно о школе «Король Генрих» или о своих взаимоотношениях с тамошними коллегами он упоминал крайне редко. Его дезертирство навсегда легло между нами неким безмолвным валом густого тумана. Но в итоге он все равно к нам вернулся, сменив злосчастного Фентимена, чье бегство с кафедры французского языка и обеспечило необходимую Эрику вакансию, и, кроме того, он получил шанс сохранить лицо.

– Значит, Милк, – сказал он мне, услышав историю бегства Фентимена. – Да, я кое-что припоминаю. У меня в классе когда-то был ученик по фамилии Милк. Он к этому Милку, случайно, не имеет отношения?

– Вполне возможно. Эти мальчишки, как известно, вездесущи.

– Да-да, я помню, по французскому он у меня неплохо шел, на экзамене «В» получил… – Эрик всегда запоминал учеников не по их личным качествам, а по оценкам. Я, например, понятия не имею, что этот Милк получил по латыни на экзамене «O-level»[31], но его самого я хорошо помню: тихий мальчик с русыми волосами и светлой, выгоревшей челкой. Что было вполне предсказуемо, мальчишки дали ему прозвище Милки, или даже Милки Бар Кид, как в рекламе этих конфет. И если Даррена Милка подобное прозвище порой и раздражало, то он никогда этого не показывал. Зато весьма умело и втихую мстил. Он вообще был мастером всяких тайных дерзких выходок, одна из которых, несомненно, и явилась причиной столь поспешного бегства из нашей школы злополучного мистера Фентимена.

– Да уж, тот еще шутник, – подхватил я. – Хотя, по-моему, если ты берешься преподавать в «Сент-Освальдз» и при этом не способен сдержаться, обнаружив в ящике своего стола парочку пауков, то ты недостоин звания Мастера. – Увы, бедный Фентимен оказался как раз из таких. Не могу сказать, что хорошо его знал, хотя, пожалуй, разок имел с ним беседу у дверей учительской в его первый день у нас в школе.

– Вот чем кончаются попытки брать на работу в школы выпускников Оксфорда, – сказал Эрик. – Они всегда уверены, что запросто с любой работой справятся. Но при этом не имеют никакого реального жизненного опыта.

Это было обычное брюзжание, столь свойственное старине Скунсу, который всю жизнь возлагал ответственность за отсутствие у него карьерного роста на свой диплом, полученный в Лидсе, а не в Оксфорде или Кембридже под присмотром тамошних университетских прокторов в шляпах-котелках. Именно поэтому он сразу же невзлюбил и Фентимена, который в первый же день работы в школе явился туда в блейзере и галстуке оксфордского колледжа, заслужив этим весьма нелицеприятные и даже грубые комментарии от учеников 3S.

– Сэр, вы больше на одну из этих «генриетт» похожи. Вы, случайно, школой не ошиблись?

– Сэр, вы наш новый студент-практикант? Или это обмен школьными кадрами?

Мальчишки порой могут быть поистине безжалостны, особенно если почуяли слабость. Сходство нового преподавателя с представителями вечно соперничающей с нами школы для мальчишек, должно быть, сработало как триггер, как самый настоящий наглый вызов, иначе они бы наверняка дали ему хоть недельку, чтобы он успел немного попривыкнуть.

– Ну, а что нового у вас, в «Короле Генрихе»? – спросил я, стремясь отвлечь Эрика и хоть немного поднять ему настроение. – Среди новых преподавателей есть кто-нибудь интересный?

Эрик фыркнул.

– И даже несколько! Причем один из них – женщина!

– Ого!

Разумеется, он имел в виду Ребекку Бакфаст. Точнее, мисс Прайс – именно так ее следовало в те времена называть. Двадцать три года, с зелеными, как жадеит, глазами и волосами цвета янтаря. Жаль, что меня тогда так мало заинтересовало это краткое сообщение, но откуда мне было знать? Так что я просто пожал плечами и стал слушать Эрика.

– Нам этот «прибыток» из прошлого триместра достался, – проворчал Эрик и закурил «Голуаз». Во время работы он себе никогда не позволял курить. Считал, что курящий преподаватель выглядит непрофессионально. И я спросил:

– По-моему, ты говорил, что она у вас не останется. Неужели она все-таки оказалась умнее, чем тебе это представлялось?

Он снова то ли фыркнул, то ли чихнул.

– Не могу сказать, что так уж внимательно ее разглядывал! Я ее вообще практически не заметил.

Наверное, мне следовало бы догадаться, что Эрик что-то от меня скрывает. Я попытался представить себе тот разлад, который мисс Прайс внесла в стройные ряды преподавателей «Короля Генриха», выделяясь среди них, как какаду в стае воробьев. И, разумеется, Эрик должен был ее заметить. Так зачем же притворяться? Я-то знал, что под своей внешностью мрачного ворчуна Эрик скрывает душу настоящего сплетника. И в течение триместра он уже успел поработать с мисс Прайс, так что наверняка собрал о ней более чем достаточно всевозможных скандальных слухов. Интересно, почему же он в таком случае не желает ими со мной поделиться? В те времена я попросту списал это на счет его общей угрюмости, но теперь, когда мне стало известно о нем нечто совсем иное, я догадываюсь, что для его тогдашней молчаливости были куда более глубокие и серьезные причины.

Интересно, а что об этом знает Ла Бакфаст? Подозревала ли она в чем-нибудь Эрика Скунса? Хотелось бы мне знать, уж не связано ли ее нежелание обращаться в полицию с тем, что Эрик…

Нет, не может быть. Ее брат исчез много лет назад. А точнее – тридцать пять. Целых сто пять триместров! Именно столько я преподаю в «Сент-Освальдз» с тех пор, как перевелся сюда после пяти лет прозябания в куда менее престижной школе в Лидсе. Трудно припомнить себя таким молодым, как трудно припомнить и то, как я начинал здесь свой первый триместр уже в качестве преподавателя. Все казалось мне одновременно и знакомым, и совершенно чужим. Учительская; комната отдыха; мой кабинет на Колокольне. Правила, которые я никогда не соблюдал, будучи здесь учащимся, но которые теперь буду вынужден соблюдать неукоснительно и ежедневно. Кое-кто из самых старых учителей школы – например, наш Капеллан, – знавал меня еще мальчишкой.

Зато в «Сент-Освальдз» уже работал мой старый друг Эрик, который мог показать мне там все новые ходы и выходы. Эрик, с которым мы с детства были неразлучны. Но, как оказалось, у Эрика была и вторая, тайная и порочная, жизнь, которую он от меня скрывал, и мне потребовалось тридцать четыре года, чтобы понять, в чем заключалась ее суть. Однако ничто так и не было вынесено на суд общественности, а Дэвид Спайкли – этот беспокойный, угрюмый, замкнутый мальчишка – надежным свидетелем, разумеется, считаться не мог. И я даже теперь все время невольно придумываю для Эрика разные оправдания. Ведь, собственно, никаких реальных доказательств обнаружено так и не было. А человек, безусловно, считается невиновным, пока его вина не доказана. Но в глубине души я не сомневаюсь: Эрик действительно насиловал Дэвида Спайкли и поспешил убраться из «Сент-Освальдз», как только Гарри Кларк пал реальной жертвой столь же скандальной истории.

И вот мы снова, Эрик и я, столкнулись с очередным преступлением, с которым нельзя не считаться, ибо это еще один мертвый мальчик. Нет, на сей раз это, слава богу, не один из наших учеников. Но могу ли я быть по-настоящему уверен, что Конрад Прайс не был одним из его мальчиков?

Нет, это просто немыслимо. И все же я постоянно об этом думаю. Эрик раньше всегда ездил на зеленом «Остин Моррисе», который любовно называл Бесси и который летом 1971 года вдруг, без каких бы то ни было объяснений, заменил другим автомобилем. А что, если это именно он, мой друг Эрик, тогда, 9 июля, подъехал к школе «Король Генрих» на своем зеленом автомобиле? Уж не подозревала ли Ребекка Прайс, что именно он, Эрик Скунс, скрывался за пресловутой зеленой дверью? И что произошло между ними летом 1989 года?

Глава пятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 10 апреля 1989 года

Да, конечно, я знала Эрика Скунса. Вряд ли, конечно, я знала его по-настоящему, но, по крайней мере, в не меньшей степени, чем всех прочих преподавателей школы «Король Генрих». Хотя когда я в прошлом году появилась в «Сент-Освальдз», он абсолютно не соотнес меня с той хрупкой молодой женщиной, какой я была почти двадцать лет назад, в 1989-м. Честно говоря, я за это время и впрямь буквально создала себя заново; я изменилась куда сильней, чем за такое время меняется большинство других женщин; я словно прожила три жизни – как мать, как жена и как вдова. Я и внешне очень сильно изменилась: пополнела, сумела приручить свои непокорные волосы. Тогда, в двадцать три года, я толком и не замечала, как часто мужчины оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. А ведь я уже была матерью шестилетней девочки. И чувствовала себя куда более зрелой, чем мои сверстницы. По правде говоря, я и сама была еще ребенком. Алисой, провалившейся в кроличью нору.

Итак, в понедельник 10 апреля я впервые подъехала к школе «Король Генрих», своему новому месту работы. Было восемь часов утра. Я припарковала древний синий «Мини» на стоянке для сотрудников, где было уже немало дорогих «Ауди» и «Ягуаров». О своем внешнем виде я позаботилась заранее. На мне был темно-синий брючный костюм и белая шелковая рубашка; волосы я аккуратно собрала на затылке в пучок. В школе «Саннибэнк Парк» учителя ходили в том, что нравилось или было удобно им самим – в основном это были джинсы и рубашки с расстегнутым воротником. Но я хорошо понимала, что в «Короле Генрихе» меня будут судить за каждую мелочь, какую только сумеют обнаружить, и постараются незамедлительно ее против меня использовать. Мой новенький красный атташе-кейс был подарен мне Домиником на день рождения. Он, помнится, со смесью жалости и неверия встретил мои откровения насчет того, что мне ни разу в жизни не довелось отпраздновать свой день рождения. Он, разумеется, тогда еще и с родителями моими знаком не был. Да и они не проявляли к его персоне ни малейшего интереса – даже в тех немногочисленных случаях, когда я сама о нем упоминала. Но это был самый первый подарок на день рождения, который я получила с тех пор, как исчез Конрад, и хотя я ничего не могла с собой поделать и постоянно видела сходство моего нового красного атташе-кейса с тем красненьким портфельчиком из давно минувшего прошлого, я все равно восприняла подарок Доминика как некий жест примирения, как свидетельство того, что он, несмотря на все свои принципы, хочет, чтобы в «Короле Генрихе» мне улыбнулась удача.

Школа помещалась в красивом здании, хотя и несколько помпезном с архитектурной точки зрения. От кованых ворот прямо к главному входу вела просторная подъездная дорога, обсаженная вишневыми деревьями, которые как раз зацветали. Поднявшись по широким пологим ступеням, я вошла внутрь; главный вход был предназначен для посетителей и преподавателей школы. А для учеников имелись две боковых двери: слева от крыльца для младших и средних классов, а справа – для старших. От каждого из этих входов можно было по лесенке в несколько ступенек спуститься в раздевалку. Когда-то именно там я порой подолгу ждала Конрада, поскольку занятия в моей начальной школе кончались минут на десять раньше. Моя школа «Чепел Лейн» находилась чуть дальше по той же улице и скрывалась за старыми деревьями, и я обычно самостоятельно преодолевала то небольшое расстояние в несколько десятков ярдов, что отделяло «Чепел Лейн» от «Короля Генриха», проникала в здание через боковую дверь для учащихся, спускалась в раздевалку и ждала брата возле его шкафчика. А потом Конрад отводил меня домой и снова уходил куда-то со своими друзьями.

Я помнила его друзей: Фэтти, Модника (его еще звали Мод) и Милки. Они всегда были вместе – и в школе, и на игровых площадках; а то уходили на пустыри, которые у нас называли Глиняным Карьером, или слонялись вдоль заброшенной ветки железной дороги. Мои родители, помнится, этих друзей Конрада не слишком одобряли – у Милки родители были в разводе, Фэтти был далеко не атлет (что особенно не нравилось моему отцу), а Мод, что куда хуже, был цветным. Впрочем, с точки зрения моих родителей, никто и не мог быть достаточно хорош, чтобы дружить с Конрадом. Для них он всегда был очаровательным невинным агнцем, которого сбивают с пути всякие «козлища». В общем, он был слишком хорош и для этого мира, и вообще для кого бы то ни было.

Не знаю, что заставило меня в первый же день работы спуститься в эту раздевалку. Возможно, я просто хотела посмотреть, что там за это время изменилось. А может, я по-прежнему надеялась, что стоит мне увидеть знакомые шкафчики, и я сумею припомнить что-то новое, хоть и прошло уже столько лет. Ведь память – как зыбучие пески, проросшие вьюнками. Однако и в зыбучих песках порой можно все-таки отыскать тропу, ведущую в некое почти забытое место. Иногда помогают запахи и звуки. Мне, например, запахи и звуки помогали особенно часто.

Не поднимаясь на парадное крыльцо, я свернула налево и вошла в школу через боковую дверь, которую с грохотом захлопнул за мной резкий порыв апрельского ветра. В коридоре никого не было. Я, разумеется, тут же узнала знакомый запах старой мебели и полироля. Я еще раз свернула налево и по маленькой лесенке стала спускаться в раздевалку средних классов, когда откуда-то снизу прямо мне в лицо ударил поток воздуха и невероятный шум. В раздевалке из-за очень высоких потолков любые звуки отдавались в виде гулкого многократного эха. А в этот момент там буквально кишели мальчишки. Они, поднимаясь и спускаясь по лестнице, толкались и непрерывно что-то вопили, а какой-то преподаватель в черной магистерской мантии тщетно пытался навести порядок.

– Держитесь левее! Левее держитесь!

Со Скунсом я тогда, разумеется, даже знакома не была. И, разумеется, он был тогда значительно моложе. Хотя вы-то, Рой, конечно же, сразу бы его узнали. Излишне полный для своего возраста. Голос зычный, даже громоподобный. Глаза невыразительные, как блестки слюды. Ученики никогда особого уважения к нему не испытывали. Ни в классе, ни в раздевалке. Да и сейчас, стоя на ступеньках лестницы и пытаясь командовать потоками мальчишек, он, честно говоря, вряд ли имел шансы на успех.

– Ты, ты, мальчик в галстуке «Марри Хаус»! Учти: я все видел! Кто твой классный наставник?

Я, конечно, тогда еще этого не знала, но вскоре поняла, что Скунс никогда не затрудняет себя попыткой запомнить имена и фамилии учеников хотя бы своего класса. Вместо этого он предпочитает обходиться деталями, которые, впрочем, могут быть свойственны десяткам, если не сотням, мальчишек. Это, например, мог быть галстук того или иного школьного Дома; или очки; или расцветка блейзера; или значок префекта. В общем, ничего удивительного, что его яростные короткие призывы к порядку оставались почти никем не замеченными.

– Ты, ты, мальчик с рыжей шевелюрой! Где твой школьный галстук?

Я так и застыла на ступеньке лестницы, уставившись на него во все глаза. А он, уже успев спуститься в раздевалку, продолжал испепелять меня гневным взглядом. Из-за спины у него сквозь стеклянные кирпичики узких окон, расположенных чуть ли не под потолком, под углом падал холодный свет утреннего солнца. Этот свет тоже хорошо сохранился в моих детских воспоминаниях; он создавал такое ощущение, словно ты находишься на дне моря, а где-то там, наверху, по земле проходят мимо ноги людей, похожих на привидения и смутно различимых сквозь странные оконные стекла, словно сложенные из плоских камешков.

– Ну? – вопрошал Скунс, продолжая есть меня взглядом. – Где же твой галстук?

Я даже как-то не сразу поняла, что он обращается ко мне, но потом догадалась: видимо, при неярком освещении да еще и в брючном костюме с почти мужской рубашкой я и впрямь, пожалуй, была похожа на одного из здешних учеников.

– Я с тобой разговариваю, мальчик! – вновь прогремел трубный глас Скунса. Но теперь в ответ ему уже зазвенел смех: ученики, остановившиеся на лестнице рядом со мной, первыми поняли, в чем его ошибка.

– Сэр! Это не мальчик, сэр!

– Вы разве не знаете, сэр, чем мальчик отличается от девочки?

Хохот и насмешки звучали все громче. И направлены они были в основном не на меня, но и я, тем не менее, оказалась подхвачена этим буйным вихрем неповиновения. Он крутил меня, как водоворот щепку; он ударял в меня с силой океанских волн; он насмехался надо мной голосом моего брата. Скунс решительным шагом вернулся к лестнице, поднялся по ней и остановился передо мной. Лицо его было искажено яростью, извиняться он явно даже не собирался.

– Какого черта вы здесь торчите? – проорал он прямо в мое растерянное лицо. – Это вам не променад! Посетителям полагается входить в школу через центральную дверь!

Я ухитрилась промямлить что-то насчет своего желания немного осмотреться, но этим, похоже, вызвала лишь очередной взрыв его гнева. Голос Скунса, и без того громоподобный, теперь заполнял собой все здание школы. На какое-то мгновение я снова почувствовала себя пятилетней, когда мне казалось, что меня проглотил кит, который говорил со мной голосом мистера Смолфейса – тем самым, что гулким ревом доносился из водопроводных труб.

– Это школа, мадам, а не зоопарк! Ступайте к главному входу и спросите там секретаря!

Да, вам, Рой, должно быть, почти невозможно себе представить, что Скунс оказался способен до смерти меня напугать. Но поймите, я ведь была тогда еще очень молода. И совершенно не готова к столь свирепому приему. И потом запахи в этой раздевалке – хлорки, футбольных бутсов, мальчишеского пота и еще чего-то куда более мрачного, зловещего, тайного – были точно такими же, как и тогда, в день моего рождения, в день исчезновения Конрада, в тот самый день, который я так никогда и не смогла толком восстановить в своей памяти.

В общем, я развернулась и позорно бежала, слыша за спиной взрывы нахального мальчишеского смеха и думая – уже не в первый и далеко не в последний раз, – что, должно быть, совершила ужасную ошибку, согласившись на эту работу.

Глава шестая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 5 сентября 2006 года

Итак, прямо в первый же день Михайлова триместра я отправился осматривать окрестности будущего Дома Гундерсона. Там все было по-прежнему, однако дыра в изгороди оказалась заделана толстой проволокой. Но мне и сквозь проволочную сетку был хорошо виден тот грязный комок, который людям с избыточным воображением и впрямь мог бы показаться похожим на человеческие останки, хотя со вчерашнего дня это сходство, пожалуй, стало менее очевидным. Может быть, потому, что вчера был легкий туман, а сегодня вовсю светило солнце. Ведь в солнечном свете все всегда выглядит как-то лучше. Да и та зловещая тень на стене, которая вчера вызывала мысли о чудовищах, сейчас смотрелась почти безобидно. Сегодня мне вообще показалось, что тот страшноватый ком грязного тряпья и – возможно! – человеческих костей, который мы видели на осыпавшемся берегу котлована, полного воды, это действительно всего лишь слипшийся сгусток мусора, а значок префекта школы «Король Генрих» угодил туда чисто случайно. Я, впрочем, не заметил ни малейших признаков того, что на стройке побывала полиция. Хотя, с другой стороны, зачем полиции сюда приходить? И потом, Ла Бакфаст ведь ясно выразила желание сперва рассказать мне некую, важную для нее, историю. А я обещал выслушать эту историю до конца. Возможно, когда она закончит свой рассказ, полицию она все-таки вызовет. И, возможно, прямо сегодня вечером. Или завтра. Да и в любом случае не все ли равно? Этот ужасный предмет находится там так давно, что наверняка подождет и еще день-два, никуда не денется.

А вот что мне сказать «Броди Бойз»? Ведь сегодня они в школе и, конечно же, явятся ко мне с вопросами. Хотя вряд ли сегодня у нас найдется время для продолжительных разговоров. Первый день нового триместра всегда связан со всевозможными нарушениями дисциплины и общей суматохой, а уж теперь, когда двери нашей школы открыты для девочек, покой и вовсе нам будет только сниться; а у меня лично будет куда меньше возможностей спокойно выкурить «Голуаз» до начала очередного урока или не спеша выпить чашку чая, пока идет утренняя перекличка.

К счастью, в нашей новой школе мальчики и девочки по некоторым предметам учатся отдельно. Например, Китти Тиг, заведующая кафедрой французского языка, является наставницей в классе, состоящем исключительно из девочек, а в моем классе исключительно мужской контингент. Все это в полном соответствии с распоряжениями нового директора. Ла Бакфаст считает, что на занятиях классическими дисциплинами девочки успевают лучше мальчиков, а потому им лучше заниматься отдельно, тогда как на уроках по социально ориентированным предметам мальчики часто выигрывают – в том числе и благодаря цивилизующему присутствию девочек. Таким образом, согласно ее теории, подобный подход дает возможность использовать преимущества тех и других и обеспечивает нашей школе столь необходимый ей приток новой крови – а также, разумеется, и приток дополнительных средств в виде платы за обучение, что способно помочь нашему старому кораблю сняться с той каменистой мели, на которой он в настоящее время оказался.

Однако все эти благие преобразования никак не меняют моего личного к ним отношения. Мы любим то, что любим, и это абсолютно ни от чего не зависит. Этому меня еще Гарри Кларк научил. И хотя шансы на выживание «Сент-Освальдз» и впрямь, пожалуй, существенно повысились благодаря инъекции, так сказать, свежей крови, я все же не нахожу в себе сил всей душой принять эти перемены. Ad astra per aspera. К звездам ведет скалистый путь. Но если скалы окажутся слишком высоки, капитан обязан пойти на дно вместе со своим судном.

Нет, я здесь, конечно, не настоящий капитан. Я по-прежнему юнга, хотя теперь уже старый, седой и усатый, как тот про́клятый матрос, что был приговорен вечно бороздить моря под одним и тем же старым потрепанным флагом[32]. Во время перерыва на ланч я, сидя у себя в классе, проверял только что написанный тест по грамматике и закусывал сэндвичем с ветчиной и сыром, но все же заметил, что в дверь то и дело осторожно заглядывает Аллен-Джонс. Я почти не сомневался, что ему не терпится со мной поговорить, но для этого я, согласно школьным правилам, должен был пригласить его войти. Однако же я лишь с улыбкой пожал плечами, как бы говоря, что сейчас мне некогда, и вернулся поискам ошибок в работах учеников, надеясь, что подобный ответ главаря «Броди Бойз» вполне удовлетворит.

Но Аллен-Джонс никогда не принадлежал к числу тех, кто с первого раза понимает намеки. Он еще немного постоял у дверей, потом постучался и сразу же решительно вошел в класс. Выглядел он, надо сказать, весьма встревоженным.

Я молча посмотрел на него поверх листков с контрольными, и он тут же выпалил:

– Сэр, можете вы мне сообщить что-нибудь новое?

Я лукаво на него посмотрел:

– Какие именно новости вас интересуют?

– Ну, о том… о той вещи. Ну, вы же понимаете… – И он выразительно обвел глазами моих нынешних учеников из класса 2S, которые, расположившись небольшими группами, ели принесенный с собой завтрак, или играли в шахматы и в карты, или читали. Я заметил с легкой грустью, что теперь на бывшей парте Аллен-Джонса сидит какой-то невыразительный мальчик по фамилии то ли Теббитт, то ли Тиббетт (я уже не способен с той же легкостью, как прежде, запоминать имена и фамилии своих учеников с первого дня занятий), с задумчивым видом ест из пакета «Хула Хупс» и одновременно листает потрепанный американский журнальчик «Viz».

– Ах, о той вещи, – сказал я, стараясь улыбаться этакой «сенаторской» улыбкой. – Этим в настоящее время занимаются… э-э-э… соответствующие должностные лица. Так что благодарю вас за беспокойство.

Аллен-Джонс так и уставился на меня:

– Значит, вы сообщили об этом в полицию, сэр? И что они сказали? Неужели это?.. Ну, вы же понимаете… – Он понизил голос до шепота: – Неужели это действительно то, о чем мы подумали?

– К сожалению, я в данный момент ничего на сей счет сказать не могу, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Время покажет. Всякие там пробы, образцы и так далее. Но спасибо, что заглянули ко мне. И мне кажется, что сейчас вам и всем остальным лучше пока воздержаться от обсуждения этой темы даже друг с другом. – Я позволил себе перевести взгляд на своих второклассников, по-прежнему сидевших кучками в разных углах. – Не хотелось бы, знаете ли, беспорядка в рядах новобранцев.

Он кивнул, но вид у него был неудовлетворенный, и мне ничего не оставалось, как вернуться к проверке контрольных работ. Вообще-то я терпеть не могу вот так затыкать рот хорошим людям, но в данном случае мне совсем не хотелось, чтобы Аллен-Джонс втянул меня в серьезный разговор. Он, возможно, юноша и несколько расхлябанный, особенно когда речь идет о латинской грамматике, зато мыслит необыкновенно ясно, давая оценку тому или иному человеку. И я отнюдь не был уверен, что в данном случае он поймет, почему я отвечаю так неохотно и действую так медлительно, и вряд ли догадается, почему данная ситуация требует столь деликатного подхода.

– Сэр, у меня к вам еще один вопрос, – сказал он, совсем понизив голос.

Я вздохнул и снова посмотрел на него, оторвавшись от проверки тестов.

– Это насчет Бен, – прошептал Аллен-Джонс.

– А что – насчет Бен?

– В том-то и дело. – Аллен-Джонс не сводил с меня глаз. – Помните, сэр, как я тогда пришел к вам и сообщил, что я гей? А вы даже не спросили, откуда мне это известно. Вы лишь поинтересовались, не может ли это помешать мне как следует заниматься латынью.

Я кивнул. Я хорошо это помнил. Честно говоря, мне всегда становилось не по себе, если приходилось обсуждать с учениками вопросы сексуальности или гендерной принадлежности. По моим представлениям, чем меньше об этом говорить, тем лучше.

– Вы что же, хотите уверить меня, что и Бен – тоже гей?

Аллен-Джонс покачал головой. У него был такой вид, словно он сражается с переводом какой-то на редкость трудной латинской фразы.

– Тогда что же? – Я по-настоящему пребывал в замешательстве. Хотя сообщение о Бен меня ничуть не удивило. Чересчур короткие волосы, чересчур резкие манеры, чересчур категоричный отказ носить юбку. Сегодня молодежь куда сложнее, чем в прежние времена. Дик и Джейн. Дженет и Джон. Косички с бантиками, очаровательные щеночки. И совершенно не требовалось задавать себе вопросы, кто есть кто и почему это именно так. Когда я был мальчиком, девочки мне представлялись поистине гостьями из иного мира.

– Так что именно Бен хотела мне сказать? – спросил я. – И почему она не пришла ко мне со своими вопросами сама?

Аллен-Джонс снова посмотрел на меня. Его синие глаза были очень-очень серьезны.

– Хотел, сэр. Он уже несколько раз пытался с вами поговорить об этом. С самого начала, когда еще только начал здесь учиться, он пытался вам объяснить. Он и всем нам рассказал, кто он на самом деле. А когда человек тебе такое рассказывает, его, ей-богу, стоит послушать.

Когда Аллен-Джонс наконец ушел, я задумался о том, что он мне только что рассказал. Я не раз слышал, как тот или иной мальчик вдруг заявлял о своей принадлежности к противоположному полу, но с моими учениками такое происходило впервые. Еще лет двадцать назад я наверняка попросту отмел бы подобные заявления. Я понимаю, конечно, что являюсь представителем старой гвардии и обременен всеми предрассудками моего поколения. Однако преподаватель классических языков просто обязан иметь хоть какое-то представление о концепции метаморфозы. Возможно, это у них пройдет. Надеюсь, что пройдет – ведь каждый ребенок, конечно же, должен стремиться стать таким же, как все другие дети. Но Бен никогда не была такой, как другие; она, как и Аллен-Джонс, похоже, лучше, чем большинство подростков, сознавала, кто она такая на самом деле. Когда человек рассказывает тебе, кто он на самом деле, его, ей-богу, стоит послушать. Так мог бы сказать Гарри Кларк, и мысль о нем неожиданно наполнила мою душу острой тоской. Гарри всегда старался быть самим собой. Но когда наши друзья рассказывают нам, кто они такие на самом деле, разве мы по-настоящему их слышим? Я вздохнул и сунул руку в ящик стола в поисках пакетика с разноцветными лакричными леденцами. Хотелось бы мне верить, что эта исходно пасторальная история с человеческими останками на краю будущего бассейна имени Гундерсона может быть решена быстро и в полном соответствии с законом. Но, похоже, начавшийся триместр уже сулит нам самые неожиданные вызовы судьбы. Я сунул руку в карман и нащупал там старый значок префекта школы «Король Генрих», ныне отмытый от грязи и даже вновь начавший блестеть, поскольку я то и дело его вынимал и рассматривал. Некая выпуклость, точно типографский знак пунктуации, ощущалась на его обратной стороне там, где была отломана застежка, и я задумчиво водил пальцем по этой выпуклости, размышляя о том, каким все-таки знаком она в итоге окажется: финальной точкой, многозначительной запятой или многоточием. Но все-таки нужно же что-то делать, думал я, ведь там погиб какой-то мальчик. Он, конечно, не из наших учеников, да и случилось это много лет назад, но разве может это влиять на наше отношение к его убийству?

Сегодня вечером у меня будет очередной разговор с Ла Бакфаст, и я скажу ей, что мы, каковы бы ни были последствия этого, обязаны оповестить власти. И все же мне хочется дослушать до конца ее историю. Мне хочется узнать, что происходило с моим другом Эриком Скунсом в тот год, когда он работал в школе «Король Генрих». Пока, правда, даже намека нет на то, что Скунс хотя бы подозревал о существовании этого мальчика. А может, я, как та пуганая ворона, начал уже и кустов бояться? Или теней прошлого? Или несомненное очарование Ла Бакфаст вывело меня на некую опасную дорожку? Не зайдете ли вы в гости? – сказал мухе паучок[33].

Нет. Что бы она мне там ни собиралась поведать, но сегодня вечером я с ней непременно поговорю. Непременно…

Или, может, завтра.

Глава седьмая

«Сент-Освальдз», 6 сентября 2006 года

Что-то мой единственный слушатель сегодня выглядел обеспокоенным. Стрейтли я видела только мельком во время большой перемены: он торчал на игровых полях и явно старался не допустить детей на огороженную территорию. Его черная мантия так и хлопала на ветру, и вообще он был похож на печальную кладбищенскую ворону. Он уже пытался через моего секретаря договориться со мной об очередной встрече после занятий, но я к этому времени уже имела двухчасовую беседу со школьным Казначеем, а затем ко мне явились на совет старшие префекты, и я не сумела с уверенностью сказать, когда именно смогу освободиться. Однако Стрейтли остался меня ждать и прождал в коридоре никак не меньше часа, но потом все-таки сдался. Звук его тяжелых шагов отдавался в холле таким гулким эхом, словно к ногам у него было приковано ядро, как у каторжника.

Вообще-то в последнее время он выглядит неважно. Новые порядки в школе ему явно не по нутру. В своей старой черной мантии и перепачканном мелом костюме он похож на мертвый кусок старой кожи, который еще остался на быстро заживающей ране, но вскоре отвалится. Новые преподаватели мантии, разумеется, не носят. И даже представители старой гвардии – не много же их осталось – пытаются идти в ногу со временем. Один лишь Стрейтли упрямо цепляется за внешние атрибуты и методы былых лет. Интересно, как долго он рассчитывает удерживать приливную волну? По-моему, это совершенно безнадежное стремление. Хотя вчера он пришел на нашу с ним встречу ровно в пять тридцать, минута в минуту. Я моментально налила ему чашку кофе, а потом возобновила свой рассказ:

– В общем, начала я весьма неудачно, сама себя поставив в затруднительное положение. Мало того, я еще и унизила члена преподавательского состава школы. Мистер Скунс не принадлежал к тому типу людей, которые способны посмеяться над собственной ошибкой, и продолжал реагировать на меня примерно в том же духе, что и тогда в раздевалке, так что отношения между нами оставались весьма напряженными с первого же дня моей работы в «Короле Генрихе». Если бы нечто подобное случилось в «Сент-Освальдз», я бы уж как-то исхитрилась и почаще избегала встреч с ним, ибо в «Сент-Освальдз» отдельные классы похожи на острова, высящиеся в море мальчиков. А в школе «Король Генрих» все иначе, да и функционирует она согласно весьма строгим, почти военным правилам: например, каждое утро там начиналось с краткой летучки в учительской под руководством директора; существовала и вполне определенная формальная процедура для введения в курс дела новых членов коллектива.

Согласно правилам этой процедуры, не слишком удачно названной «дружескими беседами», любой новичок должен был в первую очередь обращаться за советом к тем преподавателям, которые в данный момент были свободны от классного руководства. Вы легко можете догадаться, что из этого вышло: я была новичком, а мистер Скунс классного руководства не имел, и, естественно, моим наставником оказался именно он. У него я должна была просить помощи, если у меня возникала какая-то проблема или мне был нужен совет. А также в случае любых жалоб я обязана была первым делом обратиться к Скунсу.

– Я вас понимаю, – сказал Стрейтли. – Нелегко вам, наверное, пришлось.

– Да уж, кому это и понимать, как не вам, – кивнула я. – Вы же с ним столько лет дружили. Только я-то во всем – абсолютно во всем! – от вас отличалась, молодая, неопытная женщина. Особенно его раздражала моя принадлежность к женскому полу. По-моему, выражение «старый холостяк» создано специально для Эрика Скунса. Хотя, разумеется, мне тогда и в голову не приходило интересоваться проблемой его сексуальных предпочтений. Я воспринимала его как своего уважаемого коллегу, и мне он казался уже почти стариком. В волосах у него вовсю пробивалась седина. Да и его манера держаться была какой-то патриархальной; во всяком случае, в отношении меня он как бы колебался между снисхождением и прямым осуждением. И вообще он был каким-то негибким, словно застывшим, да и его педантичность, казалось, принадлежала прошлому веку. Как и все преподаватели той школы, он был неизменно облачен в магистерскую мантию, из-под которой виднелись угольного цвета строгий костюм и университетский галстук. Впоследствии я стала задумываться, уж не являются ли его поведение и манера одеваться попыткой замаскировать ощущение собственного весьма шаткого, реально шаткого, положения в столь привилегированной школе (университет-то он, в конце концов, оканчивал в Лидсе, а не в Оксфорде). И в то же время он по-прежнему казался мне человеком не просто неприятным, но и пугающим, каким-то даже чудовищным.

У меня, конечно, никакой академической мантии не было, хотя в «Короле Генрихе» она служила чем-то вроде пропуска или мандата. На утреннюю Ассамблею мантии надевали даже юные префекты; пользовались они мантиями и при выполнении некоторых своих административных обязанностей. А без мантии меня так и будут принимать за одного из учеников – или, что еще хуже, за школьную секретаршу, – ледяным тоном разъяснил мне Скунс в первую же нашу с ним «дружескую беседу» в учительской, пока учащиеся и большинство учителей участвовали в утренней Ассамблее.

Казалось, Скунс совершенно позабыл о том взрыве ярости, которую он обрушил на меня в раздевалке. И это в определенном смысле только повредило нашим отношениям: он, похоже, решил, что и я спущу все на тормозах и постараюсь забыть его оскорбления. Он просто заново представился мне – как всегда, суховато и торопливо, – словно мы еще и знакомы не были, пожал мне руку (один раз стиснув ее сухими пальцами) и принялся монотонно обстреливать меня зарядами различных правил, считая это, по-видимому, официальным введением меня в должность.

– Работа в школе начинается в восемь утра с брифинга, который всегда проводит директор. Затем в восемь тридцать стандартная регистрация сотрудников. С восьми сорока до девяти Ассамблея. В течение этих двадцати минут я свободен, и ко мне можно обращаться с любыми вопросами или проблемами. Заведует нашей кафедрой доктор Синклер, но у него помимо административных обязанностей еще и классное руководство, так что со своими проблемами вам лучше обращаться именно ко мне. Каждую пятницу мы будем разбирать ваши успехи. Это, – и он вручил мне листок, напечатанный красным шрифтом, – ваше расписание. Я постараюсь по возможности присутствовать на ваших уроках, но, конечно, если мне позволит собственное расписание.

– Ох! – еле слышно вздохнула я.

Он тут же уставился на меня своими водянистыми глазами. Глаза у Скунса почему-то всегда слезились, словно он только что чистил луковицу. Подозреваю, что ему следовало бы носить очки, а он не хотел, опасаясь, что коллеги воспримут это как слабость, а может, и осудят его. В результате он всегда как-то странно прищуривался – впрочем, так часто щурятся близорукие люди.

– Я полагаю, у вас имеются планы ваших уроков? – спросил он, и я тут же полезла в свой красный атташе-кейс, понимая, насколько по-детски выглядит этот портфель в его глазах, в его монохромном мужском мире. Планы своих будущих уроков я аккуратно записала в блокнотик, скрепленный спиральной пружиной.

– Ах, боже мой! – раздраженно заметил Скунс (это, надо сказать, было одним из его излюбленных восклицаний). – Разве вы не получили копию Книги?

Как оказалось, «Книга» – это всего лишь давно установленные кафедрой планы уроков, призванные обеспечить некий «бесшовный» переход учеников от одного преподавателя к другому и не дать всплыть на поверхность такой опасной вещи, как индивидуальный стиль. Эти планы были написаны и утверждены более десяти лет назад нынешним заведующим кафедрой, и основное внимание в них уделялось грамматике, орфографии и умению конспектировать. И, разумеется, все эти планы еще до моего рождения были увязаны с требованиями попечительского совета Оксфорда и Кембриджа.

– Если бы вы прибыли к нам в начале учебного года, вам, естественно, была бы выдана собственная копия Книги. – Судя по обвиняющему тону Скунса, он и это считал непростительной ошибкой с моей стороны. – Но ничего, во время летних каникул у вас как раз будет достаточно времени, чтобы хорошенько изучить ее содержание.

Затем он быстро пролистал мои – о, так тщательно составленные! – планы уроков (с ролевыми играми и прочими активными действиями, способствующими запоминанию языкового материала), тяжко вздохнул и вытащил из своего черного кожаного портфеля стянутую резинкой папку. Папка тоже была черная, и на ней красовалась надпись: КАФЕДРАЛЬНЫЕ ПЛАНЫ УРОКОВ.

– Это моя личная копия, – пояснил Скунс. – Так что пока можете ею пользоваться.

Я открыла папку. Там оказалась довольно толстая пачка листков с текстом, напечатанном на мимеографе той же пурпурной краской, что и на листке с расписанием занятий. Я сразу обратила внимание на то, что здесь по-прежнему в ходу тот учебник, которым пользовался еще мой брат: Уитмарш, «Начальный курс французского языка». Я хорошо помнила эту книгу в яркой, оранжево-черной обложке, над которой Конрад, тяжко вздыхая, провел немало вечеров.

Я тоже горестно вздохнула и, не очень-то представляя, что еще я могу сказать, пролепетала:

– Большое вам спасибо.

На дне черной папки я обнаружила потрепанный конверт с очередной пачкой листков, явно размноженных с помощью некой копировальной машины и тоже в красном цвете.

– Это личные планы преподавателей нашей кафедры, – пояснил Эрик Скунс. – Никакого фотокопирования без разрешения. Кстати, копировальная машина «Банда» находится у нас в учительской. Но приходить туда, чтобы на ней поработать, желательно пораньше.

О копировальных машинах я, конечно, уже слышала, но самой мне ими пользоваться никогда не доводилось. К тому же большая часть школ уже успела перейти к менее трудоемким способам копирования. Даже в школе «Саннибэнк Парк» в учительской стоял вполне современный ксерокс.

– Я не уверена, что сумею управиться с такой машиной, – сказала я.

Скунс с отвращением фыркнул.

– Ну, так постарайтесь этому научиться! Это ведь в ваших же интересах, не правда ли? Ну, нам пора. Уже без пятнадцати. Уроки здесь начинаются вовремя.

Глава восьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 10 апреля 1989 года

Наша учительская находилась в Среднем коридоре, там же, где и языковые кафедры. Это было небольшое, казенного вида помещение с четырьмя столами, двумя креслами, телефоном на стене и с неким предметом в углу, который как раз и оказался множительной машиной «Банда», весьма примитивным устройством, металлический валик которого нужно было поворачивать ручкой. На подносе внизу лежали чистые листки бумаги. Сам механизм был защищен некой решеткой, как передок автомобиля, и в солнечном свете казалось, что «Банда» скалит зубы.

Это планы уроков преподавателей вашей кафедры, сказал мне Скунс, и я поняла, что эти тексты, напечатанные расплывающимися чернилами, мне следует размножить, а для этого их, видимо, нужно укрепить на валике «Банды», дабы она неким образом перенесла заданный текст на чистый лист бумаги. На пробу я выбрала план с пометкой «четвертый младший», прикрепила к валику и повернула ручку. Валик крутанулся, исходный текст вылетел из-под него и приземлился на пол, а новый отпечаток – смазанный и довольно бледный – вылез откуда-то изнутри. Расплывчатые буквы на нем были того же желчно-пурпурного цвета. Я сунула в машину второй листок, но на этот раз неудачно: его смяло и даже несколько изжевало кромкой валика. Поскольку это был чей-то чужой план, я принялась тщательно его разглаживать, а затем предприняла третью попытку, чувствуя острый характерный запах чернил, металла и растворителя.

Теперь ручка поворачивалась легко. Валик ритмично клацал, точно некая механическая игрушка. Отпечатанные листки машина выстреливала один за другим, и они как попало приземлялись на пол. Я наклонилась, стала их собирать и почти сразу обнаружила, что пальцы и ладони у меня от этой мерзкой краски тоже стали пурпурными.

– Черт побери! – озлилась я. В этот момент дверь отворилась, и в учительскую вошел седовласый мужчина в докторской мантии. На лице у него было отчетливо написано неодобрение, однако мой возглас он никак не прокомментировал. Я почувствовала, как щеки мои заливает жаркий румянец, а седой мужчина спокойно спросил:

– Вы, должно быть, мисс Прайс?

Я издала некий невнятный слабый писк и принялась собирать с пола рассыпанные листочки.

– Я – доктор Синклер, заведующий кафедрой французского языка. Скунсу следовало лучше подготовить вас к столь важному дню. Он должен был обеспечить вас копией Книги и прочими необходимыми материалами. – Он посмотрел на мои руки, перепачканные чернилами. – Я вижу, вам пришлось самостоятельно поработать на этой машине.

Я кивнула:

– Да. Благодарю вас, доктор Синклер. У меня уже все в порядке.

– Это хорошо. – Некоторое время он холодно меня рассматривал, потом заметил: – Но, боюсь, в нашей школе не имеется отдельных туалетов для дам. Вам, видимо, придется взять у секретаря школы ключ от неисправного туалета.

– Ничего страшного. Я так и сделаю, – сказала я.

– И еще одно. – Он снова осмотрел меня с головы до ног. – Видите ли, дамы в нашей школе брюк, как правило, не носят. У нас имеется вполне определенный дресс-код: офисный костюм для мужчин и деловой костюм с юбкой или строгое платье для дам.

– Ах, вот как, – сказала я, весьма этим заявлением ошарашенная. За свой новый брючный костюм я заплатила гораздо больше, чем обычно тратила на одежду для работы, полагая, что он-то как раз и подходит под понятие «деловой». Я собралась возражать, но было в Синклере нечто, способное сразу смутить человека, хотя внешне он выглядел абсолютно спокойным. Возможно, на меня так действовала его мантия и весь его начальственный вид. Во всяком случае, демонстрация собственного превосходства явно давалась ему без труда. Он преподавал в «Короле Генрихе» больше тридцати лет и был практически частью самого этого старинного здания. Я попыталась представить себе, каково это – обладать подобным чувством уверенности в себе. Однако ощутила лишь комок в горле и подозрительное жжение в глазах.

А Синклер, словно не замечая, как изменилось выражение млего лица, продолжал неторопливо меня наставлять:

– Если у вас возникнут сложности при общении с учениками – любые сложности, – сразу же сообщите Скунсу. Он сам с мальчишками разберется. И вообще Скунс – парень очень неплохой. Свое дело знает. И подскажет вам, как в случае чего наказать провинившихся: оставить после уроков или как-то иначе.

– Надеюсь, что с учениками у меня никаких сложностей не возникнет, – строптиво заявила я.

Его взгляд, вежливо-недоверчивый, явственно свидетельствовал о том, что в его мире учительница – особенно такая молодая – неизбежно должна иметь сложности с учениками-мальчишками.

– Но если сложности все-таки возникнут, сразу же посоветуйтесь со Скунсом, – повторил он и быстро вышел, прошелестев подбитой алым мантией.

Я аккуратно сложила смятые листки. Руки у меня немного дрожали.

Я здесь чужая, думала я. Меня здесь не примут. И что вообще, скажите на милость, заставило меня думать, что я смогу преподавать в такой школе?

Я вспоминала длинные списки школьных правил, собранные в черной папке Скунса; Синклера в роскошной докторской мантии; зловредную машину «Банда» со скалящейся решеткой; а еще то, каким тоном Скунс говорил о других преподавателях. И мысли об этом вызвали одно далекое воспоминание: голос Конрада, словно донесшийся до меня сквозь все эти годы, и черный дым, уносимый ветром.

«Французский у нас преподает доктор Синклер. – Голос Конрада теперь, казалось, звучал совсем близко. – Он ужасно строгий, но вообще-то ничего. А классические языки – наш Капеллан, мистер Фаррелли. Мы его еще Регбистом прозвали. Мисс Маклауд помимо английского еще и занятия по драматическому искусству ведет. Она даже немного на Дайану Ригг похожа».

В четыре года я понятия не имела ни о существовании Дайаны Ригг, ни о том, как выглядит эта британская актриса. Зато я хорошо запомнила, как неприязненно звучал голос моего брата. Значит, Конрад хорошо знал Синклера? Как странно, что я об этом забыла. Интересно, сколько еще неожиданных воспоминаний сможет пробудиться в моей памяти в течение ближайших двух недель? Какие давно похороненные мысли и образы в ней всплывут?

Ничего, думала я, мне ведь всего три месяца нужно продержаться. Всего три месяца – и снова можно будет дышать свободно. Всего три месяца – и начнутся долгие летние каникулы, вполне достаточно времени, чтобы…

Чтобы ЧТО сделать? Чтобы к ЧЕМУ подготовиться?

Чтобы сбежать?

Мои судорожные размышления прервал школьный звонок, возвещавший начало занятий, и я сразу вспомнила, как тогда, пятилетняя, ждала Конрада, устроившись в полоске солнечного света на полу в раздевалке возле его шкафчика. Я взяла портфель, сунула в него только что отпечатанные листки с планами уроков и вышла в коридор, где звонок гремел прямо-таки оглушительно. В общем-то примитивное устройство – колокольчик с язычком, приводимым в действие электронным механизмом, – но звон у него был просто безжалостный. Мальчики уже строились у дверей своих классов, но некоторые, вроде бы уже привыкшие к школьным звонкам, все-таки зажимали уши руками. Наконец звон прекратился, и я направилась в Средний коридор в класс L14 на свой первый урок французского языка в «старший четвертый» класс.

Сперва я, естественно, прошла мимо своего класса, решив, что мальчики, выстроившиеся в коридоре перед дверью, какие-то слишком маленькие – ведь им должно было быть лет по тринадцать-четырнадцать. Затем, проверив содержимое черной папки, поняла, что в «Короле Генрихе» «старший четвертый» класс – это в обычной школе третий. Еще одна эксцентрическая особенность, сердито подумала я. Вроде ношения академических мантий. А все для того, чтобы любой аутсайдер сразу почувствовал себя здесь неловко!

Мальчики продолжали спокойно стоять, выстроившись слева от двери в класс. Пожалуй, слишком спокойно. У подростков подобное спокойствие чаще всего связано с неуверенностью. Но стоит им почувствовать, что опасность миновала, и запросто могут начаться безобразия. Тут самое главное – поскорее выявить основных нарушителей спокойствия и постараться их обезвредить.

Пропустив учеников в класс, я последовала за ними, насчитав тридцать одного человека. Их имена и фамилии я почерпнула из списка в черной папке. Помещение класса было небольшим и имело форму буквы «L». В окна, смотревшие на восток, лился золотистый солнечный свет, в нем плясали пылинки. Учительский стол, воздвигнутый на некое странное возвышение, был повернут лицом к классу. Над дверью висели классный звонок и старомодный адвент-календарь[34]. Шесть парт в каждом ряду, и только самые задние были как бы сдвинуты дальше в угол, образованный «хвостиком» буквы «L». В этом углу я заметила светловолосого мальчика со значком префекта и сразу же решила обратить на него особое внимание. Последний ряд – это традиционно вотчина нарушителей спокойствия, а этот мальчик даже с виду выглядел настоящим наглецом; какая-то чуть клоунская повадка и постоянная усмешка на лице, словно предполагавшая безудержное внутреннее веселье, как раз, на мой взгляд, и свидетельствовали о том, что этот блондин вполне может оказаться здешним заводилой.

Мальчики продолжали стоять, пока я осматривала класс – еще одна традиция школы «Король Генрих», – и я поспешила сказать:

– Садитесь, садитесь, пожалуйста. Меня зовут мисс Прайс. Уроки французского теперь у вас буду вести я.

Светловолосый парнишка на задней парте тут же прокомментировал:

– «Асда Прайс»[35].

Мальчишки зашептались, захихикали. Я так и знала, что от этого блондина надо ждать неприятностей. Его волосы в утреннем свете казались какими-то ослепительно-светлыми, почти белыми. Но лицо его я толком рассмотреть не сумела, как ни старалась: солнце словно обесцветило его черты, сделало их расплывчатыми, и весь он был похож скорее на собственное отражение в листе фольги.

– Вы наша новая учительница, мисс? – спросил один мальчик. – Вы будете постоянно у нас в школе работать или только временно, на замене?

А второй, не дав мне ответить, тут же задал свой вопрос:

– Вы на какой машине ездите?

– На «Мини», – со смехом ответил ему кто-то третий.

Я решила прекратить все эти ненужные разговоры и сказала:

– Мне нужно запомнить ваши имена. Пожалуйста, напишите свое имя на листочке и положите его на край парты. – Я раздала им листки бумаги. Пока я ходила между рядами, мальчишки, разумеется, тут же ухватились за возможность поболтать, и в классе стало шумно. Я чувствовала, что лицо мое покрывает жаркий румянец; надо сказать, что в классе, несмотря на ранний час, и впрямь было душновато.

– И никаких разговоров, – строго сказала я. – Пишите, пожалуйста. – Шум немного утих. И только светловолосый мальчик на задней парте меня словно не слышал. Ухмыльнувшись, он тут же принялся складывать из полученного листка самолетик. Я грозно на него посмотрела и предупредила: – Даже не думай. У себя на уроках я ничего подобного не потерплю.

Но его ухмылка стала только шире, а ребята на соседних партах вновь принялись вовсю разговаривать друг с другом. Некоторые уже успели что-то нарисовать на тех листках, где должны были написать свое имя. Еще пара минут, и мне окончательно будет с ними не справиться.

– Так, мальчик на задней парте! Встань! Как твоя фамилия? – сказала я, глядя прямо на того блондина и чувствуя, каким ломким вдруг стал мой голос.

Но откликнулся почему-то не он, а мальчик, сидевший непосредственно перед ним. Вскинув на меня глаза, он с готовностью сообщил:

– Персиммон, мисс.

– Я не тебя спрашиваю. – Я уже с трудом сдерживалась.

Персиммон изобразил страшное смущение. У него было широкое лицо прирожденного комика и привычка сидеть вразвалку, точно ленивый тюлень на плоской скале. Зато блондин ничуть не смутился и спокойно встретил мой взгляд, продолжая победоносно ухмыляться.

– Ну, хорошо. Попробуем еще раз. – Я очень старалась говорить уверенно. – Итак, все быстро встали. И молча, молча. – Класс довольно-таки шумно поднялся. Мальчишки переглядывались и понимающе улыбались друг другу. – Ничего, я подожду, пока вы не успокоитесь, – сказала я. Этот прием очень неплохо работал в «Саннибэнк Парк». Но в «Саннибэнк Парк» я всегда чувствовала себя учительницей. А здесь меня явно воспринимали как кого-то другого. Как «дешевку», которая ездит на «Мини», а не на «Ягуаре» или хотя бы на «Ауди». Как некую молодую особу, которая не знает даже, что на утреннюю Ассамблею преподаватели обязаны облачаться в академические мантии, а преподавательницы должны носить «деловой костюм с юбкой или платье».

– Да уж, действительно «Асда Прайс», – пробурчал Персиммон и выразительно похлопал себя по заднему карману брюк, в точности как женщина в рекламном ролике.

– Что ты сказал?

– Я сказал: «Да, мисс Прайс», – и Персиммон снова с самым невинным видом похлопал себя по заднему карману, где обычно носят кошелек с деньгами. Мальчишки по обе стороны от него, не скрываясь, улыбались во весь рот. А тот блондин с задней парты подпрыгивал и приплясывал, точно дирижер безумного оркестра.

– Да, мисс Прайс! – повторил и весь остальной класс, и мальчишки в унисон захлопали себя по задним карманам. По классу отчетливо прокатилась волна смеха, вскоре превратившаяся в шумный и мощный прибой.

Блондин со значком префекта и вовсе чуть на пол не падал в пароксизме веселья, пополам сгибаясь от хохота. В его повадке было что-то странно знакомое, но солнце слепило меня, светя слишком ярко, и я никак не могла как следует разглядеть его лицо; однако его смех и улыбка будили в моей душе некую глубинную тревогу.

– Ты, на задней парте… немедленно это прекрати! И, пожалуйста, сядь! – Голос мой звучал куда более резко, чем мне хотелось; мало того, он звучал так, словно я вот-вот расплачусь.

Класс неожиданно притих, но отнюдь не из-за моих слов. Я обернулась и увидела, что стеклянная дверь класса распахнута, а в дверном проеме стоит Эрик Скунс.

– Что здесь, черт побери, происходит? – Его трубный глас звучал столь же гневно, как тогда в раздевалке.

Стоило ему появиться на пороге, и мальчишки словно одеревенели, безмолвные и похожие на игрушечных солдатиков.

А Скунс продолжал:

– Этот шум я отлично слышал даже у себя в классе, за закрытыми дверями!

Дети молчали. Головы опущены, словно это могло сделать их невидимками. И я поспешила вмешаться:

– Спасибо, но я и сама справлюсь.

Скунс на мои слова даже внимания не обратил.

– Если из этого класса донесется еще хотя бы один громкий звук, – сказал он, – вы все останетесь в классе и на большую перемену, и после уроков. Ясно вам?

– Да, сэр.

– Я не расслышал! – рявкнул Скунс.

– Да, сэр!!!

– Так что постарайтесь. – И Скунс удалился, так и не сказав мне ни слова и ничем не показав, что вообще заметил мое присутствие. Некоторое время я тоже стояла и молчала, отчетливо ощущая, как моя растерянность сменяется невыразимой, бешеной яростью. Да как он смеет, этот Скунс! Как он смеет! В классе по-прежнему стояла мертвая тишина; мальчики явно ожидали каких-то действий с моей стороны, и я, опомнившись, велела им:

– Да садитесь вы, ради бога! – И лишь после этого я вновь посмотрела на залитый солнцем последний ряд парт, пытаясь отыскать глазами того возмутителя спокойствия…

Увы, тщетно. Только тут я поняла сразу две вещи: во-первых, этот светловолосый мальчик показался таким невероятно знакомым, потому что был практически точной копией моего брата в четырнадцать лет; а во-вторых, где-то между той моей вспышкой гнева и вмешательством Эрика загадочный ученик со значком префекта школы, сидевший на самой задней парте, неким невероятным образом исчез – словно в воздухе растворился.

Глава девятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 7 сентября 2006 года

Уже три дня, как начался новый триместр, а от Ла Бакфаст по-прежнему никаких известий о той страшной находке. Я уже устал от бесконечных мыслей о человеческих останках, превратившихся в грязный комок; эти мысли раздражают меня, как зуд в каком-нибудь недосягаемом месте; я стал рассеянным, раздражительным, каждое мгновение моей жизни окрашено воспоминаниями о том, что я видел на берегу затопленного котлована. Я заметил, что выискиваю любой повод, чтобы пройти мимо этой проклятой стройки. Например, убедил себя, что от Калитки Привратника до моей Колокольни ближе, чем от главных ворот, и пользуюсь этим для оправдания своей ежедневной прогулки мимо Дома Гундерсона.

Сегодня утром я заметил, что останки прикрыты куском оранжевого брезента. Означает ли это, что в полицию все-таки сообщили? И, может быть, теперь место предполагаемого преступления как-то охраняется? Это, безусловно, имело бы смысл. Вот только пока что я ни разу не видел и не слышал, чтобы на территории школы появлялась полиция. Впрочем, Ла Бакфаст могла, конечно, попросить их вести себя особенно осторожно и незаметно, поскольку школа и так переживает весьма сложный период.

Мне все-таки удалось перехватить ее сегодня утром, хотя беседа наша и была очень краткой, а мне так хотелось хорошенько с ней объясниться. В первую неделю нового учебного года директор школы всегда испытывает особую нагрузку – а тут еще следовало учесть, сколько различных перемен Ла Бакфаст успела внести в работу школы за время летних каникул, сменив Харрингтона на посту директора. Я сумел провести с ней наедине не более пяти минут, заскочив к ней в кабинет сразу после утренней Ассамблеи, и сразу же задал ей прямой вопрос о том, что было предпринято. Однако ответила она по-прежнему уклончиво.

– Мистер Стрейтли, – сказала она, – вам известно, как обычно поступает строительный рабочий, обнаружив во время экскаваторных работ человеческие останки?

– Полагаю, сообщает в полицию, а уж они перекрывают доступ к этому месту, – сказал я.

Она только улыбнулась. Потом встала, налила себе кофе из этой своей машины и спросила:

– Хотите чашечку?

Я только головой покачал:

– Нет, госпожа директор, спасибо. Я хочу только получить ответы на свои вопросы.

– В девяти случаях из десяти, – сказала она, – строительный рабочий сделает вид, что ничего не заметил и попросту зароет бульдозером все то, что случайно вывернул на поверхность земли. А почему? Да потому, что в ином случае это повлечет за собой остановку всех работ, и это продлится несколько месяцев, а то и дольше. Значит, строительная компания подведет заказчика. А вся команда строителей останется без работы и без зарплаты. Да еще и арендованную технику придется вернуть, а также уплатить неустойку. Все это огромные расходы, а в худшем случае за этим последует расторжение контракта. Тогда как в нашей стране еще немало человеческих останков по-прежнему скрывается под верхним слоем земли. И некоторые лежат там с давних пор. Например, с тех времен, когда в Молбри еще существовали угольные шахты. Вам ведь известно, что некогда подо всей территорией нашего города и его окрестностей залегал мощный угольный пласт?

– Да, конечно. Мальчишками мы часто ходили смотреть, как копают шахты.

Она улыбнулась:

– Вы с Эриком?

– Да, – сказал я.

– Тогда вы, в общем, понимаете, что длительное полицейское расследование на территории школы, связанное со столькими трудностями и неудобствами, может в итоге привести к тому, что ваша находка окажется чьими-то древними останками, никак не связанными с исчезновением Конрада.

– Но ведь вам-то самой так не кажется? – сказал я.

Она пожала плечами:

– Да, пожалуй. Но это вполне возможно. А если мы действительно известим полицию, то они будут обязаны потянуть за каждую возможную ниточку, включая и те, что способны нанести репутации школы еще больший ущерб.

– Ну что ж, нам и раньше доводилось переживать сильные штормы, – сказал я. – И последние два года это доказывают.

– Только события последних двух лет школе слишком дорого обошлись, – возразила она. – И прошлогодняя история – особенно потеря нового директора в самый критический момент – стала последней соломинкой. Родителям нужны гарантии. Они хотят быть уверены, что все наши прежние злоключения закончились. И закончились навсегда. Родители стремились к радикальным переменам – к появлению в школе девочек, к строительству новых школьных зданий, к замене старых, отработавших свое, преподавателей новыми.

– Ну, это все ваши идеи! – язвительно заметил я.

Она снова улыбнулась:

– Ох, Рой! Вы же прекрасно понимаете, что тут нет ничего личного. Как прекрасно – ничуть не хуже меня – понимаете и то, что родители отдают в нашу школу своих детей вовсе не для того, чтобы они здесь выучили латынь. Они посылают их сюда ради собственного спокойствия. И ради новых возможностей для них. Ради таких приятных вещей, как, например, занятия спортом, заграничные поездки, участие в работе собственного театрального клуба…

– В общем, «Прогресс через традиции», – процитировал я новый школьный лозунг.

– По-моему, некоторые традиции лучше было бы навсегда оставить в прошлом, – сказала она. – В общем, если где-нибудь все же просочится хотя бы словечко о том, что на территории школы найдены человеческие останки, то все, что я уже успела сделать, дабы дистанцироваться от прискорбных событий прошлого, поглотит новая мощная волна скандалов и спекуляций.

– Если вы просите меня солгать моим мальчикам…

– Ох, да перестаньте важничать, Рой! Неужели вы никогда ничего от ваших мальчиков не скрывали? Неужели рассказали им, что ваш друг Эрик Скунс был педофилом?

Ну, вот она и до этого добралась, сказал я себе. А ведь меня чуть не обманул ее спокойный голос и этот легкий намек на уязвимость. Зря я надеялся. Ла Бакфаст сделана из закаленной стали, весьма хитроумно укрытой нежным мехом ягненка.

– А я и сам до конца не уверен, что он им действительно был, – сказал я. – И вообще, я только в прошлом году…

– Однако вы с ним дружили с раннего детства. И если эта история получит огласку, неужели хоть кто-то поверит, Рой, что вы действительно ничего не знали?

Где-то на уровне третьей пуговицы жилета у меня опять возникло уже знакомое неприятное стеснение в груди. Прошлое – это злой волшебник, букет за букетом извлекающий из своей шляпы фокусника отравленные цветы. Но что же все-таки Ла Бакфаст пытается мне сказать? Неужели она полагает, что Эрик Скунс мог быть виновен в смерти Конрада Прайса? А значит, и я – просто по ассоциации – могу оказаться под подозрением?

– Имейте терпение, Рой, – между тем продолжала она, – и просто позвольте мне рассказать вам эту историю до конца. А если и после этого вы все же сочтете нужным сообщить о вашей находке властям… – она пожала плечами, – что ж, я ваше мнение уважу. Но подождите; пусть сперва у вас будет достаточно фактов. И, разумеется, – она мимолетно, одними губами, мне улыбнулась, – если вы все же вознамеритесь принять решение в одностороннем порядке, то вряд ли я впредь смогу считать вас человеком, достойным моего доверия.

Интересно, как ей это удается? Просто гипноз какой-то! Она даже голоса не повышает, и все же в ней чувствуется некий непоколебимый авторитет. Даже я, привыкший к традиционному типу директора школы – мужчине в докторской мантии с грубовато-ободряющей, несколько нагловатой, а то и откровенно наглой манерой поведения, – был вынужден с изумлением признать, что именно ей удалось до такой степени и совершенно неожиданно парализовать мою волю.

Нет, я, конечно, понимаю, что бесконечно этот необычный паралич продолжаться не может. Человеческими останками – если это действительно человеческие останки – должны заниматься соответствующие органы. Но в определенном смысле Ла Бакфаст права. Начавшееся полицейское расследование вновь заставит открыться те старые раны, которые только-только начали заживать. Снова всплывет та история с Гарри Кларком, а вместе с ней и новый набор слухов. Откуда, между прочим, Ла Бакфаст знает о том, кем был Эрик? Уж не от Джонни ли Харрингтона, того мальчика, который чуть не уничтожил нашу школу, и всего лишь для того, чтобы впоследствии вернуться в качестве ее директора? А может, она была свидетельницей некоего прискорбного инцидента, когда вместе с Эриком работала в «Короле Генрихе»?

Я сказал Ла Бакфаст, что ничего не знал о склонностях моего старого друга. Я и впрямь лишь в прошлом году начал что-то подозревать – после того, как обнаружил злополучное письмо Дэвида Спайкли. Но сейчас мне уже кажется, что я все-таки о чем-то догадывался и просто старался не обращать на это внимания – так человек порой игнорирует появление подозрительной, но бессимптомной родинки или припухлости. Но ведь какие-то неприятные ощущения у меня были. Например, меня раздражала замкнутость Эрика. И его постоянный и упрямый отказ взять классное руководство. И меня весьма неприятно удивил его слишком быстрый уход – практически бегство – из «Сент-Освальдз» почти сразу после суда над Гарри Кларком. А потом, в 1989 году, он столь же стремительно покинул школу «Король Генрих». Разве я никогда не задавал себе вопросов, связанных со всеми этими странностями? А может, я просто старался ни о чем таком не задумываться, позволяя этим его странностям как бы оставаться вне зоны моего внимания из страха узнать реальный диагноз? Не думаю, что я по-настоящему в чем-то подозревал Эрика. Вряд ли. Но когда мне пришлось прочесть то страшное, адресованное ему, письмо, я, помнится, особого удивления не испытал; меня скорее охватило леденящее чувство утраты. И одиночества. И предательства. Неужели я все это время сам себя обманывал? И вот что гораздо хуже: если история Эрика всплывет на поверхность, никто ведь не поверит, что я действительно долгое время ничего не знал.

Глава десятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 10 апреля 1989 года

Я изо всех сил старалась сохранить в памяти образ того светловолосого мальчика и все то, что было с ним связано, хотя до конца школьного дня было еще далеко. Еще один урок; большая перемена на ланч; затем еще два урока, а между ними один свободный… Дотянув до свободного урока, я осталась в пустом классе, который только что покинули ученики 4S, и попыталась хоть как-то осознать то, что видела на первом уроке.

А что, если я попросту его вообразила, того светловолосого мальчика? Что, если нервное напряжение, пережитый стресс и желание наконец-то изгнать из памяти образ Конрада в итоге вылились в полноценную галлюцинацию? Что, если это была всего лишь чья-то отвратительная шутка, а сам мальчишка сумел как-то спрятаться или даже ухитрился улизнуть во время налета, учиненного Скунсом?

Чтобы успокоиться, я попыталась ознакомиться хотя бы с частью содержимого черной папки, но мне казалось, что ни одно предложение не имеет смысла. Я не понимала ни слова и не могла сосредоточиться даже на несколько секунд. Порядок ношения рубашек с короткими или длинными рукавами должен быть объявлен директором во время утренней Ассамблеи. Мальчики-евреи под руководством рабби Голдмена должны собираться в классе 3L каждые две недели по вторникам. Для экономии места ученики младших классов во время утренних Ассамблей будут садиться на пол. Посещение Часовни по пятницам является обязательным для всех сотрудников школы.

Кем бы – чем бы – ни был тот светловолосый мальчик, его лицо то и дело всплывало передо мной, и теперь оно, несомненно, окончательно превратилось в лицо Конрада; именно того Конрада, каким я его помнила; того Конрада, который нашептывал мне на ухо: Он все знает. Он непременно за тобой придет.

Я захлопнула папку. В горле у меня пересохло. Мне страшно хотелось выпить воды, но идти в учительскую я не рискнула – боялась наткнуться на Скунса или доктора Синклера. Спускаться вниз и просить у секретаря школы ключ от сломанного туалета мне тоже не хотелось. И я решила подняться в Верхний коридор, где был туалет для учеников старших классов, стараясь действовать как можно осторожней. Я понимала, конечно, что веду себя глупо, но уговаривала себя, что вряд ли виновата в том, что в этой школе нет никаких удобств для женщин, и потом, все мальчики сейчас на занятиях, никто и не заметит, как я вхожу в мужской туалет. И все же меня не покидало ощущение, что это я поступила неправильно, что женщина не должна находиться в помещении, предназначенном исключительно для мужчин, что я нарушаю некое социальное табу, с раннего возраста по капле вливаемое в сознание девочек.

Туалет был оформлен аскетически, вполне в духе школы. Белая кафельная плитка на стенах; стальные зеркала; писсуары; кабинки с дверцами, выкрашенными черной краской. Я заметила, что в кабинках расстояние от пола до нижнего края дверцы необычно широкое; под дверь можно было заглянуть, даже не особенно нагибаясь. Окна в туалете не было; искусственное освещение, впрочем, было достаточно мощным, но казалось каким-то странно грязноватым – такой свет порой льется с неба в сумрачный день. Из неисправного крана в щербатую керамическую раковину непрерывно текла струйка холодной воды.

Я подошла к раковине, выключила воду, и вокруг разлилась странная тишина, а из сливного отверстия послышалось какое-то зловещее бульканье. Конрад часто повторял, пугая меня, что мистер Смолфейс живет в водопроводных трубах. Но теперь-то я стала взрослой и знала, что почем. И больше никаких голосов из сливных отверстий не слышала. И уже не испытывала потребности тщательно закрывать на ночь крышку унитаза и чем-то сверху ее придавливать. Однако эти звуки вновь пробудили в моей душе легкую тревогу. Они, казалось, говорили: Тебе не полагается здесь находиться. Ты же не маленькая девочка, которая шныряет по таким местам, где даже появляться не должна. Так что если ты исчезнешь, об этом никто не узнает. И никого твое исчезновение не встревожит.

Мне показалось, что я вновь слышу некий голос, который когда-то, много лет назад, был так хорошо мне знаком. Тогда я считала, что это голос мистера Смолфейса, но теперь мне было ясно, что это голос моего одинокого детства; голос той пустоты в моей жизни, что имела форму Конрада; голос моих родителей, которые меня практически не замечали после того, как исчез мой брат. Да, это был он, голос моего детского одиночества и страха, которые приняли форму того жуткого пугала, того кошмарного существа, что нагло проникло в мою реальную жизнь после гибели Конрада. Только я больше уже не была той испуганной девочкой. Я выросла, выжила. Я научилась жить самостоятельно. Я больше не чувствовала себя сломленной.

Я наклонилась к сливному отверстию раковины, заглянула туда, и мне показалось, что оттуда тоже кто-то, не мигая, на меня смотрит. Металлическая перемычка в глубине отверстия была странно похожа на глаз ухмыляющегося козла. Думаешь, тебе удалось от меня сбежать, Бекс? – прозвучал в моих ушах знакомый тихий шепот. Или мне это померещилось? – Зря ты надеешься, что от мистера Смолфейса можно спастись!

– Но мне действительно удалось от него сбежать! – громко сказала я. – Он мертв. Он умер давным-давно.

Сливное отверстие что-то негромко пробулькало в ответ – так бурчит в животе у голодного ребенка. Я снова наклонилась над раковиной и тихо прошептала:

– Я тебя больше не боюсь. Я теперь взрослая женщина. У меня есть дом. У меня есть дочь, и моя дочь хорошо знает, что я ее никому в обиду не дам, что со мной она в безопасности, что я очень ее люблю…

Во мраке водопроводной трубы что-то заклокотало, и сливное отверстие смачно рыгнуло, обдав меня мерзким запахом гнилых фруктов, а затем выплюнуло целый фонтан затхлой воды прямо мне в лицо, залив мою белую шелковую рубашку.

Я испуганно отпрянула.

И заметила, что сливное отверстие опять смотрит на меня и криво усмехается, а на моей новой белоснежной рубашке расплываются не просто пятна от грязной воды, а кровавые брызги, яркие и страшные, как на бойне…

Инстинктивно отступив от раковины еще на шаг, я поскользнулась в своих туфлях на высоких каблуках и вдруг в стальном зеркале увидела себя – привидение с открытым ртом, все покрытое кровавыми пятнами. Труба перестала булькать, и в наступившей тишине слышалось только мое неровное дыхание. В воздухе вокруг меня точно живые шевелились изломанные полосы этого странного, даже какого-то болезненного, искусственного света. На какой-то миг я словно оцепенела; глаза слепили жгучие слезы, как если бы мне дали пощечину. И тут из сливного отверстия донесся еще один, последний, звук; совсем тихий и как бы заикающийся, и это вполне могло быть знакомым мне словом…

Бекс.

И все же я как-то умудрилась не только не закричать – чем была особенно горда, – но и хорошо все запомнить. Меньше всего мне хотелось, чтобы Скунс – или, что еще хуже, кто-то из мальчишек – увидел меня здесь, бьющуюся в истерике и с головы до ног покрытую кровью. Я закрыла глаза и медленно сосчитала до десяти, заставляя себя дышать глубоко и ровно. Медленно, медленно, медленно я снова открыла глаза.

И увидела, что кровь уже почти высохла; на шелковой блузке остались лишь непонятные ржаво-красные пятна. Я содрала с себя блузку, швырнула ее на плиточный пол и надела жакет поверх бюстгальтера прямо на голое тело. Ничего, думала я, если застегнуть жакет на все пуговицы, то будет вполне прилично. Значит, обойдусь и без рубашки. Затем я снова подошла к раковине, выудила из мыльницы толстый кусок зеленого мыла, включила теплую воду и старательно смыла кровь с лица и рук, то и дело их ополаскивая. Водопроводная труба все это время вела себя тихо и скромно. Никаких плевков кровью; никакого гневного клокотанья; никакого зловещего шепота. Я смыла с краев раковины жутковатое кольцо мыльной пены и, отступив от нее, посмотрелась в зеркало, где маячило мое бледное отражение. Без привычной косметики я выглядела какой-то уж очень юной.

– Нет никакого мистера Смолфейса! – решительно заявила я.

Молчание было мне ответом.

– Вот только попробуй снова вернуться! – пригрозила я. – Только попробуй, черт тебя подери!

И снова тишина. Ни гуденья, ни хлюпанья.

– Я же была уверена, что ты больше не вернешься, – тихо прибавила я, наклонилась и подобрала с пола свою испачканную рубашку.

Сунув ее комком в карман жакета, я повернулась к двери – и тут у меня за спиной в одной из кабинок кто-то с шумом спустил в унитазе воду.

Щель под дверцами кабинок была такой широкой, что вряд ли кому-то удалось бы скрыть свое присутствие; разве что встать на сиденье… А что, если какой-то мальчишка действительно там прятался? И я моментально представила себе, как все тот же светловолосый наглец с нашивкой префекта с ногами взобрался на сиденье, присел там, словно ворона на краю мусорного бачка, и усмехается.

Да нет же, чушь какая! Никакого мальчика там нет и не было. Это всего лишь то, что я заранее ожидала там увидеть; обратный кадр, взгляд в прошлое. И вызвано все стрессом, который я испытала, после стольких лет вновь оказавшись здесь. Ничего удивительного, что водопровод в «Короле Генрихе» ведет себя так шумно – этому дому все-таки триста лет! Бог знает, в каком состоянии эти трубы, сколько всякой дряни в них скопилось. И те красные пятна на моей рубашке – обыкновенная ржавчина. А во всем остальном виновато мое разыгравшееся воображение.

Из той же туалетной кабинки донесся тихий шорох, затем легкий стук – такие звуки вполне мог произвести спрятавшийся там мальчишка, если он, например, спрыгнул с сиденья на пол или прислонился к запертой дверце. А впрочем, эти звуки могли и вовсе ничего не значить.

Я вышла из туалета в коридор буквально за секунду до того, как школьный звонок возвестил перерыв на ланч. Мне как раз хватило времени добежать до своего пока еще пустого класса и спрятать обезображенную блузку в атташе-кейс. Затем, подхватив кейс, я направилась в сторону учительской. На верхней площадке лестницы торчал какой-то молодой преподаватель, видимо, дежурный, и я, проходя мимо и подняв глаза, заметила, как он, свесившись через перила, оценивающе меня разглядывает. Вероятно, сверху ему удалось узреть красивую ложбинку у меня между грудями – ведь рубашки-то на мне теперь не было, – и он с удовольствием полюбовался бы чем-нибудь еще.

– Наслаждаешься видом, дрянь ползучая? – прошипела я, глядя прямо на него, с такой злобой, что этот тип – он был высокий, лет тридцати пяти, с хитрыми глазами и большими вислыми усами – поспешно отступил за балюстраду. Мальчишки на лестнице посмотрели на меня с изумлением и невольным уважением. Среди них я узнала двоих из того же класса 4S, в котором утром провела свой первый урок, – Персиммона и еще одного, похожего на очкастую мышь с детской челкой; очки у него сидели как-то кривовато.

При виде этих ребят у меня тут же возникло желание проверить себя. Я остановилась и обратилась к Персиммону:

– Твоя фамилия Персиммон, верно?

– Да, мисс.

– А как фамилия префекта вашего класса?

– Но у нас еще нет префекта, – удивился Персиммон. – Префектов вообще назначают только из старшеклассников, начиная с шестого.

– Значит… ты не видел, что сегодня у нас на уроке присутствовал некий мальчик со значком префекта?

Персиммон вытаращил глаза:

– Нет, мисс. По-моему, я никого такого не видел.

Я кивнула, испытывая некоторое облегчение:

– Ну, хорошо. Спасибо, Персиммон. До завтра.

– До завтра, мисс.

Вернувшись домой, я еще с порога заметила, что Доминик с кем-то разговаривает по телефону в гостиной. Он, правда, почти сразу повесил трубку, но мне все же хватило и этих нескольких секунд. Я стремглав бросилась наверх и моментально переоделась в джинсы и пуловер: мне совсем не хотелось объяснять, почему я прямо в школе была вынуждена снять с себя рубашку. Я вытащила рубашку из атташе-кейса и ринулась вниз, рассчитывая, что успею сунуть ее в стирку и Доминик так и не увидит на ней тех страшных ржаво-красных потеков, однако налетела на него, когда он поднимался по лестнице.

– Эй, привет, – улыбнулся он. – Ну, и как у тебя первый день прошел?

– Отлично. – Я тоже улыбнулась и поцеловала его, стараясь, чтобы грязный комок у меня в руках не попался ему на глаза. – С кем это ты только что разговаривал?

– Всего лишь с моей сестрицей Викторией. Она передает тебе пламенный привет. – Он посмотрел вниз и, разумеется, сразу все заметил. – А это что такое?

– Всего лишь грязная блузка.

Доминик нахмурился:

– Но ведь она же только для сухой чистки годится, по-моему? Погоди, дай-ка я взгляну. – Он взял у меня из рук смятую рубашку и стал рассматривать ярлык. А я, онемев от ужаса, ждала, что сейчас он заметит пятна, оставленные той ярко-красной дрянью, что брызнула мне в лицо из сливного отверстия в раковине, и тщетно пыталась придумать какое-нибудь подходящее оправдание – это вышло абсолютно случайно, просто мальчишки подрались, а я споткнулась, упала, и у меня кровь из носа пошла… Мне казалось, что любая ложь будет лучше, чем рассказ о голосе из водопроводной трубы и светловолосом мальчике, который был так похож на моего брата, а потом загадочным образом исчез.

– Нам бы следовало пригласить твою сестру в гости. Но лучше как-нибудь потом, – с притворным энтузиазмом предложила я. На самом деле я весьма нервно воспринимала наши встречи с сестрами Доминика – нас познакомили на одной новогодней вечеринке в Молбри, где я весь вечер чувствовала себя на редкость неловкой, застенчивой и явно производила не самое лучшее впечатление.

Доминик на мои слова внимания не обратил.

– Так, что тут у нас такое…

У меня моментально пересохло во рту.

Но Доминик все еще что-то читал на ярлыке рубашки.

– Нет, тут сказано, что ее вполне можно стирать в холодной воде. – Он вернул мне рубашку и прибавил: – Только нельзя пользоваться отбеливателями на биологической основе. Лучше всего просто простирни ее прямо в раковине тем же, чем сама руки моешь.

Я молча двинулась с рубашкой в прачечную комнату, так и не избавившись от внутреннего оцепенения. Там я тщательнейшим образом снова ее обследовала со всех сторон, а потом еще минут пять простояла, держа ее в руках и будучи не в состоянии понять, что же произошло. На рубашке не осталось ни малейших следов – ни крови, ни ржавчины, ни той липкой дряни, которая вылетела мне в лицо из сливного отверстия. На шелке даже следов от воды заметно не было. Рубашка, конечно, выглядела несколько измятой, но в целом была совершенно невредимой, и на ней действительно не было ни пятнышка.

Глава одиннадцатая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 19 апреля 1989 года

В течение следующей недели я успела познакомиться со всеми преподавателями нашей кафедры. Помимо Синклера, всегда безупречно вежливого и несколько замкнутого, и, разумеется, Скунса, там имелись и двое молодых преподавателей – Хиггс и Ленорман. Хиггс оказался тем самым типом с вислыми усами, который тогда любовался моей грудью с верхней площадки лестницы. А француз Ленорман по-английски говорил с таким чудовищным акцентом, что это неизменно вызывало у мальчишек приступы буйного веселья. К сожалению, никто из них не относился ко мне по-дружески; по-моему, Хиггс насплетничал, как я тогда окрысилась на него на лестнице, и я старалась в помещение кафедры лишний раз не заходить, предпочитая общую учительскую, где всегда по утрам собирались разные преподаватели, чтобы почитать газеты и выпить кофе перед директорским брифингом.

Именно там я и обрела своего первого – и единственного – друга в этой школе. Каролин Маклауд преподавала драматическое искусство еще у Конрада. Рыжеволосая, с хриплым смехом заядлой курильщицы и давним пристрастием к аромату пачулей, она теперь, двадцать лет спустя, уже не выглядела, конечно, «почти как Дайана Ригг», но глаза ее по-прежнему смотрели молодо и дерзко, что наводило на мысли о занятиях карате и ношении ботинок «милитари». Она сама подошла ко мне и представилась, когда я на минутку заглянула в учительскую, чтобы выпить кофе перед занятиями.

– Я слышала, у вас была схватка со Скунсом, – сказала она. – Надеюсь, вы сумели дать ему сдачи?

Я неуверенно огляделась. Учительская, на мой взгляд, выглядела весьма импозантно: темные деревянные панели на стенах; потолочные балки покрыты никотиновыми пятнами, образовавшимися за сотни лет курения; преподаватели, развалившись на креслах с потрепанной бархатной обивкой, читают, пьют кофе или лениво переговариваются; над дверью дамокловым мечом нависают богато украшенные часы. Здесь я чувствовала себя столь же чужой и неуместной, как в том туалете для мальчиков, куда пробралась тайком в первый день своей работы в школе.

Мисс Маклауд заметила мою растерянность.

– Неужели вы не сумели его отбрить? Очень жаль! Здесь нужно уметь за себя постоять. Когда в 62-м я начала здесь работать, то была единственной женщиной среди преподавателей. И все упорно принимали меня за школьную секретаршу. Мне пришлось каждый день по-настоящему драться за свое место под солнцем, а порой и пускать в ход зубы и когти, чтобы удержаться и не скатиться вниз, к чему меня постоянно подталкивали. И вам, дорогая, тоже придется драться. Ибо с тех пор никаких особых перемен здесь не произошло.

– Догадываюсь, – пробормотала я, озираясь. Я уже заметила, что кроме меня и Маклауд в учительской есть еще две женщины, немолодые, от пятидесяти до шестидесяти, у обеих волосы с сильной проседью. Но если бы их не было, я вполне могла бы решить, что попала в некий джентльменский клуб девятнадцатого века, где, естественно, пахнет дорогой кожей, кофе и табачным дымом. – Интересно, а как вам-то удалось со всем этим справиться?

Она улыбнулась:

– О, во-первых, я тогда была очень хорошенькой, настоящее произведение искусства. А во-вторых, только что из Гертона[36], а потому вся такая неестественная и до невозможности театральная. Ладан, пачули и распущенные волосы. В то время в «Короле Генрихе» еще не было кафедры драмы, только кафедра английского языка[37], где изучали «Полное собрание сочинений Шекспира». Я согласилась здесь работать исключительно по необходимости и все время чувствовала, что в любое мгновение могу с треском отсюда вылететь, но прошло уже тридцать лет, а я по-прежнему здесь. И у меня по-прежнему десять выступлений в неделю. Только «браво» никто не кричит и выходить на аплодисменты не приходится.

Я невольно улыбнулась:

– Да, здесь действительно постоянно чувствуешь себя актером на театральной сцене.

Мисс Маклауд рассмеялась. Ее хриплый смех прозвучал среди царившего в учительской негромкого гула как крики попугая, затесавшегося в стаю голубей.

– Ох, милая моя! Да все это и есть сплошная игра! Как в классе, так и вне его. Вы обречены вечно играть роль – перед мальчишками, перед другими преподавателями и более всего перед родителями учеников. Кстати, как раз родители-то и стали для меня ангелами-хранителями, поскольку им очень хотелось, чтобы в школе имелась своя кафедра драмы. Именно поэтому я так надолго здесь и задержалась и с удовольствием устраиваю скандалы по любому поводу.

И я опять не сдержала улыбки.

– Ну и слава богу, – сказала я. – А мне пока что французская кафедра не дала почувствовать, как сильно они рады моему приходу.

Мисс Маклауд только плечами пожала.

– Ну, Скунс всего лишь пустозвон. А Синклер, может, и показался вам излишне чопорным и жестким, как классная доска, но на самом деле он не так уж и плох. Ленорман – просто тряпка. Хиггс – типичный стукач, так что следите за своими словами, когда он поблизости. Но в любом случае старайтесь прежде всего отстаивать собственные интересы. И ни в коем случае не позволяйте Эрику Скунсу вас запугивать или травить. А если захотите просто выговориться, приходите ко мне. Я всегда рядом. – Она протянула мне руку. – Здесь я для всех мисс Маклауд, но вы можете называть меня Керри.

– Спасибо! – Я чуть не расплакалась от благодарности, пожимая ее руку, хрупкую и сухую, буквально каждый палец которой был унизан позвякивающими серебряными кольцами. – А вы зовите меня Беки. И я ужасно рада, что познакомилась с вами.

– И я рада, милая, – сказала она. – Только не позволяйте этим ублюдкам смолоть вас в муку.

Остаток школьного дня я провела с ощущением надежды. Да и мальчики из «старшего» 4S, несмотря на наше столь неудачное первое знакомство, на самом деле оказались вполне готовы к сотрудничеству, и я даже успела запомнить несколько фамилий. Там, например, имелись Персиммон, клоун класса, и его ближайший дружок и помощник Споуд; затем по иным признакам мне запомнились Оранж, который довольно сильно заикался, и Фенелли, у которого мать была француженка, так что на французском он говорил отлично, а вот писал с чудовищными орфографическими ошибками. Был нигериец Акинделе и японец Сато. У мальчика по фамилии Бердмен была астма, а Эндрюсу отец пригласил au pair[38] какого-то француза, который, похоже, с особым удовольствием учил мальчика всевозможным французским ругательствам и прочим неподобающим выражениям. К сожалению, прозвище «Asda Price», которое Персиммон дал мне на первом же уроке, ни истребить, ни отменить оказалось невозможно; оно то и дело появлялось то на обложках учебников, то на двери в класс, и я даже была вынуждена пригрозить карательными мерами, хотя организованных безобразий, как на самом первом уроке, больше не было. Я, конечно, пока еще сделала лишь маленький шажок к взаимопониманию, но все же начало было положено.

К концу недели я уже познакомилась со всеми классами, где мне предстояло преподавать в этом триместре, но, как ни удивительно, приятней всего мне было работать именно с тем 4S. Дети такого возраста часто бывают несобранными, а к концу триместра и вовсе разбалтываются, однако именно они обладают очарованием ранней юности и свойственными ей энтузиазмом и энергичностью. Ну, вам-то, Рой, о таких подростках все известно. Одни ваши «Броди Бойз» чего стоят. И еще одна вещь вызвала мое искреннее удивление: весь класс 4S после моего с ним не слишком удачного знакомства значительно улучшил и свое поведение, и свою успеваемость, причем, возможно, именно из-за того вторжения Эрика Скунса. А может, и вопреки его угрозам.

Вообще Скунс в школе популярностью не пользовался, поскольку имел репутацию человека и несправедливого, и непостоянного. Ученики прозвали его «доктор Эггман»[39] и постоянно подшучивали над проявлениями его переменчивого темперамента, но особого уважения к нему не выказывали в отличие, скажем, от доктора Синклера. Вместо уважения он своими выходками каждый раз вызывал скрытые насмешки, неловкое молчание и множество разнообразных граффити – и на классной доске, и на обложках учебников французского языка.

Mr Scoones est un doofus[40].

Mr Scoones is the Eggman.

А однажды на спинке учительского стула на темном дереве глубоко процарапали чем-то острым, видимо, отломанной стрелкой компаса: Mr Scoones is a nonce[41].

Ну да, конечно. Наши ученики всегда сразу понимают, если с учителем что-то не так. И если бы вы, Рой, не были его другом, то, как мне кажется, тоже давно бы это заметили. Заметили бы эти бесконечные граффити; заметили бы, что мальчики старательно избегают его общества. Заметили бы, что он постоянно отказывается от классного руководства. И тогда вы увидели бы в Скунсе того, кого видели в нем ваши ученики, а не тот удобный для вас образ, что был создан вашими же иллюзиями. Разумеется, с вами он был особенно осторожен. И старался внушить вам, что абсолютно нормален. Ведь вы знали его с детства; вы всегда оставались для него хранителем любых возможных оправданий.

Да, Рой: он всегда смотрел на вас как бы снизу вверх. Завидовал вашему призванию учителя. Завидовал той легкости, с какой вы могли смеяться и шутить с ребятами на занятиях, тогда как ему самому было дано лишь наблюдать за этим издали и терзаться собственными неудовлетворенными желаниями. Конечно же, вы никогда бы этих терзаний не заметили. Вам бы и в голову никогда не пришло, что ваш старый друг способен скрывать от вас столь мрачные тайны. Однако у всех нас есть свои тайны. Кому это знать, как не мне. У меня, Рой, этих тайн больше, чем у многих. Вопрос лишь в том, стоит ли о них рассказывать? И какую из своих тайн мне следует вам раскрыть? Или, может, вы предпочтете, чтобы я все так и оставила при себе?

Часть третья

Лета (река забвения)

Глава первая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 8 сентября 2006 года

Пятница первой недели триместра обычно возвещает некое ускорение, смену темпа. Имена и фамилии учеников выучены; тесты проведены; текущие планы в действии; авторитет учителя завоеван; нарушители спокойствия выявлены. Так что на следующей неделе мы уже начинаем работать по-настоящему. Следующая неделя будет снова целиком посвящена делам. Не решен лишь вопрос с тем грязным комом тряпья и костей, который, вполне возможно, некогда был мальчиком в форменном блейзере школы «Король Генрих».

Еще в младших классах мы с Эриком, будучи истинными «оззи», то есть учениками «Сент-Освальдз», питали здоровое презрение ко всем представителям школы «Король Генрих». Тамошние мальчишки были богаче и слабее наших, да и плата за их обучение была существенно выше. И потом, в той школе было гораздо больше всевозможных удобств – например, просторный физкультурный зал и плавательный бассейн. А в «Сент-Освальдз» с его зарастающими лесом игровыми полями, с которыми соседствовали бездействующие заброшенные шахты, ничего этого не было и в помине. Учащиеся классического отделения «Короля Генриха» изучали арабский язык, а не только латынь и древнегреческий. И на Досках Почета у них красовались имена нынешних студентов Оксбриджа или членов сборных команд по регби обоих университетов, тогда как наши выпускники редко поступали в Оксфорд или Кембридж, предпочитая местные университеты – в Шеффилде, в Манчестере, в Лидсе.

При этом Эрик всегда стремился выбрать более высокую цель. Он с самого начала надеялся, что сумеет найти более интересную и престижную работу, чем преподавание в школе «Сент-Освальдз», и поистине великим разочарованием для него стало то, что этим надеждам так и не суждено было сбыться. Переход на работу в школу «Король Генрих» стал для него, должно быть, почти воплощением той мечты, но в итоге он все же вынужден был вернуться в «Сент-Освальдз», однако мне так толком ничего и не рассказал о минувших семи годах, разве что заметил вскользь, что там слишком многое его не устраивало. Может, Эрик в итоге понял, что он со своей физиономией в «Короле Генрихе» не ко двору? А может, просто соскучился по «Сент-Освальдз»? Или же его заставили вернуться совсем другие, куда более тревожные причины? Если такие причины действительно имелись, то эту тайну он мне так и не открыл. Время от времени я задавал ему эти вопросы, но в ответ он каждый раз ворчал нечто невнятное насчет того, что тамошние коллеги его не уважали, а богатые родители запросто снимали своих отпрысков с уроков прямо посреди напряженного летнего триместра, чтобы, скажем, поехать с ними в Уимблдон на международный турнир по теннису, и были абсолютно уверены, что учителя уж как-нибудь исхитрятся и перенесут экзамены на столько дней, сколько понадобится их сыновьям, чтобы почувствовать себя готовыми сдать тот или иной предмет.

Я-то, конечно, только обрадовался, когда Эрик снова к нам вернулся. Однако у меня к нему имелась масса вопросов. Впрочем, он и раньше часто бывал скрытным, а уж теперь и подавно, как я понимал, расскажет только то, что захочет сам, и в тот момент, который сам сочтет подходящим. И потом, «Сент-Освальдз» – это ведь некий особый мир, существующий как бы отдельно от всей остальной цивилизации; мы вечно поглощены всякими там учебными планами, расписанием уроков, школьными поездками, новичками, сложностями с привратником и прочими крупными и мелкими делами и делишками – словом, всей той трагикомедией, если не сказать фарсом, что всегда сопровождает любую классическую школу в ее путешествии по бурным морям юношеского взросления. Короче говоря, мне так и не удалось окончательно выяснить те причины, которые вынудили его уйти из «Короля Генриха» и вернуться в «Сент-Освальдз». Не сумел я также понять и того, был ли он вообще рад к нам вернуться. Мы с ним остались друзьями и продолжали жить, как жили раньше: вместе пили чай, критически анализировали скандалы, случавшиеся в учительской, закусывали сэндвичами с ветчиной и сыром, а также (это в основном касалось меня) еще и украдкой выкуривали во время перемен запретную «Голуаз». Мы по-прежнему каждую неделю посещали паб «Жаждущий школяр» и пили пиво с «завтраком пахаря»[42].

Разумеется, мы часто говорили с Эриком о его престарелой матери, ибо его очень тревожили ее быстро ухудшавшиеся умственные способности. Мы также обсуждали отвратительное поведение «саннибэнкеров», которые продолжали запихивать в мою зеленую изгородь всякий мусор. И естественно, каждый год темой наших разговоров становился очередной новый преподаватель, появившийся у нас на кафедре; эти новички приходили и уходили, а мы по-прежнему оставались на своем посту, как часовые, и с каждым годом головы наши все больше седели. Затем у меня случились серьезные неприятности с сердцем, и Эрика это как-то странно встревожило – казалось, ему впервые пришло в голову, что в один прекрасный момент меня с ним рядом может и не оказаться.

– Никогда ведь не думаешь, что это может случиться, – говорил он, стоя у моей постели на следующий день после моего инфаркта. – Человеку свойственно думать, что он принадлежит к числу тех немногих, кому смерть вообще не грозит.

Высказывание весьма поэтичное для Эрика. Что свидетельствует о том, сколь сильно он из-за меня волновался. Его слова были также весьма созвучны с теми моими мыслями, которые не давали мне покоя после истории с Гарри Кларком[43]: меня тогда поразила устойчивость той иллюзии вечной жизни, живущей, наверное, в каждом. Это очень опасная иллюзия, однако чрезвычайно распространенная. Folie a tous[44], как сказал бы Эрик. Призрачное ощущение, будто драгоценный маленький мирок каждого из нас является неуязвимым, несокрушимым и будет существовать без конца, а значит, и мы вместе с ним.

Что-то я сегодня сентиментально настроен. Наверное, поэтому Эрик и не идет у меня из головы. И в груди у меня какое-то неприятное стеснение, и ощущение это, пожалуй, похуже обычного сердцебиения, вызванного чрезмерным количеством выпитого мною кофе. Вообще-то обычно я кофе стараюсь не пить. Так велел мне мой врач; он же посоветовал мне всячески избегать стрессов – а они в школе абсолютно неизбежны, – не увлекаться сыром, фруктовыми пирожными, лакричными леденцами, аппетитным хрустящим печеньем, «способствующим пищеварению», а также исключить из своего меню «завтраки пахаря», пиво, порто, сахар и мои любимые крепкие «Голуаз»; короче, он бы хотел, чтобы я вычеркнул из своей жизни большую часть тех замечательных мелочей, благодаря которым жизнь и становится достойной того, чтобы ее прожить. Вообще-то я по большей части его советы игнорирую, как и подобает магистру, преподающему классические языки, которого пытается буквально оседлать некий тип средних лет, который некогда был его учеником, а теперь подвизается в качестве врача-кардиолога.

Хотя в данном случае он, вероятно, прав: мне действительно не следует пить столько кофе. От кофе я начинаю задыхаться, испытывать сердцебиение, становлюсь страшно нервным и чувствую себя очень толстым и необычайно постаревшим, хотя обычно я чувствую себя мальчишкой лет четырнадцати, у которого необъяснимым образом слишком рано поседела голова. Но сегодня я кажусь себе вороньим пугалом вроде Мафусаила и вынужден буквально собирать себя по частям, направляясь из учительской в свой класс. Дело, конечно, еще и в том, что я скучаю по моим «Броди Бойз». Мой нынешний класс 2S можно, пожалуй, назвать скучным; он как бы неторопливо движется по жизни пешком. В этом классе нет ни комедиантов, ни шалунов, ни таких ярких эксцентриков, как Аллен-Джонс, ни таких маленьких мудрых эльфов, как Тайлер. Нет там и особых нарушителей спокойствия, что, конечно же, следовало бы воспринимать как некий положительный момент; однако меня, как ни странно, это не утешает. Для уроков нравственности хорошо иметь хотя бы маленькие нарушения. Это заставляет сердце моралиста биться быстрее. Однако в настоящий момент единственное, о чем я способен думать, это тот мальчик; тот, что даже учеником нашей школы не был. И не одного меня занимают подобные мысли. Бенедикта Уайлд с самого первого дня пытается привлечь мое внимание и завести разговор о том деле. Сегодня, например, она подобралась ко мне на перемене, когда я стоял в Среднем коридоре, держа в руках свою утреннюю чашку чая, и следил за порядком.

Бенедикта, как всегда, была в брюках. Теоретически у девочек, которые перевелись к нам из «Малберри Хаус», всегда есть выбор: юбку или брюки им сегодня надеть. Выбор этот был предложен Ла Бакфаст, которая и сама почти всегда носит брюки, но пока что Бенедикта Уайлд – единственная из девочек, кто постоянно этим предложением пользуется. Впрочем, она и во всем остальном совершенно не похожа на своих соучениц. Например, ее новая стрижка существенно короче, чем даже у Аллен-Джонса, и она в отличие от других девиц (и, кстати, от того же Аллена-Джонса!) никогда не пользуется ни лаком для ногтей, ни мейкапом.

Так вот, она подобралась ко мне и тихо, но весьма выразительно спросила:

– Ну что, сэр?

Я с ужасом ждал этого вопроса. И все же, как я постоянно твержу себе, иной раз лучше солгать. Бенедикта Уайлд не принадлежит к тому типу людей, которые способны с легкостью забыть столь волнующее открытие. Однако вряд ли она понимает, какие мучительные последствия это открытие может иметь, какой удар его обнародование нанесет нашей школе, и без того теряющей свою репутацию.

Я улыбнулся и сказал:

– С добрым утром, мисс Уайлд. Я полагаю, первая неделя нового триместра оказалась для вас и в меру веселой, и в меру вдохновляющей?

Она мрачно на меня глянула и сухо попросила:

– Я бы предпочла, сэр, чтобы вы меня так не называли.

– Как? Мисс Уайлд? – Честно говоря, я почти позабыл о том, что говорил мне Аллен-Джонс.

Она кивнула.

– Мне бы хотелось, сэр, чтобы вы называли меня просто Бен.

– Ах, да. Мне уже говорили об этом.

Бен бодро закивала. Но я все же предпринял легкомысленную попытку уклониться.

– Не уверен, насколько это касается непосредственно меня, – сказал я. – Я ведь как-то уже объяснял, что до тех пор, пока это не влияет на вашу латынь…

– Аллен-Джонс предупреждал меня, что вы можете все повернуть именно так. – Бен действовала с поистине пугающей прямотой. – Это никак не повлияет на мою латынь, но для меня очень важно, чтобы со мной обращались правильно. Вы же понимаете, сэр, что латынь не имеет никакого отношения к моей гендерной принадлежности.

– Ну, как я уже сказал…

– Это совсем нетрудно, сэр. Начните просто с местоимений.

– С местоимений? – сказал я, испытывая странное волнение. Вот что случается, сказал я себе, когда допускаешь, чтобы из учебника латыни исчезли основы гендерных различий. Зато данная тема, по крайней мере, поможет нам несколько отдалиться от иной, куда более опасной, темы, связанной с человеческими останками на берегу того котлована, где строится бассейн Гундерсона.

Только зря я надеялся. Бен, понизив голос, снова спросила:

– Ну что, сэр?.. Как обстоят дела с телом?

– С каким телом? – переспросил я, прикидываясь идиотом.

Снова тот же мрачный взгляд, и я спохватился:

– Ах, с тем! Этим вопросом уже занимаются.

– Вот как? – В голосе Бен послышалось недоверие.

– Ну, разумеется, – с каким-то беспечным отчаянием продолжал врать я. – Уже и полиция там побывала. Вы, наверно, заметили, что… э-э-э… некий участок на краю котлована прикрыт брезентом, чтобы обеспечить сохранность улик.

– А-а-а… – неуверенно протянула Бен.

Некоторое время мы оба молчали, так что я успел допить свой чай и теперь страстно мечтал съесть хотя бы одно печенье. Паузу прервала Бен.

– И что дальше? – спросила она. – Вы уже узнали что-нибудь новое?

– Нет, пока я ничего нового не узнал. И никаких собственных суждений на сей счет не имею, – сказал я. – Вполне возможно, что никакого криминала тут и нет, а то, что вы обнаружили, всего лишь комок заплесневелого старья. Хотя, конечно, и мне, и вам следует предоставить возможность разбираться в этом соответствующим специалистам. В общем, я постараюсь выбросить все это из головы и радоваться последним летним денькам, чего и вам советую.

– Между прочим, сэр, все утро шел дождь, – заметила Бен, и мне показалось, что сейчас она скажет что-то еще, однако ее намерениям помешал звонок, возвещавший конец перемены.

– Все-все-все, бегите скорей на урок, – поспешил я отослать ее, пока она не догадалась по моему голосу, что тот вредоносный невидимый палец, вновь пробудившись к жизни в районе третьей пуговицы моего жилета, часто и болезненно тычет меня прямо под сердце и наигрывает на внутренней стороне моих ребер, как на барабане. И от этих тычков сердце у меня вдруг тяжко забилось – бум-бум-бум, – словно отсчитывая минуты и дни моей жизни.

– Но, сэр, как же все-таки насчет…

Я вылил в рот последний глоток чая и вновь ощутил тычок того невидимого пальца, на этот раз куда более болезненный.

– Я думаю, мы можем спокойно предоставить возможность заниматься всем этим… Черт побери!

– Сэр? Что с вами, сэр? Вам плохо?

Я попытался убедить ее, что со мной все в порядке, но слова не желали слетать с моих губ. У меня было такое ощущение, словно все звуки застряли у меня где-то в глубине глотки. Я видел перед собой полированный паркетный пол Верхнего коридора и на нем крошечный кусочек фольги, похожий на пластинку слюды. На несколько мгновений зрение мое, как и мое сознание, полностью сосредоточилось на этом кусочке фольги, ибо та боль в груди, больше уже не заигрывая со мной, вдруг раздулась, развернулась, как аккордеон, и я упал, сильно ударившись головой об пол. Я еще слышал, как по полу со звоном покатилась моя чайная чашка, как меня окликают чьи-то голоса, а потом громче всех прозвучал резкий голос Бен, которая требовала: Вызовите «Скорую помощь»! Скорей! У мистера Стрейтли сердечный приступ.

Я всегда надеялся, что мои последние в жизни слова будут исполнены некоего глубокого смысла. Возможно, я изреку что-нибудь из классики. «Morior invictus»[45], например. Или лучше «Melita, domi adsum»[46]? Но подобная перспектива всегда казалась мне такой успокоительно далекой; я был уверен, что у меня еще более чем достаточно времени, чтобы как следует спланировать свой уход. И вот я сейчас лежал на паркетном полу, пахнущем полиролью, меловой пылью и ножным потом, и чувствовал всего лишь слабое раздражение из-за того, что моими последними словами, похоже, оказалось какое-то жалкое богохульство.

Откуда-то сзади до меня донесся голос мисс Тиг, заведующей кафедрой французского языка. Странно, но голос ее звучал как-то слишком громко и тревожно. Мне всегда нравилась Китти Тиг, женщина в высшей степени разумная и практичная, на долю которой выпало немало жизненных испытаний. Потом голос Китти заглушил топот бегущих ног, последовал новый взрыв какой-то непонятной активности, и я почувствовал у себя на лбу чью-то ласковую руку.

– Держитесь, Рой, – сказала Китти Тиг. – Вы просто на минуточку потеряли сознание, но теперь все будет хорошо, вы поправитесь.

– Эрик, – пробормотал я. – Найдите Эрика.

И меня поглотила непроглядная тьма.

Глава вторая

11 сентября 2006 года

Наконец-то. А я все думала, сколько он выдержит, испытав такой стресс. Впрочем, ничего страшного, похоже, не случилось – обыкновенная паническая атака, только и всего, – так что, когда прибыла «Скорая помощь», он уже практически пришел в себя.

Врач велел отвезти его в больницу, чтобы сделать кое-какие необходимые анализы, и сказал, что теперь ему необходимо неделю отдохнуть и постараться ни о чем не думать, ни в коем случае не суетиться и не пить крепкий кофе. Кроме того, он был намерен внести кое-какие изменения в список тех лекарств, которые были прописаны Стрейтли раньше. А я попросила одну девочку из шестого класса – не Бенедикту Уайлд – раз в день навещать больного, приносить ему продукты, готовить чай и вообще постараться, чтобы он даже не помышлял о том, чтобы вернуться в школу, пока не минует кризисный период. Короче, эта ученица – ее зовут Эмма Викс – получила от меня самые строгие указания относительно того, что за мистером Стрейтли необходимо присматривать и немедленно сообщать мне, если что-то вызовет ее опасения. Она с энтузиазмом взялась за дело, – и не в последнюю очередь потому, что знает: это ей зачтется, когда ее кандидатуру будут рассматривать среди других претендентов на Золотую медаль герцога Эдинбургского[47].

Перед началом занятий я все-таки забежала к Стрейтли, чтобы узнать, как он себя чувствует, и обнаружила, что он уже встал и прямо в пижаме слушает радио и одновременно читает «Молбри Икземинер».

– Скажите, мистер Стрейтли, – строго спросила я, – вы хоть когда-нибудь делаете то, что вам велел врач?

– Крайне редко, госпожа директор.

Я только улыбнулась и стала готовить ему чай. Чай у него на кухне оказался декафеинизированный, что уже хорошо. И все же мне показалось, что старик выглядит странно напряженным и бледным. Он принял у меня чашку с чаем, проявив при этом крайне мало энтузиазма; да и руки у него так дрожали, что чашка на блюдце позвякивала.

– Как вы себя чувствуете?

– Cedere nescio, что означает: «сдаваться не в моем характере», – бодро ответил он. – А у вас, случайно, нет с собой пакетика печенья «Дайджестив Бисквитс»? Они улучшают пищеварение. Если есть, то я ваш навеки.

Я сурово на него глянула:

– Никакого печенья, мистер Стрейтли! Вы же прекрасно помните, что сказал врач. Так что сейчас вы допьете чай и сразу же ляжете в постель, а я останусь здесь, чтобы убедиться, что вы действительно легли.

Стрейтли внимательно, чуть прищурившись, посмотрел на меня и заявил:

– Хорошо, я лягу, если вы расскажете мне вашу историю до конца. Вы поговорили с вашей дочерью? Удалось ли вам узнать, куда на самом деле исчез ваш брат? И каким образом его исчезновение могло быть связано с «Сент-Освальдз»?

Ох уж этот его взгляд! Ей-богу, он меня и веселит, и как-то внутренне согревает. Это взгляд мужчины, которому что-то очень нужно. А я неплохо умею понимать подобные мужские взгляды: мне пришлось этому научиться, как только я начала строить свою карьеру. Женщины, которые открыто говорят о своих личных упованиях и потребностях, обычно преуспевают значительно реже. Согласно моему опыту, женщине для успешного продвижения вверх необходим определенный уровень хитрости, вероломства. А также умение любого мужчину обвести вокруг пальца, заставить его думать, что те идеи, которыми ты с ним поделилась, это исключительно его собственные идеи, а ты в подтверждении своего авторства не нуждаешься и никак на него не претендуешь.

Мужчины вообще на удивление хрупки. Это можно заметить уже и по нашим ученикам: стоит им получить низкую оценку по французскому, как они перестают работать и начинают делать вид, что им все безразлично, ибо предпочитают, чтобы их считали обыкновенными лентяями, но ни в коем случае не посредственностями. Взрослые мужчины практически ничем от этих мальчишек не отличаются. Им необходимо постоянно слышать комплименты в свой адрес. Классический пример – небезызвестный Джонни Харрингтон. А ведь кто-то мог бы подумать, что, став директором Сент-Освальдз, он сумеет обойтись и без этих бесконечных похвал. Однако добрая половина моих обязанностей в качестве его правой руки заключалась в том, чтобы постоянно подтверждать, что он отлично со всем справляется, хотя, если честно, по большей части со всем справлялась я сама.

Школа «Король Генрих» оказалась для меня отличной тренировочной площадкой под руководством Керри Маклауд. Под ее броской внешностью скрывался быстрый и гибкий ум. Она начала работать на кафедре английского языка еще в те времена, когда драматургию воспринимали как некое приятное дополнение, как незначительную добавку к серьезному классическому образованию. А потому, будучи младшим преподавателем, Керри вела занятия только на низшей, «младшей», ступени каждого класса, и на нее возлагались только те общественные обязанности, которые заведующий кафедрой считал не слишком важными. Но со временем ее влияние значительно возросло. Она организовала школьный театр. Она водила и возила детей по театрам. Она внушала своим ученикам мечты о карьере актера или режиссера. И в итоге Керри обрела признание: один из ее учеников, Сэм Ноубл, стал широко известен благодаря своему участию в популярном телешоу; другой ее ученик, переехав в Америку, стал режиссером нескольких знаменитых сериалов. И вдруг о школе «Король Генрих» заговорили как о кузнице творческих личностей. Это, разумеется, было некоторым преувеличением, но Керри с удовольствием позволила членам своей кафедры – а заодно и всей школе – собрать урожай успеха, выпавшего на долю ее питомцев. В 1968 году заведующий кафедрой английского языка, доктор Фаулстоун, был награжден МВЕ[48], а также получил почетную степень в области театрального искусства в Университете Шеффилда, и уже на следующий год Керри Маклауд наконец-то обрела в школе и должность преподавателя, и соответствующие права.

Результатом этого стало появление ее Маленького Театра. Сперва-то он размещался в старой школьной столовой, ставшей не нужной после строительства нового кафетерия. Теперь у театра имеется вполне приличного размера сцена, зал на несколько сотен мест (сиденья обиты бархатом), четыре гардеробные, два туалета, отдельное помещение для репетиций, роскошный витражный потолок в виде купола и довольно большая кладовая для хранения костюмов и реквизита. Оплаченный фондом Сэма Ноубла, Маленький Театр был официально открыт Маргарет Тэтчер зимой 1970 года, когда в ее адрес непрерывно поступали протесты от государственного сектора по поводу неизбежного прекращения раздачи бесплатного молока. Для Керри это стало началом ее золотого века в школе «Король Генрих». Маленький Театр стал ее новым официальным владением, и с тех пор она медленно, но уверенно расширяла свои владения, создавая собственную империю.

– Хотя победа моя была не так уж и велика, – рассказывала она мне в учительской. – Но для женщины получить в свое полное распоряжение достаточно просторное помещение – и главное, в таком месте, которое создано, чтобы служить мужчинам, – это весьма существенное достижение. У меня даже имелся свой собственный и очень красивый стеклянный купол, которым я могла сколько угодно любоваться. – Она пожала плечами. – А вот дамской комнаты в школе по-прежнему не было. У директора был личный туалет, а вот учителям-женщинам каждый раз приходилось просить у школьного секретаря ключ от неработающего мужского сортира, ибо все мужчины в школе были абсолютно уверены, что быть женщиной – это некая ущербность или даже недееспособность.

А я сразу вспомнила о том туалете для мальчиков в Верхнем коридоре, о плюющейся красным раковине и о странном мальчике со значком префекта. С тех пор прошло уже недели две, но больше ничего необычного в школе со мной не случалось. Ту одежду, что была на мне в самый первый день – новый брючный костюм и шелковую блузку, – я засунула в заднюю часть гардероба и заменила скромными трикотажными «двойками» и юбками в полном соответствии с указаниями доктора Синклера.

Кстати, Доминику я не стала рассказывать о той стычке с Филипом Синклером. Его крайне неодобрительное отношение к «Королю Генриху» и без того уже стало источником возникшего между нами напряжения, а мне вовсе не хотелось давать ему лишний повод для язвительных комментариев. Не рассказала я ему и о том мальчике со значком префекта, а также о своем посещении мужского туалета в Верхнем коридоре. Вместо этого я изо всех сил старалась найти в моей новой школьной жизни что-то смешное, анекдотическое, чтобы повеселить и Доминика, и Эмили, – например, как Скунс ошибочно принял меня за мальчика, а также кое-что из тех историй, которые поведала мне Керри во время больших перемен. Мне казалось, что если мне удастся заставить Доминика поверить, что я постепенно приживаюсь в «Короле Генрихе», он несколько смягчит свое отношение к этой школе.

Только ничего у меня не получилось.

– Там нездоровая атмосфера, – упрямо твердил Доминик. – Да и вообще ни к чему тебе работать в бывшей школе Конрада. Это неизбежно будет вызывать у тебя всякие печальные воспоминания.

– Да нет, что ты! – Я, конечно же, лгала, зная, что, если все ему расскажу, он еще больше станет беспокоиться. Доминику всегда хотелось меня защищать, все равно от чего. Я была значительно моложе, и ему порой казалось, что я все еще ребенок. Для него не имело значения, что у меня уже есть собственный ребенок, как не имело значения и то, что я сумела выжить, хотя мне пришлось весьма нелегко. Он продолжал считать меня хрупкой и беззащитной, а я вовсе такой не была – во всяком случае, не была настолько уязвимой, как ему казалось. Да и те воспоминания не были на самом деле такими уж печальными. Просто я чувствовала, что там, в «Короле Генрихе», есть именно то, что мне нужно, чтобы наконец дать Конраду покой. Вот только сумею ли я это найти?

Доминика, однако, мои доводы совершенно не убеждали. Он не скрывал, что считает мой выбор места работы неправильным, и к концу моей второй недели в «Короле Генрихе» его неодобрение стало настолько агрессивным, что начало меня тяготить. Сколько бы я ни старалась рассказывать о своей новой работе весело и легко, он всегда вопреки собственному добродушию выискивал в моих рассказах нечто негативное. Иной раз, войдя в дом, я слышала, как он с кем-то тихо разговаривает по телефону, но при виде меня сразу же меняет тон и начинает говорить громко и весело. Я знала, конечно, что у него очень близкие отношения с родителями и сестрами. С сестрами он разговаривал по телефону особенно часто. Но мне было интересно одно: что именно рассказывает им он о наших семейных проблемах. А тут еще вдобавок ко всему Эмили завела себе нового воображаемого дружка, которого упорно продолжала называть Конрад.

Конрад хочет на завтрак оладьи. Конрад не любит брокколи. Не мешай, мы с Конрадом играем у меня в комнате в куклы. Просто у нее сейчас такой период, уговаривала я себя. У многих детей появляются воображаемые друзья, и причины для этого могут быть самыми различными и вполне безобидными. Но вряд ли стоит говорить, что Доминик, разумеется, и в этом тоже винил мою новую работу. Поведение Эмили, твердил он, – это классический крик о помощи ребенка, которому явно недостает внимания.

– Она сейчас в таком возрасте, когда ей абсолютно необходима стабильность, – заявил он как-то раз, когда я особенно поздно вернулась домой. – И мне очень не нравится, что девочка так много времени проводит в одиночестве. Вспомни ту картинку, которую она нарисовала в школе. А теперь еще этот Конрад появился…

– В той картинке не было ничего особенного, Дом.

– Но я же видел, как сильно она тебя напугала.

– Нисколько она меня не напугала. Я просто очень удивилась, только и всего. По-моему, это означает лишь одно: нам нужно быть осторожней, когда мы ведем разговоры в ее присутствии. Именно поэтому я и перестала водить ее в гости к моим родителям, которые об осторожности и не думают. Именно у них она, должно быть, и подцепила имя «Конрад». И потом, у многих детей есть воображаемые друзья. В этом ничего необычного нет.

Доминик с сомнением посмотрел на меня:

– Ты стала другой с тех пор, как начала там работать. Отдалилась от нас. Совсем не спишь. Чем-то все время озабочена. Ложишься каждую ночь не раньше трех.

– Во-первых, ты явно преувеличиваешь, Дом. А во-вторых, я же должна подготовиться к урокам, написать планы.

– По-моему, ты говорила, что планы уроков имеются на кафедре.

– Имеются, но… – Я умолкла, вдруг почувствовав раздражение. – Доминик, как ты не понимаешь! Ведь французский – для меня не основной предмет. И мне приходится заранее читать и прорабатывать подготовленные кем-то тексты. Должна же я знать, как мне их использовать в классе. Я не могу просто прийти на урок и начать тему, откуда вздумается, как это делаешь ты.

– Я же всего лишь «саннибэнкер», не так ли? Самый обыкновенный ворчун, вооруженный мастихином.

– Я же совсем не это имела в виду!

Он отвернулся.

– Вот так это обычно и начинается, – сказал он с горечью, и его тринидадский акцент – который большую часть времени дремлет и лишь иногда выныривает на поверхность, если Дом чем-то расстроен или возбужден, – вдруг стал слышен на редкость отчетливо. – Побудешь среди этих ублюдков в докторских мантиях и с оксфордскими дипломами в загашнике и очень скоро начнешь чувствовать себя там как дома!

– Ну что за чушь! – возмутилась я. – Я вовсе не собираюсь меняться.

– Правда? – Доминик снова повернулся ко мне, и в его темных глазах вспыхнул гнев. – То-то после первого же дня в этой школе ты перестала носить свой брючный костюм. Наверняка кто-то из этих старых снобов сказал тебе, что у них такое не носят!

Я почувствовала, как к щекам моим прилила жаркая кровь.

– Я просто пытаюсь как-то приспособиться к их обычаям, Дом.

Он рассмеялся, но смех его звучал вовсе не зло.

– Ты же просто сама себя уговариваешь, – сказал он. – А на самом деле изо всех сил стараешься стать там невидимкой. Надеешься, что если будешь следовать их правилам и подчиняться их требованиям, они все-таки когда-нибудь тебя примут? Ну, так послушайся моего совета, Бекс, ибо кое-кто из нас уже успел получить этот урок и дорого за него заплатил. Колышек с квадратным сечением просто так в круглое отверстие ни за что не вобьешь.

Той ночью, пока Доминик спал рядом со мной, я все обдумывала эти его слова. По крайней мере, он прав в одном: колышек с квадратным сечением просто так в круглое отверстие не вобьешь. И Керри – живое тому доказательство, хотя она-то за минувшие двадцать с лишним лет давно уже выплатила этой школе все свои долги. А мне, такой молодой, нечего и надеяться, что я сумею как-то изменить форму существования «Короля Генриха». И, скажите на милость, какие улики, связанные с исчезновением моего брата, я рассчитываю там обнаружить после стольких-то лет?

Уснуть мне так и не удалось, и в итоге часа в два я встала, спустилась на кухню и заварила себе травяной чай. В доме царила тишина; даже из водопроводных труб не доносилось ни звука. Я присела на диван, держа в руках кружку с чаем. Сквозь жалюзи на диван падал серебристый свет уличного фонаря, стоявшего напротив наших окон. Я до сих пор помню, как в этом серебристом свете плясали и покачивались темные силуэты деревьев; помню тепло той кружки. А потом я, наверно, ненадолго уснула и проснулась, потому что замерзла, и следующее, что сохранилось в моей памяти, это трава у меня под ногами. Значит, я вышла из дома во сне? Как лунатик? Босыми ногами я чувствовала, какая эта трава холодная и влажная. Затем, оглянувшись через плечо, я увидела открытую кухонную дверь и золотистый свет, широкой полосой падавший из этой двери. Но я знала, что двери в доме Доминика выкрашены белой краской, а эта дверь оказалась почему-то ядовито-зеленой, и я догадалась, что это вовсе не дом Доминика, а какая-то странная раскрашенная декорация, за которой скрывается некое ужасное понимание: нечто, однажды увиденное, забыть невозможно.

И тут прямо у меня под ногами послышался некий зловещий звук – словно нечто огромное мчалось по туннелю, приближаясь ко мне. Оказалось, в траве возле моих ступней находится вентиляционное отверстие с решеткой, и оттуда вверх бьет такая сильная струя воздуха, что у меня раздувается подол ночной рубашки. Казалось, еще мгновение – и я взлечу, как китайский фонарик с зажженной свечой внутри. Тем временем золотистый свет за той зловещей зеленой дверью померк, и ко мне по ярко-зеленой траве стала подползать тень какого-то высокого, очень высокого человека. И я услышала голос: Я знаю, где ты. Ты от меня не спрячешься, Бекс.

И хуже всего было то, что этот ужасный голос принадлежал не какому-то чудовищу, но, несомненно, был голосом моего брата Конрада! В общем, когда я очнулась, было уже светло, и дверь кухни оказалась распахнутой настежь, и между пальцами ног у меня застряла трава, а на щеках были высохшие дорожки соленых слез.

Глава третья

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 25 апреля 1989 года

Мне всегда бывает смешно, когда в каком-нибудь фильме герой с громким криком просыпается после ночного кошмара и тут же садится прямо, как штырь, словно кто-то сунул ему за ворот пижамы кубик льда. Мои же кошмары всегда сопровождаются безмолвием; они удушающе тяжелы, как песок, и после них я просыпаюсь во тьме, скованная неким ужасным параличом, так что не в силах даже глаза открыть или пошевелиться, и меня охватывает понимание – нет, уверенность! – что на этот раз конца кошмару не будет, не будет никакого пробуждения, я больше не увижу наш мир и навеки останусь тут, в темноте, с ним, с тем безжалостным, от которого невозможно спастись…

Мой врач говорит, что подобные вещи, называемые сонным параличом, обычно длятся всего несколько секунд. К сожалению, эта информация, полученная уже после всего, абсолютно ничего не меняет. И тот кошмарный случай я помню очень хорошо, хотя все это и было очень давно. Тогда я впервые – и вообще единственный раз в жизни – по-настоящему ходила во сне, но поняла, что это действительно произошло, только благодаря распахнутой кухонной двери и моим босым ногам, перепачканным землей и травой. Я совершенно не помню, как встала, как вышла в сад, как снова вернулась в дом. Да и видения мои – та зеленая дверь и голос Конрада, доносившийся словно из-под земли, – уже расплывались, теряя связность. А все остальное уже исчезло из памяти, словно втянутое в некое сливное отверстие – кошмарную дыру, что притягивала меня и одновременно страшила с раннего детства.

Окончательно проснувшись, я первым делом посмотрела на часы: они показывали четверть шестого, так что я быстренько приняла душ и неслышно проскользнула обратно в спальню. Доминик еще спал, и я голышом улеглась рядом, укрывшись простыней. Он что-то пробормотал, не просыпаясь – он вообще часто разговаривал во сне, – и сонной тяжелой рукой обнял меня за плечи. Я прижалась к нему всем телом, вдыхая его ночной, терпкий запах. Я даже не надеялась, что сумею заснуть, но, видимо, вырубилась довольно быстро и проснулась только в семь часов под звон будильника на прикроватном столике. Чувствовала я себя, как это ни удивительно, хорошо отдохнувшей. Сквозь жалюзи просвечивало яркое солнце, и мне вдруг стало весело. Я поцеловала Доминика в губы – он был все еще очень сонный – и пошла в гардеробную. Постояв у вешалки с той одеждой, которую я обычно носила на работу, я задумчиво изучила свой практически не надеванный брючный костюм, затем бледно-голубую «двойку» и юбку в тон, отодвинула все это, вытащила из самых дальних глубин гардеробной совсем другую одежду и быстренько в нее облачилась, на прощанье сказав Доминику:

– Ну все, мне пора. Убедись, пожалуйста, чтобы Эмили непременно позавтракала, о’кей?

Дом приоткрыл сперва один глаз, потом оба, а потом удивленно спросил:

– Ты что, собираешься идти в таком виде?

Я улыбнулась:

– Понимаешь, Дом, ты был абсолютно прав: даже смысла не имеет вбивать колышек с квадратным сечением в круглое отверстие. Я сделала все, что в моих силах, пытаясь следовать их правилам, но что-то очень устала от этих попыток.

Я моментально почистила зубы, причесалась, подхватила свой красный атташе-кейс и поехала в школу на своем маленьком синем «Мини». Я знала, что Скунс и доктор Синклер всегда приходят туда очень рано: Скунс – чтобы воспользоваться машиной «Банда» до того, как заявятся остальные преподаватели, а Синклер – чтобы спокойно выпить кофе и почитать газеты до начала Ассамблеи. Большинство учителей приходили позднее, а мальчики и подавно переступали порог школы никак не раньше восьми. Таким образом, когда я без двадцати восемь влетела в помещение кафедры с пакетом из химчистки, то с трудом подавила торжествующую улыбку, ибо при виде меня Скунс и Синклер просто рты от удивления разинули: я предстала перед ними в алой мини-юбке, черном свитере и сапогах-ботфортах на высоком каблуке.

– Доктор Синклер, – все-таки улыбнулась я, – я много думала над тем, что вы мне сказали в мой самый первый рабочий день относительно школьного дресс-кода.

Лицо Синклера было бледным и холодным, как мрамор. А физиономия Скунса более всего напоминала кусок розовой ветчины. Я снова улыбнулась и показала им пакет из химчистки.

– Сегодня я, как видите, надела юбку. Но если вам покажется, что было бы предпочтительнее несколько осовременить здешний дресс-код, то у меня с собой и брючный костюм имеется.

Возникла пауза. Скунс и Синклер смотрели на меня, словно лишившись дара речи, – Скунс с выражением ужаса на лице, а Синклер с тихим изумлением. Я тоже молчала, с легкостью выдерживая их взгляды: я всегда хорошо играла в покер.

Правда, на мгновенье мне показалось, что Синклер понял, что я блефую: в его глазах помимо удивления явно таился смех. Да нет, я могла бы в этом поклясться!

Затем он слегка кивнул и спокойно сказал:

– Лучше вам надеть брюки, мисс Прайс. Вы можете воспользоваться для этого моим кабинетом.

Глава четвертая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 25 апреля 1989 года

Это была, конечно, самая маленькая из моих побед. Однако она была очень важна, ибо мне удалось обнаружить в их патриархальном фасаде некую щель. Это была не совсем дверь, в которую можно пройти, но все же определенно слабое место.

Я никогда не понимала, почему мужчины считают нас «слабым полом». Женщины даже сделаны прочнее; они изначально заточены на выносливость и способны терпеть даже сильную боль. Если бы мужчинам пришлось терпеть хотя бы половину того, что регулярно терпят женщины – менструации, роды, гормональные всплески, неприятности климакса, я уж не говорю о повседневных издевательствах и насмешках, о бесконечных освистываниях и замалчивании, – они бы не выдержали и ударились в слезы. Мужчин, как это ни удивительно, вообще легко сломать. Возможно, потому, что им самой судьбой предначертано гораздо меньше испытаний, чем женщинам. Мужчины (в том числе и мальчики) в «Короле Генрихе» каждый день пользовались теми привилегиями, что дарованы им щедрой традицией. Никому из них даже в голову не приходило усомниться в том, что они имеют полное право проходить сквозь эти священные врата. Я же была вынуждена прорубать себе тропу по камням и под стрелами неприятельского войска. Да мне, по сути дела, приходилось настоящую войну вести ради каждого крошечного шажка вперед. И все-таки это была первая из моих побед – пусть маленькая, но значительная. Я с открытым забралом выступила против доктора Синклера, и он оказался не страшным и злым великаном, а всего лишь большой ветряной мельницей.

Далее я все утро находилась в теплом тумане победы. Казалось, будто пережитый мною ночью кошмар выпустил на волю некую силу, таившуюся у меня в душе. Ученики класса 4H были явно настроены похулиганить, но я восстановила порядок и глазом не моргнув. А когда на большой перемене Хиггс отпустил несколько непристойное замечание в мой адрес, я прихлопнула его буквально как муху. Затем мы столкнулись со Скунсом на узкой лестнице, ведущей в помещение кафедры, и именно он первым посторонился, давая мне пройти; мало того, он прямо-таки весь расплющился, прижавшись к стене. Это была еще одна маленькая победа, наполнившая меня надеждой и уверенностью.

– А сегодня вы куда веселей выглядите, – заметила Керри, когда я во время большой перемены подсела к ней в учительской.

– У меня и настроение отличное, – согласилась я с улыбкой и рассказала ей, как утром дала бой Скунсу и Синклеру.

Керри, заядлая курильщица, хрипло расхохоталась и сказала:

– Я же говорила вам, что Синклер – просто душка. А Скунс и хотел бы стать Синклером, да не выходит – так помощнику вампира кажется, что если он однажды как следует выслужится, то тоже станет бессмертным. А вы просто молодец! Удержали все свои рубежи, и, по-моему, отныне вам многие проблемы здесь покажутся куда более простыми и легкими.

Я снова улыбнулась:

– Теперь мне только Доминика осталось убедить в моем могуществе.

– Это что, тот самый парень?

Я кивнула и пояснила:

– Дело в том, что он в частные школы не верит. Думает, что я в итоге стану такой же, как Скунс: старой летучей мышью в пыльной мантии. – И я рассказала Керри, с каким неодобрением Доминик воспринял мой переход на работу в «Короля Генриха», а также о его неослабевающей надежде на то, что я под конец летнего триместра из этой школы все-таки уйду. – Я знаю, что ему просто хочется защитить меня от любых обид, – сказала я. – А еще отчасти потому, что он существенно меня старше. Но вообще-то я и сама способна с врагом сразиться. И, по-моему, сегодняшний день это доказал.

– Господи, вы так об этом говорите, словно вынуждены сражаться одновременно на двух фронтах, – усмехнулась Керри. – Однако, если этот ваш Доминик – действительно хороший парень…

– Очень хороший! – с чувством воскликнула я. – Правда-правда!

Но еще произнося эти слова, я вдруг почувствовала странную неуверенность. И впервые за весь день вспомнила свой сон – ту зеленую дверь, жуткий голос, доносившийся из-под решетки вентиляционной шахты, и ощущение, что дома Доминика на самом деле не существует, что это всего лишь нарисованная и раскрашенная декорация.

А что, если ему нравится, когда я проявляю слабость? – вдруг подумала я. Нравится чувствовать мою от него зависимость? Что, если единственной – или главной – причиной того, почему он вообще мной заинтересовался, было его желание непременно кого-то спасти? В книгах полно историй о рыцарях, которые ищут юных дев, которых непременно нужно спасать, но ни в одной из этих историй никогда не поднимается вопрос о том, хочет ли сама девушка, чтобы ее спасали, нужно ли это ей. Девушка всегда изображается благодарной и послушной. А рыцарь храбрым – ведь его дело сражаться, – и она должна стать его вознаграждением. Но что, если девушка предпочтет сама сразиться с драконом? Так сказать, своими собственными силами? Как же тогда быть храброму рыцарю? Ведь если он ни одного дракона не убьет, так мы и не поймем, что он действительно рыцарь.

Глава пятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 12 сентября 2006 года

Отличный вопрос, миссис Бакфаст. Он вполне применим и к нашим Мастерам, преподавателям «Сент-Освальдз». Ибо мы, по сути дела, – это некий не слишком значительный, но важный для нас самих образ, с помощью которого мы представляем себя окружающему миру. Он включает и наши строгие костюмы, и наши академические мантии, и наши награды и почести. В общем, наши местоимения, сказала бы Бен. А собственно, кто мы безо всего этого? Если я в данный момент не веду урок латыни, можно ли сразу сказать обо мне, что я учитель? И, кстати, много ли времени потребуется, чтобы то место, которое я занимаю в «Сент-Освальдз», перестало существовать, когда перестану существовать я сам?

Я начинаю понимать, что даже в молодости Ла Бакфаст была особой чрезвычайно энергичной, просто огонь. Много бы я дал, чтобы посмотреть, как она предстала тогда перед Скунсом и Синклером в своей красной мини-юбке. Становится мне понятно также, почему Эрик каждый раз замолкал, а лицо его наливалось кровью и становилось похожим на соленый окорок, стоило нам в разговоре коснуться его новой коллеги. Непредсказуемая, переменчивая, умная, да к тому же – а это для Эрика было хуже всего – женского пола, Ла Бакфаст, должно быть, воплощала в себе все то, что он находил абсолютно нетерпимым.

Подозреваю, что, окажись я на его месте, я бы наслаждался ее выходками и ее разрушительным влиянием, но мы с Эриком никогда не сходились во взглядах на вопрос ниспровержения власти. Таким Твидовым Пиджакам, как я, в общем, свойственна лояльность, но им обычно не хватает амбиций; а у Эрика амбиций всегда хватало, он стремился стать настоящим Офисным Костюмом, но ему, как и уже упомянутому мною ученику вампира, никогда не удавалось добиться, чтобы его приняли в члены братства – максимум в посвященные. «Сент-Освальдз» оказался к нему более благосклонен, и прежде всего потому – я говорю это с самой искренней лояльностью и любовью, – что никогда не был действительно первоклассным учебным заведением. Уж я-то имею полное право так говорить, хотя никогда бы не позволил аутсайдеру так отзываться о моей школе. И то, что Ла Бакфаст в итоге стала директором именно в «Сент-Освальдз», а не в «Короле Генрихе», как раз и свидетельствует об имеющихся между ними различиях. Не то чтобы у меня возникали какие-то сомнения в способностях и энергичности Ла Бакфаст, а также в ее умении многое предвидеть; просто дело в том, что ей было бы куда труднее отыскать путь к вершине, работая в «Короле Генрихе» и пытаясь пробраться между скопившимися там пластами старинных денежных средств, старинных традиций и старинного академического превосходства. А впрочем, я уже начинаю думать, что эта женщина способна на все. И пока я со все возрастающими нетерпением и тоской жду вердикта своего врача, поддерживают меня только ее визиты. Да, ее визиты и то окно в прошлое, которое распахивают передо мной ее рассказы – мне ведь и самому все чаще хочется отворить это окно.

– Не льстите себе, – говорит она, остужая мое чрезмерное беспокойство насчет моих «пропавших» уроков, насчет моих нынешних учеников, насчет «Броди Бойз», но более всего той ситуации, что может сложиться в связи со строительством Дома Гундерсона. – Незаменимых нет. Сосредоточьтесь на своем выздоровлении, Рой, и позвольте школе «Сент-Освальдз» самой о себе позаботиться.

Я прекрасно все понимаю, возражаю я, но я пропустил максимум полдюжины дней за более чем тридцать пять лет работы в этой школе, и почти все эти дни пришлись на последнюю неделю. Да мало ли какие злодейства могли за это время случиться у меня на Колокольне? В мой класс могли снова втащить те ужасные новые столы с пластиковым покрытием; мои, разумеется, уже засохшие, растения заменили совсем другими, хотя и живыми; на уроках меня подменяет Береговая Сирена или, хуже того, доктор Дивайн…

Он, кстати, вчера ко мне заходил. И я, надо сказать, был весьма удивлен, хотя в последние месяцы отношения у нас не столь холодные, как прежде. Но мне никогда и в голову не приходило, что Зелен-Виноград, он же доктор Дивайн, способен навестить отсутствующего на работе коллегу. Ему скорее свойственно воспользоваться моей временной нетрудоспособностью и прибрать к рукам мой кабинет. И вообще доктор Дивайн давно уже ведет кампанию за удаление латыни из школьного расписания, и нас на короткое время объединила лишь наша с ним общая неприязнь к директору Харрингтону, объявившемуся у нас в прошлом году и вскоре исчезнувшему. А теперь Дивайн опять стал прежним: – колючим, официальным словом, настоящим Офисным Костюмом. Ах, да ладно. Времена меняются. Tempora mutantur… Ну и так далее.

А ко мне Дивайн заглянул по пути с работы домой, потому что в руках у него по-прежнему был его знаменитый портфель. Он, как всегда, в высшей степени кратко и не без язвительности со мной поздоровался:

– Ну что, Стрейтли, вы еще живы?

Я чуть приподнял бровь, изображая удивление:

– По всей очевидности.

Он несколько раз прерывисто фыркнул, что в его, так сказать, назальном репертуаре обычно означает неодобрение.

– Перетрудились, наверное? То-то мне казалось, что вы в последнее время выглядели каким-то изможденным. Но если вы и впредь будете настаивать на единоличном руководстве кафедрой, одновременно предпринимая попытки удержать неумолимый вал прогресса…

– Это чисто медицинская предосторожность, – прервал его я. – Через день-два я снова буду на своем рабочем месте.

Он снова презрительно фыркнул.

– Ну вы очень-то назад не рвитесь. Вы ведь все-таки уже немолоды, знаете ли. И силы у вас не те, что когда-то.

– Я знаю, что вы плохой математик, Дивайн. А впрочем, все мы уже немолоды. – Черт бы его побрал, этого типа! Он ведь совсем немного меня моложе. Однако тот факт, что по уик-эндам он все еще порой играет в бадминтон (да и жена у него относительно молодая), похоже, внушил ему мысль, что по сравнению со мной он почти юноша. – Кстати, кто там меня замещает? – сердито поинтересовался я. – Только не говорите, что именно вам пришлось для разнообразия немного возобновить педагогическую практику.

Дивайн опять задергал носом, захрюкал и наконец сказал, невольно повторив слова Ла Бакфаст:

– Не льстите себе, Стрейтли. Занятия в школе не только не остановятся из-за того, что несколько классов пропустят уроки латыни, но и ученики этого попросту не заметят. На самом деле они, пожалуй, даже обрадуются, ибо у них появится дополнительное свободное время, которое можно с пользой потратить на что-то другое.

– На что-то другое?

– Ну если в школе нет других преподавателей классических языков…

– Но я же послал туда план уроков на целую неделю! И рассчитывал, что тот, кто будет меня замещать, моими планами воспользуется. И нечего протаскивать на мои уроки дополнительные занятия французским или немецким! Ясно вам, Дивайн?

Он скорчил рожу.

– И вечно вы драматизируете, Стрейтли. Вам, наверное, и в голову прийти не могло, что ваши коллеги способны просто о вас беспокоиться?

– Какие еще коллеги?

– Да любые! – И нос Дивайна слегка порозовел. – Вы ведь один из самых старых сотрудников нашего коллектива. И, естественно, ваши коллеги не могут не испытывать беспокойства, когда вы вдруг заболели.

Я улыбнулся:

– Я и не знал, что вам это небезразлично. Может быть, пройдете, выпьете чашку чая?

Он фыркнул.

– Нет уж, спасибо. Чай я пить не буду, но я подумал, что вас, может быть, немного порадует вот это. – Он вытащил из портфеля и вручил мне коробочку шоколадок «Блэк Мэджик», завернутую в целлофан и перевязанную красным бантом, под которым виднелась его карточка. На ней своим нервным почерком он написал:

Рой,

поправляйтесь скорей.

– Но зачем же вы… Спасибо, доктор Дивайн! – Я был тронут до глубины души.

А он в последний раз прерывисто фыркнул и заявил:

– По-моему, после стольких-то лет можно было бы, наверное, и на имена перейти.

Я был настолько поражен, что чуть не лишился дара речи. Перейти на имена? Я что-то пробормотал в знак согласия, но, если честно, я уж и не помнил, а знал ли я хоть когда-нибудь его настоящее имя – для меня он всегда был и будет Зелен-Виноград.

Итак, во-первых, несомненно, шоколад, а во-вторых, еще и это предложение. Неужели этот идиот и впрямь считает, что я так уж сильно болен? Уж он-то должен бы знать, что сломить меня не так просто?

– Ну хорошо. Пожалуй, я все сказал, и теперь мне пора. – Доктор Дивайн резко повернулся на каблуках и двинулся к выходу. Но затем столь же стремительно вернулся и прибавил с еле заметной улыбкой: – Между прочим, меня зовут Малькольм – на тот случай, если вы как раз над этим только что голову ломали.

И с этими словами он удалился, а я смотрел ему вслед и еще долго видел, как, удаляясь, мелькает над моей пыльной зеленой изгородью его фигура в офисном темно-сером костюме.

Глава шестая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года

Ох уж эти маленькие победы! Из-за них нам кажется, что мы и вовсе неуязвимы. В течение двух последующих дней я ходила по коридорам школы с видом завоевателя. А Скунс тайком следил за мной, словно в любой момент ожидая от меня новой яростной вспышки эмоций. Синклер тоже то и дело косился в мою сторону, но с совсем иным выражением: теперь в его глазах читалось невольное уважение. Распутный Хиггс, холодный Ленорман и даже наши ученики – короче, все представители мужского пола словно перестроились и теперь уверенно движутся к тому, чтобы полностью мою персону одобрить. Никто больше не пытается сорвать у меня урок, никто – по крайней мере, на занятиях – не называет меня «Асда Прайс». А тот блондин со значком префекта и вовсе бесследно исчез, если, конечно, он вообще существовал в действительности. В верхнем туалете для мальчиков я больше ни разу не слышала никаких стуков и хлюпов; раковина и водопроводная труба помалкивали. Даже машина «Банда» вела себя хорошо. В общем, целых два дня я была уверена, что победила.

Но у жизни свои способы низвергать женщин с пьедестала. Я этот урок получила в ближайшую же пятницу, когда мне впервые пришлось присутствовать на Ассамблее в школьной Часовне.

В списке правил, составленных Синклером, ясно говорилось: По пятницам присутствие на Ассамблее в Часовне обязательно для всего персонала. И, разумеется, для всех учеников вне зависимости от религии. До сих пор мне как-то удавалось эти Ассамблеи пропускать, но Синклер теперь следил за мной с особым вниманием, а мне очень хотелось сохранить отвоеванные преимущества. Была, правда, и чисто личная причина, по которой я избегала заходить в Часовню: там был устроен некий мемориал в честь Конрада. Я еще ни разу его не видела, и видеть мне его совсем не хотелось.

Наверное, я была слишком мала, когда его не стало, и оттого не следила за всем, что происходило тогда. Но кое-что я помню очень хорошо; например, как Конрада искали по всему Молбри, как сотни людей с фонариками и собаками прочесывали пустырь, громко окликая моего брата по имени. А еще помню журналистов, которые и ко мне в школу приходили, и к нам домой без конца заявлялись. В основном это были представители желтой прессы. Ни они сами, ни их вопросы меня практически не интересовали, и чаще всего я не обращала на эту суету внимания, укрывшись в своем собственном маленьком мирке. Но, став взрослее, я начала понимать, какое воздействие эта скандальная история оказала на школу «Король Генрих», какая шумиха была поднята в связи с исчезновением моего брата, как неизбежно стали уменьшаться доходы школы. Ведь мой брат исчез именно там. Скорее всего, именно там его кто-то похитил. Подобные события способны бросить тень на любую школу, но для такой дорогой платной школы, как «Король Генрих», всегда страшно гордившейся своим превосходством, это стало поистине ужасным ударом.

Интересно, многие ли родители учеников третьего класса решили забрать из школы своих сыновей после истории с Конрадом Прайсом? В конце концов, в Молбри имелись и другие частные классические школы, и каждая, разумеется, стремилась урвать лишний кусок. Интересно, как долго мрачная тень тех событий затмевала репутацию «Короля Генриха»? Возможно, мемориал в честь Конрада и был создан в надежде как-то сдвинуться с мертвой точки, – как некий акт раскаяния и веры.

Вы, вероятно, видели его, Рой. Он теперь довольно знаменит. Его основу составляет фотографический портрет Конрада, созданный Фрейзером Пайнсом; этот портрет можно найти в любой школьной брошюре. Со временем довольно-таки неприятная история с исчезновением моего брата как бы вознеслась на более высокую ступень. Всевозможные сплетни и спекуляции, сопровождавшие ее, несколько подзабылись, и теперь его гибель превратилась как бы в некую составляющую вполне законного произведения искусства. Короче, в ту пятницу я вошла в Часовню, заняла свое место в дальнем конце длинного ряда учеников и сразу же, увидев прямо перед собой некий витраж, догадалась, что это такое.

Дизайн был незамысловатый: белый голубь, парящий над эмблемой школы «Король Генрих» (геральдическая лилия и роза Тюдоров), и несколько слов, выгравированных на медной табличке:

КОНРАД ПРАЙС

(1957–1971)

«Из сильного вышло сладкое»

Внезапно мою память словно стегнули жгучим бичом. Я, разумеется, знала эту цитату из Библии, хотя и очень давно ее не вспоминала. Только у меня она в основном ассоциировалась со сладким «Золотым сиропом» из зеленой жестянки с изображением льва. Этим сиропом я, завтракая зимними утрами, обычно сдабривала свою овсянку.

И лишь увидев эти слова в Часовне, я наконец вспомнила, как однажды зимним вечером Конрад рассказал мне историю о Самсоне, после чего мне всю ночь снились кошмары. В основе истории была та загадка, которую Самсон предложил филистимлянам: Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое[49]. Загадка, собственно, заключалась в том, что Самсон голыми руками убил льва, а потом, поскольку пчелы устроили внутри львиных останков гнездо, сумел достать оттуда мед.

Кто придумал такую эпитафию? Уж конечно, не мои родители. Что она должна была означать, и почему при виде этих слов я так странно себя почувствовала? На меня обрушилась гигантская волна воспоминаний, казалось бы, совершенно с этими словами не связанных, но жужжавших, точно пчелиный рой. Как ни странно, исходили эти воспоминания из сливного отверстия в раковине, и я тут же вспомнила и свою детскую спальню, и свою полку с игрушками, и свою кроватку с высокими бортиками, и свою любимую ночную рубашку, розовую, с рисунком в виде маленьких синих птичек. А у Конрада были пижамы, черные с желтым кантом. И он часто рассказывал мне перед сном всякие страшные истории. Я вспомнила, как он при этом нарочно освещал свое лицо карманным фонариком, держа его под самым подбородком, и от этого его пухлые щеки казались странно впалыми и пугающими, словно он превратился в упыря.

Я вспомнила, как родители, проводя время с гостями, говорили: Сегодня тебя Конрад спать уложит. Это ведь хорошо, правда? И прибавляли, обращаясь к кому-то другому: Они так чудесно ладят, Конрад так ласков с малышкой.

А потом Конрад как раз и начинал рассказывать мне страшные истории, полные разнообразных чудовищ – огров, демонов, призраков. Будь хорошей девочкой, а то придет Од-Гугги. А шаги, которые ты слышала, это Дверовой, пробиравшийся под землей по краю угольного пласта. И, разумеется, всегда мог появиться мистер Смолфейс, способный просочиться даже в самую узенькую водопроводную трубу и в любой момент выглянуть из унитаза или из раковины, ибо всегда пребывал в поисках пищи. Но все же вечера в обществе Конрада были для меня, должно быть, поистине драгоценными. Я помню, какое возбуждение меня охватывало, когда пора было ложиться спать, и как стучало и трепетало мое сердечко, когда мой старший брат спрашивал: Как сильно ты меня любишь, Бекс? И я кричала: Очень сильно! Вот так! Вот так! – и широко раскидывала руки в стороны.

Увлеченная воспоминаниями, я не сразу заметила, что Эрик Скунс бросает на меня гневные взгляды. Он, конечно, всегда меня недолюбливал, но в тот день я прямо-таки физически ощущала его ненависть. Интересно, с чего бы это? Насколько я знала, религиозным фанатизмом он не отличался. Я заставила себя не смотреть на мемориал и сосредоточиться на проповеди.

Капеллан как раз провозгласил первый гимн: «Когда Рыцарь завоевал свои шпоры», и я уставилась в книгу псалмов, но слова так и плясали у меня перед глазами. Рядом со мной Персиммон и Споуд беззвучно повторяли слова псалма, но по их хитрым физиономиям было нетрудно догадаться, что поют они некую неканоническую, а возможно, и неприличную его версию. Я снова попыталась сосредоточиться, но у меня было такое ощущение, словно на голову мне вот-вот рухнет потолок. И те слова с банки «Золотой сироп» уже успели выпустить на волю пчелиный рой.

Постарайся быть сильной, твердила я себе. Всего и выдержать-то нужно полчаса. Ты это сможешь, если все время будешь смотреть на страницу с гимном, а не на тот цветной витраж. Я попыталась вздохнуть поглубже, но грудь моя была точно свивальником стянута. Больше всего мне хотелось куда-нибудь сесть, но этот чертов псалом, похоже, был бесконечным. Сколько же там строф? – в ужасе подумала я и, невольно подняв глаза, снова посмотрела в сторону витража. И точно под витражом увидела его – в дальнем конце своего ряда. Он был ярко освещен солнцем, и волосы его так и сияли, а в стеклах очков отражалась алая роза Тюдоров…

Да, это был он, тот самый мальчик, которого я видела в свой первый день работы в школе; тот самый блондин со значком префекта. Он смотрел на меня, опутанный паутиной солнечных лучей, просачивавшихся сквозь витраж, посвященный моему брату, и улыбался, словно говоря: Ну, и как же сильно ты меня любишь, Бекс?

И я не выдержала: резким движением прижала ко рту ладонь и выбежала из школьной Часовни как раз в тот момент, когда в позолоченном солнцем воздухе звучали последние строки торжественного гимна.

Глава седьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года

Все это время Эрик Скунс следил за мной и, должно быть, заметил, как сильно меня что-то расстроило. Он нагнал меня уже в переходе, ведущем в главное здание, – здесь по обеим стенам висели памятные таблички с именами тех учеников и учителей школы, что погибли на войне. Переход был буквально залит светом, и казалось, будто находишься в аквариуме. Я остановилась, держась рукой за стену, чтобы немного прийти в себя и успокоиться. От пережитого волнения меня даже подташнивало и сильно кружилась голова.

Никакого мальчика там не было, уговаривала я себя. Не было там никакого мальчика. Но я же ясно его видела! Прямо под витражом, посвященным моему брату…

– Мисс Прайс, что с вами? Вам нехорошо?

Скунс строго смотрел на меня и казался каким-то напряженным и будто озябшим. Или напуганным. В общем, выглядел он как человек, которого заставили разворошить осиное гнездо или дотронуться до умирающего пса. Ничего себе, думала я. Дорого же ему это далось – сперва пойти за мной, а потом еще и сочувствие изобразить. А все, разумеется, во имя долга; долгу Скунс был фанатично верен.

– Ничего страшного, жара, должно быть, так на меня подействовала, – сказала я. – Постою здесь минутку и буду в полном порядке.

Он то ли фыркнул, то ли вздохнул. И я поняла, что его беспокойство вызвано не столько заботой обо мне, сколько – и куда больше – опасениями, что ему, возможно, придется возиться с потерявшей сознание женщиной в узком коридоре как раз в тот момент, когда тысяча мальчиков хлынет туда из Часовни после окончания Ассамблеи.

Скунс нервно откашлялся и предложил:

– Может быть, вам стоит заглянуть в наш медицинский кабинет?

Я покачала головой:

– Нет-нет, у меня уже почти все прошло. – Я снова закрыла глаза, хотя голова у меня больше не кружилась. Я, пожалуй, даже радость испытывала: значит, этот хам испугался! Но чего он боится? Скорее всего, именно моей принадлежности к женскому полу. Я кажусь ему исходно чужеродной в этой «обители истинной мужественности». Из Часовни донесся грохот – это вставали со скамей десятки сотен мальчиков. Пора уходить, подумала я. Еще минута, и они будут здесь. Я прямо-таки чувствовала, как мальчишкам не терпится поскорее оттуда вырваться.

Я открыла глаза, в упор посмотрела на Скунса и с неким затаенным злорадством сказала:

– Понимаете, у меня, должно быть, просто критические дни. Я в это время часто головокружениями страдаю, даже короткие обмороки случаются. И кровотечение всегда очень сильное.

Скунс моментально побагровел. Лицо его стало почти того же пурпурного оттенка, что и чернила в копировальной машине «Банда».

– Давайте я все-таки провожу вас к медсестре, – с трудом выдохнул он и, подхватив меня под локоть, чуть ли не волоком потащил по переходу. Он был буквально охвачен ужасом; его страх был физически ощутим, а рука судорожно вцепилась в мой рукав. Честно говоря, он бы, наверное, и в обморок грохнулся, если б случайно коснулся моей кожи. Я покорно шла за ним, улыбаясь про себя и слыша за спиной приглушенный голос директора, высказывавшего учащимся свои последние напутствия.

Еще мгновение – и из Часовни толпой вырвались мальчики. Как раз в этот момент мы со Скунсом, свернув за угол, оказались в Среднем коридоре, прямо у дверей нашего Маленького Театра.

– Вот. Здесь вы сможете спокойно присесть, – сказал Скунс, ловко нырнув вместе со мной в двери театра, чтобы не оказаться на пути этой громкоголосой лавины. – Садитесь и постарайтесь дышать глубоко и ровно. А я схожу за медсестрой.

– Нет, пожалуйста, не надо никуда ходить! – Я умоляюще на него посмотрела. – Я уверена, что это совершенно излишне, я уже почти пришла в себя.

Скунс, казалось, был сбит с толку; ему явно хотелось как можно скорее оставить меня на попечение какой-нибудь женщины. И во мне с новой силой пробудилось злорадство, только что заставившее меня в присутствии Скунса симулировать обморочное состояние. А вместе со злорадством возникла и некая идея, связанная с теми граффити, которые я не раз видела и на классных досках, и в раздевалках. Мистер Скунс – злобный Доктор Эггман. Мистер Скунс – педофил. В школьном граффити всегда таится загадка. Оно словно пляшет и прыгает вокруг некой истины, которую нельзя высказать вслух.

Я тяжело плюхнулась на одно из зачехленных театральных сидений и страдальческим жестом прижала пальцы к виску. Скунс медлил, стоя в дверях и не сводя глаз с перехода.

Меня окутывал запах театра – смесь опилок, бархата и красок. Свет сквозь витражные окна в купольной крыше падал, точно разноцветные осенние листья, на ряды кресел, обитых красным бархатом, на сцену, на разрисованный противопожарными красками занавес. Все это казалось мне каким-то очень знакомым. Но я никак не могла вспомнить, бывала ли я здесь раньше. Может быть, я побывала в театре как раз в тот день, когда исчез Конрад? Я прямо-таки чувствовала, что некое глубоко похороненное воспоминание только и ждет возможности всплыть на поверхность. Но сколько я ни старалась, мне не удавалось его извлечь; нечто удерживало его в глубине сливного отверстия, не давая выйти на свет.

– Мне все-таки кажется, что медсестра… – начал было Скунс, но я тут же прервала его:

– Нет, медсестру звать совершенно ни к чему. Я просто немного посижу, и все пройдет. Дело в том, что, когда я увидела то окно-витраж…

– Окно? – переспросил Скунс, снова бросив отчаянный взгляд в сторону перехода.

– Ну да, мемориал в честь Конрада Прайса.

Мне показалось, что он вздрогнул.

– Какого Прайса?

– Того мальчика, который исчез, – пояснила я. – Того мальчика, которого здесь убили. Моего брата.

Глава восьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 28 апреля 1989 года

Несмотря на всю мою осторожность, Рой, я все же существо импульсивное. И это, собственно, одна из причин, побудивших меня рассказать вам свою историю. Это также было одной из причин моего желания чуточку «надавить» на Скунса. Не то чтобы я действительно его в чем-то подозревала, но он с самого начала вел себя по отношению ко мне так враждебно, что у меня, естественно, стало возникать желание и его заставить испытывать некий дискомфорт. А в тот момент я была просто не в состоянии этому желанию противиться. То ли на него так подействовало имя «Конрад Прайс», то ли ему была крайне нежелательна наша с ним почти интимная близость, то ли его травмировало мое упоминание о менструации – но мне вдруг показалось, что его сейчас хватит инсульт или инфаркт. Его лицо приобрело лиловатый оттенок – такого цвета бывают тексты на листках, выползающих из недр «Банды», когда в ней кончаются чернила, – да и охватившее его напряжение стало почти болезненным.

– Впрочем, вы-то Конрада никак не могли знать, – сказала я. – Вы ведь тогда здесь еще не преподавали. Не так ли, мистер Скунс?

– Да, я тогда работал в «Сент-Освальдз», – машинально ответил он. – Всего лишь второй год и всего лишь в качестве младшего преподавателя.

Я попыталась представить себе Эрика Скунса в качестве младшего преподавателя и поняла, что просто не в состоянии это сделать. У него, должно быть, с самого детства были и это красное лицо, и эти седые волосы, и эта скованность движений, похожая на твердый корешок какой-то особенно скучной книги. И я никак не могла представить его иным. Подозреваю, что иным он никогда и не был.

– Мне было всего пять лет, когда погиб Конрад, – сказала я, – но после его смерти все в моей жизни переменилось. Да и все на свете словно вдруг перестало быть нормальным. И для меня никогда уже не было таким, как прежде. Кто бы в тот день ни отнял у меня брата, он лишил меня и родителей, и детства. Да и всю мою дальнейшую жизнь искалечил. – Я не сводила со Скунса глаз и продолжала говорить негромко и монотонно: – Мне и до сих пор иногда хочется с ними встретиться. С теми – кем бы они ни были, – кто отнял у нас Конрада. Я бы хотела, глядя им в глаза, рассказать, ЧТО они сделали со мной, с моими родителями, со всеми. Ведь забрать ребенка из мира живых – это все равно что вытащить несущий блок в игре «Дженга». Все сразу теряет стабильность. Все начинает разваливаться. Вот что вы с нами сделали, сказала бы я им. И со мной, и со всеми остальными.

Скунс бледнел прямо на глазах. Пурпурный оттенок у него на щеках поблек, превратившись в какой-то линялый красно-коричневый. Его тусклые глаза, которые всегда казались мне слезящимися, стали какими-то совсем уж мокрыми. Он открыл было рот, видимо, собираясь что-то сказать, однако ни слова вымолвить не смог, и с его губ сорвался лишь полузадушенный стон.

– Вам нехорошо, мистер Скунс? – участливо спросила я. – Вы что-то очень побледнели.

Он опасливо оглянулся, но коридор был пуст. А я подавила торжествующую улыбку, чувствуя себя ребенком, радующимся, что сумел перехитрить здоровенного хулигана, который постоянно его травил. Вдруг выражение лица Скунса совершенно переменилось: теперь на нем было написано невероятное облегчение.

– Мисс Маклауд, – воззвал он дрожащим, как у юного первоклассника, голосом, – боюсь, мисс Прайс требуется ваше внимание; по-моему, она не совсем здорова.

Я услышала знакомый цокот каблучков по паркету, а Эрик Скунс, вновь осмелившись на меня посмотреть, сказал:

– Пожалуй, я лучше оставлю вас на попечение мисс Маклауд. – По-моему, в его голосе послышались ликующие нотки. Хотя, может, мне это просто показалось? – Не беспокойтесь, я присмотрю за вашим классом, мисс Прайс, пока вы в себя приходите.

И с этими словами он удалился, а возле меня возникла Керри со свойственной ей циничной усмешкой. Скунс улепетывал по коридору, словно школьник в последний день триместра, но никакого ощущения победы у меня почему-то не возникло; наоборот, на меня вдруг обрушилась такая мощная волна боли и горя, что я разрыдалась, как ребенок. Впервые с тех пор, как я себя помню, я плакала так, словно сердце мое разбито.

Разумеется, реакция Скунса на мои слова вовсе не обязательно должна была служить неким доказательством его вины. Вы же, Рой, первым скажете, что он всегда страшно неловко себя чувствовал, став невольным свидетелем любой вспышки эмоций. А перспектива возиться с какой-то нервной особой, вздумавшей падать в обморок, а может, и страдающей нервным расстройством, и подавно вызывала у него глубочайшее беспокойство, даже испуг. Однако мое с самого начала возникшее недоверие к Скунсу пробудилось с новой силой, усугубленное его репутацией среди учеников, далеко ему не льстившей. Но мог ли Скунс что-либо знать об исчезновении Конрада? «Сент-Освальдз» и «Король Генрих» традиционно были соперниками. Их спортивные команды соревновались друг с другом и в регби, и в крикет, и в шахматы. Так что вполне вероятно, что Скунс действительно мог в тот день оказаться в «Короле Генрихе». Разумеется, я понимала, что слишком рано дала ему понять, кто я такая. У подобной торопливости могли быть весьма неприятные последствия. Но как же он был потрясен моим признанием! Нет, это, безусловно, что-нибудь да значит! – думала я. И теперь нужно только набраться терпения и посмотреть, что из этого выйдет.

Керри давно уже что-то мне говорила, но до меня лишь сейчас начал доходить смысл ее слов.

– Простите, что вы сказали? – переспросила я.

– Я сказала, что никогда прежде не замечала, чтобы старина Скунс так радовался, увидев меня. Вы, должно быть, здорово его напугали. – Она сунула мне свой обшитый кружевами носовой платочек, и я почувствовала сильный запах пачулей. – Вот, попользуйтесь пока. Вы уже насквозь промокли от слез.

Я благодарно улыбнулась и вытерла глаза. Обморочная слабость у меня прошла, и ее сменило какое-то удивительно легкое настроение – мне стало так легко, словно некие части моего тела исполнены магического света. Похожее ощущение возникало у меня в детстве, когда я смотрела на рождественскую елку, сияющую разноцветными огоньками и украшенную «серебряной» мишурой. Я вдруг вспомнила, как моему отцу каждый год приходилось что-то чинить и запаивать в елочных гирляндах, и мне всегда казалось, что он возится с ними долгие часы, прежде чем лампочки все-таки зажгутся. Позже я узнала, что лампочки в елочных гирляндах соединены последовательно, так что если выйдет из строя одна, то и вся гирлянда светиться не будет, так что приходилось проверять каждую лампочку. Для моих родителей это всегда служило источником определенного раздражения, но они, тем не менее, так и не заменили старые ненадежные гирлянды новыми, потому что те выбрал мой брат.

– Ну что, получше вам? – спросила Керри.

– Да ерунда все это, не стоило беспокойства, – сказала я. – Наверное, просто мои критические дни виноваты.

– Надеюсь, вы именно так Скунсу и сказали? – поинтересовалась она.

Я усмехнулась:

– Ну вообще-то да, именно так.

И Керри разразилась мощным хрипловатым хохотом.

– Тогда ясно, почему этот идиот так трусливо сбежал! Он панически боится женщин и всего женского. Я помню, каким он был, когда впервые здесь появился. Жесткий, как доска, и настолько же дружелюбный. А мое присутствие в школе его настолько раздражало, что он обычно отворачивался или куда-нибудь сворачивал, если замечал, что я иду по коридору ему навстречу.

Я снова вспомнила свой первый день в «Короле Генрихе» и сказала:

– Не похоже, чтобы с тех пор его отношение к женщинам сколько-нибудь изменилось.

Керри улыбнулась.

– О, людям вообще не свойственно меняться, – сказала она. – Просто с возрастом они все больше становятся самими собой. Школа «Король Генрих» для Скунса и других «бывших учеников» привилегированных школ – это естественная среда обитания. Здесь их права поистине не имеют границ. И любого, кто осмелится бросить вызов их воззрениям на окружающий мир, они воспринимают как некую опасность. Они так и живут, словно навсегда замкнувшись в стенах некой разновидности мужского клуба, куда женщины допускаются только для того, чтобы на перемене подать им кофе с печеньем, а после занятий произвести уборку в классах. Таким образом, вы и я оказываемся для них всего лишь неприятным напоминанием, что внешний мир, раскинувшийся за стенами их «клуба», существует по иным правилам и женщины в этом мире составляют отнюдь не жалкое меньшинство и не являются ни источником кратковременных удовольствий, ни некими полезными существами, которых они, мужчины, должны беречь и защищать.

– Ну, теперь-то мне ясно, почему вы не замужем, – сказала я, думая о Доминике. Затем, спохватившись, прибавила: – Ох, простите! Я вовсе не хотела…

– Да нет, вы совершенно правы, – усмехнулась Керри. – Для замужества я и впрямь совершенно не годилась. И честно признаюсь: есть множество куда более легких и удобных способов доставить удовольствие собственному телу, чем ставить свою подпись под документом, обрекающим тебя вечно слушать, как в постели рядом с тобой кто-то пукает, стирать чье-то грязное белье и ссориться из-за денег. Я уж не говорю о более серьезных вещах – об ипотеке, о воспитании детей и о необходимости постоянно перед самой собой притворяться, что он всегда все знает лучше… – Она снова усмехнулась. – А знаете, я ведь когда-то в молодости чуть не вышла замуж за Филипа Синклера.

– За Синклера? – изумилась я.

Керри не ответила и вопреки всем школьным правилам закурила. Резкий сигаретный дым вызвал у меня странную ностальгию, и мне, хотя я уже несколько лет не курила, вдруг тоже страшно захотелось сигаретку.

– Вы и Синклер? – Я все никак не могла этому поверить.

– Да, я и Синклер. – Она засмеялась. – Ну, из этого все равно ничего путного не получилось бы. Уж слишком мы были разными. Я считала его мистером Дарси[50], а он оказался самым обыкновенным, хотя и довольно властным, мужчиной, который стремится все контролировать и терпеть не может, когда ему бросают вызов.

И я снова подумала о Доминике, о том, какой гнев у него вызвало мое решение пойти работать в школу «Король Генрих». А еще я подумала, как щедр он всегда был по отношению к нам, и о том, сколь многим я ему уже обязана. И о том, как тесно уже моя жизнь сплелась с его жизнью, став ее неотъемлемой частью. А потом я вдруг снова вспомнила то озарение, которое буквально обрушилось на меня в день моей победы над Синклером. Интересно, а как сложилась бы наша жизнь с Домиником, если бы ему ничего не было известно о моем печальном детстве и беспокойной юности? Что, если именно жизненные невзгоды, выпавшие мне на долю, стали причиной его повышенного внимания ко мне? А затем – и его любви и заботы?

Керри, похоже, прочла мои мысли.

– Вы сейчас наверняка подумали об этом вашем парне, – сказала она. – Как там его зовут? Доминик? Так вот: судя по всему, он принадлежит к тому типу мужчин, которым время от времени просто необходимо бросать вызов.

– О нет, он совсем не такой, – возразила я. – Доминик очень хороший и по-настоящему меня любит.

– Что ж, тем лучше для вас, моя дорогая, – сказала Керри.

Но потом я в течение всего дня невольно возвращалась к этому разговору и вспоминала слова, сказанные мною о Доминике, не только с удивлением, но и с сомнением.

Глава девятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 14 сентября 2006 года

Все-таки преимущества пребывания на посту центуриона[51] сильно преувеличены. С годами, конечно, приобретаешь кое-какую, хотя и весьма ограниченную, мудрость, но вместе с этим получаешь испорченное пищеварение, редеющие волосы, чрезмерную активность мочевого пузыря и мучительную, совершенно излишнюю боль в пояснице. А также, как свидетельствует последний эпизод, связанный с моим здоровьем, не очень сильную, но весьма раздражающую боль, точнее, противную дрожь где-то под ребрами; она, может, и не столь активна, как тот опасный настойчивый «палец», но вызывает тревогу своим постоянством.

Мой лечащий врач считает, что мне необходимо уметь расслабляться. Корни моих проблем, по его словам, в постоянных стрессах и повышенном давлении. Он в очередной раз полностью пересмотрел список моих лекарств и снова заговорил о том, что мне пора задуматься о выходе на пенсию.

– Эта встряска, возможно, пробудила бы в вас те дополнительные силы, которые вам сейчас необходимы, – сказал он мне сегодня во время очередного визита. – Вы пока что в довольно приличной форме, и единственное, что вам сейчас, пожалуй, необходимо, это сменить темп.

Мне очень хотелось сказать ему, что подобная смена темпа вполне может меня сгубить, но я подавил это желание. Мы, Старые Центурионы, только и держимся за счет стрессов. Лишите нашу жизнь стрессов, и мы тут же развалимся. Собственно, именно это и случилось с моим другом Эриком Скунсом.

Вот и Ла Бакфаст (прямо как мой доктор) постоянно проявляет какую-то повышенную внимательность. У меня все это вызывает некую смутную тревогу, о которой мне по некоторым причинам даже и говорить не хочется. Ла Бакфаст каждый день заходит меня проведать и рассказывает мне очередной кусочек своей истории. Она также обещала на этой неделе связаться с полицией по поводу той мрачной находки близ будущего бассейна Гундерсона. Должен признаться, я испытал облегчение, услышав эту новость. Надо было мне с самого начала настоять на необходимости обратиться в полицию. Но эта женщина как-то ухитрилась меня загипнотизировать – возможно, просто силой своей личности, а может, тем, что постоянным действующим лицом в ее повествовании является Эрик. Так или иначе, а я очень надеюсь, что освобожусь от этого наваждения, как только она свой рассказ закончит.

Да, мне уже очень хочется, чтобы она его поскорее закончила! Интересно было бы побольше узнать о том, каким был Эрик, когда работал в «Короле Генрихе». Судя по всему, совсем не таким, каким я его знал – если я вообще когда-нибудь знал его по-настоящему! – и все же мне не верится, что он действительно мог быть настолько порочным. Стоит мне подумать об этом, и сразу начинается тот противный сердечный тремор, который словно подсказывает, что я могу еще много чего узнать о моем старом друге. И все же хоть Эрик теперь и опозорен в моих глазах, он, тем не менее, по-прежнему остается моим другом. Сердце – упрямый лидер и всегда упорствует в своих беспорядочных переживаниях, не подчиняясь разуму школьного учителя. Эрик оказался насильником. Я это знаю и понимаю, как сильно это меня подкосило. Что же будет, если я узнаю, что мой друг был еще и убийцей? Хватит ли у меня мужества, чтобы открыть внешнему миру то, что стало известно мне, или же я позволю этой страшной правде и дальше гноиться у меня в душе? А она, подобно жуткой ране, так и будет гноиться, и я прекрасно это сознаю, и отравит душу не только мне, но и моей любимой школе. То, что началось как некая захватывающая история с приключениями, теперь превратилось в нечто совершенно иное: в испытание веры, в схватку со смертью, в борьбу за сохранность самой души «Сент-Освальдз».

Девочка, которой Ла Бакфаст поручила за мной присматривать, сегодня утром уже ко мне забегала. Ее зовут Эмма Викс. Довольно приятная девочка, но навещает она меня скорее из чувства долга, а отнюдь не из сострадания. Она принесла мне еще того чая, который заваривает Ла Бакфаст и который можно пить, лишь улучшив его глотком бренди. Ла Бакфаст явно считает его некой универсальной панацеей. В его состав входит ясменник святого Иоанна – что бы это название ни означало, – а также боярышник и лакрица; предполагается, что этот чай должен очищать и неким образом омолаживать мои дряхлые, изношенные тело и душу. Но лично я сильно сомневаюсь в подобной возможности. Девочка Викс принесла мне также открытку от моих «Броди Бойз» с пожеланиями поскорее выздороветь и большую коробку разноцветных лакричных леденцов, в которую была вложена открытка от Бен с пожеланием: Пожалуйста, поскорее выздоравливайте! Этот пустячок тронул меня куда больше, чем можно было бы ожидать, и все же, в точности как и после принесенных Дивайном шоколадок, мне вдруг стало очень не по себе.

– Вообще-то я прямо с завтрашнего дня готов приступить к занятиям, – заявил я Ла Бакфаст, когда она вечерком в свой обычный час, ровно в половине седьмого, ко мне заглянула. Я поздоровался, провел ее на кухню и сразу же поставил на огонь чайник. Да, у нас с ней уже возникли некие общие привычки, что одновременно и приятно, и вызывает некую тревогу. Я понимаю, конечно, что все мы, представители Старой Школы, являемся игрушками в руках рутины. Вечно наше расписание диктует нам, куда идти, с кем видеться, что носить и даже когда пить чай. И те крохотные нарушения, которые мы себе позволяем – вроде выкуренной тайком «Голуаз» или незапланированного легкого перекуса на перемене, – являются причиной постоянного возмущения Боба Стрейнджа, который завел себе целую сеть тайных наблюдателей, и из-за этого большинство учителей в «Сент-Освальдз» страдают несварением желудка, связанным с чересчур торопливым заглатыванием кусков запретной пищи и нездоровым пристрастием ко всяким покупным пирожкам и булочкам. Возможно, и я по той же причине в настоящий момент чувствую себя так плохо, хотя целую неделю предавался вынужденному отдыху. Впрочем, я был осторожен и ни слова не сказал об этом Ла Бакфаст; она, похоже, опасается, что я в любой момент готов поддаться этой, в черном плаще и с косой.

– Я готов хоть завтра вернуться на работу, – повторил я. – Мне, конечно, была предоставлена весьма приятная синекура, но я отнюдь не уверен, что мне следует и в дальнейшем перекладывать свои заботы на любимых коллег.

И, между прочим, говорил я чистую правду: согласно давней традиции «Сент-Освальдз», преподаватели филологического отделения никогда не ищут замену на стороне, если кто-то из них проболеет неделю или чуть больше, а это означает, что мои уроки (и административные обязанности, связанные с классным руководством) уже легли на плечи кого-то из моих коллег, вынужденных меня замещать.

– В связи с чем у меня возникает вопрос: кому именно из моих несчастных коллег пришлось столько дней меня подменять? Доктору Дивайну? Китти Тиг? Или кому-то из новичков? Или – Господи спаси и помилуй! – Береговой Сирене?

Ла Бакфаст улыбнулась:

– Но у вас, Рой, вид по-прежнему нездоровый. Вы уверены, что достаточно хорошо высыпаетесь?

Я сплю в общем-то не хуже, чем обычно, – то есть столько, сколько мне позволяет чрезмерная активность моего мочевого пузыря. После посещения туалета я обычно уснуть уже не могу; лежу и слушаю свой приемничек, пока не наступит рассвет, а затем встаю, умываюсь, бреюсь, завариваю себе полный чайник чая, делаю пометки в нужных мне книгах и к восьми часам отправляюсь на работу.

– Во всяком случае, усталым я себя не чувствую, если вы это имеете в виду, – сказал я. – Я действительно вполне здоров.

Если честно, это не совсем так, но я очень надеялся, что мой внешний вид ее обманет. Я даже постарался к ее приходу как следует одеться и побриться. Вообще-то мой костюм выглядел несколько помятым, но на мне, похоже, отродясь все костюмы выглядят помятыми. И потом, я счел проявлением неуважения принимать у себя директора школы в шлепанцах и халате; я уж не говорю о том, что в такой одежде я бы и впрямь выглядел так, словно нахожусь на пороге смерти. Впрочем, я и в костюме никак не соответствовал званию «решительного героя», но все же надеялся, что пиджак, рубашка и галстук помогут мне пройти инспекцию Ла Бакфаст.

Она критически меня осмотрела и заявила:

– По-моему, вам требуется еще немного времени. И потом, на замену я уже взяла внештатника.

– Как? – я был поражен. Значит, она совершенно уверена, что работать я не могу и должен еще по крайней мере неделю просидеть дома. – Зачем это вы пригласили внештатника? Да меня за всю мою жизнь никакие внешатники ни разу не замещали! Интересно, где вы его раздобыли? Только не говорите, что в «Саннибэнк Парк».

– Во-первых, это не «он», а «она». А во-вторых, я ее «раздобыла» не в «Саннибэнк Парк».

Я с трудом подавил раздражение. Ла Бакфаст достаточно упряма, а кроме того, ей, похоже, доставляет патологическое удовольствие меня дразнить. Вместо этого я заварил полный чайник чая – точнее, той лишенной вкуса и запаха травяной смеси, которую она мне притащила вместо моего любимого чая «Дарджилинг», – и разлил этот отвар по чашкам из сервиза моей матери. Я редко пользуюсь этим сервизом. Он достался мне вместе с остальными вещами матери после ее смерти в доме престарелых «Медоубэнк». По-моему, эти чашки слишком малы и неустойчивы, да и блюдца с течением времени покрылись щербинками, но есть в Ла Бакфаст нечто такое, что требует более тонкого обхождения. Да и потом, чем меньше я выпью этого ее чая, тем лучше.

Чашка на блюдце почему-то все время позвякивала, и я с раздражением понял, что это мои руки так трясутся. Я хотел было переставить свою чашку на кухонный стол, но он был так завален книгами, бумагами и посудой, что блюдечко выскользнуло у меня из рук и разбилось о покрытый линолеумом пол.

– Черт побери! – вырвалось у меня, хотя чашку я все-таки ухитрился удержать, и теперь она болталась у меня на пальце, словно один из тех чрезмерно больших перстней, какие так любил носить Либераче[52].

Ла Бакфаст, опустившись на корточки, принялась собирать осколки.

– Рой, позвольте лучше мне это сделать, – сказала она. – Надеюсь, это не очень ценный сервиз?

Я пожал плечами.

– Я редко им пользуюсь, – сказал я, заметив возле своей левой ступни осколок с позолотой по краю, отчего он сиял как маленький полумесяц. – Этот сервиз принадлежал моей матери; она получила его в качестве свадебного подарка от одной из ее теток. – На самом деле сервиз был из дешевых, что было вполне свойственно тем временам, но мама много лет бережно его хранила и держала на виду, в парадном серванте.

Ла Бакфаст собрала осколки, бросила их в мусорное ведро.

– Вам не стоит так уж торопиться на работу, Рой, – сказала она. – Отдохните еще недельку, это вам только на пользу пойдет.

Я лишь вздохнул, ибо к этому моменту чувствовал себя уже совершенно больным. Нахохлившись, я сидел в своем старом кухонном кресле и мечтал о запретной сигарете «Голуаз», ибо только она и могла сейчас меня утешить.

– Тогда уж простите мне и последний мой грех, – сказал я, когда Ла Бакфаст села рядом со мной. – Откройте для меня окно в прошлое. Так Эрик после этого с вами разговаривал? И какое все-таки отношение, с вашей точки зрения, он имел к исчезновению Конрада?

Глава десятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 24 мая 2006 года

Я, разумеется, просто старалась выиграть время. Подобно Шехерезаде я уже сумела получить временную отсрочку и надеялась не только переиграть, но и пережить своего противника. Сам-то он, впрочем, вряд ли воспринимает меня как противника. Он по-прежнему видит себя в роли Белого Рыцаря, который ведет Алису к спасению. Он и представить себе не может, что его способна перехитрить какая-то женщина, да еще и получившая в юности столь серьезную травму. Но в целом я своей цели уже достигла: Стрейтли сам рвется дослушать мою историю до конца; нет, он считает, что ему просто необходимо ее услышать. Хотя стресс, созданный всей этой крайне неустойчивой, двусмысленной ситуацией, уже плохо сказался на его способности нормально спать; да и здоровье его, несомненно, страдает.

Но ничего, все это скоро закончится. В понедельник я уже встречаюсь с плановиками нашего Совета, с главным архитектором строительства и председателем Комитета местных жителей и очень надеюсь, что мне удастся сдвинуть с места тот затор, что столько лет мешал завершить пресловутый Дом Гундерсона.

Хорошо бы удалось это сделать до того, как я покину пост директора «Сент-Освальдз». Я ведь никогда не собиралась оставаться здесь надолго – всего лишь до тех пор, когда смогу подняться на следующую ступень своей карьеры. А школа, обретя за время моего правления некое равновесие, сможет спокойно существовать дальше и без меня. И не то чтобы мне так уж хотелось оставить ей в наследство этот плавательный бассейн, но в рекламных листовках и брошюрах ближайшего года этот бассейн будет выглядеть очень мило и весьма выигрышно. Нет, главной целью моего пребывания у власти в «Сент-Освальдз» является смешанное обучение мальчиков и девочек, причем не в виде краткосрочного и весьма умеренного в финансовом отношении эксперимента, как предполагал Джонни Харрингтон, а как решительное исправление тех форм и способов образования, которые формируют духовный мир девочек, учат их правильно воспринимать окружающее. Дабы они не чувствовали себя в современном мире аутсайдерами, которым в лучшем случае отведена роль помощниц – матерей, сестер, дочерей, обязанных поддерживать, утешать и веселить, – но стали бы в своей области истинными экспертами и пионерами. А для этого необходимо заменить ту узкую дверь, сквозь которую женщины просачиваются в элитные учебные заведения, широкой и удобной дверью, которую легко может открыть каждая.

Примерно так я и сказала сегодня во время утренней Ассамблеи, хотя, конечно, мысль эта уже не нова и во многих других местах получила широкое распространение, что, по-моему, совершенно естественно. Вот я сейчас рассказываю Стрейтли свою историю и словно открываю дверь в прошлое, надеясь, что это вызовет некий катарсис, после чего дверь в прошлое будет закрыта уже навсегда. Но пока что я действую довольно скованно (и сама это сознаю); мне часто бывает не по себе, хотя вряд ли я чего-то действительно опасаюсь. Однако же я точно буду спать спокойнее, когда со всем этим покончу. Возможно, и Стрейтли будет спать спокойнее – хотя он этого и не заслуживает.

Итак, мои следующие несколько недель в «Короле Генрихе» прошли без особых событий. Светловолосый мальчик со значком префекта мне больше на глаза не попадался. Я еще дважды ходила одна в Часовню, надеясь, что мемориал в честь моего брата, может быть, заставит меня еще что-то вспомнить, однако воспоминания, всколыхнувшиеся в тот день, так и оставались незавершенными, неполными, точно разрозненные элементы некоего пазла, исходная картинка которого давно потеряна.

Если не считать Скунса, то прочие представители нашей кафедры относились ко мне почти сердечно. Хиггс держался на должном расстоянии; Синклер был безупречно вежлив; а вот Ленорман обращался со мной совсем по-дружески. Зато Скунс всячески старался меня избегать, если не считать того, что я каждую пятницу получала от него листок с отчетом-оценкой моих успехов за неделю. Он никогда не упоминал ни о Конраде, ни о том нашем разговоре, и я уже была склонна верить, что все это он решил сохранить в тайне. Время от времени он мог, правда, прийти ко мне на урок и всегда садился на заднюю парту, тщательно проверяя, в точности ли я следую тем планам уроков, которые изложены в Книге. Но после того нашего с ним объяснения в пустом театре его посещения стали менее частыми; да и задерживался он теперь не более чем минут на пять, а это означало, что после его ухода я вновь обретала свободу и могла несколько оживить занятия французским, хотя листки с планами, напечатанные на машине «Банда», всегда держала под рукой на случай его очередного внезапного визита. Кстати, мои ученики стали вести себя на уроках значительно лучше. Даже Персиммон и Споуд направили свою неуемную энергию на изучение учебника Уитмарша.

А вот дома у нас по-прежнему ощущалось присутствие невидимого дружка моей дочери. Меня, впрочем, это не особенно удивляло. Эмили была в том возрасте, когда все, что бы она ни услышала, складывалось в некую копилку, перерабатывалось и включалось в ее собственную картину мира, границы которой постоянно расширялись. Одни лишь дети не просто спокойно относятся к присутствию в их жизни невидимых друзей, но и считают это во всех отношениях приемлемым и удобным. Конрад хочет еще мороженого. Конрад сказал плохое слово. Это не я разбила, а Конрад. Но все-таки почему она выбрала имя моего брата? Мне, правда, всегда казалось, что история Конрада способна прилипнуть ко всему на свете, как комок корпии к ране. А вот Доминик был по-прежнему уверен, что «новое пришествие» мистера Смолфейса – это некий крик о помощи, а также признак чего-то весьма зловещего.

– Да у нее просто воображение разыгралось, – успокаивала я его, когда он вновь заговаривал о своих опасениях. – А у тебя самого разве в ее возрасте не было невидимых друзей?

Но Доминик стоял на своем:

– Нет. У меня были настоящие друзья. И у Эмили они тоже должны быть.

Он часто рассказывал, какие друзья были у него в школе, и чувствовалось, что школьные годы – это для него самый счастливый, самый беззаботный период; он и впоследствии не терял связи с теми, с кем подружился еще в начальных классах; каждое его воспоминание о тех годах было исполнено тепла, и он с явным удовольствием рассказывал о грубоватых мальчишеских шутках и проделках, о приключениях и проблемах, которые он всегда делил со своими друзьями. Я завидовала легкости и стойкости этих отношений. Мой собственный школьный опыт был совершенно иным. Если не считать Эмили Джексон, то друзей у меня не было ни в школе, ни где бы то ни было еще. А после исчезновения Конрада даже Эмили тоже стала как-то постепенно отходить в сторону, словно из этого мира ушел вовсе не Конрад, а я сама. Нет, недоброго отношения к себе я никогда не чувствовала, никто меня не травил и не преследовал, однако я словно была отмечена неким знаком, предупреждавшим, что от меня лучше держаться подальше.

В средних классах школы я изо всех сил старалась «войти в коллектив», как-то приспособиться. Вступала в различные клубы и общества. Занималась музыкой, участвовала в драматических постановках. Играла в хоккей, ходила в школьные походы. Я была хорошенькой доброй девочкой и довольно спортивной. Так что в принципе не была уж настолько непопулярной, и все-таки близких друзей у меня по-прежнему не имелось. Словно с исчезновением моего брата вокруг меня возникло некое пустое пространство, которое так никто и не смог собой заполнить.

Так что в ответ на заявление Доминика я только плечами пожала:

– Ты был другим. Эмили всегда была более самодостаточной, а значит, более тихой и замкнутой, чем другие дети.

– В точности как ты, – сказал Доминик, но прозвучало это отнюдь не как комплимент.

– Да, как я, – с гордостью согласилась я.

– Но, может, как раз в этом-то и проблема? – предположил он. – Знаешь, Бекс, иногда бывает, наверное, что человек слишком самодостаточен. Ведь вообще-то нормально иной раз и о помощи попросить, знаешь ли. Да и тебе вовсе не обязательно со всеми проблемами управляться в одиночку.

– Я знаю, Доминик.

– Знаешь? – он с сомнением пожал плечами. – Иной раз совсем непохоже, что ты это знаешь. И потом, ты по-прежнему разговариваешь во сне. Нет, с тобой явно что-то не то творится, и ты это прекрасно понимаешь.

Но я отмахнулась от его подозрений. Хотя сон у меня и впрямь по-прежнему неустойчивый, тревожный, но больше я, как тогда, во сне не ходила, не испытывала того сонного паралича, мне больше не снились те мучительные сны, в которых звучал голос Конрада, и передо мной больше не маячила таинственная зеленая дверь. Но, честно говоря, с вечера мне по-прежнему было трудно отключиться и заснуть; я также часто просыпалась среди ночи и понимала, что больше не усну, но было лето, светало очень рано, а я с раннего детства отличалась особой чувствительностью к свету.

И потом, в последнее время я действительно хорошо себя чувствовала; я стала куда более энергичной и уверенной в себе, чем во все предшествующие годы. Я завоевала свое место в «Короле Генрихе». Я лицом к лицу столкнулась с опасным драконом и победила. Я обрела иммунитет к той болезни, что преследовала меня с детства. Исчезли все основные препятствия на моем пути, и впереди был только солнечный свет.

Глава одиннадцатая

29 мая 1989 года

Но ощущение это, конечно, длилось недолго. И потом, уж слишком я была наивна, полагая, что действительно смогу что-то изменить. Примерно так ведет себя ребенок, плывущий в лодке по озерной глади: под водой может быть сколько угодно опасностей – подводные ямы; придонные течения; водоросли, облепляющие все тело; жуткие слепые твари, хищно разевающие пасть, – но ребенок видит только чудесные солнечные блики на поверхности воды, легкую зыбь да мелких золотистых мошек в воздухе.

На уик-энд 29 мая выпал Весенний Выходной День[53], и Доминик заранее забронировал для нас гостиницу на море, в Скарборо. Всего лишь гостевой домик, ничего особенного, сказал он, но это хоть как-то отвлечет меня от работы и даст нам возможность хоть несколько дней провести вместе, прежде чем в школах начнется обычная суета в преддверии экзаменов.

– Эмили там наверняка понравится, – уверял он меня. – Я это место хорошо знаю, нас туда всегда возили, когда мы с сестрами были детьми.

Мне помнится, как в тот солнечный уик-энд многочисленные семьи с детьми вовсю старались воспользоваться хорошей погодой. А еще, помнится, меня совершенно не удивило, что Доминик так любит эти места с аркадами для игр, с бесчисленными лотками, где продают мороженое. Ему дороги были воспоминания о том, как он и его сестры строили замки из песка и играли на пляже в разные игры. Эмили тоже была в восторге: мы ведь с ней никогда еще не ездили в отпуск, тем более вместе. Но с другой стороны, и сама я лишь однажды ездила отдыхать с родителями и помнила это в основном благодаря их рассказам и единственной фотографии, на которой мне года три. Мы с Конрадом стоим на каком-то безымянном пляже во Франции и смеемся прямо в камеру. Эта фотография была одной из тех, что всегда стояли у родителей на каминной полке. О той поездке они часто вспоминали. А вот собственных воспоминаний о ней у меня не было. Вернее, те, что были, оказались как бы зачеркнуты бесконечными историями о Конраде; эти истории я слышала так часто, что они стали и моей реальностью. Например, история о том, как Конрад отдал мне свое мороженое, потому что я свой рожок уронила. Или как Конрад меня спас, когда большая волна сбила меня с ног. Или как он целый день строил для меня замок из песка – что и было запечатлено на той фотографии. Собственно, это была моя первая и последняя поездка куда-либо вместе с родителями. После исчезновения Конрада мы всегда оставались дома; я торчала там даже во время долгих летних каникул. И без Эмили Джексон, без членов ее дружного семейства чувствовала себя ужасно одинокой; со мной всегда был только призрак Конрада.

Возможно, оставленный всем этим след подействовал на меня и в этот раз, так что я не проявила особого восторга, когда Доминик предложил провести три свободных дня у моря. Вопреки всем ожиданиям такой уж счастливой я себя не чувствовала. Людей на пляже было слишком много, да и вода оказалась чересчур холодной; как известно, в мае солнце обманчиво теплое, но вода еще помнит зиму. Впрочем, я старательно делала вид, что всем довольна, и, по-моему, была вполне убедительна. Это доказывают и многочисленные фотографии, сделанные Домиником, – сотни фотографий, отснятых во время прогулок по променаду, на пляже и в маленьком саду возле нашего гостевого домика с оштукатуренными стенами. На этих фотографиях мы с Эмили с восторгом запускаем на пляже воздушного змея, или строим замок из песка, или гуляем по улицам, или брызгаемся водой, по щиколотку зайдя в холодное море. Они выглядели такими реальными, эти запечатленные мгновения, а на самом деле были притворством, лицедейством. Эмили тоже хорошо умела «представлять», позируя перед камерой и демонстрируя тот вариант неосознанной детской «пресексуальности», которая свойственная юному котенку; так порой молоденькая девушка напускает на себя вид крайней заинтересованности, заметив, что мужчина, в которого она влюблена, украдкой за ней наблюдает. Однако меня она обмануть не смогла. Это было явное притворство. Как и ее представления с несуществующим «Конрадом», с помощью которых она отвлекала собственное внимание от страха перед чудовищем.

Между прочим, за весь тот уик-энд она ни разу даже не вспомнила о своем невидимом друге. Очевидно, «Конрад» остался дома и в Скарборо за нами не последовал. Доминик, разумеется, сразу почувствовал собственную правоту и вечером, когда Эмили отправилась спать, за бутылкой вина и при свечах принялся развивать свою теорию.

– Это лишь доказывает, – сказал он, – что девочке нужно внимание, только и всего. Эта поездка принесла всем нам столько приятных впечатлений. Так хорошо было побыть здесь всем вместе, как настоящая семья.

Как настоящая семья.

Я не ответила. Значит, он нас считает семьей? И я вдруг подумала, что и сам он, пожалуй, тоже старательно играет некую роль. Щедрого отца, дарящего своему семейству радость и веселье. А ведь он очень нравится самому себе в этой роли. И особенно ему приятно ощущение, что именно он теперь за все в ответе, что именно он сумел исправить то, чему был нанесен ущерб.

Нанесен ущерб. И снова меня охватили сомнения. Снова возникло ощущение, что Доминик и до нашего с ним знакомства прекрасно знал, кто я такая. Собственно, не так уж и трудно было узнать кое-какие подробности моей жизненной истории. Имя и фамилию я не меняла, а он в четырнадцать лет был уже достаточно большим мальчиком, чтобы следить за развитием «дела Конрада Прайса». Но что же он тогда увидел во мне? Что, если его в первую очередь привлек именно «нанесенный мне ущерб», а не моя врожденная способность быстро восстанавливать физические и душевные силы?

– Эй! – окликнул он меня, и в голосе его явно звучала ласка. – Ты что же, снова решила от меня отгородиться?

Я посмотрела на него. Такое знакомое доброе лицо. Такой искренний теплый взгляд, а в глазах отражаются огоньки свечей. И все же душа моя словно разрывалась пополам: одна ее часть стремилась к немедленному бегству, а вторая – к принятию того решения, которого так страстно добивался Доминик.

– Скажи, Доминик, ты знал, кто я такая, до того, как мы с тобой начали встречаться?

Он нахмурился:

– А почему ты спрашиваешь?

– Мне интересно, что ты такого во мне нашел.

В ответ он расхохотался – хорошим таким густым смехом, который должен был бы разом прогнать все мои сомнения, – и сказал:

– Что я в тебе нашел? Бекс, ты что, шутишь? Ты же великолепна! И совершенно ни на кого из моей прежней компании не похожа – на голову их всех выше. Да я до сих пор не могу поверить, что ты теперь моя.

– И я не… не кажусь тебе ущербной? И тебе не хочется что-то во мне подправить, починить, привести в порядок?

Он скорчил рожу, изображая комический испуг.

– Ох, Бекс! Если бы ты могла себя сейчас видеть! Это же просто смешно! Я ведь даже и не мечтал о чем-то подобном. Встреча с тобой – это самое замечательное событие моей жизни. Ты такая упрямая, сильная, умная… – Он взял меня за обе руки и нежно притянул к себе. От него пахло вином, морем и чуточку потом, и к этому примешивался еще какой-то странный запах, похожий на запах озона. И я с радостью нырнула в его объятия, гоня от себя сомнения, порожденные моей вечной убежденностью в том, что я не заслуживаю быть счастливой.

В ту ночь мы занимались любовью под неумолчный гул моря, и после этого я, казалось бы, должна была крепко уснуть, вот только ничего у меня не получилось: все было как-то неправильно – и пугающие тени на крашеных стенах, и жуткие звуки, доносившиеся из обветшавших канализационных труб. В викторианских пансионах и канализация викторианская, думала я, только «голос» у этих труб был каким-то уж слишком знакомым. И слишком зловещим, чтобы не обращать на него внимания. Был уже час ночи, когда я встала, чтобы посмотреть, как там Эмили; у нее была своя маленькая комнатка с прилегающим к ней туалетом. Тихонько приоткрыв дверь, я прислушалась к легкому спокойному дыханию дочери. Из-под перины виднелась только ее макушка. Дальше я не пошла и хотела уже удалиться, когда из туалетной комнаты донеслось угрожающее рычание: Ррррк…

Ну, конечно, это все чертовы «викторианские» трубы, с некоторым раздражением подумала я. Однако звуки эти опять показались мне чересчур знакомыми. Я остановилась. Дверь в туалет, прилегавший к комнате Эмили, была закрыта. Я тихонько прошла туда и включила свет. Эмили по-прежнему спокойно спала; луч света лишь чуть коснулся ее щеки и осенним огнем зажег прядь волос. Я внимательно осмотрела помещение ванной. На полочке были разложены и расставлены туалетные принадлежности Эмили; за дверью был аккуратно повешен ее купальный халатик с набивным рисунком в виде котят. Однако сиденье унитаза было не только закрыто крышкой, но и сверху была с торопливой поспешностью навалена целая куча всякой всячины: гостиничная Библия, извлеченная из прикроватной тумбочки, пачка рекламных брошюр и т. д.

Кто ее этому научил? – всполошилась я. – Кто привел мистера Смолфейса в жизнь моей маленькой дочери?

Ответом мне снова было рычание из водопроводных труб – точно у голодного пса кость в глотке застряла: Ррррк. Ррк-Ребекк-аааа…

Я тут же вышла из ванной, плотно закрыв за собой дверь, и поспешила в свою спальню.

Глава двенадцатая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 14 июня 1989 года

Если вспомнить мою жизнь после этого случая, то меня охватило некое странное ощущение, родственное частичному параличу. Дома у нас снова все наладилось; Доминик был счастлив и больше не созванивался украдкой со своими любимыми сестрами. Работа у меня тоже шла хорошо. Этот летний триместр в «Короле Генрихе» был чем-то похож на то лето, когда погиб Конрад; все вокруг было залито солнцем, но мне все время представлялось, что где-то в глубине таится нечто огромное и страшное, чему еще не пришла пора проявиться, и пока его присутствие в моей жизни можно заметить лишь как крошечную тень у меня под ногами. Эмили, похоже, очень нравилось ходить в школу, хотя о «Конраде» она по-прежнему часто вспоминала и перед сном каждый раз придавливала крышку унитаза стопкой книг. Мне очень хотелось поговорить с ней и выяснить, зачем она это делает, но Доминик меня останавливал, считая, что нам следует попросту не обращать на это внимания и постараться убедить Эмили, что ей надо почаще гулять и общаться с другими детьми. Хорошо бы, говорил он также, попробовать увлечь девочку каким-нибудь новым занятием.

И я позволила ему меня убедить, хотя совсем не была уверена, что подобная тактика в данном случае годится. Эмили была очень похожа на ту, какой я была в детстве: тихая замкнутая девочка, которая постоянно смотрит как бы внутрь самой себя. Мне представлялось практически невероятным, чтобы Эмили откликнулась на некую программу внешней активности вроде игр со сверстниками на воздухе. Да и такие вещи, как приготовление еды, интересные телепередачи и настольные игры, вряд ли смогли бы ее увлечь. Однако, к моему изумлению, она призывы Доминика восприняла чуть ли не с радостью. Первой ласточкой был стратегический подарок в виде новенького сверкающего велосипеда, преподнесенный ей в начале каникул, отмечавших середину триместра. Благодаря велосипеду она сразу стала чаще бывать на улице. Затем Доминик сообщил ей, что давно уже вынашивает план по переустройству ее комнаты, и предложил перекрасить стены в ее любимый розовый цвет, превратить кровать в некое фантазийное подобие шатра, занавешенного воздушными тканями, и так далее. Но в таком случае, строго заметил Дом, пока он будет там работать, ей придется играть в саду, а значит, она опять же больше времени будет проводить на воздухе.

Теперь под влиянием Доминика Эмили стала действительно гораздо чаще выходить из дома и с удовольствием каталась на своем новом велосипеде. Или же они вместе возились на кухне, создавая очередное произведение кулинарного искусства, или смотрели телевизор в гостиной. Как-то Эмили даже пригласила на уик-энд с ночевкой парочку своих подружек, что, естественно, повлекло за собой бесконечное девчачье хихиканье, сражения на подушках и бесчисленные сладкие перекусы.

Я понимала, что мне следует только радоваться тому, что моя дочь постепенно «исправляется», то есть приспосабливается к окружающему миру. Однако я никак не могла избавиться от мысли, что сама я при этом упускаю что-то очень важное. И не могла понять, то ли это простая ревность, вызванная ее пылкой привязанностью к Доминику, то ли настойчивое опасение, что теперь он контролирует нас обеих.

В школе начались экзамены в средних классах, и это поглощало большую часть моего времени. Письменные экзамены проходили в физкультурном зале, а устные – в театре. Ответственным за последние был назначен Скунс, и эта роль доставляла ему невероятное удовольствие. Он сам провожал каждого члена экзаменационной комиссии в одну из гримерных, где тот и должен был с глазу на глаз беседовать с экзаменуемым, пока остальные мальчики, соблюдая полное молчание, готовились в зале театра. Вопросы экзаменатора и ответы экзаменуемого обязательно записывались на кассету, а затем уже дома оценивались в соответствии с новыми правилами Министерства образования. Это была весьма трудоемкая работа, отнимавшая у меня немало времени, куда больше, чем проверка и оценка обычных письменных работ, так что я порой трудилась до поздней ночи, к великому неудовольствию Доминика.

– По-моему, мы собирались проводить с Эмили больше времени, – с упреком напоминал он мне.

– Я помню. Но потерпите, экзамены скоро кончатся. А сейчас мне совершенно некогда: я же должна выставить детям оценки.

– Двадцать минут на каждого – а сколько их там всего? Шестьдесят? Значит, двадцать часов каторжной работы, а потом тебе еще их письменные тесты проверять придется.

Он был, конечно, прав, и это еще больше действовало мне на нервы. Под тем предлогом, что он возглавляет экзаменационную комиссию, Скунс и большую часть тех записей, которые полагалось проверять ему самому, свалил на меня как на младшего члена комиссии. Я обнаружила, что такова обычная политика кафедры, и теперь разрывалась между желанием пожаловаться и пониманием того, что, если все-таки пожалуюсь, меня сочтут недовольной, слабой или не умеющей играть в команде. Вот и приходилось мириться с бесконечной дополнительной работой и пахать, прослушивая стопки кассет и с тайным удовлетворением замечая, что французский у Скунса далеко не такой беглый, как у меня. В результате, правда, Скунс выглядел довольным и разговаривал со мной почти добродушно. Синклер тоже выразил полное удовлетворение моей работой. Зато Ленорман очень мне сочувствовал. И только один Хиггс по-прежнему держался со мной отчужденно. Но я все-таки начинала чувствовать, что на кафедре меня как будто приняли.

И совершила ошибку, сказав об этом Доминику. Это было вечером в воскресенье, когда я наконец-то закончила проверять работы. Эмили уже легла спать, а мы смотрели по ТВ какую-то позднюю передачу и пили красное вино.

– Какое это имеет значение? – раздраженно откликнулся Дом. – Какая тебе разница, что именно они о тебе думают? Ведь ты все равно вряд ли и дальше будешь там работать.

– Этого я еще и сама пока не решила.

Он остро на меня глянул.

– Бекс, – сказал он, – ты весь уик-энд просидела взаперти, слушая эти гребаные кассеты. Ты едва пару слов Эмили сказала. Ты ходишь черт знает в чем, ты стала страшно нервной. Не возражай, я же вижу. В котором часу ты, например, вчера легла спать? В час? В два?

– Но ведь самое трудное уже позади. Теперь я могу и немного расслабиться.

Он скорчил рожу.

– Вот именно этого я и боюсь. Только не начинай расслабляться, Бекс. Не начинай чувствовать себя в этой школе слишком комфортно. Потому что следующее, что тебе придется узнать, это то, что все мы так или иначе играем в бридж с кем-то из выпускников Итона.

Я вынужденно улыбнулась:

– Пока что на это ничуть не похоже. А некоторые преподаватели тебе бы и самому наверняка понравились. Вот, например, Керри Маклауд – очень хороший человек…

– Ну, как же! Бывшая хиппи, которая ныне преподает искусство драмы! Ты что-то больно часто о ней упоминаешь. – Доминик рассмеялся, но это был какой-то неприятный смех, и я опять почувствовала легкое раздражение. На самом деле я упоминала Керри в разговорах с ним всего пару раз в самом начале триместра, так что он явно преувеличивал.

– Я бы не стала называть ее «бывшей хиппи», – с некоторым вызовом сказала я. – Она замечательная, и в ней нет ни грамма снобизма. Между прочим, мы могли бы в один из уик-эндов пригласить ее к нам на обед или просто вечерком, чтобы немного выпить. Тебе она очень понравится, она такая веселая…

– Нет. – Это прозвучало как-то неожиданно резко.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что ее ты сюда никогда приглашать не будешь, – пояснил он столь же резко и холодно. – По-моему, я давно уже выразил свое отношение к этому заведению и ясно дал понять, что не заинтересован в общении ни с кем из тамошних сотрудников. Совершенно не заинтересован.

– Ах вот как… – Я вдруг почувствовала себя беспомощной, как ребенок, столкнувшийся с недоступным его пониманию гневом взрослого человека. Почти те же чувства возникли у меня и в мой самый первый день в школе, когда Скунс набросился на меня в раздевалке. На лице моем как бы само собой тут же возникло выражение некой замороженной вежливости, а взгляд стал странно извиняющимся – такой взгляд часто бывает у женщин, когда им сделают больно. Мужчинам дозволяется проявлять внешне даже самые негативные реакции, но хорошие девочки никогда не должны поднимать шум и тем более устраивать скандал, даже если у них есть на это полное право.

Заметив, как изменилось мое лицо, Дом моментально смягчился.

– Послушай, я не хотел тебя расстраивать, – сказал он. – Просто дело в том, что мы еще с Пасхи собираемся пригласить в гости мою семью, но ты каждый раз говоришь, что слишком устала, а у меня уже извинений не хватает…

– Выпить вечерком пару бокалов вина со своей коллегой – это вряд ли равноценно обеду на двенадцать персон, – сказала я. – Но ты прав: я действительно слишком устала. И намерена в ближайшее время немного отоспаться.

Он не остановил меня, когда я встала и ушла в спальню. Но позже, когда я потихоньку вылезла из постели, все еще страшно расстроенная и не в силах уснуть, я услышала, что Доминик опять разговаривает по телефону, но так тихо, что слов я разобрать не смогла.

Часть четвертая

Флегетон (огненная река)

Глава первая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 7 июля 1989 года

В последние дни летнего триместра преподавателям всегда нелегко. Никакой убаюкивающей рутины и заранее составленных планов; никаких наказаний; никаких домашних заданий. А ученики уже чувствуют впереди простор летних каникул, подобный нетронутому песку бескрайнего пляжа, залитого солнцем до самого горизонта. Старшеклассников уже давно отпустили на волю, поскольку экзамены они сдали, а средние и младшие классы с трудом удерживают в дисциплинарных рамках с помощью всевозможных экскурсий, спортивных соревнований и прочих отвлекающих моментов.

Поскольку у меня своего класса еще не было, мне не приходилось ни писать отчеты, ни заниматься административной работой, связанной с концом учебного года. И в результате мне дали поручение помочь с устройством школьного спортивного праздника, который должен был состояться в предпоследнюю пятницу триместра. К спорту я всегда относилась очень хорошо. И чувствовала, что подготовка к этому празднику может еще укрепить мои, и без того уже существенно улучшившиеся, отношения с мальчишками. А потому даже с неким нетерпением ждала этого Дня Спорта как той редкой возможности, когда можно будет забыть о формальных отношениях «ученик-учитель» и с удовольствием провести время на воздухе.

Но в ночь на четверг пошел сильный дождь. В Молбри выпало шесть дюймов осадков, и школьные поля оказались затоплены. И мне, вместо того чтобы провести этот день на воздухе, пришлось присматривать за группой освобожденных от физкультуры и весьма недовольных учеников, пока школьные физруки пытались организовать в помещении разные игры и соревнования для спортивной элиты «Короля Генриха». В общем, результат оказался совсем не таким, на какой я надеялась. Сорок разочарованных мальчишек – и в том числе большая часть учеников «старшего» 4S – пришлось на весь день усадить в одном из классов, буквально набив его битком, что само по себе уже было достаточно плохо. Прибавьте к этому еще и долгожданный конец триместра, отмененный праздник, дождь, льющий как из ведра, запах мокрых носков, стекающие по стенам струйки сконденсированного пара, созданного дыханием сорока пар легких, и совершенно запотевшие окна. Короче, я не знала ни минуты покоя. Я даже никакой работой ребят занять не смогла – у меня были под рукой только планы уроков, составленные Скунсом, – а моя попытка заставить их немного почитать по-французски была приговорена, едва я успела об этом заговорить. Было ясно, что нужно срочно что-то предпринять, иначе мне грозит очередное вторжение Скунса – а уж он всегда был на стрёме, только и ждал повода, чтобы лишний раз свой авторитет продемонстрировать.

И тут мне пришла в голову одна мысль.

– Ладно, – сказала я, – довольно с нас занятий. Вставайте, мальчики, и следуйте за мной. Мы идем в театр. По-моему, всем нам не помешает несколько переменить обстановку.

В театр я не заглядывала с того дня, когда мне пришлось впервые присутствовать на Ассамблее в школьной Часовне. «Король Генрих» всегда дорожил своими традициями, и «совать нос» в дела чужой кафедры не полагалось; во всяком случае, попытки «смешаться» с представителями других кафедр воспринимались с нахмуренными бровями. Но Скунс в тот день был занят какими-то делами с Синклером и вряд ли заметил бы мое отсутствие, а Керри была единственным человеком в школе, на которого я всегда могла полностью рассчитывать в плане сотрудничества.

Она оказалась в театре; вместе с тремя учениками пятого класса разбирала реквизит, сложенный в кучу рядом со сценой. Я посвятила ее в свои трудности, связанные с неудавшимся спортивным праздником, и обрела с ее стороны полную поддержку.

– А нельзя ли, – спросила я, – на сегодняшний день воспользоваться вашим залом, вместо того чтобы запихивать всех в один класс? Мне кажется, какие-нибудь ролевые игры на иностранном языке – это куда лучшее развлечение, чем нудные варианты уроков, предлагаемые Синклером.

Керри приподняла бровь, отчего взгляд ее стал еще более циничным.

– Дорогая, зачем нам какие-то ролевые игры? В театре можно предпринять и кое-что получше.

И мы это сделали! Я разделила мальчиков на группы и каждой группе дала задание: написать коротенькую пьеску на французском.

– Это может быть пьеса в стихах, или ролевая игра, или маленький спектакль на слова некой песни, или смешной скетч – все, что угодно, все, что вы сами предпочитаете, – сказала я. – Но через сорок пять минут вы должны быть готовы, и мы по очереди посмотрим каждую постановку, а затем аудитория оценит вашу работу. И победители, разумеется, получат приз.

– Вы хотите сказать, что мы должны вроде как спектакль поставить? – спросил Персиммон.

– Скорее, концертный номер, – поправил его Споуд, у которого глаза так и сияли под очками, скрепленными изоляционной лентой.

– Только номер должен быть на французском, – улыбнулась я.

– Отлично!

– Ладно, тогда приступайте.

И мальчики с энтузиазмом взялись за работу, даже те, кто сперва явно сомневался в своих возможностях. Нам с Керри приходилось лишь слегка за ними присматривать. Керри открыла для них кладовую с реквизитом, и они могли там брать все, что им нужно. Оранж – мальчик весьма стеснительный, которому из-за сильного заикания было трудно произнести вслух даже несколько строчек, – был назначен le costumier, костюмером, и с удовольствием подбирал в кладовой подходящую одежду. Бердмен стал le directeur, режиссером, а темнокожий Акинделе – l’ingenieur, то есть отвечал за звук и свет. Фенелли проверял тексты на предмет ошибок во французском, а Эндрюс с удовольствием добавлял в реплики всякие перченые словечки – например, французские ругательства или проклятия, – где это требовалось.

Персиммон и Споуд ухитрились моментально сочинить некую двухактную комедию и теперь с помощью остальных членов своей команды ставили спектакль, где главными действующими лицами были некий Monsieur Oeufmann, он же злодей Эггман, в исполнении Персиммона, и Madame Asda-Prix в исполнении Споуда. (Это явно были некие версии Скунса и меня.) Еще среди действующих лиц были L’Ours, Медведь, которого играл Сато в костюме медведя, оставшегося после постановки «Бури» Шекспира, Le Mouton Anglo-Francais, англо-французский барашек, а также (и это, возможно, было неизбежно) Le Petomane[54]. Имелся даже собственный l’Orchestre, состоявший из двух мальчиков, Уинстона и Поттса, которые, усевшись на специальное возвышение для оркестра, вполне успешно наигрывали на барабанах и клавишных. Результат получился довольно абсурдный, даже немного богохульный и весьма сюрреалистичный, но, как ни странно, довольно симпатичный, и я в очередной раз была тронута энергичностью и живым юмором моих учеников, а также скрывавшейся подо всем этим серьезностью восприятия действительности, что отчетливо чувствовалось на протяжении всего этого невероятного спектакля. Мне кажется, Стрейтли, что примерно те же чувства вам свойственны по отношению к вашим «Броди Бойз».

Много раз еще поднимался занавес, чтобы мы смогли посмотреть очередной скетч, и почти все они оказались достаточно нелепы и достаточно забавны. Реакция зала была очень живой, но вполне управляемой: мальчики оставались на своих местах и с энтузиазмом хлопали каждому новому представлению. Мне было совершенно ясно, что им впервые было разрешено применить свои знания и умения для подобной творческой работы во время школьных занятий, и они восприняли предоставленную возможность с явным восторгом и при этом весьма близко подобрались к той черте, что отделяет грубоватый фарс или дешевую комедию от проявления прямого неуважения (особенно при попытках создать портретное сходство со Скунсом), но ни разу ее не пересекли. Громкий мальчишеский хохот буквально сотрясал стены театра, и у меня даже возникло странное ощущение, что и я тоже почти что одна из них…

Вот тут-то все и случилось. Из люка слева от сцены вдруг появилась некая фигура – высокая, облаченная в длинное пыльное одеяние. По рядам зрителей пробежал шепоток, за которым последовала выжидательная тишина. Странное существо двигалось как-то слишком замедленно, и я обратила внимание на то, что его лицо кажется гротескно крохотным по сравнению с крупным массивным телом. Да и вряд ли это можно было по-настоящему назвать лицом; скорее оно было похоже на перевернутую маску мима – черный круг на белом фоне – и, казалось, плыло в наступившей тишине подобно воздушному шару сквозь темноватое, но кое-где пронизанное солнечными лучами пространство зала, а следом за ним плыли и плясали в этих лучах разноцветные пылинки, похожие на стайки тропических рыбок…

Внезапно меня словно покинули все силы; я даже улыбнуться не смогла. Меня охватил тот же леденящий страх, что и тогда – в верхнем туалете для мальчиков или в раздевалке для средних классов. Я чувствовала, как застыло мое лицо, превратившись в некую маску ужаса. Это длинное черное одеяние, это крошечное круглое лицо, полностью лишенное выражения и похожее на диск проигрывателя…

Откуда они узнали? Как они сумели узнать?

Насколько я понимаю, существуют две разновидности людей. Те, что мгновенно замирают и скукоживаются при первой же попытке на них надавить, и те, что сразу дают отпор и сами идут в атаку. До этого случая я вряд ли смогла бы с уверенностью определить, к какому типу принадлежу я. Но когда я увидела этого монстра во плоти – монстра, который с самого детства преследовал меня во сне, – да еще и так близко от того места, где исчез Конрад, моя реакция оказалась резкой и незамедлительной. Я буквально взлетела над своим креслом в первом ряду и ринулась к авансцене. Не знаю, что бы я сделала, если б сумела сразу добраться до этого чудовищного существа, но в тот день на мне были туфли с очень высокими каблуками, и один из каблуков зацепился за край ковра, что и задержало меня, наверное, секунд на пятнадцать, и когда я все-таки добралась до авансцены, зловещая фигура в черном успела скрыться в люке.

Я повернулась к Керри:

– Куда ведет этот люк?

– Там у нас как бы небольшая кладовка, – сказала она. – Я туда старые костюмы и реквизит убираю…

Я поднялась в кулисы, затем обежала зады сцены, где размещались гримерные и дополнительные помещения для реквизита, и наконец отыскала ту дверь под сценой, которая вела в нижнюю кладовую. Эта небольшая комнатушка оказалась битком набита всяким барахлом, сложенным в коробки и старые чемоданы. В потолке виднелся открытый люк, к которому вела лесенка из нескольких деревянных ступенек. Именно по этой лесенке и спустился тот призрак в черном балахоне. Но сейчас в кладовой никого не было; призраку удалось сбежать, лишь на нижней ступеньке лестницы лежал длинный черный плащ и что-то вроде черной маски.

А в зале у меня над головой продолжали аплодировать мальчики, и мне показалось, что все это тоже часть некоего шоу, предназначенного для меня одной. Я повернулась, подбежала к той двери, что выходила в коридор, выглянула, но в коридоре никого не было, кроме Криса, нашего уборщика-охранника-сантехника, который не только выполнял всякие мелкие ремонтные работы, но и за зданием школы присматривал. В данный момент Крис, стоя на приставной лестнице, чинил в коридоре на потолке светильник, у которого перегорела проводка.

– Скажите, Крис, отсюда минуту назад кто-нибудь выходил? – с отчаянием спросила я.

Он ответил не сразу и как-то странно посмотрел на меня. Это был человек хрупкого сложения, одетый в рабочий комбинезон; у него были очень светлые и прямые волосы, все время падавшие ему на глаза, и маленькие очки, как у Джона Леннона. На вид ему было лет тридцать пять – пожалуй, слишком молод для того, чтобы уже работать в этой школе, когда здесь учился мой брат. Я, конечно, несколько раз уже встречалась с ним в коридорах, но до настоящего момента обращала на него крайне мало внимания.

Крис пожал плечами:

– Я спиной к этой двери стоял. Хотя какой-то мальчик прошел тут буквально секунду назад. Вы его в виду имеете?

– Какой мальчик? Как он выглядел? Светловолосый такой? В очках?

– Кто ж его знает? Они для меня все на одно лицо, маленькие ублюдки.

Я почувствовала, как по спине у меня поползли мурашки. А Крис спросил:

– Что он хоть сделал-то?

Я заставила себя улыбнуться:

– Ничего особенного. Все в порядке. Но вы уверены, что никого другого тут не было? В этом коридоре?

– Да нет. Разве что мистер Скунс недавно прошел.

– Мистер Скунс?

– Ну да. Его-то я точно видел.

– А мистер Скунс из театра вышел? – спросила я, чувствуя, что руки у меня начинают дрожать.

– Я же вам сказал: я спиной к этой двери стоял. Что с вами? Вам нехорошо? Что это вы так побледнели?

– Нет-нет, ничего. Со мной все нормально, спасибо.

Крис снова пожал плечами и вернулся к починке проводки. А я пошла обратно в театр. В зале уже зажгли верхний свет, и все мальчики сидели по местам, но Персиммон и Споуд еще не успели снять костюмы и сияли, страшно собой довольные. Я внимательно оглядела ряды кресел, пытаясь понять, кто отсутствует. Да нет, все были на месте. Я еще раз проверила. Все мои ученики были в наличии. Так что тот, кто изображал монстра в черном, явно пришел по коридору и проник на сцену через ту кладовую.

– Что это вы вдруг так переполошились? – тихо спросила Керри.

– Да так, ерунда. Просто чья-то дурацкая шутка. – Я постаралась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой и довольно бессмысленной. А ведь это и впрямь могло быть чьей-то шуткой, думала я. Конец учебного года, у мальчишек уже ветер в голове, да с ними все что угодно может случиться. Кто-то вполне мог потихоньку сбежать из своего класса и пойти шляться по коридорам… Однако под кожей у меня по-прежнему кипело напряжение в миллион вольт, впиваясь в мои мышцы и нервы: там работала настоящая машина паники, скрываясь под ничего не выражающей маской, которую я старалась удержать у себя на лице.

– Итак, мисс, кто же победитель? – громко спросил Споуд.

– Что, простите?

– Кто победил, мисс? Вы сказали, что победитель получит приз.

Я заставила себя отвести глаза от сцены.

– Вы все сыграли просто потрясающе, – искренне похвалила я и посмотрела на часы. До конца занятий оставалось еще минут двадцать. – Ну, хорошо, – сказала я. – Наградой победителям будет… будет… – Я заколебалась.

Зато Керри моментально нашлась:

– Наградой будет то, что все вы прямо сейчас сможете отправиться по домам! – Это было встречено взрывом восторга. А Керри, внимательно посмотрев на меня, тихо спросила: – Что с вами, Беки? Вам плохо?

Я тут же взяла себя в руки и, слегка повысив голос, велела:

– Успокойтесь, джентльмены. Прошу вас, выходите из зала тихо. Костюмы можете просто оставить на сцене. И, пожалуйста, не устраивайте толкучку в раздевалке.

Как ни странно, они сразу же подчинились и даже говорить стали едва слышными голосами. И ни один не принялся бегать между рядами. Все вообще вели себя очень прилично, а Оранж перед уходом обернулся, посмотрел на меня с лучистой улыбкой и сказал, ни капельки не заикаясь:

– Мисс, это был самый лучший урок французского на свете!

Керри улыбнулась.

– Вот вы и получили нового поклонника, Беки. – И она тихо прибавила, заметив, что к нам подошли Персиммон и Споуд, раскрасневшиеся от успеха: – А может, и не одного!

– Вы все играли очень хорошо, – еще раз похвалила я мальчиков. – И пьески написали остроумные. Особенно мне понравился персональный оммаж мистеру Скунсу.

Персиммон улыбнулся:

– Спасибо, мисс.

– Да, между прочим… – продолжала я. – Кто это был такой страшный? Ну, та фигура в черном, что из люка появилась?

Мальчики переглянулись и дружно пожали плечами.

– Это кто-то не из наших, – сказал Споуд. – Должно быть, какой-то идиот из другого класса пошутить решил.

И я снова почувствовала, как все усиливающийся страх жужжит у меня внутри подобно пчелиному рою. У меня под кожей полно пчел, думала я, вскоре и голова моя расколется, как у того льва из загадки Самсона. Я снова поднялась на пустую сцену и заглянула в открытый люк. Обычно в театрах такие люки снабжены подъемниками и автоматически задвигающимися дверями, но школьный бюджет, скорее всего, подобной роскоши не допустил. Дверца люка была снабжена самыми обыкновенными петлями и могла свободно болтаться в ту и в другую сторону; а со сцены вниз вела самая примитивная деревянная лесенка.

Я снова осторожно спустилась по этой лесенке в помещение под люком и подняла с пола сброшенный незнакомцем черный плащ и маску. Особенно странной казалась маска: идеально круглая, сделанная из бархата и абсолютно лишенная живых человеческих черт – прямо как грампластинка.

– Это так называемая moretta, маска пустого лица, – сказала Керри, входя в кладовую через боковую дверь. – Одна из разновидностей венецианских масок. Такие носили в семнадцатом веке. А эту я однажды даже использовала. Это было много лет назад. Мы тогда ставили «Отелло»…

Некоторое время я рассматривала маску. Она была идеально круглой, и в ней не были предусмотрены ни отверстие для рта, чтобы можно было дышать и разговаривать, ни тесемки, способные удержать маску на лице. Вместо этого на ее внутренней стороне я обнаружила нечто вроде плоской пуговицы.

– Предполагалось, что человек должен закусить эту пуговицу и тем самым удерживать на себе маску, – пояснила Керри. – Так что надевшая ее женщина оказалась бы не просто лишена лица, но и вынуждена молчать. Ставя тот спектакль, я решила, что это весьма интересный визуальный прием для создания женских образов, и заставляла исполнительниц женских ролей надевать такие маски на все то время, пока им не требовалось произносить слова роли.

– Когда это было? В каком году вы ставили «Отелло»? – поинтересовалась я, очень стараясь сдерживаться, хотя мне и казалось, что еще немного, и я взорвусь, разлечусь на тысячу кусочков.

– В семьдесят первом, – сказала Керри. – В год открытия этого театра. Мы играли в костюмах, подобранных в соответствии с эпохой. Вообще-то Дездемону пришлось играть мне. Но тогда я еще вполне на эту роль годилась.

Но я больше ее не слушала, ибо на полу под забытым плащом обнаружила и еще кое-что. Это был небольшой, размером с дамскую сумку, предмет, некогда блестящий и ярко-красный. Его я узнала бы сразу где угодно, сколько бы лет ни прошло. Ведь это был тот самый красный портфельчик, который Конрад подарил мне на день рождения! Тот самый портфельчик, который я загадочным образом потеряла в день исчезновения моего брата!

Глава вторая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 7 июля 1989 года

Я оставалась в театре еще долго после того, как Керри и мальчики ушли. Без них здесь сразу стало как-то неуютно, даже тревожно; тени, сгустившиеся в углах, казалось, таили некую безмолвную угрозу. Я посмотрела на свои часы: уже четыре! Доминик наверняка удивится: куда это я снова запропастилась, ведь занятия в школе закончились в половине четвертого?

Я все еще держала в руках тот красный портфельчик. Цвет его со временем не поблек, но поверхность, некогда блестящая и гладкая, потрескалась, покрылась морщинами и стала похожа на запеченное с сахаром алое яблочко. Как же мне тогда нравился этот портфельчик! – думала я. Как лихорадочно я пыталась его отыскать, обнаружив, что он пропал!

Я сунула портфельчик в атташе-кейс. А как еще я могла с ним поступить? Не могла же я просто оставить его в нижней кладовой театра. Кстати, интересно, как он туда попал? И почему он вдруг возник в поле моего зрения после столь неожиданного появления той фигуры в черном плаще и в маске – и эта маска чисто случайно оказалась частью того школьного спектакля, в котором участвовал мой брат? Нет, это никак не могло быть случайностью! Это была самая настоящая реальность, как и та фигура в черном. Просто некто, хорошо знающий мое прошлое, все это заранее спланировал и воплотил в жизнь. Мог ли это быть Скунс? Он ведь знал, кто я такая. И, разумеется, хорошо знал в театре все ходы и выходы. Да и Крис говорил, что видел его в коридоре. Но с какой стати ему понадобилось устраивать подобное представление? И где он нашел мой портфельчик? Ведь я потеряла его еще в раннем детстве?

Я потянулась за своим жакетом, небрежно брошенным на одно из обитых бархатом кресел, и вдруг услышала в задней части театрального помещения некий звук: кто-то спустил в унитазе воду.

Ну и что, можете сказать вы, самый повседневный звук. Было бы чего пугаться. Но я знала, что в тот туалет можно попасть, только пройдя через зал. И тогда я бы наверняка этого человека увидела. Увидела и услышала. Так что единственная альтернатива – то, что он находился там все это время…

Держа в руках жакет и атташе-кейс, я медленно направилась к дальней стене зала. Сердце мое болезненно билось, а в горле и во рту был такой мерзкий вкус, словно я откусила и разжевала кусок фольги.

Скунс?

В театральном туалете было две совершенно одинаковых двери; на одной изображен мужчина в шляпе и с тростью, на другой – мужчина с тростью и в инвалидном кресле. Керри была права: в этой школе к женщинам и инвалидам относились примерно одинаково. Я открыла ту дверь, на которой был просто мужчина с тростью. Внутри никого не было. Я увидела ряд раковин; два писсуара и две кабинки с полуоткрытыми дверцами. Здесь было гораздо чище, чем в туалете для мальчиков, расположенном в Верхнем коридоре; и зеркала здесь были из стекла, а не из полированной стали; и в воздухе витал слабый, чуть медицинский, запах сосны; и ни один кран не подтекал; и из труб ни малейшего гудения не доносилось. Я повернулась, подошла ко второй двери и попыталась ее открыть. Но она была заперта.

Я приложила к двери ухо и услышала звук текущей воды. Металлический привкус у меня во рту еще усилился, становясь просто невыносимым. Я попыталась крикнуть: Эй, есть там кто-нибудь? – но оказалось, что горло у меня совершенно пересохло и я не могу произнести ни слова. Я снова подергала за ручку, но дверь не открывалась.

– Есть там кто-нибудь? – повторила я, хотя горло у меня было по-прежнему пересохшим, а потому слова эти прозвучали еле слышно. Мне показалось, что я вновь стала тем ребенком, что корчился от ужаса на полу ванной комнаты. Из недр моей памяти вдруг словно высвободилось нечто, давно там застрявшее, и теперь память, подобно засорившейся водопроводной трубе, начала исторгать из себя все, что в ней накопилось. Я вспомнила ту зеленую дверь из моего сна и вместе с ней запах опилок и краски, а еще некий странный свет, просачивавшийся откуда-то сверху в виде цветных фигурок пазла. Я вспомнила, что смотрела тогда куда-то вниз, в какую-то дыру, и видела, как там движутся странные тени, а за спиной у меня некий голос говорил: Вот здесь и живет мистер Смолфейс. Именно сюда он свою добычу притаскивает. Может, ты хочешь, чтобы он и тебя забрал?

Зеленая дверь. Таинственная дыра. Все это я помнила совершенно отчетливо, хотя никак не могла понять, в какое время и где это происходило. Была ли я в тот день в театре? Об этом, похоже, свидетельствует то, что я нашла в кладовой театра свой старый портфельчик. А также мое воспоминание о разноцветных световых пятнах на полу, похожих на фигурки пазла, – они вполне могли быть отблеском солнечных лучей, проникших сквозь цветные витражи в куполообразной кровле театра.

Я снова громко постучалась в дверь туалета.

– Эй! – На сей раз мой голос звучал гораздо громче. – Эй, есть там кто-нибудь? Мистер Скунс, это вы?

Звук льющейся воды смолк. А за дверью послышались чьи-то шаги. Жужжание пчел у меня в голове стало почти оглушительным. Я крепче сжала ручку своего атташе-кейса – не знаю уж, чего конкретно я ожидала, но воинственный дух во мне был явно еще жив, его не сумел заглушить даже страх, – и тут дверь открылась. Незнакомец, вышедший оттуда, выглядел несколько встревоженным, поскольку перед ним стояла молодая женщина, замахнувшаяся атташе-кейсом как молотом с явным намерением нанести удар; лицо ее при этом было застывшим от напряжения, а в глазах горел какой-то странный огонь.

Незнакомец оказался молодым мужчиной лет тридцати с небольшим, весьма привлекательной наружности: высокий, атлетического сложения, светловолосый, хотя волосы у него имели, к сожалению, какой-то мышиный оттенок. На лацкане пиджака у него красовался значок префекта школы «Король Генрих». Он явно был удивлен, увидев меня в мужском туалете – что, в общем, естественно, – и с осторожной улыбкой спросил:

– Я вас чем-то обидел?

Я перевела дыхание, тщетно пытаясь успокоиться, опустила свой кейс и пробормотала:

– Черт… Простите, ради бога… Вы меня напугали, я ведь решила, что сюда какой-то вор забрался.

– Да уж, – сказал незнакомец, – я был уверен, что вы мне сейчас этим кейсом по башке врежете. – Он улыбнулся. Улыбка у него была теплая, обаятельная. – Меня зовут Джером. А вы?..

Его улыбка явно была заразительной, и я тоже улыбнулась:

– А я Ребекка Прайс. Кафедра современных языков.

– В таком случае мы с вами, возможно, в следующем триместре станем коллегами. Я только что имел беседу с доктором Синклером по поводу места преподавателя французского языка.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы это переварить.

– Но… на кафедре нет свободной ставки преподавателя французского языка.

– Видимо, все-таки есть, – возразил Джером. – Я знаю, что в начале этого триместра вы внезапно лишились преподавателя французского и лишь в последнюю минуту сумели найти замену среди внештатников. Чуть ли не из «Саннибэнк Парк» или откуда-то в этом роде. И вроде бы этого человека действительно сперва хотели оставить в школе, но после беседы с доктором Синклером у меня сложилось впечатление, что… – Он вдруг замолчал и посмотрел на меня. – Фу ты черт! Так это вы и есть? Это вас пригласили на замену?

– Откуда вам стало известно, что в «Короле Генрихе» есть свободная ставка?

– Вы простите меня… – Он, казалось, был искренне смущен. – Я, честное слово, не хотел… Я бы никогда ничего такого не сказал, если б…

– Так откуда вы узнали о ставке преподавателя французского?

– В Оксфорде мы с Дэниэлом Хиггсом были однокурсниками. Недавно мы с ним встретились в пабе, немного выпили, и он сказал, что у них в школе, возможно, будет для меня место. – Он робко протянул руку, явно намереваясь коснуться моего плеча. – Клянусь, я ничего не знал. Дэнни заверил меня, что вы вряд ли останетесь в «Короле Генрихе».

– Вот как? – Я вспомнила, как Дэниэл Хиггс, стоя на верхней площадке лестницы, заглядывал мне за пазуху в самый первый день в этой школе. С тех пор он в основном старался меня избегать – видимо, его сильно напугала тогда моя гневная тирада. Только сейчас я догадалась, что из чувства мести он, вполне возможно, специально распространял обо мне разные неприятные слухи среди своих друзей и коллег.

– А что сказал обо мне Синклер? – спросила я.

– Вообще-то ничего особенного. Только то, что вы еще очень молоды и не совсем вписываетесь…

– …в стандарты этой школы? – закончила за него я. Первоначальная тревога быстро сменялась в моей душе бешеной яростью, которую я уже с трудом сдерживала.

– Нет, я хотел сказать, что для вас несколько непривычна та обстановка, что с давних пор является для «Короля Генриха» традиционной.

Я заставила себя сохранить хотя бы внешнее спокойствие. Вообще-то я давно уже научилась скрывать самые различные свои чувства. Смерть Конрада и то, что за ней последовало, стали для меня хорошей школой. А также многое другое.

– Мне очень жаль, но вы зря потратили время, – сказала я. – Ни одной вакансии у нас на кафедре нет. А я намерена продолжать здесь работать до конца своего контракта, после чего наверняка подам заявление о предоставлении мне постоянной должности преподавателя.

Я и сама удивилась свирепости собственной реакции. Только сейчас я поняла, как сильно хочу здесь остаться, несмотря на все те трудности, с которыми я столкнулась. Несмотря даже на все усиливающееся недовольство Доминика. Мне страшно хотелось доказать всем этим мужчинам – которые заранее списали меня со счетов, однако продолжали строить мне глазки и при этом травить меня, стараясь заставить почувствовать себя никчемной, – что я чего-то стою. Мне хотелось доказать им, что я способна на многое. Что я смогу убить того монстра…

Очередное яркое воспоминание застало меня врасплох. Оно, как и раньше, явилось в виде вспышек света, словно вырвавшихся из кучи давно забытых и ненужных вещей. Я вспомнила ту зеленую дверь, и тот волшебный, как в лесу, свет, пятнышками падавший откуда-то сверху, и тот глухой звук, словно упало, ударившись об пол, что-то тяжелое, и тот странный привкус фольги и шоколада…

Джерому явно было не по себе.

– Я так хорошо вас понимаю, – сказал он. – Мне, конечно, не следовало приходить к Синклеру и вести с ним разговоры насчет этого места, но дело в том, что сейчас я случайно оказался без работы, а вариант преподавания в «Короле Генрихе» казался мне вполне подходящим, тем более я и сам когда-то здесь учился. И знаете, это было самое счастливое время в моей жизни.

– Вот как? – удивилась я и подумала: какие же мы все-таки разные; сколь сильно различается наш жизненный опыт.

– Надеюсь, я правильно вас понял? – улыбнулся он. – Но поверьте, я действительно любил эту школу. По-настоящему. Я понимаю, что выгляжу в ваших глазах ходячим клише, но мне приятно думать, что благодаря этой любви я, наверное, сумел бы лучше многих справиться здесь и с работой преподавателя. – Он постучал по своему значку префекта. – Я и значок этот ношу как память о своих школьных друзьях и учителях. И о наших школьные забавах. А еще он дает мне ощущение того, что я имею отношение к некой старинной и гордой традиции.

Я снова внимательно на него посмотрела. Ну да, лет тридцать пять. Возраст, пожалуй, вполне подходящий, чтобы знать Конрада.

– Что ж, вам повезло, – сказала я. – Ведь некоторым детям в школе ох как тяжко приходится. – Я помолчала. – Помните того мальчика, который исчез?

Он быстро на меня глянул, но ничего особенного у него в глазах не промелькнуло.

– Вам известна та история? – удивился он. – Но ведь вы же наверняка были тогда совсем малышкой!

Я пожала плечами:

– Ну, об этом тогда так много говорили.

– Да, конечно. Конечно, – кивнул он. – Но мне почему-то кажется, что все это было очень, очень давно.

– А сами-то вы этого мальчика знали? – спросила я, снова чувствуя во рту тот металлический привкус. Интересно, думала я, сможет ли он по моему лицу догадаться, до чего мне хочется узнать правду.

Он ответил не сразу. Сперва медленно покачал головой, потом сказал:

– Может, раза два мы с ним и виделись, но знакомы не были. – И тут он посмотрел на меня более внимательно и сообщил: – Его фамилия была Прайс. Колин Прайс.

Я заставила себя промолчать и не поправлять его.

– Ну да, Прайс, – медленно повторил он. – Но, позвольте, ведь и у вас та же фамилия!

Я снова пожала плечами:

– В здешних местах фамилия Прайс часто встречается.

– В общем, как я уже сказал, знакомы мы с ним не были. Он, наверное, учился на год раньше или позже меня. А может, просто состоял в другом Доме. В любом случае я мало что об этой истории помню.

Как вы понимаете, Рой, он мне солгал. Зачем? Ведь исчезновение Конрада было единственным по-настоящему крупным событием в истории школы «Король Генрих». Об этом были написаны книги. Был даже снят документальный телефильм. И, разумеется, Джером не мог этого не помнить. И потом, все-таки что-то промелькнуло у него в глазах, когда я спросила, знал ли он Конрада…

Что же было ему известно на самом деле? И почему он мне солгал? Возможно, тому есть некая важная причина…

И я в очередной раз приложила все усилия, чтобы по моему лицу никак нельзя было догадаться, какие мысли и чувства меня обуревают. Затем я деловито посмотрела на часы, притворно охнула и сказала:

– Господи, я и не заметила, как время пролетело! Мне давно пора домой. Но, может, мы могли бы с вами еще раз где-нибудь встретиться? – Я с улыбкой на него посмотрела. – Должна признаться, мне было бы весьма полезно поболтать с человеком, так хорошо знающим жизнь этой школы как бы изнутри. Ведь большинство преподавателей «Короля Генриха», как и ваш университетский приятель Хиггс, отнюдь не стремились сделать для меня знакомство со школой приятным.

Я хорошо знаю, что симпатичная мордашка дает порой весомые преимущества. Но это также означает, что тебя будут воспринимать не слишком серьезно. Однако, если мне действительно нужно направить мужчину в ту или иную сторону, я редко терплю неудачу. Незаметным движением я расстегнула заколку, удерживавшую на затылке мой «конский хвост», и встряхнула волосами. Мои рыжие локоны так и рассыпались по плечам, а я сказала: «Ну вот, так гораздо приятней», сознавая, конечно, какая это дешевая уловка. Впрочем, на него эта уловка подействовала. Его взгляд теперь был точно прикосновение горячих пальцев к моим скулам. И он, разумеется, тут же предложил:

– Если хотите, можно встретиться прямо завтра. В Молбри есть один симпатичный паб, он называется «Жаждущий школяр».

Я кивнула. Я знала, где он находится: на той же улице, что и «Сент-Освальдз», только чуть дальше.

– Давайте встретимся там часа в четыре, – сказал он. – И уж тогда поболтаем всласть.

Я улыбнулась:

– Значит, в четыре у нас свидание? Ладно, договорились.

Глава третья

7 июля 1989 года

В общем, на Эйприл-стрит я опять вернулась довольно поздно. Эмили в пижаме и шлепанцах в виде тигриных лап валялась на диване и смотрела мультики. В квартире сильно пахло готовящейся едой – чесноком, перцем-чили, помидорами, рисом, – а значит, Доминик наверняка уже приготовил ужин.

Я вошла, поставила в сторонку свой атташе-кейс и заглянула на кухню. Часы там показывали без четверти семь, и мне на мгновение стало не по себе: неужели я и не заметила, как пробыла в обществе этого Джерома целых два часа? А если нет, то куда же девалось время?

Доминик мыл посуду, стоя спиной ко мне, и не обернулся, когда я вошла. Обманчиво нейтральным тоном он сообщил:

– Оставили тебе немного джамбалайи. Я же не знал, когда ты домой придешь.

– Извини. В школе кое-какие неприятности случились, – сказала я. – Спасибо, что накормил Эмили.

– Ребенок должен есть вовремя, – отрезал Доминик.

– Ну, извини, – повторила я и обняла его. Но его тело показалось мне твердым, как кусок дерева. – Я тебе потом все компенсирую.

Он презрительно пожал плечами:

– Еще бы, конечно!

Так что я больше ничего говорить ему не стала, а принялась исследовать накрытые крышками сковородки на плите. Он еще отойдет, думала я, он же должен меня понять, должен узнать, что мной можно гордиться.

Я ложкой положила себе немного джамбалайи. Выглядела она хорошо, но, к сожалению, уже почти остыла. Я села и стала молча есть. В рисе, приготовленном с большим количеством разных приправ, перца и чеснока, часто попадались кусочки цыпленка и сосисок. Доминик вообще отлично готовил. Куда лучше меня.

Я налила себе бокал вина и ела с наслаждением, только сейчас осознав, до чего была голодна. Синклер, Скунс и все остальные на большой перемене обычно ходили в школьную столовую, но мне вечно не хватало на это времени: то нужно было выставить оценки за письменные работы, то утрясти планы ближайших уроков, то перейти по длинным коридорам из одной части здания в другую, то просто присмотреть за расшалившимися мальчишками. В общем, я так ни разу вместе со всеми в столовую и не сходила.

– Да плюнь, – попыталась как-то успокоить меня Керри. – Чего ты там не видела? Я и сама не более двух раз за все эти тридцать лет нашей столовой пользовалась. И потом, во время ланча там всегда полно мужчин, которые внимательно смотрят, что ты ешь, да еще и комментируют это в стиле: Чипсы, Керри? Ты же растолстеешь! А сами-то набивают брюхо бифштексами, пирогами с почками и свининой, заедая все пудингом с вареньем и сладким яичным кремом. Жирные морды!

Я не выдержала и рассмеялась. Я хорошо знала, что она имеет в виду. Я давно усвоила, что быть женщиной – значит постоянно получать от мужчин совершенно ненужные тебе советы. Веселей, дорогая, ничего плохого с вами, возможно, еще и не случится! Вам ни в коем случае не следует это есть! Вам вообще следует побольше есть! Дамы брюк не носят! Я снова вспомнила свой злополучный брючный костюм. Мне казалось, что теперь я уже заслужила право его носить. Но, как выяснилось, Синклер продолжал выискивать мне замену. Ну, я ему покажу, ублюдку этому, пообещала я себе. Я ему покажу, кто тут у нас стандартам соответствует!

Я доела джамбалайю, вымыла оставшуюся грязную посуду, и оказалось, что Эмили уже пора ложиться спать. Я с удовольствием сама бы ее уложила, но она попросила позвать Доминика. Это было как раз в духе Эмили; она с легкостью дарила свою любовь мужчинам, а я тщетно пыталась заслужить ее любовь. Доминик, например, появился в нашей жизни менее года назад, но моя дочь его уже просто обожала. А я-то сама люблю его? – вдруг подумала я. Я вообще-то любить способна?

Уложив Эмили, Доминик через некоторое время спустился вниз. Я к этому времени успела выпить еще два бокала вина и чувствовала приятное головокружение и некую расслабленность. Доминик пару минут изучающе смотрел на меня, затем, видимо, тоже расслабился и заметил:

– Вид у тебя усталый.

– Ну, еще бы. Неделя выдалась просто ужасная.

– Ничего, потерпи еще недельку и будешь свободна. – Он налил себе вина. – Между прочим, я подумал, что можно было бы съездить куда-нибудь ненадолго, как только у меня триместр закончится. В залив Робин Гуда или еще куда-нибудь в этом роде. Я уверен, что Милли будет в восторге. Ей в этом триместре тоже нелегко пришлось – ты ведь все время была так занята.

Я молча пила вино. Я понимала, что мое решение остаться в «Короле Генрихе» Доминик может воспринять как некий вызов. Он никогда не верил, что я сумею обрести там успех. Он никогда и не хотел, чтобы я этот успех обрела. И уже не впервые меня поразило, до чего его неодобрение становится заметным, стоит мне начать делать успехи. А не была ли его реакция на «воображаемого дружка» Эмили связана с тем, чтобы по возможности сократить то время, которое она проводит в одиночестве, и сделать ее более зависимой от него, Доминика? Возможно, именно этого он больше всего и боится. Женской независимости.

– Что-то ты больно тихая, – прервал мои мысли Доминик.

– Я же сказала: я просто очень устала. Но надеюсь, что в следующем триместре все будет гораздо легче, если я, конечно, сумею удержаться на вершине достигнутого.

– Что значит «в следующем триместре»? – насторожился он. – Мне казалось, ты уже передумала там оставаться.

Я покачала головой:

– Я так никогда не говорила. И почему это я должна сейчас уходить, когда самые большие трудности уже позади? Когда самая сложная часть работы уже выполнена?

Было заметно, что ему мои возражения страшно не понравились. Но то ли из-за выпитого вина, то ли из-за того происшествия в театре, то ли из-за моей неожиданной находки – детского красного портфельчика – я испытывала какое-то странное, необычное возбуждение. Впервые с того момента, как я стала работать в «Короле Генрихе», я чувствовала, что близка к достижению некой цели. И теперь, после всего, что я видела, мне уж точно нельзя было останавливаться.

– Но меня беспокоит Эмили.

– И совершенно напрасно. У Эмили все в полном порядке.

– А тебе известно, что у нее явные признаки стресса? – Доминик явно не собирался сдаваться. – Этот ее невидимый друг, носящий имя твоего брата. Эта отвратительная картинка, которую она нарисовала в школе…

– Это все сто лет назад было, – отмахнулась я.

– Но такая картинка у нее не одна, Бекс! – Тон у него был по-прежнему озабоченный, но я уловила в его голосе некое затаенное торжество. – А ведь я предупреждал тебя. Она очень чувствительна. И моментально реагирует, если что-то не так.

– Почему же ты мне до сих пор не говорил, как и на что она реагирует? – сказала я. – И почему она сама-то ни на что мне не жаловалась?

– Мне не хотелось тебя беспокоить. А мне она, возможно, просто больше доверяет. – Он вытащил из ящика буфета какую-то темно-зеленую папку. – Вот, посмотри. Это те рисунки, которые мне удалось отыскать.

– Отыскать?

Рисунков было, наверное, штук двадцать. Некоторые карандашом, некоторые красками, а некоторые нервно начирканы на каких-то длинных полосках, более всего похожих на оторванные от рулона и измятые автобусные билеты. Все они выглядели знакомыми: те же кричащие черно-красные тона и то же имя внизу, до сих пор преследующее меня точно призрак…

– Она их под кроватью прятала. Там я их и отыскал, – пояснил Доминик.

Я внимательно рассмотрела рисунок, который держала в руках. Он был выполнен на обрывке грубой оберточной бумаги, в какую заворачивают покупки в мясной лавке; впрочем, того же типа бумагу обычно раздают и на уроках рисования в начальной школе. В нижнем углу печатными буквами было старательно написано: мистер Смолфейс.

– Но откуда ей вообще о мистере Смолфейсе стало известно? – не выдержала я. – Ведь я о нем никогда даже не упоминала.

Доминик пожал плечами:

– Ребятишки друг с другом о чем только не болтают. Возможно, о нем рассказывал кто-то из ее класса. А может, твои родители что-то такое упомянули.

Мое вино вдруг приобрело гнусный привкус: какой-то кисловато-металлический. Я с отвращением поставила бокал на столик.

– Мои родители тут совершенно ни при чем, – твердо заявила я. – Эмили не бывала у них с тех пор, как… – Я резко оборвала себя. Она не бывала у моих родителей с тех пор, как мы переехали к Доминику. И не из-за моих опасений, что она может что-то такое услышать, а скорее из-за того, что она сама может им рассказать о нашей новой жизни. Мои родители не принадлежали к числу тех, кто одобрил бы такого мужа, как Доминик. Во-первых, они наверняка сочли бы его слишком старым для меня, во-вторых, чересчур левым и, в третьих, совершенно непохожим на Конрада. Но я понимала, что главное даже не в этом; они никогда не смирились бы с его происхождением. Я хорошо запомнила тот день, когда Конрад привел к нам какого-то своего афрокарибского приятеля. Запомнила и те непонятные, но очень неприятные вопросы, которые мои родители этому мальчику задавали. И их комментарии. И их ледяное молчание.

– Мои родители… сложные люди, – только и сказала я.

Доминик от удивления даже бровь приподнял:

– Это ты точно сказала, детка. А ну повтори-ка!

С родителями Доминика я встречалась лишь однажды. Его мать была пышной веселой уроженкой Тринидада, а отец – типичный йоркширец с тихим голосом и спокойным характером. Доминик всегда с любовью отзывался о своих трех сестрах, но все они, похоже, постоянно спорили друг с другом; кроме этих родственников у него было еще несколько теток со стороны матери, целый выводок кузин и кузенов, а также бабушка, которой было за девяносто и которая жила поблизости от нас, в Пог-Хилл. Взаимоотношения Доминика с сестрами приводили меня в восхищение. Они действительно были очень близки, но между ними все время возникали ссоры из-за пустяков, что в определенной степени отражало в целом отношения разных поколений в их большой, дружной, но какой-то хаотичной семье. А моя небольшая семья – ибо никакой иной я и не знала – по-прежнему жила в нашем старом доме на Джексон-стрит: мои родители и призрак четырнадцатилетнего мальчика, который большую часть моей жизни постоянно находился рядом со мной.

– И потом, – продолжал Доминик, – не только Эмили в последнее время странно себя ведет. Ты тоже. Ты стала совсем другой с тех пор, как начала работать в «Короле Генрихе». У тебя кошмары, бессонница. Тебя вечно нет дома. Меня все это давно уже беспокоит, Бекс. – Он ласково сжал обе мои руки, и мне вдруг захотелось с силой шлепнуть ему по ладоням и отогнать его от себя. Это длилось всего мгновение, а потом я сразу же почувствовала себя виноватой: нельзя допускать, чтобы у меня вообще возникали подобные желания! Я ведь знаю, Доминик изо всех сил старается, чтобы нам было хорошо. Но, как ни странно, именно его старания и вызывали у меня протест и даже некое отторжение.

– Выслушай меня, пожалуйста, – снова заговорил он. – Я понимаю, почему ты согласилась на эту работу в «Короле Генрихе». Ты хотела узнать о Конраде. Ты думала, что там, возможно, сможешь выяснить, куда он исчез столько лет назад. И, может быть, если тебе удастся выяснить правду, твои родители…

Я так резко встала, что нечаянно опрокинула свой стакан, и красное вино разлилось по скатерти.

– Оставь ты свои любительские проповеди, Дом! Я все-таки не одна из твоих учениц.

Мои слова его явно задели, и я вновь почувствовала острый – и такой ненавистный – укол стыда.

– Извини. Но я люблю тебя и очень о тебе беспокоюсь, – несколько растерянным тоном повторил он.

– Тогда попытайся для разнообразия в меня поверить, а не высказывать без конца предположения о том, что я все равно не справлюсь. – Я уже чуть не плакала и из-за этого страшно злилась и на себя, и на него, потому что он это заметил. – Я готова признать: сперва мне и впрямь тяжеловато пришлось. Но теперь все стало намного лучше. – Я помолчала, глядя на него. – И я так надеялась, что именно ты в первую очередь за меня порадуешься.

Доминик встал и обнял меня.

– Извини, – снова сказал он. – Я, конечно же, в тебя верю. И если ты довольна и счастлива, то и я тоже.

Я буквально заставила себя немного расслабиться. Я чувствовала на волосах его дыхание и понимала, что он старается быть со мной ласковым, искренним, но никогда еще не чувствовала себя такой от него далекой. У меня с детства подобные проблемы, Рой, с самого раннего детства. Похоже, я вообще все чувствую не так, как другие. Например, не радуюсь тому, чему любая женщина должна бы радоваться – семейным обедам при свечах, Валентинову дню, щедрой россыпи товаров в магазине, – все это лишь смущает меня, сбивает с толку и кажется каким-то фальшивым. И отчего-то пустым, совершенно бессмысленным. Угнетающе бессмысленным.

– Слушай, я обещаю тебе, что отныне постараюсь вести себя лучше, – снова заговорил Доминик. – Давай-ка сейчас сядем, все начнем сначала, и ты мне расскажешь, как у тебя прошел этот день. Обещаю, что ко всему отнесусь с максимальным пониманием.

Я, собственно, только это и хотела от него услышать, однако, когда речь зашла о том, чтобы во всем ему признаться и полностью ему довериться, я поняла, что не смогу рассказать ему ни о Джероме, ни о том, что сегодня произошло в школьном театре. Точно так же я и в первый свой день в «Короле Генрихе» не смогла рассказать ему о своем неудачном посещении туалета для мальчиков, когда внезапно ожившее сливное отверстие в раковине буквально оплевало мою новую шелковую блузку чем-то очень похожим на кровь, хотя эти жуткие пятна потом совершенно исчезли. И уж тем более я сейчас не смогла бы рассказать Доминику о найденном мною красном портфельчике из моего детства, странным образом вновь появившемся на моем жизненном пути. О том портфельчике, что в данный момент спрятан в моем атташе-кейсе.

И я не стала ничего рассказывать. Я просто взяла Доминика за руку и повела наверх, в спальню. Я давно уже поняла, что мужчины практически никогда не откажутся от секса – а секс в отличие от своей сестры, романтической любви, никогда не бывает чересчур сентиментальным или неискренним. Возможно, именно поэтому я и сама предпочитаю секс пылким объяснениям в любви. Мне куда больше по душе физиологическая, порой даже безобразная, честность секса: его честный пот; его честный ритм; эти внятные шлепки тел друг о друга и прерывистое хриплое дыхание. Мы с Домиником оба по два раза испытали полноценный оргазм, и после этого я до самого утра проспала сном младенца.

Глава четвертая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 8 июля 1989 года

На следующий день, в субботу, у меня было назначено свидание с Джеромом. Уйти из дома мне ничего не стоило: по субботам я обычно ходила в Молбри навестить родителей. Более чем на час я у них никогда не задерживалась, но и этот час почти всегда проходил в молчании, и его лишь время от времени нарушало ворчание канализационных труб, да постоянно что-то тихо бубнил отцовский приемник, который всегда был настроен на одну из номерных радиостанций. Тикали часы на каминной полке; пахло непроветренным постельным бельем; на кухонной плите исходил паром чайник. Затем меня поили чаем, в который всегда добавляли слишком много молока, и угощали печеньем «Бурбон», которое я ненавидела. Повсюду были фотографии Конрада – на стенах, на каминной полке. Мать встречала меня в халате, а отец – в шлепанцах. И этот сценарий повторялся из раза в раз; каждую реплику я давно знала слово в слово.

Тебе следует больше есть, Беки. Ты слишком худая. Надеюсь, ты не на диете?

А вот Конрад всегда ест как лошадь. Должно быть, потому что так много гуляет.

Вот и ты бери скорей печенье. Это же «Бурбон», ты ведь так его любишь.

Я решила, что постараюсь уйти от родителей пораньше и отправлюсь на свидание с Джеромом в «Жаждущем школяре», а Доминику потом скажу, что пришлось кое в чем помочь родителям по хозяйству – например, прочистить раковину, починить сломанный замок или слазить на крышу и вытащить голубя из бака для дождевой воды, – любое из этих дел требовало какого-то дополнительного времени, а Доминик не стал бы задавать вопросы и пытаться уличить меня во лжи. Он всегда был невероятно доверчив. Но на этот раз стоило мне сунуть ключ в замочную скважину, и я сразу почувствовала: в родительском доме явно царит совершенно необычная атмосфера. За минувшую неделю тут явно что-то переменилось; казалось, воздух очистили с помощью кварцевой лампы – я прямо-таки чувствовала ее запах, а еще я чувствовала тот приятный лимонный аромат, какой обычно исходит от чистого постельного белья, высушенного на солнце. У меня даже в ушах зазвенело от волнения. Но самое главное – в моих родителях странным образом забурлила давно уснувшая энергия; они и выглядели иначе: мама надела свое любимое синее платье, а отец – летний костюм, которого я на нем не видела уже много лет. Оба возились на кухне, и стол был уставлен всякими яствами. На кухонной стойке стояла открытая банка с мукой, а рядом плошка с шоколадным тестом для печенья, которое оставалось только зачерпнуть ложкой и разложить по приготовленным формочкам. Окно над кухонной раковиной было распахнуто настежь, и прямо в него светило солнце, и солнечные зайчики плясали на плиточном полу, принося с собой безобидные воспоминания о моем далеком детстве, когда я любила играть под этим столом в золотистых лучах света, пробивавшегося сквозь привычную туманную дымку.

Когда я вошла, мать обернулась и радостно воскликнула:

– Беки!

Глаза ее сияли. Она, пожалуй, выглядела лет на десять моложе, чем неделю назад, когда я в последний раз ее видела.

– Беки, я так рада, что ты пришла! А я ко дню рождения Конрада пеку его любимый пирог. Какой глазурью лучше его украсить – желтой или голубой? Голубой – это, конечно, цвет его футбольной команды, но желтый ему вообще больше всех остальных цветов нравится.

Я только вздохнула про себя. За последние двадцать лет мне уже доводилось видеть мать такой веселой и оживленной, но в целом, наверное, не больше чем раза три или четыре. Это всегда начиналось за несколько дней до дня рождения Конрада. И этот краткий период лихорадочной активности всегда затем сменялся резким падением когнитивных функций. И я, пожалуй, не смогла бы с уверенностью сказать, что для меня было хуже: эта краткая иллюзия нормальной жизни или сменявшие ее долгие недели полного безразличия и безмолвия, проведенные в постели, и тщетные попытки врача пересмотреть и список материных лекарств, и способы ее лечения, пока в итоге окутавший ее мрак в очередной раз не сменится привычной рутиной. Отца моего, разумеется, эти всплески энергии тоже затрагивали, и мне было, пожалуй, даже тяжелей видеть у него в глазах пробудившуюся надежду, чем наблюдать очередной неизбежный рецидив маминой депрессии. Но сегодня отец показался мне каким-то даже чересчур энергичным и активным – почти таким же, как когда-то, и у меня просто сердце разрывалось при виде этого.

– Мама сегодня так хорошо выглядит, – сообщил он мне, отведя в сторонку под предлогом заваривания чая. – Она даже сказала, что хотела бы сходить в церковь. Слава богу, что это наконец-то случилось, Беки! Слава богу! Я так давно этого ждал.

Я попыталась улыбнуться:

– Спокойней, папа.

– Может, все-таки скушаешь печенье? Я купил твой любимый «Бурбон». Не виски, конечно, а всего лишь печенье. – Он рассмеялся. Это была старая-престарая шутка времен моего детства, и сейчас она причинила мне столь же сильную боль, как удар под дых.

– Нет, спасибо.

– Ты хорошо выглядишь, Ребекка. Тебе подходит работа учителя. Как, кстати, она у тебя идет? И как там наша маленькая Эмили? Что-то ты давненько ее к нам в гости не приводила.

А это уже что-то новенькое, подумала я: я уж и припомнить не могла, когда мои родители интересовались, как у меня идет работа и как поживает моя дочь. Странно, что они вообще ее имя помнили. Впрочем, по имени они ее никогда не называли – она всегда была для них просто «ребенком». Отец подал мне чашку чая, в который, как всегда, было налито слишком много молока. И все же на этот раз глаза его смотрели на редкость осмысленно, в них было понимание, и от одного этого сердце мое так и забилось. А что, если… Что, если на этот раз все изменится?

– Ты ведь не против желтого, дорогая? – вклинилась в наш разговор мама, держа в руках плошку с сахарной глазурью. Я кивнула, и она тут же добавила в плошку воды и немного желтого пищевого красителя. – Я могла бы, конечно, испечь еще один, специально для тебя, с розовой глазурью, но, по-моему, желтый одинаково годится для мальчиков и для девочек.

– Желтый цвет – это прекрасно. Спасибо, мам, но с розовой глазурью печь не нужно, – сказала я. – Но, к сожалению, завтра я, скорее всего, прийти не смогу.

Я, конечно же, напрочь позабыла о нашем с Конрадом общем дне рождения. Вообще-то я всегда старалась избежать прихода к родителям в этот день. Да и праздновали они всегда исключительно рождение Конрада. Но на этот раз этот «праздник» чисто случайно совпал с днем моего еженедельного визита.

– Э нет, на сей раз тебе придется прийти! – воскликнула мама даже с каким-то ликованием. – Ведь теперь Конрад возвращается домой насовсем.

Жаль, что человека почти никогда не убивает само падение, сказала я как-то своему терапевту. Он умирает только после распроклятого удара о землю. Мои родители пребывали в состоянии свободного падения уже много лет, и уже много лет я с ужасом ждала того момента, когда они наконец «ударятся о землю», то есть осознают, что Конрад мертв. Однако осознание этого так и не наступало, и я, видимо, была приговорена к пожизненному ожиданию.

– Ох, мама! – Вкус во рту у меня был такой омерзительный, словно кто-то напихал туда целую горсть мелочи, вымочив ее в бренди. – Мы ведь столько раз с тобой об этом говорили. Конрад никогда домой не вернется. Что бы с ним тогда ни случилось, теперь все кончено. И тебе нужно все-таки попытаться…

– Да нет, он действительно возвращается! – Она даже засмеялась от радости. Лицо ее так и светилось. – Он нам написал, Ребекка! Мы вчера от него письмо получили. Его так долго не было дома, но теперь наконец-то…

– Нет, – сказала я. – Пожалуйста, мам. Не начинай все сначала.

Раньше тоже, конечно, такое случалось. Несколько раз, когда я подростком еще жила дома, мы получали письма от людей, утверждавших, что знают Конрада; а кое-кто даже утверждал, что он и есть Конрад. В целом таких писем было, наверное, десятка два, и каждое приносило с собой мучительное возрождение надежды и последующее разочарование. Мне так хотелось сказать ей: мама, именно возродившаяся надежда и способна тебя убить. Ибо именно крушение надежд в первую очередь и убивает, когда человек в очередной раз с треском падает с небес на землю.

Но тут вмешался отец и, озабоченно поглядывая на маму, возразил:

– Нет, Беки! На этот раз действительно все иначе. Совсем не так, как с теми авантюристами. Это письмо действительно написал он, наш мальчик, у нас нет в том ни малейших сомнений. – Он ласково обнял меня за плечи своей теплой рукой. – Он ведь и о тебе спрашивал. Спрашивал, как там малышка Бекс. Да пойдем, дорогая, я тебе это письмо покажу.

– Пожалуйста, пап, не надо.

Но отец уже вел меня к камину. Там на полке возле часов под портретом Конрада лежал какой-то конверт. Еще мгновение – и отец подал мне его; конверт был из хорошей плотной бумаги, адрес написан от руки, почерк уверенный, буквы округлые…

– Вот, дорогая, сама прочти.

А мне вдруг захотелось убежать. Убежать и никогда больше сюда не возвращаться. Но, к сожалению, это полностью противоречило моему характеру. Видите ли, Рой, если у меня появляется враг, то я непременно должна ему противостоять. Разумеется, мне и в голову не могло прийти, что это письмо действительно написал мой брат. Все подобные сценарии мне были уже известны, но реальным фактам соответствовал только один: мой брат мертв, вполне возможно, похищен тем, кого моя травмированная память по-прежнему отказывалась идентифицировать и воспринимала не иначе как некое чудовище. Дети вообще воспринимают мир иначе, чем взрослые. Они как бы пропускают реальные факты, с которыми столкнулись, сквозь фильтр волшебных сказок и метафор. То существо, которое я называла мистером Смолфейсом, на самом деле являлось олицетворением моего страха, но ведь кто-то же из реальных людей послужил триггером этого страха, и это явно был обыкновенный живой человек.

Некоторое время я просто вертела этот конверт в руках. Почтовый штемпель был расплывчатым, нечитаемым. Обратного адреса не было вовсе, имелся только наш, написанный совершенно правильно вплоть до почтового индекса.

Это интересно, думала я. Большая часть тех писем, которые мы получали раньше, сразу выглядели весьма неубедительно – почтовый индекс отсутствовал, фамилия написана неправильно, а некоторые, судя по штемпелю, явно отправлены из какого-то учреждения. Я даже стала с ходу узнавать тот стиль, что был одинаков для всех подобных писем: тонкая дешевая бумага, само письмо написано карандашом, отдельные слова «для большей выразительности» подчеркнуты. Некоторые авторы чуть ли не «в первых строках своего письма» просили денег. А кое-кто утверждал, что ему удалось «отправить весточку с того света» по просьбе Конрада, душа которого сразу же «вступила с ним в контакт», едва началась ее «жизнь после смерти». Один такой «автор» откуда-то узнал о любви моего отца к передачам номерных радиостанций и принялся убеждать его, что это не просто цифры, а сигналы инопланетных существ, которые соблазняют мальчиков, а потом используют их для своих тайных экспериментов. И каждый раз, получая такие письма, мои родители преисполнялись нервной надеждой, хотя даже на меня, еще почти ребенка, все эти послания сразу производили впечатление наглой подделки.

Однако сегодняшнее письмо и впрямь весьма отличалось от других. И написано оно было на отличной писчей бумаге кремового оттенка, причем ручкой, а не карандашом, и конверт был дорогой, и почерк аккуратный, и тон спокойно-интимный. Я прочла:

Дорогие мама и папа,

я так долго ждал подходящего момента, чтобы послать вам это письмо! По многим и весьма различным причинам написать раньше я не мог – хотя отчасти я сам в этом виноват и от всей души прошу у вас прощения. Я понимаю, какую боль, должно быть, причинило вам и маленькой Бекс мое внезапное исчезновение. Впрочем, теперь-то Бекс, наверное, совсем уже взрослая и, готов спорить, стала настоящей красавицей. Если бы вы знали, как ужасно я по вам соскучился! Мне так хочется, чтобы вы это поняли. Жизнь порой так непредсказуема; она заводит нас в чужие страны, во всякие странные места, но об этом потом – сначала нам нужно встретиться лицом к лицу, только тогда я, наверное, смогу рассказать вам все. Но знайте одно: я никогда не переставал любить вас. Никогда. И очень часто о вас думал.

Вы просто не поверите, сколько всего со мной случилось с тех пор, как я покинул родной дом. Я много путешествовал, я странствовал по всему земному шару. Мне всегда этого хотелось, хотя, может быть, и несколько иным способом. Но в итоге я все-таки нашел себя – я понимаю, что это клише, но это действительно так, ведь я долгое время не мог по-настоящему понять, кто же я такой, пока некие весьма тяжкие испытания не заставили меня это увидеть и понять. Я надеюсь, папа, что ты будешь мною гордиться, узнав, как я вытаскивал себя из болота буквально за шнурки собственных ботинок – или за волосы, как барон Мюнхгаузен. Но ты оказался прав: карьеры в футболе я так и не сумел сделать. Хотя довольно много играл – а на самом деле и до сих пор играю, – но это не то занятие, которое ты мог бы назвать стабильной работой. Ты будешь смеяться, когда я расскажу тебе, чем именно я занимаюсь, но, клянусь, это дело достойное и вполне законное.

Я понимаю, что получение этого письма, должно быть, вызовет у вас настоящий шок, и отнюдь не ожидаю в награду жирного тельца. Просто я очень обрадовался, когда появилась возможность как-то с вами объясниться и, может быть, снова всех вас увидеть. Я ведь уже так много пропустил: Бекс окончила университет; папа с мамой отпраздновали серебряную свадьбу. Но теперь, когда я наконец-то могу с вами встретиться, я постараюсь все наверстать. Я очень надеюсь на эту встречу и на то, что вы сумеете понять, что иногда в нашей жизни все действительно складывается к лучшему и в итоге из сильного выходит сладкое.

А пока посылаю вам всем мою любовь,

Конрад.

Я долго смотрела на листок в моей руке, читая и перечитывая каждое слово этого странного письма. Такая манера выражать свои мысли вполне могла быть свойственна Конраду в его нынешние тридцать пять; это была речь взрослого мужчины, это был уверенный почерк взрослого мужчины. И все-таки это, конечно же, был не Конрад. Это просто не мог быть он – однако то, что письмо выглядело таким правдоподобным, наполнило мою душу грустью и состраданием. Очередной болезненный удар для моих родителей. И эта отсылка к одной из любимых библейских цитат отца. Очень неглупый ход, хотя, конечно, цитата весьма известная. И насчет серебряной свадьбы тоже упомянуто очень кстати. Хуже всего, пожалуй, было то, что упомянутая цитата красовалась на банке с «Золотым сиропом». Из сильного вышло сладкое… Совпадение, разумеется. Люди покупают «Золотой сироп» каждый день. И многие могли знать, что именно написано на витраже, созданном в память о моем брате. Но вряд ли кто-то знал, что именно Конрад когда-то давно рассказал мне эту историю с Самсоном и львом; при мысли об этом внутри у меня возникал леденящий холод – в точности как в те мгновения, когда я заглядывала в глубь сливного отверстия и определенно видела чье-то лицо и глаза, которые внимательно на меня смотрели…

Я не сразу поняла, что невольно выронила письмо. Отец нагнулся, поднял его и сказал:

– Теперь-то ты понимаешь, что Конрад вернулся. Действительно вернулся. И мы наконец-то снова его увидим.

Я молча покачала головой и, вдруг почувствовав дурноту, воскликнула:

– Нет, я больше не могу! Пожалуйста, не заставляйте меня снова через это пройти! – Я отвернулась, чтобы они не заметили слезы у меня на глазах, и двинулась к дверям. – Я правда больше не могу, папа. Мне очень, очень жаль.

– Погоди, Беки, ты ведь даже свой чай не допила.

Я помотала головой, но не обернулась, хотя услышала, как мать сказала: «Оставь ее, Стэн, она еще не успела прийти в себя. Дай ей немного времени, она скоро привыкнет». Отец что-то тихо ей ответил, но его слов я не расслышала. Затем у меня за спиной раздались его торопливые шаги, и я еще более решительно шагнула к двери, надеясь избежать очередного объяснения, но, почувствовав на плече его руку, инстинктивно обернулась и чуть не столкнулась с ним.

– Беки, я очень тебя прошу, – сказал он, – подари нам еще один шанс, хорошо? Не отвергай это письмо. Я знаю, как нелегко тебе пришлось – и из-за того, что творилось с твоей матерью, и из-за всего остального. Но на этот раз все будет иначе. Я это чувствую.

Мне захотелось напомнить ему, что и в предыдущих случаях он «это чувствовал»; в том числе и когда, как оказалось, письмо «от Конрада» было написано некой женщиной пятидесяти с лишним лет, которая утверждала, что является медиумом. Тогда, помнится, отец отвалил ей восемьсот фунтов за то, что она «взялась передать нам весточку от Конрада».

Но я не стала ни о чем ему напоминать. Глубоко вздохнув, я сказала:

– Пап, мне действительно пора. Я обещала Доминику, что не буду задерживаться.

– Это тот цветной парень, с которым она сошлась, – раздался у меня за спиной резкий голос матери. Видеть ее лицо я не могла, но знала, что глаза у нее сейчас твердые, как агаты. – Она давно уже не наша прежняя Беки, Стэн. Она так изменилась с тех пор, как стала работать в «Саннибэнк».

– Но я больше не работаю в «Саннибэнк Парк», – возразила я.

– Правильно. Мы знаем, детка, что теперь ты работаешь в школе Конрада, – снова заговорил отец. – И твоему брату наверняка очень захочется узнать, как там теперь дела.

– Ох, папа… – Я посмотрела на него. – Только, пожалуйста, не надо снова подогревать в себе надежду.

– Я же сказал, что на этот раз все иначе. И письмо ты прочла. И убедилась: это действительно голос Конрада. Все эти годы мы верили и надеялись. И наконец-то Господь послал нам знак!

Я покачала головой:

– Нет, папа, я больше не могу. Я не могу переживать это снова и снова. Я не приду.

– Ты придешь, – мягко, но уверенно возразил он. – Ты же всегда к нам возвращаешься. Уж я-то тебя знаю. Ты, конечно, девочка упрямая, но завтра ты к нам придешь. Ты же не захочешь огорчать маму и меня, правда? Не захочешь пропустить свой день рождения? – Он положил руку мне на плечо и смотрел на меня с такой счастливой солнечной улыбкой, что у меня защемило сердце. – Не тревожься понапрасну, Беки, дорогая моя. Все будет хорошо. Все у нас опять будет хорошо. Теперь, когда Конрад вернется домой.

Глава пятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 18 сентября 2006 года

Просто смешно, как быстро человек способен привыкнуть к бесчисленным новым установкам и правилам. Разумеется, сам по себе «Сент-Освальдз» – это просто пузырь, внутри которого даже самый заурядный человек может в итоге и до сенатора дорасти благодаря лишь тому, что ухитрился прожить на несколько лет дольше, чем его приятели. И все же я испытываю легкую тревогу, видя, с какой скоростью – всего за несколько дней! – мой мир съежился, перестав быть великой империей и превратившись в жалкий кусочек чужой территории, но при этом навечно оставшись школой «Сент-Освальдз».

Я все еще неважно себя чувствую. Сердцебиения усилились, я часто задыхаюсь. Мой доктор считает, что это связано с недавней сменой лекарств, и надеется, что вскоре мне станет лучше. А между тем дни мои заполнены некой успокоительной рутиной. Я просыпаюсь примерно в половине шестого и включаю «Радио-4», четвертую программу Би-би-си, как раз к началу дневных передач. Затем еще час или два я валяюсь в постели, прежде чем встать и приготовить себе завтрак. Это, собственно, всего лишь чашка чая и два ломтика жареного хлеба. Затем следует «Женский час» и музыкальная передача «Пустынный Остров», а примерно в полдень, к ланчу, приходит Эмма с заказанными мною продуктами. Полдюжины яиц; каравай хлеба; несколько кексов с коринкой к чаю; сосиски или колбаса. Но никаких сигарет «Голуаз», хотя я неоднократно просил их принести. Видно, так девочке приказала Ла Бакфаст.

Один раз заходила Китти Тиг; она принесла букет хризантем и открытку с добрыми пожеланиями от остальных сотрудников кафедры. Снова забегал доктор Дивайн – якобы для того, чтобы принести мне кое-что из книг, но на самом деле, как я подозреваю, чтобы проверить, не начал ли я уже разлагаться. В общем, мой день довольно четко размечен визитами коллег и радиопередачами. Сейчас все это заменяет мне и уроки, и перемены, и свободные часы в школе. Какое-никакое, а расписание, помогающее мне следить за ходом времени. Наверное, когда я окончательно решусь выйти на пенсию, жизнь моя будет именно такова: я стану вяло переключаться с одной радиостанции на другую, прерываясь лишь для того, чтобы ровно в половине одиннадцатого выпить чаю, а затем, возможно, погулять в парке, если позволит погода. Возможно, и визиты Ла Бакфаст останутся столь же регулярными, как новостные передачи, и она по-прежнему будет заходить ко мне в половине седьмого.

Мне нравится ее пунктуальность. Директору это просто необходимо. Приятно также, что для нее существует понятие «долг» – хотя мне не хотелось бы думать, что она приходит меня навестить всего лишь из чувства долга, сознавая свою ответственность перед старым человеком, у которого лучшие годы давно уже миновали. Мне кажется, ее влечет сюда и что-то еще. И, должен признаться, ее история, излагаемая столь подробно и неторопливо, стала для меня самым ярким событием моих скучноватых дней.

Я никогда не смотрю мыльные оперы. Возможно, потому, что «Сент-Освальдз» уже сам по себе – натуральная многосерийная драма. Там существует наше маленькое, но живущее весьма напряженной жизнью сообщество; там случаются появления новых людей и уходы старых; там разрешаются наши конфликты; туда даже смерть порой заглядывает. Я давно понял, что преподаватели не любят раскрываться друг перед другом и порой подолгу – иногда годами! – не разговаривают друг с другом из-за такой малости, как взятая без разрешения губка, которой стирают с доски. Из той истории, что рассказывает Ла Бакфаст, я догадался, сколько врагов наверняка успело у нее появиться всего за несколько недель летнего триместра 1989 года, когда она начала работать в школе «Король Генрих». И ведь она явно даже не подозревала, какой эффект на самом деле произвело ее появление там и на учеников, и на преподавателей. Такая молодая и определенно думавшая не только о том, сколь неустойчивы химические соединения тех или иных элементов на ее языковой кафедре, она вела себя так, как ведет себя ребенок, случайно наступивший на муравейник. И все же, слушая ее рассказ, я понимаю, какой серьезный удар она нанесла по рядам старожилов – по Маклауд, Синклеру, Хиггсу, не говоря уж о моем друге Эрике Скунсе, хотя сам он тогда и постарался это от меня скрыть.

Но сейчас у меня более чем достаточно времени, и, вспоминая, что именно он мне тогда рассказывал, я понимаю, как часто он говорил о Ла Бакфаст, с каким холодным презрением или даже негодованием. Между прочим, я только сейчас припомнил, что и сам как-то раз ее видел в нашем с Эриком любимом пабе «Жаждущий школяр». Воспоминания ведь всегда цепляются одно за другое, собираясь в комок, как вата, и теперь я совершенно ясно вижу, как все это было в тот день.

«Жаждущий школяр» всегда был типичным для английского севера пабом. Молодые люди туда редко заглядывали – разве что в будние дни можно было наткнуться на кого-то из учеников шестого класса или на тех наших преподавателей, что помоложе. Но всегда существовало неписаное правило: в пабе магистры и ученики не должны признавать друг друга; мальчики часто даже снимали свои школьные блейзеры и галстуки, считая, что так их никто не узнает. По уик-эндам паб был полон; в основном там собирались мужчины среднего возраста и совсем пожилые, так что встретить там молодую женщину – тем более такую привлекательную, как Беки Прайс, – можно было крайне редко. Несмотря на то что я давно веду вполне уютную жизнь холостяка, мне отнюдь не чуждо восхищение женской красотой; видимо, в тот момент я искренне был восхищен мисс Прайс, иначе реакция Эрика на ее неожиданное появление должна была бы меня насторожить.

Мы с ним сидели за угловым столиком довольно далеко от бара и уже успели выпить по паре больших кружек. Я как раз собирался предложить заказать что-нибудь вроде «завтрака пахаря», когда дверь отворилась, и Эрик застыл, как охотничья собака.

– Черт побери, Стрейтс! А что она-то тут делает?

– Кто? – шепотом спросил я.

– Асда Прайс.

Я посмотрел на вошедшую женщину. Молодая, в джинсах и блузке без рукавов; рыжие волосы горят в солнечном свете, как факел. Признаюсь, я был слегка удивлен. Судя по тому прозвищу, которым воспользовался Эрик, перед нами должен был быть кто-то постарше – и, наверное, не так модно одетый. А тут передо мной была красивая женщина того типа, какой мне раньше доводилось видеть только на картинах викторианского периода; впрочем, в этой юной особе все же не чувствовалось той тихой безмятежности, которая свойственна моделям викторианских живописцев. Наоборот, девушка, казалось, была чем-то раздражена и чувствовала себя в этом баре весьма неловко; и она явно кого-то здесь высматривала. Я помню, как красиво вспыхивали ее волосы в луче света, падавшем из открытой двери; помню изящный изгиб ее шеи и ключицы в простом вырезе блузки.

Эрик прикрыл лицо рукой.

– Неужели даже здесь больше нет ничего святого?

– Да ладно тебе. Допивай скорей, и пойдем куда-нибудь еще, – сказал я с некоторым раздражением. Эрик порой может и палку перегнуть, излишне драматизируя события; мне часто казалось, что он и сам-то не больно верит в то, о чем говорит. Например, он вечно твердил, что женщины работают исключительно для того, чтобы завоевать и подчинить себе традиционное мужское пространство и не дать мужчинам наслаждаться обществом друг друга. То, что мисс Прайс была так молода, тоже явно его раздражало, потому что я помню, как он тогда возмущался:

– Она ведь едва ли намного старше кое-кого из наших учеников!

– Успокойся, Эрик, дай ей шанс, и она скоро повзрослеет, – усмехнулся я. – Вспомни: даже ты когда-то был молод.

Он только плечами пожал. Наверное, с высоты его сорока восьми лет мисс Прайс казалась ему неприлично юной. Зато сейчас мы сами кажемся неприлично старыми, особенно если оглянуться назад. Ведь в сорок восемь лет мир все еще казался нам новым, богатым, полным обещаний. В сорок восемь лет перспектива старости – а также болезней, старческой деменции, смерти – представлялась нам лишь тенью летнего облака, на мгновение заслонившего солнце.

Собственно, больше я о том дне почти ничего не помню. Эрик допил свое пиво, и мы ушли. Мисс Прайс к этому времени уже уселась за столик возле двери, и, помнится, там сидел еще некий мужчина, но о нем я и вовсе ничего не могу сказать. Помню только, что ощутил мимолетный укол зависти. Иной раз совершенно незнакомая женщина, которую вы явно больше никогда не увидите, способна произвести такое вот незабываемое впечатление.

Однако же мне все-таки удалось ее увидеть. Лет пятнадцать или даже двадцать спустя. К тому времени она, конечно, изменилась, но все же не настолько, чтобы я не узнал в ней ту девушку, какой она предстала предо мной в «Жаждущем школяре». Возможно, именно то, что я сейчас практически каждый день слушаю, как она рассказывает мне свою историю, и делает ее в моих глазах такой же прекрасной и живой, как прежде. А может, это я сам оживаю под аккомпанемент ее голоса после некоего долгого и печального сна?

Жаль только, что я так отвратительно себя чувствую. А ведь я честно пытался отдохнуть, принимал все предписанные мне лекарства и даже заставлял себя пить (три раза в день после еды) противный травяной чай, который принесла мне Ла Бакфаст. Но, несмотря на все мои усилия, что-то не похоже, чтобы близилось обещанное выздоровление. Ла Бакфаст уже не раз выдавала свои комментарии по этому поводу, навещая меня.

– Надеюсь, вы не принимаете случившееся слишком близко к сердцу? Мне очень не нравится, что вы по-прежнему такой бледный. Может быть, заварить вам травяной чай?

– Я бы с куда большим удовольствием выпил бренди, – честно ответствовал я.

– Нет, только чай, – твердо заявила Ла Бакфаст. – И, пожалуйста, постарайтесь съесть хотя бы что-нибудь легкое.

В общем, я позволил ей приготовить яичницу-болтунью. Она это делает гораздо лучше меня; приправляет яичницу какими-то травками и зерновой горчицей на кончике ножа. Я на мгновение даже позволил себе представить, каково было бы, если б она каждый день готовила мне завтрак по утрам, а потом мы бы вместе сидели, разговаривали и слушали мой любимый приемничек. Эти странные и совершенно несвойственные мне мысли вызвали у меня беспокойство. Я мало о чем в своей жизни сожалею, а уж то, что я как-то обошелся без законного брака, и вовсе никогда никаких сожалений не вызывало. И все же, когда я сидел в своем любимом кресле и следил за игрой света в ее рыжих волосах, за тем, как уверенно и спокойно она обращается с разными кухонными предметами – с той деревянной ложкой, которую я еще в детстве сделал сам в школьной мастерской, с маленькой алюминиевой сковородкой, принадлежавшей еще моей матери, – я испытывал какую-то слабую тоску по некой жизни, которая могла бы у меня быть. В той жизни у меня были бы и дружеские отношения с самым близким мне человеком, и чудесные мгновения за совместной трапезой на кухне… Впрочем, это наваждение продолжалось минуты две, не больше, и когда Ла Бакфаст поставила передо мной тарелку, где рядом с яичницей лежали еще два щедрых ломтя поджаренного хлеба, я уже успел полностью прийти в себя.

– Спасибо, госпожа директор. Вы очень добры.

– А вы очень упрямы. – Она улыбнулась. – Мистер Стрейтли, сколько раз я должна просить вас называть меня просто Ребекка?

Я откусил кусок тоста. Даже тосты у нее получались лучше, чем у меня!

– По крайней мере, еще один, госпожа директор, – сказал я. – Сегодня пусть будет как всегда, – значит, по крайней мере, еще один раз.

Глава шестая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 8 июля 1989 года

Итак, мистер Стрейтли, я в очередной раз начинаю свой рассказ. Должна признаться, мне даже нравится установленный нами порядок. И та приятная неуверенность, что была характерна для наших первоначальных взаимоотношений, превратилась теперь в нечто куда более спокойное, исполненное дружелюбия. Теперь я уверена, что этот человек моего доверия не предаст. И потом, ему хочется узнать, чем эта история закончится. Все это означает, что я могу себе позволить чуть больше ему довериться – рассказать если не все, то гораздо больше, чем намеревалась раньше. Кстати, готовить еду я у него отнюдь не собиралась – ни готовить, ни вообще заниматься домашними делами я никогда не любила, – однако есть в нем что-то такое, от чего в душе моей пробуждаются самые неожиданные чувства. Может, нечто подобное и Доминик испытывает по отношению ко мне? Потребность заботиться о страждущем?

После сцены с письмом в доме моих родителей я сильно пожалела о назначенной встрече с Джеромом. Тем более в «Жаждущем школяре». Больше всего мне хотелось сразу же, буквально бегом, броситься на Эйприл-стрит и обо всем рассказать Доминику, а потом почувствовать, как его теплые руки обнимают меня, словно говоря: не бойся, ты в безопасности.

Но это было бы слишком опасно. Доминик, конечно, с удовольствием счел бы это признаком того, что я страшно нуждаюсь в его защите, и был бы счастлив защитить меня и от моих родителей, и от моего прошлого, и от моей работы в «Короле Генрихе», и даже от меня самой – но это означало бы, что мне придется рассказать ему о Джероме, о Скунсе, о Синклере и о том светловолосом мальчишке со значком префекта. Да, он, разумеется, защитил бы меня, однако сразу же стал бы на меня давить, требуя, чтобы я ушла из этой школы, обратилась к врачам, снова начала принимать лекарства…

В общем, признаваться Доминику я не пошла, а все же отправилась на свидание с Джеромом в «Жаждущем школяре». И с удивлением обнаружила там вас – хотя, конечно, тогда я с вами знакома не была. Вы, я полагаю, чувствовали себя там как дома; в этом «Школяре» все стены уставлены полками с книгами. Там даже пахнет немного похоже на «Сент-Освальдз» – старыми книгами, мелом и вековой пылью. Это очень застарелый запах. Куда более старый, чем запах в школе «Король Генрих». Я почти сразу тогда заметила Скунса, который сидел в уголке с каким-то своим приятелем – с вами, Рой, – и выглядел крайне раздраженным. Он тоже меня заметил, и ему явно было не по себе. А вот Джерома там пока что-то видно не было.

Я отыскала местечко неподалеку от бара и как можно дальше от Скунса и стала ждать, стараясь не выглядеть так, будто мне нужна компания. И все же почти сразу трое мужчин – все определенного возраста – подошли и поинтересовались, не хочу ли я выпить, несмотря на то что передо мной уже стоял полный бокал колы; к счастью, через пять минут в пабе появился Джером, и мои потенциальные поклонники мгновенно слиняли.

Заметив, что я сижу возле бара, Джером приветствовал меня веселой улыбкой. Он был в том же блейзере, что и накануне, но в «стираных» джинсах и простой белой футболке.

– Могу я предложить вам что-нибудь? – спросил он.

– Нет спасибо, у меня уже все есть.

– Но у вас такой вид, словно вам неплохо было бы выпить чего-нибудь покрепче кока-колы.

Я посмотрела на него. Я хорошо знала этот тип мужчин; я и раньше много таких встречала. Обладает привлекательной внешностью и атлетическим телосложением; умеет хорошо говорить, с чуть неуклюжим, грубовато-добродушным юмором, который часто свойствен тем, кому в школьные годы недоставало женского общества. Это как бы некая форма бихевиористского сверхзамещения, которое свидетельствует о том, что все свое детство и юность данный человек изучал женщин как бы издали, словно некую редкую разновидность птиц, и теперь эти наблюдения ему предстоит собрать и записать по порядку, а вовсе не взять на вооружение и действовать. Преподавательский состав «Короля Генриха» чуть ли не весь состоял из мужчин такого типа; некоторые, например, Хиггс, преследовали меня пламенными взглядами, но держались на расстоянии, тогда как другие, вроде Скунса, смотрели на меня с нескрываемым возмущением, словно никак не могли поверить, как эта молодая нахалка осмелилась проникнуть в их чисто мужское общество, на их законную мужскую территорию. Джером в целом держался неплохо, но мне все же было заметно, как сильно он старается сделать вид, будто вовсе и не следит за другими мужчинами, которые, в свою очередь, с интересом наблюдают за ним и его хорошенькой знакомой. Но по тому выражению, что было сейчас на лице Джерома, я могла с уверенностью предсказать, что еще минута – и он закажет водку для моей колы, словно я ребенок-несмышленыш, желания которого всегда можно попросту подавить.

Я отнюдь не тщеславна. Ей-богу, правда. Мне ничуть не льстило, когда мужчины буквально голову сворачивали, глядя мне вслед; я считала свою красоту помехой, и, на мой взгляд, это значительно перевешивало те маленькие преимущества, которые мне давала моя женская привлекательность. Я никогда не пользовалась макияжем. И старалась не носить одежду, которая подчеркивает фигуру. Только это не помогало: мне вслед продолжали отпускать сальные замечания, выкрикивать непристойные предложения, сыпать комплиментами. Я никогда не чувствовала себя в полной безопасности, а повышенное мужское внимание это неприятное ощущение только усиливало. Однако мужчины – и даже некоторые женщины – были, видимо, уверены, что я должна бы испытывать благодарность природе и Господу. В конце концов, разве каждой женщине не хочется быть по-настоящему красивой? Разве ей не хочется выделяться среди других, быть желанной – даже если сама она никого из этих мужчин не хочет? Когда мне исполнилось сорок, я сразу почувствовала себя менее заметной, менее бросающейся в глаза. После мастэктомии я отказалась вставлять импланты, так что теперь мужчины смотрят мне исключительно в лицо, а не на грудь. И, надо сказать, я совсем по своим замечательным грудям не скучаю. Мне нравится это ощущение свободы. Нравится, что мне идут брючные костюмы. Я давно стала такой женщиной, к которым обычно применим термин «весьма привлекательная», и, вспоминая ту, какой я когда-то была, я жалею, что не могла в то время сказать себе: Все это пройдет. Эти самоуверенные, а порой и сальные взгляды. Эти мужчины, считающие себя умнее всех прочих. Всего каких-то лет десять, и ты будешь свободна. От него. От них. Ото всех.

– Плесните туда капельку водки, дорогая, – услышала я голос Джерома, который, как я и предполагала, решил действовать и уже протягивал мой бокал с колой барменше.

Та молча взяла у него бокал и плеснула туда водки «Смирнофф» примерно на палец. Это была самая обыкновенная девушка чуть моложе меня с типичной улыбкой барменши – сплошные зубы и пустые глаза. Интересно, подумала я, а ей этот Джером неприятен столь же сильно, как уже начинает быть неприятен мне? Или же это именно я ей так не понравилась? Возможно, впрочем, она испытывает отвращение к нам обоим.

Я покорно взяла свой бокал и даже поблагодарила Джерома. Мне было нужно, чтобы он оставался на моей стороне хотя бы до тех пор, пока не расскажет мне все, что я хочу у него выведать. Он, возможно, знал Конрада или его друзей; возможно, даже что-то видел, хоть и не сознавал важности происходящего.

– Я действительно очень благодарна, что вы согласились со мной встретиться и поговорить о тех временах, – сказала я. – Мне ведь довольно непросто пришлось в «Короле Генрихе», особенно поначалу.

Джером одарил меня улыбкой, которая, видимо, должна была выразить искреннее сочувствие, и сказал:

– О, я легко могу себе это представить! В этой школе я никак не ожидал найти такого преподавателя, как вы.

Вряд ли подобные слова можно было счесть комплиментом, но, если честно, он был прав. Я улыбнулась и сделала пару глотков этой мерзости – колы с водкой, – имевшей странный металлический привкус, словно барменша бросила туда горсть мелочи.

– А зачем вам вообще понадобилось соглашаться на работу в «Короле Генрихе»? – спросил он. – Что вы надеялись там найти? – Его голос звучал достаточно дружелюбно, но мне показалось, что он надо мной смеется. – Я слышал, что вы в первый же день произвели настоящий фурор. Прямо с утра ухитрились вывести из себя обоих – Синклера и Скунса, даже еще не начав работать.

Да, это свидание с Джеромом было ошибкой, думала я, уже чувствуя, что он не только не намерен ничего рассказывать мне о Конраде, но и всячески старается сделать так, чтобы я почувствовала себя не в своей тарелке. Возможно, это его способ произвести на женщину впечатление, ведь некоторым мужчинам нравится сразу же ставить женщин на место, стараясь их унизить; видимо, они считают, что благодаря подобному буллингу выглядят могучими привлекательными самцами.

А Джером, положив руку на мое обнаженное плечо и наклонившись ко мне совсем близко, тихо сказал:

– Видите ли, я провел собственное маленькое расследование. – Голос его был прямо-таки исполнен доверия. – Мне показалось, что вы как-то уж больно странно говорили о том убитом мальчике. О Конраде Прайсе. Скажите, вы ведь Беки?

Я почувствовала какое-то странное стеснение в груди и поняла, что в сердце моем пробудился гнев.

– Вам Скунс об этом поведал?

Джером явно был удивлен моим предположением:

– Скунс? Нет, что вы! Я вас высмотрел в библиотеке. Точнее, в той книге «Пропавший мальчик из Молбри», где целая глава посвящена исключительно вам.

– О! – стараясь сдерживаться, воскликнула я. – Разумеется! Я уж и позабыла об этой книге.

На лице Джерома вновь появилось сочувственное выражение.

– Могу себе представить, как вам хотелось обо всем этом забыть, – сказал он. – Вы ведь были тогда совсем малышкой. Для вас это, должно быть, превратилось в настоящий ад. Так вы поэтому и пошли работать в «Короля Генриха»? Потому что именно здесь исчез ваш брат?

Я покачала головой:

– Не знаю. Мне просто хотелось все вспомнить.

– И вы вспомнили? – Мне показалось, что голос Джерома чуть дрогнул, и я подумала: а что, если я все же дала ему неправильную оценку? Что, если эта самоуверенная манера – просто некий фасад? И он был искренне тронут тем, что я ему тогда сказала? И теперь всячески стремится проявить доброту?

– Так, всякие мелочи, – сказала я, – от которых мало проку. Разумеется, я надеялась на большее. Но, видно, сломавшись тогда, я навсегда останусь сломленной.

Это было что-то совершенно необычное для меня: и как только я решилась сказать такое почти незнакомцу? Но, с другой стороны, именно потому, что Джером был для меня почти незнакомцем, я и осмелилась заговорить о своих потаенных чувствах. Доминику я бы никогда ничего подобного не сказала. Во-первых, он бы сразу сильно встревожился, а во-вторых, воспользовался бы моими откровениями для пополнения своего постоянно возраставшего арсенала.

– Вы меня простите, я, конечно, не должна была взваливать вам на плечи свои личные проблемы, – извинилась я, – но сегодня у меня выдался просто ужасный день. А рассказать об этом своему нынешнему партнеру я не могу. У меня такое ощущение, словно все вокруг рушится, да еще мои родители сегодня…

И я рассказала Джерому о своем визите к родителям и о письме «от Конрада», которое они получили, чем нанесла, пожалуй, последний удар по собственной самооценке.

– Я думала, что со всем этим теперь уже покончено. – Я сделала очередной глоток того же пойла из колы с водкой (Джером уже успел потихоньку поставить рядом со мной новый бокал, и напиток в нем оказался гораздо крепче). – Мне казалось, что после стольких лет люди наконец-то оставят нас в покое…

Джером взял меня за руку. На переносице у него появилась морщинка, отчего казалось, что он и сам вот-вот расплачется.

– Вы не должны считать себя сломленной, Ребекка, – сказал он. – По-моему, вы как раз невероятно сильная. Дэнни Хиггс говорит… – Он резко прервал себя, и вид у него был такой, словно его внезапно обидели. – Ладно, черт с ним, с Дэнни Хиггсом. Он идиот и попросту не понимает, что говорит.

Я внимательно на него посмотрела и сказала:

– Вы совершенно спокойно можете повторить, как именно меня назвал Хиггс. Ну, смелей!

Джером откашлялся и, совсем понизив голос, почти прошептал:

– Он сказал, что вы фригидная сука. Извините. Но вы хотели знать.

Я не выдержала и рассмеялась. Пожалуй, впервые за несколько последних дней я смеялась по-настоящему. Смеялась до тех пор, пока у меня не потекли слезы, а затем одним глотком допила свою водку с колой и сказала:

– Да это же похвала от человека, который берет большие винные бутылки по акции! – Я снова разразилась почти истерическим хохотом.

Джером затравленно озирался. Кое-кто из завсегдатаев уже откровенно на нас пялился – все-таки в «Жаждущем школяре» не привыкли к тому, чтобы женщины здесь громко смеялись. Я заметила, что Эрик Скунс и его друг уже ушли – видимо, за разговором я не обратила на это внимания, – и мне сразу стало немного легче.

– Извините, – сказала я. – Нет, правда, извините меня, Джером. Мне не следовало так громко смеяться. Просто я столько сил потратила, чтобы как-то приспособиться к нравам «Короля Генриха», но это пока что самый лучший комплимент, который я от кого-либо там слышала… – Я снова беспомощно рассмеялась, а Джером со вздохом сказал:

– Тяжело вам, должно быть, там пришлось. «Король Генрих» – не та школа, где с распростертыми объятиями принимают кого угодно. Хотя в целом они там не такие уж и плохие. Синклер – просто старый педераст, закостеневший в своих устарелых воззрениях, хотя, по моим детским воспоминаниям, учителем он был очень даже неплохим. А Хиггс – просто трепло, любитель похвастаться в раздевалке. Может быть… – Он помолчал. – Знаете, у меня тут одна мысль возникла. Возможно, я смогу вам помочь. Вам ведь наверняка трудно сосредоточиться, пытаясь одновременно и вспомнить прошлое, и заниматься совершенно новой для вас работой, и противостоять всяким недостаточно цивилизованным элементам с вашей кафедры.

Я снова рассмеялась:

– Да, можно сказать и так.

– Тогда я предлагаю вот что: посетить эту школу вдвоем через несколько дней после окончания триместра и спокойно пройтись по коридорам, заглянуть в театральный зал, в Часовню, в столовую; вдруг вы сумеете что-то вспомнить; вдруг что-то увидите или услышите, и это как бы высечет искру в похороненных в вашей душе воспоминаниях.

Теперь Джером мне, пожалуй, уже начинал нравиться. И он был прав: это действительно хорошая идея.

– И вы готовы пойти со мной туда? – спросила я.

– Конечно. Если это поможет.

Я кивнула:

– Да. Я думаю, это может помочь.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Тогда следующее свидание будет у нас с вами в «Короле Генрихе». Я заранее переговорю с привратником. Как вы насчет следующей субботы? Скажем, часов в десять?

Несколько мгновений я молчала, глядя ему прямо в глаза, потом спросила:

– Вы ведь знали Конрада, верно?

Он посмотрел на меня и кивнул.

– Почему же вы сразу не сказали мне, что дружили с ним?

Он отвел глаза.

– Извините. Я понимаю. Мне следовало бы сказать вам раньше. Но Конрад… – Он помолчал, и мне показалось, что по его лицу промелькнула некая тень. – Конрад ведь по-настоящему не был мне другом. Не уверен, что у Конрада вообще были друзья.

– Что вы хотите этим сказать?

Он пожал плечами.

– Понимаете, Конрад был… каким-то очень сложным. Мстительным. Никогда нельзя было понять, о чем он думал. А еще у него была привычка затаить обиду, а потом внезапно обрушить ее на тебя.

– Вот как… Правда? – я была удивлена. Всю жизнь я слышала только о том, каким Конрад был добрым и популярным среди сверстников, а теперь вдруг оказалось, что он был совсем другим. Мне такое никогда и в голову не приходило. И при мысли о том, что мой брат мог оказаться – как это сказал Джером? Очень сложным, мстительным, – душа моя исполнилась чувством вины. Разве могла я поверить подобным словам? Ведь Конрад был моим братом. Насколько я знаю, именно он долго искал меня в тот день, когда исчез, – а может, если б не я, он бы и вовсе не исчез.

Как сильно ты меня любишь, Бекс? Как сильно?

Вот так!

– Извините, – снова заговорил Джером. – Мне, наверное, не следовало так говорить. Не огорчайтесь.

– Я и не огорчаюсь. – Но я чувствовала, как горит мое лицо, а сердце прямо-таки несется вскачь. – Я вообще-то мало что о Конраде помню. Так что в любом случае спасибо вам за помощь. И мне, конечно, хотелось бы побольше о нем узнать. Возможно, тогда и память бы вернулась.

Он кивнул:

– Ладно. Тогда, значит, в субботу увидимся?

Я улыбнулась:

– Да, пусть будет суббота.

Глава седьмая

9 июля 1989 года

На следующее утро я проснулась, разбуженная звуками некой странной активности, доносившимися снизу. Доминик уже встал – что для воскресного дня было весьма необычно, – и сквозь неплотно прикрытую дверь просачивался аромат жареного кофе. Я села в постели и посмотрела на часы. Только половина десятого!

Я уже решила встать и посмотреть, что же все-таки происходит на кухне, но тут в спальню, пританцовывая на ходу, проникла Эмили, а за ней Доминик, тащивший мне на подносе воскресный завтрак.

– С днем рождения, дорогая мамочка! – завопила Эмили. – А мы с Домом тебе французские тосты приготовили!

– Французские тосты, апельсиновый сок и свежемолотый кофе, – сообщил Дом. – А потом ты получишь еще один сюрприз по случаю дня рождения, но сперва нам нужно кое-что подготовить.

Он поставил поднос на прикроватный столик и поцеловал меня в макушку.

– С днем рождения, Бекс.

Я была настолько удивлена, что даже никак не отреагировала. Доминик знал, конечно, что я никогда не праздную свой день рождения. Но смириться с этим ему было трудно – когда его сестре Виктории в январе исполнилось сорок, то празднование растянулось на целую неделю, включая уик-энд в Париже и грандиозное семейное торжество, которое мне пришлось пропустить из-за подхваченного желудочного гриппа. Впрочем, Доминик был уверен, что моя болезнь носила психологический характер. Сам он всякие торжества обожал и не сомневался, что, если бы мне удалось заставить себя забыть о своих тревогах и опасениях или хотя бы отставить их в сторону, я сразу же избавилась бы и от своих детских травм. По крайней мере, наполовину.

– Спасибо, Дом, – наконец сказала я. – Вот уж никак не ожидала!

– А у нас есть и еще кое-что, – сказал он, улыбаясь. – Я заказал столики для всей «банды» в «Шанкерз Армз». Мы устраиваем в твою честь торжественный обед!

«Шанкерз Армз» – это паб в Саннибэнк, который всегда нравился Доминику, потому что именно там его группа местных лейбористов проводила свои собрания. Я тоже побывала там несколько раз, хотя политика меня никогда по-настоящему не интересовала. Темное дерево; бильярдный стол; на стенах доски для игры в дартс; множество старых шахтерских ламп, свисающих с потолка; несколько портретов местных знаменитостей, написанных неким художником по имени Фрейзер Пайнс, специализацией которого явно была история этих мест. Наверху имелось несколько отдельных кабинетов для подобных торжеств, один из которых Доминик и забронировал, решив устроить «маленькое семейное сборище».

– Торжественный обед? – в ужасе повторила я.

– Ну, не такой уж торжественный. Семейный. А еще я пригласил несколько своих друзей и коллег из школы «Саннибэнк Парк». Открытый бар, диско, разноцветные шарики – поверь, тебе понравится.

Я попыталась изобразить улыбку. Ничего не поделаешь, такой уж он, Доминик, – очень добрый, но практически лишенный какой бы то ни было эмпатии. Его ликующее перечисление всех этих компонентов праздника для меня звучало как список всего того, чего я боялась. Шум, толпа, запах пива, ревущая в усилителях музыка, дурацкие воздушные шары, серпантин, несъедобный торт и бесконечный пьяный припев «Happy Birthday to You».

Я даже подумала: а что, если я обыкновенная снобка? Хотя и родители мои нашли бы подобное торжество вульгарным. Зато Доминик воспринимал его с детским энтузиазмом. Он был так возбужден, так доволен собой и подготовленным к моему дню рождения сюрпризом, что я не могла его разочаровать. И поняла, что непременно должна буду пойти туда. А еще меня поразило, как ловко ему удалось обработать Эмили за несколько последних недель. Настольные игры, совместная возня на кухне, проведенный за городом веселый уик-энд. Дорогой новый велосипед. Вот так у него все и получается, думала я. Вот так он исподволь заставляет нас перемениться.

– А как быть с Эмили? – спросила я.

– С ней тоже все будет отлично, уверен. Это же частное мероприятие. Ей просто нельзя будет в бар заходить. – Он положил руки мне на плечи и улыбнулся. – Ты сама все увидишь, Бекс. И все отлично получится! Моя «банда» просто умирает от желания как следует с тобой познакомиться. А теперь ешь скорее свой завтрак и надевай платьице. Мы собираемся устроить для тебя нечто восхитительное.

Глава восьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 9 июля 1989 года

В тот день, когда исчез мой брат, я впервые должна была по-настоящему праздновать свой собственный день рождения. Впервые я не собиралась делить этот праздник с Конрадом. Только все это, разумеется, отменили, когда ни я, ни Конрад домой не вернулись. Эмили Джексон, правда, заявилась с подарком, но мои родители отослали ее прочь. Торт с бело-розовой глазурью так и простоял в кладовой больше месяца, прежде чем отец его выбросил. Все наши подарки и поздравительные открытки – включая и ту, которую принесла Эмили, – были заброшены на гардероб, да так и лежали там неразвернутые, собирая пыль. Прошло три долгих месяца, прежде чем мне разрешили вновь увидеться с Эмили; все это время я проболела, и мои родители сочли, что ей лучше держаться от меня подальше.

Оглядываясь назад, я понимаю, что моим родителям Эмили никогда не нравилась: она была из рабочей семьи, и выговор у нее был простонародный, и ее больная сестра тоже вызывала у них неприязненное чувство. Они считали, что иметь неполноценного ребенка – это самое худшее, что может выпасть на долю родителей. Но, по-моему, родители Терезы все равно очень ее любили, хоть она и была таким ребенком, который никогда не даст им возможности гордиться наградой, полученной ею в школе, никогда не напишет им письмо из летнего лагеря, никогда не помашет им рукой с футбольного поля. Я иногда думаю, что, может, поэтому и я стала для своих родителей таким разочарованием – ведь и я теперь была далеко не идеальной, ведь и я после пережитого потрясения тоже стала ущербной.

Мне, правда, понадобилось много времени, чтобы понять, в чем заключается моя ущербность. Я выглядела как прежде и чувствовала себя точно такой же, как прежде; и все же мне казалось, будто у меня что-то отняли. И дело было не только в украденных у меня кусках воспоминаний; нет, это – чем бы оно ни было – затронуло мою душу куда глубже. И чем старше я становилась, тем отчетливей ощущала там некую пустоту, некое онемевшее, потерявшее чувствительность местечко, которое обычно и отвечает за способность любить.

Как сильно ты меня любишь, Бекс?

Вот так!

И все же я не помню, что я чувствовала, когда любила своего брата, хотя отлично помню, как произносила слова «я тебя люблю» – уж родители-то на сей счет постарались; но там, где должно было бы жить чувство, которое отражают эти слова, в душе моей всплывало только одно воспоминание: сливное отверстие в раковине, то сливное отверстие, что поглотило не только мои воспоминания, но и ту часть моей души, которая обладала способностью любить. Незачем притворяться, что теперь все стало иначе: я не испытываю к людям никаких особых чувств – ни к моим родителям, ни к Эмили, ни к Доминику, ни к кому бы то ни было еще. Все это отнял у меня мистер Смолфейс и унес с собой еще в тот день, когда забрал моего брата. Я надеялась, что со временем эти чувства еще вернутся, но они так и не вернулись, хоть я и научилась очень неплохо притворяться, что их испытываю. Во всяком случае, этого оказалось вполне достаточно, чтобы убедить в «моей любви» тех мужчин, которые встречались мне на жизненном пути.

Хотя моя дочь, Эмили, явно что-то чувствовала. Понимала, что чего-то во мне не хватает. Возможно, именно поэтому она и Доминика так полюбила. И, возможно, именно поэтому выбрала моего брата в качестве своего невидимого дружка.

Как сильно ты меня любишь, Бекс?

У него была привычка затаить обиду, а потом обрушить ее на тебя – эти слова Джерома я вспомнила с неким осторожным чувством вины. Мысль о том, что Конрад на самом деле мог оказаться далеко не таким «милым и славным», казалась мне почти кощунственной. Еще сильней встревожило меня то мгновенное ощущение узнавания, которое я испытала при этих его словах; ощущение, сходное с тем, когда нечаянно подслушаешь то, чего тебе слышать не полагается.

Ш-ш-ш. Мы же не хотим, чтобы нас поймали.

А ты уверен, что это безопасно?

Ш-ш-ш.

Голоса из его комнаты, которую посещают призраки. Голоса из…

…сливного отверстия в раковине.

Я оттолкнула поднос с завтраком. Кофе в чашке совсем остыл. И хотя за окном был июль, я вдруг вся покрылась гусиной кожей. И тот металлический привкус снова вернулся, и начался звон в ушах, как после удара по голове. Воспоминание было совсем коротеньким, но совершенно отчетливым; я словно увидела что-то на дальнем конце длинной темной трубы. И те голоса я теперь тоже слышала более отчетливо, словно в памяти немного сдвинулась какая-то заслонка.

Слушай, старик, пошли отсюда. Она же еще совсем маленькая.

Ты что, старина, это ведь просто шутка. Давай, веселей!

Я встала с постели и поспешно вытащила из нашего с Домиником гардероба первое попавшееся платье – зеленое, на тонких бретельках. Вообще-то это было одно из самых любимых его платьев. Я надела его с «мартенсами», хоть и знала, что подобный выбор мать Доминика, несомненно, отвергла бы. Однако сама я в такой обуви чувствовала себя гораздо свободнее. Я тщательно расчесала волосы и собрала их сзади в «конский хвост»; макияж я наносить не стала и от этого сразу почувствовала себя чуточку лучше. Только во рту по-прежнему был такой вкус, словно я держала там горсть медных монет.

Знаете, Рой, некоторым воспоминаниям свойственно выжидать, лежа порой у самой поверхности. Я ведь с раннего детства даже не вспоминала о друзьях Конрада. А тут вдруг что-то явственно вспомнилось – и воспоминание это было совсем близко, его, казалось, можно почти коснуться. Видимо, его пробудило предвкушение праздника по поводу моего дня рождения. Но сути его я пока не понимала. С чем оно было связано?

Я присела на край постели и уставилась на поднос, принесенный Домиником. Кофе, апельсиновый сок, французский тост, розовая роза в склянке из-под джема. Тост был совсем холодный, но я все-таки откусила кусочек. Он оказался еще и слишком сладким и жирным. Доминик всегда буквально заливает французские тосты «Золотым сиропом».

Снизу доносился звон посуды – Доминик наводил порядок на кухне. И вдруг водопроводная труба в туалете издала какой-то прерывистый стон, а затем хриплое карканье, прозвучавшее почти как некое слово.

Давление в трубах поменялось, только и всего, машинально утешила я себя. Никакого чудовища там нет, и в унитазе никакие жуткие твари не шныряют, и никакой мистер Смолфейс за тобой не следит!

Я подошла к раковине, чтобы вымыть руки, заглянула в сливное отверстие и увидела там комок длинных волос, намотавшихся на хромированную решетку. Наверняка волосы Эмили или, может, Доминика, решила я и осторожно, ногтями, попыталась вытащить этот отвратительный комок, пока он не засорил трубу. Но волосы оказались гораздо длиннее, чем я думала, и были перепутаны со всяким мусором, а сверху покрыты отвратительной черной слизью, и только теперь я разглядела, что волосы-то мои собственные.

А затем, словно это жуткое воспоминание было неразрывно связано именно с комком волос в сливном отверстии, я услышала голос моего брата, причем настолько близко, что вся похолодела от страха: Вот здесь он и живет. В сливном отверстии. Сюда он и детей затягивает.

И старые, давно похороненные ощущения вдруг разом вырвались из-под спуда подобно засору из водопроводной трубы, и я почувствовала, что падаю во тьму, как Алиса, когда она провалилась в кроличью нору.

Глава девятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 9 июля 1989 года

Подобно многим северным шахтерским городам, Молбри знавал немало трагедий. Например, в 1924 году у нас случилась страшная беда на предприятии «Угольные копи Смартуэйта», унесшая тридцать две жизни. В результате прорыва воды из какой-то старой, даже на карты не нанесенной, штольни были затоплены многие туннели, обрушился главный ствол шахты, и остававшиеся под землей шахтеры угодили в ловушку.

Мой отец говорил, что хорошо помнит, как это было, хотя он тогда был, должно быть, еще совсем маленьким. Из-под земли доносился громоподобный грохот, а на улицах не умолкали пронзительные вопли женщин. И потом еще несколько дней люди слышали доносившиеся из-под земли голоса, которые звучали все глуше и глуше, точно голоса призраков. Не все шахтеры умерли сразу, рассказывал отец: несколько человек смогли продержаться еще несколько дней в каком-то подземном кармане, где сохранился небольшой запас воздуха, но все попытки до них добраться были тщетны. Впоследствии шахту закрыли, и она была заброшена.

Во времена моего детства от старых угольных копей почти ничего не осталось, кроме местных страшилок с привидениями, заблокированных туннелей и старой ветки железной дороги со вспучившимся полотном. Эта ветка некогда вела прямиком к той шахте и проходила по самому краю игровых полей, принадлежавших школе «Сент-Освальдз», и по опушке леса, подступавшего к границам территории школы «Король Генрих», затем спускалась в глубокую впадину и уходила в туннель длиной более мили. Этот туннель, разумеется, был давно засыпан, и вход в него зарос колючей ежевикой, кипреем и карликовым ивняком.

Для Конрада и его друзей эта местность служила излюбленным местом игр; она казалась им тем более привлекательной, что вход туда был строго запрещен. Тогда в туннель все еще можно было пробраться через вентиляционное устройство, которое издали выглядело как крошечный замок на вершине горной гряды. Мальчишки знали, что если повезет и хорошенько покопаешься в земле, то там можно наткнуться и на отличный сувенир – бирку с именем шахтера, гвоздь из сапога, сломанную шахтерскую лампу, жестяную коробку из-под «тормозка». Летом, если сухая погода стояла несколько недель, трава, которой поросла эта изуродованная местность, становилась бурой, а кое-где и совсем высыхала, образуя проплешины и обнажая границы и направления прежних земляных работ, а также направление старых, провалившихся во время той катастрофы, туннелей. Вплоть до границы с игровыми полями «Сент-Освальдз» можно было отыскать следы просевшего грунта, особенно в той дальней части этих полей, за площадкой для игры в регби, где в результате проседания земли образовалось маленькое озерцо, которое за летние месяцы практически высыхало, а зимой наполнялось снова.

И еще над этой местностью царил некий устойчивый запах, кисловатый и смутно зловещий. Каждый год там насыпали новый слой земли и мусора, и постепенно почва там стала вполне твердой, а противный кислый запах наконец исчез – по крайней мере, его не чувствовалось до тех пор, пока Джонни Харрингтон не объявил, что это отличная площадка для строительства Дома Гундерсона. И это лишний раз свидетельствует о том, как много он на самом деле знал об истории «Сент-Освальдз».

А вот мой брат, конечно, знал о погибших шахтерах все. В том числе и по рассказам нашего отца. Папа рассказывал, что, когда он был ребенком, в здешней местности считалось делом обычным слышать голоса призраков, доносящиеся из-под земли, или даже видеть этих призраков и в том числе Дверового, пользовавшегося особенно дурной репутацией; считалось, что в обличье Дверового является вполне реальный десятилетний мальчишка, пропавший при обрушении одного из туннелей. И, разумеется, в Молбри хватало и других напоминаний о той беде. Они жили в названиях улиц, в памятниках и названиях пабов. Даже библиотека «Сент-Освальдз» до сих пор носит имя владельца тех шахт, Смартуэйта, и теперь, когда память ко мне вернулась, я вспомнила его лицо и то, как он смотрел на меня со своего портрета точно некое существо из моих ночных кошмаров.

Мне было, должно быть, года четыре или, может, четыре с половиной, когда я впервые оказалась в школе «Сент-Освальдз». Моя мать, помнится, пребывала в страшном возбуждении из-за того, что Конрада, состоявшего в школьной шахматной команде, отобрали для соревнований с командой средних классов «Сент-Освальдз», победившей в региональном четверть-финале. Мама привезла нас обоих в «Сент-Освальдз», провела меня в библиотеку, где, собственно, и проходили соревнования, велела вести себя тихо и усадила на маленький стульчик возле двери под большим старинным портретом какого-то бородатого человека, одетого в черное.

Я помню, какой запах царил в этой библиотеке. Запах старых книг, полированного дерева и пыли, а еще сырости и плесени. Я помню мальчиков в школьной форме, сидевших за столами лицом друг к другу; помню Конрада, тоже сидевшего за таким столом в полосе солнечного света. За происходящим присматривали несколько преподавателей «Сент-Освальдз», облаченных в мантии. У задней стены библиотеки был устроен уголок с напитками и закусками, где родители юных шахматистов могли освежиться и перекусить. Один из учителей – у него еще было такое доброе красное лицо – принес мне набор шахматных фигур, с которыми я тут же принялась играть, высыпав их на полированный паркетный пол. Я помню маленьких лошадок и всадников в остроконечных шапках, которых я заставляла скакать галопом «по лесу». Я была настолько поглощена игрой с шахматными фигурками, что даже не заметила, с каким раздражением посматривает на меня Конрад, не услышала, как он шипит мне: «Ш-ш-ш! Тише!» Мама в это время спокойно пила чай на родительском пятачке. А когда я наконец подняла голову, рядом со мной стоял Конрад. Оказалось, что он уже успел завершить свою партию, и выражение лица у него было какое-то на редкость суровое и сосредоточенное.

– Вставай. Мы уходим, – сказал он.

Я принялась поспешно подбирать шахматные фигурки. Но Конрад со злобой поддал собранную кучку ногой, так что фигурки раскатились по всему полу, и сказал по-прежнему тихо, хоть и было заметно, что он в ярости:

– Да поторапливайся ты! Вечно ты все портишь! А ведь выиграть должен был я! – А потом он посмотрел на портрет, висевший у меня над головой, и прибавил: – Видишь, он всегда за тобой следит! Он всегда знает, если ты делаешь что-то плохое. И всегда знает, где тебя найти.

Я подняла глаза и тоже посмотрела на бородатого человека в черном. До этого я была настолько поглощена игрой, что особого внимания на него не обращала. Но теперь мне действительно показалось, что он смотрит прямо на меня, а глаза у него как две дыры…

– Кто это? – спросила я.

А Конрад с усмешкой прошептал:

– Мистер Смолфейс.

Глава десятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 9 июля 1989 года

Конечно же, на самом деле он произнес совсем не эти слова. Но память – вещь опасная: она много обещает, да мало дает, разве что какие-то отдельные фрагменты и сны. То имя, которое шепотом назвал мне Конрад, для меня ровным счетом ничего не значило, так что мистер Смартуэйт с легкостью превратился в мистера Смолфейса, то есть в то чудовище, которому еще в течение долгих лет предстояло преследовать меня во сне и периодически подмигивать мне из сливного отверстия той или иной раковины.

А Конрад был поистине безжалостен и непрерывно подбрасывал топлива в костер моих страхов. Его гнев по поводу той проигранной шахматной партии превратился в некую вечную месть. Все, что меня пугало, приписывалось мистеру Смолфейсу. Тени; темнота; ветер в деревьях; но чаще всего те жуткие хлюпающие звуки и бормотание, что доносились из водопроводных труб и канализации. Где бы я ни была, если кто-то спускал воду в унитазе, или что-то вдруг завыло в водопроводной в трубе, или вода с шумом всосалась в сливное отверстие раковины, я была уверена: это мистер Смолфейс, который всегда настороже и всегда голоден.

Я снова начала писаться в постель, хотя уже почти целый год этого не делала. Мне стали часто сниться кошмары, и в них мистер Смолфейс преследовал меня по бесконечно сужающимся трубам. Перед сном я всегда клала стопку книг на крышку унитаза, опасаясь, что он может вылезти из канализации. Если раньше я вполне могла и сдачи брату дать, то теперь постоянно висевшая надо мной угроза обеспечила мое полное подчинение Конраду.

Делай, как тебе говорят, Бекс, или об этом узнает мистер Смолфейс.

Чисти зубы как следует, будь хорошей девочкой и помни: мистер Смолфейс всегда за тобой следит.

Я понимаю: вы считаете его поведение жестоким. И оно действительно было жестоким. Но в детстве подобные жестокости – просто часть повседневной жизни. Дети вообще похожи на домашних кошек, которые, как известно, ведут двойную игру: дома они милые и послушные, порой даже любящие, но на улице сразу становятся хищными зверями, чужими и безжалостными.

Он так хорошо общается со своей сестренкой, любовно ворковали наши родители. Вряд ли можно было себе представить, чтобы мальчик-подросток стал возиться с четырехлетней малышкой.

А Конрад, самодовольно ухмыляясь, мог посмотреть на меня и всего лишь прикрыть нижнюю часть лица руками – этот кодовый знак понимала только я одна. Это означало:

Если ты кому-нибудь скажешь, ОН сразу узнает. И спасти тебя я не смогу. Он вылезет из канализационной трубы, схватит тебя за волосы и утащит под землю.

Однажды Конрад и его приятели отвели меня на старую железнодорожную насыпь в то место, где земля все еще продолжала проседать, а порой, содрогаясь, и проваливаться внутрь. Оттуда был хорошо виден зев полузасыпанного туннеля, а над ним, чуть дальше, вентиляционное устройство, которое мальчишки называли Перечницей. Я помню, как они забирались на его кирпичные стены и смотрели вниз, в темноту, где земля, казалось, уходила вглубь, как вода в сливном отверстии раковины. И я помню голос Конрада, который уверял меня:

Вот он где живет. В этой трубе. И детей туда уволакивает.

И в течение восемнадцати лет воспоминания об этом, как и о том, что произошло после, таились где-то в дальнем уголке моей души. И все эти восемнадцать лет доступ к этим воспоминаниям оставался закрытым, пряча от меня правду о случившемся. И вдруг в мой день рождения, через восемнадцать лет после исчезновения Конрада, та узкая дверь открылась – словно из сливного отверстия в раковине выдернули пробку, и оттуда вылетело прошлое, подобное рою пчел. А всему виной оказался один-единственный кусочек французского тоста, насквозь пропитанный «Золотым сиропом», на банке с которым красовалась библейская цитата: Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое.

Почему же это случилось именно в день моего рождения, хотелось бы мне знать? Догадаться я так и не смогла. Возможно, спусковым крючком послужил мой разговор с Джеромом, или мучительная сцена в родительском доме, или напряжение, связанное с необходимостью все это скрывать от Доминика. В любом случае эти воспоминания ко мне вернулись и принесли с собой пыльный запах библиотеки «Сент-Освальдз», и кислую пугающую вонь канализационных труб, и мрачный «взгляд» сливного отверстия, и жуткие звуки, которые издавали водопроводные трубы в доме моих родителей, и тот потрет мистера Смартуэйта… И вместе с вернувшимися воспоминаниями у меня возникла удивительная догадка. Я ведь всегда считала, что до пяти лет попросту преклонялась перед старшим братом. И родители уверяли меня, что так оно и было, и я, разумеется, им верила. Фотография Конрада всегда смотрела на меня с каминной полки, доминируя надо всем моим миром, точно лик Господа. Имя Конрада каждый вечер звучало в наших молитвах; он был основной темой в разговорах моих родителей; они, собственно, ни о чем другом и не говорили. И с течением времени мой брат стал воплощением всех тех качеств, которых мне недоставало. Он был не по годам взрослым; на редкость умным; делал успехи в спорте; был популярен среди сверстников; обладал привлекательной внешностью. Но самое главное – он был мальчиком. А мальчики всегда достигают поставленной цели. Девочки – нет. В лучшем случае, если они хорошенькие (и, разумеется, добрые), они удачно выходят замуж. Но доброй я не была и хорошенькой себя не считала. Я опозорила свою семью – во-первых, когда в шестнадцать лет забеременела и родила, а во-вторых, когда связалась с тем цветным парнем.

И вот наконец-то мне стала ясна вся правда; возможно, она слишком запоздала и ничем уже не могла помочь мне сейчас, но все же была очень четкой и несомненной. Это была та самая правда, которую даже мой лечащий врач так и не сумел из меня извлечь; та самая правда, что долгие годы лежала, нетронутая, в глубинах моей души и была подобна затопленному за ненадобностью стволу шахты, пока в один прекрасный день в стене этой шахты не пробили брешь. И сквозь эту брешь воспоминания так и хлынули наружу темным, смертоносным, неостановимым потоком. Конрад, мой брат; мой герой; мой друг; семейный ангел, присутствовавший за нашим столом во время каждой трапезы; безвинная жертва; тот, кто был слишком хорош для этого мира…

Я поняла, что давно уже ненавидела его.

Часть пятая

Стикс (река ненависти)

Глава первая

9 июля 1989 года

Память подобно малым детям удивительно легко поддается внушению. А потому она окрашена чувствами, мечтами и убеждениями других людей. Как и ее соратник, Подсознательное, Память любит использовать метафоры и зачастую выходит из дома одетая весьма разумно и пристойно, а возвращается в пачке балерины, с волшебными крылышками за спиной и с лицом, расписанным как морда тигра.

Все детство и юность я верила, что мои воспоминания о Конраде вполне реальны; теперь же я начала осознавать, что истинные воспоминания за долгие годы вины, предположений и всевозможных мифов оказались как бы переписаны, причем многократно. Тот мой брат, которого я действительно хорошо знала, был совсем не похож на чудесного мальчика, чей лик смотрел на меня с каминной полки. По обе стороны от фотографии стояли свечи, а под ней – маленький сосуд со священной водой из Лурда. И таким, каким его описывала пресса, Конрад тоже не был. Не был он ни хорош собой, ни популярен среди сверстников, ни всеми любим. Все мое детство он подобно монолитной скале нависал надо мною. И теперь наконец-то я увидела его таким, каким он и был на самом деле: жестоким, мелочным, любителем травить тех, кто слабее.

Теперь, когда плотина на пути моих воспоминаний была прорвана, я стала припоминать самые различные проделки и детские жестокости Конрада. Он, например, любил запирать меня в ванной, угрожая мистером Смолфейсом; или, соврав что-нибудь родителям, брал меня с собой, а потом вместе со своими приятелями шатался по игровым полям «Сент-Освальдз», или вдоль старой железной дороги, или ходил на Глиняный карьер, где мальчишки курили и рассказывали всякие гадости. Родители же считали, что заботливый брат водит меня на детскую площадку, или в парк, или в библиотеку.

Только сейчас мне пришло в голову, что тот мальчик, которого я видела в первый день работы в «Короле Генрихе» – тот светловолосый мальчик со значком префекта, – вполне мог быть порожден моим подсознанием, которое в очередной раз попыталось заставить меня увидеть правду. Понятен был и тот факт, что я тогда Конрада в этом мальчике не узнала – естественно, ведь я смотрела на него сквозь линзы собственной памяти, что и делало его неузнаваемым. Но потом я посмотрела на него глазами учительницы, сняв свои дурацкие розовые очки, и он оказался самым обыкновенным ухмыляющимся засранцем, ничуть не отличающимся от любого другого школьного нарушителя спокойствия.

Если бы тогда, в театре, рядом со мной оказались вы, Рой, вы наверняка сумели бы помочь мне во всем разобраться. Но, увы, из «помощников» у меня тогда имелись только Скунс, Синклер и Керри Маклауд – а потом еще и Джером. И хотя правдивые воспоминания о Конраде и стали неким моим личным прозрением, но все же память отказывалась пока подсказать мне, что же с ним в действительности случилось, каковы были его последние слова, обращенные ко мне, и что я на самом деле видела – если я вообще что-то видела – в тот день, когда он исчез. Но я надеялась, что Джером, возможно, все-таки сможет мне помочь. Его предложение вместе сходить в школу казалось мне разумным. Если та стена, за которой скрывается мое прошлое, уже начала понемногу подаваться, то теперь все что угодно – некий запах, некое слово – могло послужить триггером для новой волны воспоминаний.

– Бекс? Ты готова? – донесся снизу голос Доминика.

Я посмотрела на свой нетронутый завтрак. При мысли о том, чтобы хоть что-нибудь съесть, к горлу подкатила тошнота, и я, весело крикнув: «Еще минутку!», – стала думать, как бы от своего праздничного завтрака избавиться. Слава богу, к спальне примыкал отдельный туалет. Я вылила апельсиновый сок в раковину, туда же последовал и кофе. В трубе что-то слегка икнуло, но она, похоже, это подношение приняла. Французский тост оказался более серьезной проблемой; его пришлось быстренько разломать на мелкие кусочки и бросить в унитаз, а потом еще три раза спустить воду, потому что никак не получалось их утопить. Затем я вылила в унитаз полбутылки какого-то моющего средства, и в конце концов все улики были уничтожены.

– Бекс? С тобой все в порядке?

– Конечно. – Я открыла дверь спальни. – Просто мне хотелось выглядеть как можно лучше на встрече со всеми твоими родными.

Он улыбнулся:

– Я понимаю. Они могут немного… хватить через край. Но уверяю тебя: они все тебя полюбят. Просто у них пока не было возможности увидеть тебя в спокойной обстановке и в… расслабленном состоянии.

Спокойная обстановка? Расслабленное состояние? Я еле сдержалась, чтобы не рассмеяться. Мне уже однажды довелось обедать в местном ресторане с родителями Доминика, двумя его сестрами и их мужьями, но расслабленным мое состояние во время этих посиделок назвать было никак нельзя; как раз большую часть времени я пребывала в состоянии острого беспокойства. У Доминика очень дружная, сплоченная семья, но у них какие-то странные способы выражения взаимной приязни, состоящие в основном в поддразнивании, криках, спорах и яростных упреках за какие-то выходки, имевшие место в раннем детстве.

Эти отношения настолько отличались от тех, что были приняты в моей семье, что за столом я почти все время молчала, чем, разумеется, вызвала соответствующее замечание матери Доминика: «А она у тебя, Дом, не больно-то разговорчивая!»

То есть начало явно не было многообещающим, и возникшую трещину отнюдь не помогло залечить то, что день рождения Виктории я под каким-то предлогом пропустила. Мне казалось, что после того первого раза семейство Доминика сочло меня туповатой; или, может, и это было бы еще хуже, они решили, что я задираю нос и считаю, что слишком хороша для каких-то полукровок. Доминик, разумеется, заявил, что все это мои глупые домыслы, но я ему не поверила, и тогда он признался:

– Я им сказал, что ты просто стеснялась. А потом – надеюсь, ты не станешь особенно возражать? – я рассказал маме, что тебе пришлось лечиться после той истории с твоим братом. Клянусь, – быстро прибавил он, – никому и в голову не придет впредь поднимать эту тему. Мне просто хотелось, чтобы они поняли, сколько тебе пришлось пережить, хотя никакой твоей вины в этом нет, но ты умеешь быть и очень веселой и милой, если опустишь иголки и перестанешь защищаться.

Разумеется, он никогда не понимал, как мало он знает о том, что на самом деле стоит за моей постоянной готовностью к обороне. Я же с самого начала ему лгала; вся наша совместная жизнь была как бы насквозь переплетена яркими нитями лжи и предательства. Но Доминик, человек добрый и простодушный, полагал, что и прочие люди такие же, как он сам.

Заметив на туалетном столике пустой поднос из-под праздничного завтрака, он с улыбкой спросил:

– Вкусно было?

– Просто восхитительно, – сказала я.

В ответ он меня поцеловал, и я почувствовала знакомый запах его одеколона, а также слабый запашок марихуаны, сигарету с которой он выкурил прошлой ночью перед тем, как мы легли. А ведь мне действительно хотелось доставить ему удовольствие; хотелось быть той доверчивой девочкой, какой он меня считал; сладкоежкой, которая с наслаждением поедает французский тост с сиропом и с восторгом планирует празднование своего дня рождения.

– Я просто дождаться не могу, когда ты начнешь разворачивать приготовленные для тебя подарки, – сказал он. – Эмили нарисовала тебе поздравительную открытку. Да, должен заранее предупредить: моя мама всегда вяжет всем ко дню рождения свои ужасные джемперы. Я пытался убедить ее, что на этот раз ничего вязать не нужно, и все равно она уже три раза переспрашивала меня, какие цвета ты предпочитаешь, так что, боюсь, мои уговоры успеха не имели. Эстелла, наверное, испечет что-нибудь. Виктория любит дарить всякие гаджеты, так что жди какой-нибудь невероятный электрический нож для вырезания фигурок из овощей, массажер для спины на батарейках или еще что-то в этом роде. А Майра – ты с ней еще незнакома, она твоя ровесница, – прямо-таки умирает от желания наконец-то тебя увидеть. – Доминик помолчал. – Извини. Я, кажется, и сам чересчур завелся. В общем, я страшно рад, что ты наконец-то познакомишься со всей моей «бандой».

Банда, думала я. В моей памяти это слово вызывало образы детства, школы и Конрада в окружении его троих друзей. Сама я никогда ни в какой банде не состояла. И никогда не понимала таких книг, в которых группа нормальных и в общем-то здравомыслящих детей вдруг отправляется на поиски неких бурных приключений. Мое детство было совершенно иным; оно походило на абсолютно лишенный воздуха стеклянный шкафчик, из которого я, предоставленная взорам всех и каждого, многие годы мрачно, с безмолвным недоверием наблюдала за внешним миром; все это было очень похоже на реальную жизнь, однако все же что-то не ладилось, ибо я упорно отказывалась вести себя как некий умный автомат, который не могут заставить работать, потому что утрачен заводной ключ.

В общем, я машинально ответила:

– Да, я тоже очень рада.

– Ну, еще бы! А Эмили так просто счастлива. Я попросил ее надеть что-нибудь посимпатичней.

Я улыбнулась. Я хорошо знала, что женская улыбка обладает множеством преимуществ, и самое главное – дает нам возможность выглядеть очаровательно безобидными, искренне счастливыми существами, которые одобряют любое действие наших мужчин. Мужчины вообще предпочитают улыбчивых женщин. Со мной бывало и такое: мужчины останавливали меня на улице и говорили, что я должна чаще улыбаться. Собственно, мое тело никогда по-настоящему мне не принадлежало: я, конечно, о нем заботилась, но в основном ради мимолетного внимания мужчин, а потом старалась как-то его к ним приспособить. По крайней мере, так было двадцать лет назад; но теперь мое тело снова принадлежит мне – точно некая игрушка, отнятая у ребенка его старшим братом или сестрой и впоследствии ему возвращенная, но уже сломанной, более не представляющей интереса. И вот в шесть лет моя дочь уже начинает получать свои первые «женские» уроки. Надень что-нибудь посимпатичней.

– А вот и она!

Эмили надела розовое платье, недавно купленное ей Домиником. На самом деле это, видимо, был некий театральный костюм – скорее всего, героини диснеевского мультфильма. Платьице выглядело нарочито потрепанным, особенно на подоле, и тесноватым в плечах. На ногах у Эмили были резиновые «веллингтоны» с медвежонком Пухом; на голову она зачем-то напялила вязаную шапку.

Мне стало смешно. Похоже, «урок женственности» она пока что усвоила плоховато.

– Тебе разве не жарко в такой шапке? – спросила я.

Эмили молча покачала головой, но вид у нее при этом был настолько виноватый, что я сразу поняла: тут что-то не так.

– Дай-ка я посмотрю, – ласково предложила я.

Эмили опять покачала головой. По-прежнему молча.

Доминик, одарив ее теплой улыбкой, спросил:

– Ну что ты, Милли? В чем дело? В этом платьице ты просто настоящая принцесса. Только принцессы не прячут свои чудесные блестящие локоны под старыми шерстяными шапками.

Теперь Эмили выглядела затравленной, да и в глазах ее уже блестели слезы. Разумеется, Доминик тут же ее обнял и стал спрашивать:

– Ну, что такое, дорогая, что случилось?

Эмили сдернула с головы шапку, и оказалось, что волосы под ней выстрижены очень коротко и очень неровно – явно неумелой детской рукой; местами у нее даже кожа на голове просвечивала, такая младенчески розовая.

– Господи, милая ты моя, а где ж твои волосы?! – не сдержался Доминик. Было заметно, что он искренне огорчен случившимся. – Зачем же ты их обстригла? И какими ножницами? Ты ведь могла серьезно пораниться!

Эмили зарыдала.

– Мне пришлось их срезать, – объяснила она. – Он ведь в водопроводных трубах живет и может оттуда высунуться и кого хочешь за волосы к себе втащить.

У меня вдруг на минутку словно заложило уши – такое ощущение иногда возникает, когда поезд на большой скорости въезжает в туннель. Реальную действительность заслонило очередное воспоминание: я стою в ванной комнате, на крышке унитаза высится стопка книг, а мои рыжие локоны один за другим падают на пол. И тут раздаются голоса моих родителей, но мне кажется, что они доносятся со дна глубокого водоема:

Ты только посмотри, папочка! Ну вот зачем она это делает? Что с ней такое, скажите на милость?

Не волнуйся, дорогая. Это всего лишь волосы, они отрастут.

И я спросила у своей дочери, чувствуя, как тихо, словно издали, звучит мой голос:

– Кто тебе такое сказал, Эмили?

И услышала ее ответ, тоже очень тихий и тоже словно долетевший из самой далекой дали, но отчего-то обладавший мощным зарядом, точно молния, замкнутая в бутылке, и звучавший странным двойным эхом, как может звучать звонкий детский голос в туннеле:

– Это Конрад… Конрад мне рассказал… Конрад… Конрад…

Глава вторая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 21 сентября 2006 года

Этим утром я проснулся с пульсирующей головной болью и вдруг понял, как яростно тоскую по своей сент-освальдовской кружке. Теперь, когда мы стали называться «академией» и эта часть истории нашей школы – как и наши старые, ставшие теперь ненужными, дневники для записей – превратилась в нечто вроде реликвии, такая кружка теперь в «Сент-Освальдз» редкость. Я собрался было встать с постели, но тут мир вокруг как-то странно покачнулся, и я чуть не рухнул ничком, но все же ухитрился приземлиться на колени, довольно сильно стукнувшись об пол. В одном колене вспыхнула острая боль и стала подозрительно усиливаться. Ничего удивительного – мне бы следовало больше заботиться о своих старых коленках. Впрочем, все мы весьма плохо готовимся к тем неизбежным переменам, что приносит нам Время. По-моему, каждый в определенной степени чувствует себя неподвластным Времени и Старости, каждому кажется, что возраст так и пройдет мимо, его не затронув. Даже сейчас я порой, глядя в зеркало, вижу там не пожилого мужчину шестидесяти шести лет, а какого-то школьника с проказливым лицом и, как это ни удивительно, с целой гривой седых волос. Моя мать, в последние годы жизни страдавшая старческой деменцией, видимо, испытывала нечто подобное. Я часто заставал ее сидящей у окна и любующейся собственным отражением в стекле.

– Представляешь, эта старуха снова здесь! – возмущенно сообщала она мне в таких случаях. – Вечно она пытается ко мне в комнату войти!

Я вообще-то не сразу понял, что она говорит о своем отражении. Интересно, какой же она себя-то в этом зеркале видела?

Когда я добрался до кухни, то обнаружил, что кружки там нет. Перебрав в памяти все недавние события, я припомнил, что оставил кружку в ящике своего учительского стола. Черт побери! В любимой кружке есть некое волшебство, в ней даже этот мерзкий травяной чай обретает более терпимый вкус. Пришлось довольствоваться малым – пить из материной чашки, явного недомерка; да еще и чай был не обычный, а какая-то смесь трав, принесенная Ла Бакфаст, в которую также входит боярышник, лакрица и что-то там еще. Потом я взял телефон и набрал прямой номер Китти Тиг.

– Кафедра немецкого языка. – Голос в трубке определенно принадлежал не мисс Тиг. Затем последовал возглас: – Стрейтли!

– Как, это вы, доктор Дивайн? Снова оккупировали Францию? – Давнишнее соперничество по поводу собственного кабинета существовало между нами много лет. На самом деле пару лет назад Дивайн ухитрился даже на какое-то время захватить мой законный кабинет латиниста, но победа его оказалась недолговечной. Даже Джонни Харрингтону не удалось приспособить мой кабинет под какие-то другие цели – я никогда и никому этого не позволил бы и был уверен, что, когда придет мой смертный час, стану являться туда в виде призрака, принося с собой странный запах сырости и еще более странные звуки, среди которых нетрудно будет различить также и точные цитаты из Цицерона.

Доктор Дивайн, разумеется, тут же зафыркал – этим грозным фырканьем он обычно пугает учеников, неправильно употребляющих глаголы в сослагательном наклонении прошедшего времени.

– Что-то голос у вас, Стрейтли, слабовато звучит, – съехидничал наш Зелен-Виноград. – Вам бы, наверно, лучше еще полежать.

– Qui se ultro morti offerant…[55] – сказал я и понял, что забыл конец этой цитаты. Черт бы побрал мою проклятую немощь! Из-за нее мозги у меня совсем раскисли, как гнилое яблоко. Я заставил себя говорить с Дивайном максимально внушительным, даже резким тоном: – Ну, раз уж вы, Дивайн, оказались у телефона, то не могли бы вы попросить эту девочку из шестого класса, ее зовут Эмма Викс, принести мне кое-какие вещи, которые я оставил в своем рабочем столе? А именно: мой экземпляр «Соболезнований» Катулла, зеленую папку с работами «старшего шестого», и… – я нарочно помолчал, чтобы убедиться, что он не догадается об истинной причине моего звонка, – да, раз уж вы этим займетесь, то, пожалуйста, присовокупите к этому мою сент-освальдовскую кружку. Она должна быть во втором ящике.

Доктор Дивайн снова фыркнул.

– Что-нибудь еще, Стрейтли? Пакет лакричных леденцов? Или, может, персональный сеанс массажа? Ручками нашего директора?

– Спасибо, но не сейчас, – сказал я. – И раз уж с некоторых пор на посту директора нашей школы не он, а она, вам бы лучше воздержаться от столь грубых аллюзий.

Последовала краткая, но исполненная воодушевленного фырканья пауза.

– Ну, хорошо, – сказал Дивайн, основательно профыркавшись. – Я знаю, что вы больны, но это не отговорка. Интересно, с каких это пор вы так близки с нашим новым директором?

Я проигнорировал его гнусный намек и снова вежливо попросил:

– Просто скажите, пожалуйста, этой девочке Викс, чтобы она ничего не забыла. На следующей неделе я уже, возможно, вернусь на работу, и мне нужно подготовиться к занятиям.

И я тяжело плюхнулся на хлипкий кухонный стул. Несмотря на выпитый травяной чай, который вроде бы должен снимать напряжение, сердце мое колотилось так, словно хотело выскочить из груди, да еще и мелко так трепетало, как крылышки крошечной моли, которая угодила в ловушку и никак не может вырваться на свободу, что было совсем уж огорчительно. Должно быть, это случилось потому, что я выпил только чай, полностью проигнорировав завтрак. Голова у меня словно куда-то плыла и казалась какой-то странно мягкой.

Из телефонной трубки донесся голос Дивайна:

– Эй, Стрейтли? Вы еще там?

Я попытался ему ответить, но снова упал – на этот раз куда менее удачно: на пол. Там-то Ла Бакфаст меня и нашла минут через двадцать. Я был в сознании, но подняться не мог, и на мне по-прежнему были полосатая пижама и старый лохматый махровый халат.

Разумеется, это Зелен-Виноград ей позвонил. Я попытался убедить ее, что мое падение стало всего лишь результатом перенапряжения, но она все мои протесты отвергла, моментально вызвала «Скорую» и сама поехала со мной в больницу. Поскольку мне сразу же настоятельно велели лечь на носилки и не вставать, я послушно лежал и украдкой на нее посматривал. В ее сияющих волосах играло солнце, я чувствовал запах ее духов – по-моему, это был аромат гиацинта – и думал о Мерлине, волшебнике из сказаний о короле Артуре, угодившем в ловушку, когда его обманом завлекла в куст боярышника (где он и спит до сих пор) чаровница Нимуэ.

Ассоциация была довольно странная. И все же мысль о Мерлине упорно вертелась у меня в голове. Старый волшебник был пойман в ловушку самодовольства, проявив слабость при виде хорошенького личика. Конечно же, я совсем не такой, думал я, – и все же она и впрямь меня приворожила! Своей историей, всякими словами. Приворожила и заставила позабыть о моих обязанностях. Как-то уж больно похоже: даже принесенный ею чай, который она так упорно заставляет меня пить, содержит плоды боярышника, того самого дерева, что взяло Мерлина в плен.

Я закрыл глаза.

– Вот это правильно, – сказала она. – Вам теперь нужно отдохнуть, мистер Стрейтли.

– А что это было? – спросил я каким-то странным голосом, доносившимся, казалось, откуда-то издалека и похожим на вырвавшийся из рук воздушный шарик с чьего-то дня рождения, плывущий высоко в небесах.

– Ничего страшного. Я вам потом все расскажу, – пообещала она.

И, уже уплывая в сон, я испытал некое смутное удивление, ибо снился мне не «Сент-Освальдз» и не тот юноша, останки которого мы обнаружили близ строящегося Дома Гундерсона, а празднование в «Шанкерз Армз» дня рождения некой молодой рыжеволосой женщины в зеленом платье, что и заставило меня снова вспомнить о Мерлине и Владычице Озера, прежде чем окончательно провалиться в небытие.

Глава третья

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 9 июля 1989 года

Ну, да. Чай из боярышника действовал не спеша, но в итоге его магия все же сработала. Боярышник и лакрица стимулируют сердечную деятельность, так что при аритмии их употреблять не стоит, и Стрейтли, конечно, обратил бы на это внимание, если б потрудился прочесть хотя бы то, что написано на обратной стороне коробки. Правда, шрифт действительно очень мелкий. Нет-нет, у меня, разумеется, не было ни малейшего намерения по-настоящему провоцировать его кончину, хотя, признаюсь, это было бы вовсе не таким уж нежелательным для меня исходом. Но в тот момент мне было совершенно необходимо на какое-то время убрать его с дороги – хотя бы до следующей «главы» моего повествования, а ведь повествуя о чем-то, лишь до определенной степени можно направлять слушателя по заведомо ложному пути.

Ей-богу, я не желаю ему зла, я искренне хочу, чтобы он поправился. Но лучше пусть он пока побудет в больнице. Дома у него бывает слишком много посетителей. И он раньше или позже, конечно, узнал бы, что строительство Дома Гундерсона возобновилось. Мне очень помогло, что сын начальника местного отдела планирования недавно стал капитаном школьной команды пловцов и в перспективе вполне мог бы на будущий год войти в сборную графства – но для этого, разумеется, было нужно, чтобы наш бассейн доделали вовремя. В результате наша давно отложенная плановая заявка наконец-то обрела ход, возобновились работы по осушению котлована, а к концу недели, надеюсь, земляные работы и вовсе будут завершены, стальной каркас и керамическая облицовка вернутся на место, а уж Гундерсон-старший – он, кстати, возглавляет фирму, специализирующуюся на строительстве плавательных бассейнов, – приложит все силы, в чем я не сомневаюсь, чтобы строительство было закончено как можно быстрее. Так что когда Стрейтли вернется на работу – если он действительно когда-нибудь сможет туда вернуться, – местность вокруг «Сент-Освальдз» станет просто неузнаваемой, а все улики – какими бы они ни были – будут похоронены под самым роскошным со времен гробницы Тутанхамона памятником некой юной посредственности по фамилии Гундерсон.

Да, в последние две недели мне удалось сделать гораздо больше, чем рассказывание всяких баек старине Стрейтли. На самом деле так приятно, когда можешь сказать себе: ты молодец, действуешь весьма решительно и определенно делаешь успехи. И потом, у Стрейтли нет ни малейшей возможности доказать, что именно – как ему почудилось – он там видел; нет такой возможности и у тех мальчиков, что привели его в то злополучное место. Ничего, скоро строительство закончится, и все их догадки будут не более чем сном в осеннюю ночь. А пока Стрейтли ничего и никому об этом не скажет из опасений, что в том преступлении мог быть замешан его старый друг; ну, а мальчики подчинятся его просьбе, ведь в этой школе их приучили к послушанию.

Но должна признаться: я с нетерпением жду возобновления наших бесед со Стрейтли. Рассказывать о себе – это, как оказалось, занятие весьма утомительное, зато очищающее. И, по-моему, чем скорее я доберусь до конца, тем скорее мы все сможем двигаться дальше.

Родители тогда попытались, конечно, как-то привести мои волосы в порядок. Точно так же и мы с Домиником попытались что-то сделать с «прической» Эмили. Я до сих пор помню, как мой отец пытался превратить все в игру, рассказывал мне об «Анне из Зеленых Мезонинов»[56] и говорил, что с такой прической я стала похожа на эльфа. А теперь уже я с каким-то осторожным умилением слушала, как Доминик примерно то же самое говорит Эмили. Теперь, детка, ты стала похожа на эльфа. И глазки твои с короткой прической кажутся еще больше и красивей. На самом деле моя дочь обладает довольно простенькой внешностью. Пухленькая, глаза совершенно отцовские. Это вовсе не значит, конечно, что теперь я стану меньше ее любить, но после того, как она так коротко обстригла себе волосы на затылке, у нее стал виден некрасивый валик жира у основания черепа, чем-то напоминающий мне один из тех «стопперов», которые мать вечно устанавливала под дверью в гостиную, борясь со сквозняками. Мягкие и довольно длинные каштановые локоны придавали Эмили некое младенческое очарование, и теперь, когда они исчезли, стало гораздо заметнее, что внешность у нее, собственно, весьма заурядная.

– Не расстраивайся, Эмили, волосы скоро отрастут. – Я не была уверена, кого именно пытаюсь успокоить – свою дочь или Доминика, темные глаза которого были полны слез; он всегда отличался чрезмерной впечатлительностью. Я даже ощутила легкий укол презрения. – В конце концов, это всего лишь волосы.

Но почему все-таки ты это сделала? – прозвучал в моих ушах голос матери, донесшийся сквозь годы. Он был таким же резким, как и всегда.

Конрад меня заставил, – сказала я. – Он сказал, что длинные волосы – это опасно.

Впервые – и лишь один раз в жизни – отец по-настоящему рассердился на Конрада. Видимо, в локонах маленькой девочки – как и в ее невинности – есть нечто, что кажется мужчинам уникальным, поистине драгоценным. А у меня к тому же волосы были довольно красивые, длинные, их до этого никогда не стригли. Возможно, все это и объясняло столь яростный гнев отца. Так или иначе, но Конраду на три недели было запрещено выходить из дома. Никаких прогулок с друзьями; никаких карманных денег; никакого телевизора. Он сделал вид, будто виноват и согласен с наказанием, а я была еще слишком мала, чтобы заметить, как злобно сверкнули его глаза, обещая скорую месть. Но, как потом скажет мне Джером – всего-то восемнадцать лет пройдет! – у Конрада была привычка затаить злобу, а потом ее на тебя обрушить.

Он выждал, когда закончатся эти три недели домашнего ареста, а потом снова показал себя. Подходил к концу июнь, и летние каникулы были уже где-то совсем близко, за углом, такие бесконечные, зеленые с белым. И вот как-то в субботу Конрад предложил родителям спокойно съездить в садовый центр и пообещал, что все это время пробудет со мной; но стоило им уйти, как явились Милки, Фэтти и Мод, которые стали звать меня с собой на прогулку, обещая показать одну клёвую вещь.

Это, разумеется, было частью заранее составленного плана, но я совершенно ни о чем не догадывалась. Конрад в тот день был таким милым; делился со мной сладостями и даже нес меня на спине, когда я уставала. Мы довольно долго шли пешком – сперва через лес, что тянется вдоль всей территории школы «Король Генрих», потом по заброшенным железнодорожным путям, которые некогда вели к угольным копям. Мне нравилось ходить в ту сторону. Земля на тропе была мягкая, сама тропа вилась среди зеленых кустов и деревьев, а по обе стороны от нее росли кусты цветущей бузины. Я не любила только старую ветку железной дороги, что вела к заброшенному туннелю Молбри. Туннель в длину был более тысячи ярдов и не использовался уже много лет. Вход в него был закрыт решеткой, а его дальний конец засыпан. Иногда Конрад и его дружки подходили ко входу в туннель совсем близко и начинали что-то выкрикивать туда, в темноту, чтобы вызвать эхо, но меня пугала даже эта игра, а внутрь мы и вовсе никогда пролезть не пытались.

Итак, мы прямо по полотну заброшенной железной дороги добрались до входа в туннель, потом вскарабкались на поросший травой гребень холма – он был довольно ровным, как бы срезанным, – где в отдалении над землей торчало старое вентиляционное устройство, издали похожее на маленький округлый замок. Это была своего рода местная достопримечательность. Местные называли ее Перечницей, а любители старых железных дорог часто возле нее фотографировались.

Но на этот раз Конрад с приятелями туда, где стояла на страже Перечница, не пошли, а повернули обратно, ко входу в туннель. Мне этот вход казался похожим на полуоткрытую беззубую пасть спящего старика-великана. Идти туда мне совсем не хотелось, и я все время порывалась слезть со спины Конрада на землю, но он мне не давал, да еще и шагу прибавил, а потом сообщил мне обманчиво веселым тоном:

– Мы сейчас войдем в этот туннель, и я покажу тебе одну клёвую штуку.

Я хоть и была мала, но сразу догадалась, что он врет. «Клёвый» в словаре Конрада обычно означало нечто полностью противоположное. А сам Конрад при всем его чисто внешнем обаянии отличался редкостной злопамятностью, мстительностью и упрямством. Даже если его «обидчик» был на десять лет моложе (как я, например), он мог надолго затаить злобу и непременно впоследствии отомстить. А я только теперь догадалась, почему он так на меня зол.

Напряжение между Конрадом и отцом, возникшее из-за моих искромсанных локонов и того, что побудило меня так себя изуродовать, никак не спадало. Мать, разумеется, постаралась поскорее забыть об этом инциденте – Конрад всегда был ее любимцем, – а вот отец, стоило ему увидеть мою несчастную обезображенную головенку, каждый раз закипал гневом, и Конраду, разумеется, доставалось. Как ни странно, сама я совершенно об этом позабыла. Видимо, потому, что всегда была уверена: отец любит Конрада столь же сильно, как и мать. И вот теперь, спустя столько лет, когда память моя наконец проснулась, я стала припоминать и то лето, и тот разлад, что возник между папой и Конрадом и при малейшей новой провокации был готов разрешиться взрывом.

И дело было не только в том, что я по требованию Конрада себя обкорнала. Отец, похоже, и о многом другом догадывался, и теперь они с Конрадом кружили друг вокруг друга, как бродячие псы перед дракой. Конрад отлично умел вывести из себя любого, и вид у него при этом был абсолютно невинный, словно никакие злонамеренные поползновения ему несвойственны. Он мог, например, начать выговаривать слова с нарочитой медлительностью, растягивая гласные, что отца всегда страшно раздражало; или без конца крутить у себя в комнате свои любимые пластинки и магнитофонные записи, врубая звук на полную мощность. Особенно часто – и это могло продолжаться несколько недель подряд – он слушал группу «Doors» и чаще всего ту их песню, что сопровождается звоном колокольчиков. Мне этот звон почему-то всегда казался зловещим.

Вот и сейчас Конрад принялся напевать себе под нос ту самую песню. «Riders on the Storm» – так она называлась. Я и по сей день не могу заставить себя ее слушать, когда она звучит по радио.

– Я хочу слезть на землю! – заявила я брату. – А в этот туннель я совсем не хочу!

Конрад ничего мне не ответил и продолжал напевать. Вход в туннель зиял передо мной, как открытый канализационный люк, как разверстая пасть чудовища, и я, оцепенев от ужаса, глаз не могла от него отвести, а мальчишки с улюлюканьем бегали вокруг меня и время от времени что-то громко выкрикивали в темное чрево туннеля, которое отвечало им жутким эхом.

Милки первым перелез через решетку. Он был маленький, жилистый и отлично лазил. Он, кстати, носил блейзер другого цвета, непохожий на блейзер Конрада. У Милки кант на блейзере был синий, а не красно-коричневый. И очки у него были старенькие, одна дужка обмотана изолентой. Но лишь впоследствии, разматывая длинную перекрученную ленту своего полузабытого прошлого, я поняла, что Милки, должно быть, учился не вместе с Конрадом, а в «Сент-Освальдз». Да, скорее всего, так это и было. Я, во всяком случае, никогда не видела, чтобы в школу они шли вместе. А вот с Модом Конрад всегда в школу вместе ходил, только Мод, по-моему, никогда не носил такого блейзера, как мой брат. То есть какая-то школьная форма на нем явно была, но я никогда ее не видела, потому что поверх нее он всегда надевал одну и ту же поношенную зеленую парку. Долгое время я считала, что как раз из-за нее-то ему и дали прозвище Мод – «модник», «стиляга». Но лишь восемнадцать лет спустя, в тот день, на который Доминик наметил празднование моего дня рождения, я наконец-то узнала, откуда, собственно, взялось это прозвище.

Ну, а Фэтти, как всегда, тащился позади всех; он предпочитал вести себя осторожно, внимательно глядел себе под ноги и остерегался как дорожных колдобин, так и колючей травы.

– Ну же, Толстячок, не отставай! – насмешливо подбадривал его Конрад, и я, помнится, даже пару раз обиделась за Фэтти: ведь он вовсе не был толстым; просто Конраду нравилось его унижать, заставлять чувствовать себя жалким и неуклюжим – собственно, так мой брат поступал почти со всеми.

Вспомнив об этом, я вдруг вспомнила, как вытаскивала свои отстриженные волосы из сливного отверстия в ванной. Это был такой отвратительный комок, но я все продолжала его тянуть. И столь же отвратительными были мои воспоминания об этом, словно требовавшие, чтобы я непременно распутала их клубок до конца. Искушение непременно сделать это было столь же непреодолимым, как и мое детское желание непременно извлечь из раковины комок собственных волос, застрявший в сливном отверстии, хотя и то и другое вызывало у меня отвращение. А попытки распутать клубок моих воспоминаний наполняли мою душу каким-то совершенно детским ужасом.

Конрад мне велел это сделать – так я тогда сказала родителям, но подобное признание я сделала в первый и последний раз: больше я никогда и никому о наших с ним отношениях не говорила. Что бы он после этого ни вытворял – запирал меня в ванной, угрожал мне приходом жуткого мистера Смолфейса, – это оставалось нашей с ним тайной. Словно в тот день что-то во мне надолго замолкло и обрело родственную душу только в день исчезновения Конрада, а потом и вовсе пропало, и лишь спустя двадцать лет вернулось, и я сумела наконец рассмотреть его лицо при солнечном свете.

Я хорошо помню, что на тропинке, ведущей к разверстому зеву железнодорожного туннеля, всегда росли ромашки, а сам вход был выложен кирпичами. Внутри было слишком темно, чтобы я могла что-то разглядеть, да я и не хотела ничего там разглядывать, но Конрад приподнял меня, заставляя хорошенько всмотреться в пугающую темноту, а потом потащил прямо в туннель.

– Я туда не хочу! – запротестовала я.

– Но ты же хочешь увидеть ту клёвую штуку? Ведь хочешь, правда? – Мне показалось, что голос моего брата звучит как-то на редкость мрачно. – Здесь-то и живет мистер Смолфейс. И я хочу, чтобы ты на него посмотрела.

Я принялась еще более яростно сопротивляться, но Конрад держал крепко, не вырвешься. Он подтащил меня прямо к деревянной решетке, где уже ждали остальные. Раньше я так близко к этой решетке не подходила и только сейчас разглядела, что она еле держится, а с одной стороны и вовсе проломлена обрушившимися кирпичами. Ничего не стоило пролезть в туннель через этот пролом. Конрад наконец-то опустил меня на землю, а потом с силой подтолкнул в спину, и я буквально влетела в этот пролом. Мальчишки последовали за мной. Звук их шагов отдавался от стен туннеля гулким эхом.

Я заплакала.

– Плачь, плачь, – прошипел Конрад. – Он твой рев услышит да и сюда поспешит.

Я моментально зажала рот обеими руками. А Милки вытащил из кармана фонарик и осветил собственное лицо, но как бы снизу вверх, и оно вдруг стало похоже на жуткую ухмыляющуюся морду очкастого тролля.

– «Дом Ужасов» доктора Страха представляет: «Это Милкмен!» – провозгласил он, и его слова повторило жутковатое эхо, а Фэтти сказал:

– Ну тебя, Милки! Не бренчи, как сухой стручок, и так страшно. – И он нервно засмеялся.

Я вздрогнула и с тоской оглянулась назад, где еще виден был вход в туннель, а за ним тот теплый ясный летний мир, который уже казался мне страшно далеким. Воздух в туннеле был влажный и холодный. На закопченных стенах широкими полосами расползся какой-то беловатый осадок, похожий в луче света фонарика на подтаявшее мороженое. Откуда-то издали, из темноты, доносился приглушенный звук капающей воды.

– Мы ведь туда, внутрь, не пойдем? – спросила я.

– Давай я останусь здесь и за ней послежу? – предложил Мод.

– Это ни к чему, – отрезал Конрад. – Ничего с ней не случится. Ты ведь храбрая, верно, Бекс? – И он, крепко стиснув мою руку, повел меня в туннель. Сперва было еще не так темно, все еще можно было разглядеть покрытые сажей стены туннеля и арочные проемы в них, за которыми имелись небольшие ниши, где железнодорожные рабочие могли переждать проходящий поезд. Но чем дальше мы уходили, тем становилось темнее и холоднее; вход в туннель уже остался где-то далеко позади, а капли воды, падавшие с потолка туннеля, превратились в сплошной ливень. В узком луче света от карманного фонарика Милки, временами высвечивавшего кусочек кирпичной стены, струи воды походили на перекрученные серебряные веревки.

– А тут, оказывается, дождь идет, – сказала я тоненьким голоском. Но тьма словно украла мой настоящий голос, и он превратился в тихий шепот, каким полагалось говорить в городской библиотеке.

Конрад засмеялся.

– Да уж, настоящий ливень! Но это, Бекс, еще не самое интересное. Идем дальше. Осталось совсем немного.

А мне казалось, что идем мы давно и зашли уже очень далеко. Ноги у меня начали уставать, но я не осмеливалась сказать об этом Конраду. В туннеле стоял смешанный запах пыли, плесени, угля, гнили и паутины. Нашим шагам вторило гулкое эхо. Никто из мальчишек, похоже, страха не испытывал, а вот меня от страха уже тошнило. Приятели Конрада беспечно болтали на ходу. Милки то и дело пугал всех, поднося свой фонарик к лицу, а Мод накрыл голову капюшоном парки, и лицо его совсем растворилось во тьме.

– Ты прямо как Человек-невидимка! – сказал Фэтти с восхищением и испугом и процитировал: – Я занимался такими вещами, о которых людям лучше не знать.

А Мод откликнулся:

– Попытайтесь неделю прожить, как я, и сами убедитесь, насколько я невидим.

И все дружно рассмеялись; от их голосов тени вокруг зашевелились как живые. Но я, дрожа уже не только от страха, но и от холода, покорно продолжала следовать за ними в темноту.

– Ну, тебя-то мисс Маклауд точно выделяет, – снова услышала я голос Фэтти, и мне показалось, что в его голосе звучит какой-то неприятный, грязный намек, но смысл его слов остался для меня непонятен: я все-таки была еще слишком мала. – Ты ведь уже получил одну из главных ролей в ее спектакле. А следующим номером будет «Шоу младшего».

И Конрад неожиданно резко и злобно крикнул:

– Да пошла она в жопу со своим спектаклем! Имел я ее вместе с ее чертовой пьесой!

– А по-моему, ты и сам был бы не прочь, – заметил Фэтти, снова явно на что-то намекая.

– Так и все вы были бы не прочь, так ведь?

И тут луч фонарика что-то высветил впереди. Сперва мне показалось, что дальше хода нет, туннель заблокирован, но когда мы подошли ближе, я увидела, что там такое на самом деле. Это была какая-то чудовищная гора отвратительного мусора, уходившая, как мне показалось, гораздо выше потолка туннеля. Старые сумки и рюкзаки, рваные матрасы и одежда, кухонная посуда и гнилые фрукты, чья-то древняя пластмассовая лошадка-качалка вроде той, что имелась и у меня, только совсем облезлая и грязная; и весь мусор был вдобавок покрыт слоем той же беловатой гадости, что была и на стенах туннеля. Эта невообразимая гора, покачиваясь, возвышалась над нами, и я заметила над ее вершиной некое подобие каминной трубы, и этот длинный темный дымоход, тоже наполовину забитый мусором, завершался крошечным зрачком мутного дневного света. Казалось, мы находимся в гигантской трубе, наполненной отходами жизнедеятельности некоего великана. А сверху еще и постоянно доносился какой-то скрежет, словно этот великан ворочает ржавые железяки, и виднелась мощная металлическая решетка, подозрительно похожая на ту, что обычно бывает в сливном отверстии раковины.

Это, разумеется, была просто старая вентиляционная шахта, та самая Перечница, куда местные жители привыкли сваливать мусор и всякое ненужное барахло. Долгое время он выполнял функции сфинктера для их отходов, но теперь оказался этими отходами напрочь заблокирован. Но это я теперь все так хорошо понимаю. А тогда, помнится, меня охватил леденящий ужас: во тьме передо мной предстала чудовищная гора отбросов, гора вещей, ставших нелюбимыми, ненужными…

– Вот здесь он и живет, – прошипел Конрад прямо мне в ухо. – Вот здесь, внизу, в этом огромном сливном отверстии. Сюда он и детей затаскивает.

Я заплакала. Мне хотелось визжать от страха, но я осмелилась лишь тихонько захныкать. А Конраду все было мало: он приподнял меня и поднес почти к самому отверстию вентиляционной шахты. Я даже помню, как там пахло – промозглой сыростью и чем-то сладковато-гнилостным. Но противный запах – это еще далеко не самое худшее. Куда хуже был голос, который, казалось, слышался одновременно отовсюду, нашептывая в темноте: Бексссс. Бексссс…

Я попыталась громко, пронзительно закричать. Мне казалось, что если я закричу, то, может, спугну это чудовище и оно уйдет прочь. Но из моих уст вырывался лишь слабый свист – с таким звуком воздух выходит из лопнувшего воздушного шарика. А потом все вокруг меня как-то странно пугающе закачалось и начало исчезать.

Помнится, я, как сквозь сон, слышала, что Мод нервно повторяет:

– Да ладно тебе, старик, пошли. Она же совсем еще маленькая.

Потом послышался голос Фэтти:

– Это же просто шутка, Мод. Чего ты нос повесил? Веселей, черт возьми!

И тут Конрад сказал:

– Все. Он идет. Прощай, Бекс. – И он, бросив меня на землю, бросился назад, к выходу из туннеля.

Какое-то время я даже пошевелиться не могла; словно загипнотизированная, я лежала на земле и смотрела на далекое отверстие над головой, закрытое толстой ржавой железной решеткой, так напоминавшей мне решетку сливного отверстия у нас в раковине. И я увидела – клянусь, увидела, – как мистер Смолфейс спускается оттуда за мной, как бы погружаясь во тьму туннеля; я видела его бледные призрачные черты, его бороду, его длинные пальцы, похожие на хищные щупальца, его страшные руки, узловатые, как корни деревьев, а потом на меня обрушилась тьма, удушающая, мягкая, холодная, и все вокруг вдруг исчезло, ускользнуло прочь, как мгновенно исчезает вода в сливном отверстии…

Когда я пришла в себя, то оказалось, что я лежу на траве, а прямо надо мной хрупкий купол голубых небес. Недавно подстриженным затылком я чувствовала поросшую мохом землю; я слышала, как шуршат в траве какие-то крошечные насекомые. Штанишки у меня между ногами были совершенно мокрые, и я горестно подумала: Ой, мамочка, со мной снова случилась эта неприятность! Потом до меня донеслись голоса Конрада и Мода, и, по-моему, доносились они откуда-то с далекого голубого неба.

– А что, если у нее по-настоящему мозги повредились? – с тревогой спрашивал Мод, который всегда был самым добрым и чувствительным в их четверке.

– Не говори глупостей! Ничего с ней не случится, все будет в порядке. – Голос Конрада звучал резко и вспарывал воздух, как острие стального ножа для разрезания бумаги. – Вечно она всякие дерьмовые представления устраивает.

– А если она родителям расскажет?

– Не расскажет.

– А вдруг все-таки расскажет?

– Она никому ничего не расскажет! Она же не дура и будет держать рот на замке. – Конрад повернулся ко мне и улыбнулся какой-то устрашающей улыбкой. – И потом, она ведь меня любит. Правда, Бекс?

И я никому ничего не рассказала. И потом тоже. О наших приключениях я рассказывала только своей подруге Эмили. Ей я призналась во всем. Но больше никто правды о Конраде не знал. Никто не знал о его бесконечных поддразниваниях, издевательствах, страшилках и угрозах. Об этом я рассказала только Эмили, когда мы совершенно точно были одни. А мои родители были по-прежнему убеждены, что у меня поистине идеальный старший брат. Для меня же он давно стал тем монстром, которого нужно непременно умилостивить, ибо он способен вызвать из водопроводных труб нечто ужасное. И я, чтобы выжить, готова была пойти абсолютно на все. Я даже в итоге стала себя винить за то, что со мной происходит. Теперь это, наверное, назвали бы «стокгольмским синдромом». Но ведь я тогда была еще так мала, да и запугать меня ничего не стоило. А по ночам, забравшись с головой под одеяло, я молила Бога, чтобы Конрад исчез, чтобы мистер Смолфейс забрал его, а не меня, и старалась говорить как можно тише, почти шепотом, чтобы меня мог расслышать один лишь Господь.

Глава четвертая

9 июля 1989 года

Лишь через некоторое время нам удалось успокоить Эмили и подготовить ее к выходу в свет. В основном этим занимался Доминик, а я и не возражала, потому что сама никогда толком не умела ни утешать, ни сочувствовать. По-моему, это связано с тем, что в детстве ко мне никто особого сочувствия не проявлял; от меня просто ожидалось, что я буду нормально исполнять свои ежедневные обязанности. Родители мои были тогда полностью поглощены постигшим их горем и старательно возводили стену между собой и остальным миром.

Мне, конечно, хотелось еще расспросить Эмили и выяснить, кто все-таки посоветовал ей обстричь себе волосы, но Доминик сказал, что ни за что этого не допустит, потому что девочка и без того достаточно огорчена, и нечего мне вдаваться в подробности. У него теперь вроде бы возникло подозрение, что Конрад – это наверняка какой-то мальчик из ее класса, и он всерьез собирался сходить к ней в школу и поговорить с ее классным руководителем.

– Но пока мы все это отложим, потому что сегодня в центре внимания должна быть только ты, Бекс, – сказал он. – И мы с Эмили твердо намерены устроить тебе настоящий праздник!

Вот так и вышло, что в час дня мы втроем оказались в ресторане «Шанкерз Армз», и нас моментально провели наверх, в одно из тех помещений, где Доминик обычно собирал своих лейбористов. Сама я присутствовала на таком собрании лишь однажды и очень недолго. Помнится, это была какая-то весьма темная комната, практически лишенная мебели, и лишь на стенах висело несколько постеров и картин. Теперь же весь верхний этаж был ярко освещен разноцветными фонариками и толстыми свечами в высоких стеклянных сосудах. Целая туча воздушных шаров оккупировала один из углов продолговатого помещения, которое наискось пересекали два накрытых стола. У дальней стены расположился диджей со своим оборудованием; там же было оставлено немного свободного пространства для танцев; импровизированный танцпол был оформлен цветными фонариками, а сверху над ним свисал огромный зеркальный шар. Гостей, приглашенных, разумеется, Домиником, было уже довольно много – человек восемьдесят, а то и больше, – и они занимали основную часть комнаты. Среди них я увидела кое-кого из преподавателей школы «Саннибэнк Парк», с которыми была знакома, когда работала в этой школе, хотя и не слишком близко, чтобы в дальнейшем стремиться к сколько-нибудь тесным отношениям. И, конечно же, родня Доминика была уже там. Эстеллу и Викторию, а также их мужей я уже знала. Молодая женщина с длинными косами и с ребенком на руках была, по всей видимости, его младшей сестрой Майрой. А рядом с его родителями, Блоссом и Сесилом, сидела некая престарелая дама, оказавшаяся, как я впоследствии убедилась, той самой легендарной Гренни О, бабушкой Доминика. Кроме того имелись по меньшей мере две дюжины теток, дядьев, двоюродных братьев и сестер, а также щедрая поросль детей всех возрастов. Большинство присутствующих были явно афрокарибского происхождения, но и со стороны Сесила было несколько человек, в основном весьма пожилых. Меня несколько ошеломило зрелище столь пестрой толпы, собравшейся в одном помещении, и особенно я растерялась, когда Доминик, войдя в зал, громко крикнул: А вот и новорожденная! – и все разом повернулись и уставились на меня, а некоторые еще и заулюлюкали и принялись выкрикивать мое имя. Затем наступила выжидательная тишина, что в определенном отношении оказалось куда хуже приветственных воплей, и я догадалась, что, видимо, должна что-то сделать – улыбнуться, помахать рукой или, может, кого-то обнять.

Первой ко мне потянулась, сияя улыбкой, та молодая женщина с косами. Я ухитрилась улыбнуться в ответ, и она воскликнула:

– Я так рада наконец-то с тобой познакомиться! – Голос ее оказался до странности похож на голос Доминика. – Я его…

– …младшая сестра Майра, – подхватила я и с улыбкой прибавила: – Я тоже страшно рада тебя видеть.

Майра была значительно меньше меня ростом, и у нее были чудесные темные глаза, большие и невероятно выразительные. Малышу у нее на руках, завернутому в стеганое одеяльце, было всего месяца три.

– Маме прямо-таки до смерти хотелось нас с тобой познакомить, – сказала Майра. – Хочешь подержать Тутти? – И она тут же вручила мне дитя. В ответ на это мгновенно последовала вспышка чьей-то камеры, и послышался громкий смех Доминика. Вид у меня при этом был наверняка совершенно ошалелый.

– Дай ей хоть минутку, Бобс, пусть немного освоится, – сказал Дом какому-то пожилому английскому джентльмену с фотоаппаратом в руках. – Бекс, это дядя Бобс, родной брат моего отца. С Майрой ты уже познакомилась. А это моя тетя Федора и ее дочь Кейти. Ну, а это, разумеется, моя Гренни О! Ей девяносто четыре. А вот и Виктория. Ну же, идем скорей, поздоровайся с моей «бандой»!

Банда. Ох, Доминик!

Каким-то образом мне удалось сохранять улыбку все то время, пока Доминик волок меня сквозь плотную толпу своих родственников, называя все новые и новые имена, которые я тут же и забывала. Видимо, карибские гены Блоссом в этом семействе доминировали, и лишь у старшей сестры Доминика, Виктории, кожа была несколько светлее, чем у большинства ее родственников. Она и одета была иначе, и улыбнулась мне чуть насмешливо. Наверное, подумала я, вспомнила, как я нагло тогда ее день рождения пропустила.

– Надеюсь, у тебя все хорошо, Ребекка? – с улыбкой сказала она.

Я тоже слабо улыбнулась в ответ.

– Да, спасибо, все хорошо. – На самом деле меня слегка подташнивало. И ребеночек этот оказался на удивление тяжеленьким, да еще и начал беспокойно извиваться. Я поискала глазами Майру, но она куда-то исчезла. Дядя Бобс отщелкал еще серию снимков: я с ребенком на руках.

– У тебя скоро свой собственный такой появится, – сказал он, обнажая в улыбке зубы, покрытые коричневым налетом. – И ты моментально обо всех своих горестях позабудешь!

Я, похоже, воспринимала все происходившее вокруг меня как бы через некие линзы, искажающие изображение, да таким его и запомнила. Теперь я уверяю себя, что на этом празднестве просто не могло быть столько шума и столько движущихся огней, как мне помнится. Но, по крайней мере, держалась я вполне пристойно, так что Доминик наверняка не заметил, сколько усилий я для этого прилагала. Еще я помню, что подарков была целая гора. Парфюмерные наборы (включая мыло и присыпки), корзины с фруктами, вязаный пуловер от Блоссом, который я по ее настоянию примерила. Надетый поверх платья, он выглядел особенно нелепо и доходил мне почти до колен. Такого количества подарков я никогда раньше не видела – прямо-таки умопомрачительное множество разнообразных свертков, кокетливо перевязанных лентами.

– Ты не волнуйся, мам, я помогу тебе их разворачивать, – сказала Эмили, и я с удовольствием ей это позволила, чуть не лишившись сознания от облегчения. Моя дочь всегда любила всякие празднества. И ей очень нравилась эта толпа разнообразных тетушек, шумно ею восхищавшихся; нравилось праздничное угощенье: сэндвичи, роллы с разнообразными колбасами, куриные крылышки и, самое главное, гигантский торт, похожий на клумбу с розовыми и желтыми цветами, «растущими» на двух слоях ноздреватого, хорошо поднявшегося теста, проложенного слоем цветной глазури. Цветы тоже были из глазури; у меня даже мысли не возникло о том, чтобы хоть один положить в рот: сразу же возникало ощущение, словно я кусаю фольгу.

– Какая очаровательная малышка, – сказала Блоссом поверх головы Эмили, занятой подарками. – Ты, наверно, была совсем юной, когда ее родила.

– О да, – кивнула я.

– В юном возрасте рождению детей никто по-настоящему не радуется. Это просто случается – вроде как некий сюрприз. Зато теперь, родив следующего, ты сможешь по-настоящему насладиться материнством.

К этому времени мне все-таки удалось снова сбагрить Майре малыша Тутти, но ненадолго: она тут же сунула ребенка Доминику со словами: Тебе тоже полезно немного попрактиковаться! Казалось, все вокруг наполнено некими ожиданиями; ожидания плавали в воздухе, точно сигарный дым. Сама того не заметив, я вступила в беседу с какой-то женщиной лет пятидесяти пяти; по-моему, это была одна из племянниц Сесила.

– Ты такая хорошенькая! – все восторгалась она. – Настоящая английская роза, как я это называю.

Поскольку вокруг нас были в основном весьма смуглые лица с явной примесью африканской крови, мне этот комментарий показался довольно бестактным. И я, извинившись и покинув Эмили на попечение этой пожилой племянницы Сесила, отправилась искать дамскую комнату. Она в «Шанкерз Армз» оказалась весьма старомодной – пол выложен коричневой плиткой, окна высокие, на стеклах «морозный» узор, подоконники мраморные. Там имелось три кабинки, и на двери одной красовалась табличка: НЕ РАБОТАЕТ.

Я постояла несколько минут перед зеркалом, слушая приглушенные звуки голосов, доносившихся из зала. Мне показалось, что выгляжу я не очень – довольно бледной и не слишком здоровой. Отыскав в сумочке помаду, я слегка подмазала губы.

И тут у меня за спиной что-то глухо ударило в закрытую дверцу кабинки. По спине у меня сразу, точно пауки, побежали мурашки.

Я резко обернулась и увидела, что из кабинки выходит Майра, оправляя длинное цветастое платье. Заметив мою растерянность, она почему-то страшно развеселилась.

– Извини, я такая неловкая, я, наверное, испугала тебя?

– Ничего страшного. Просто я сегодня что-то излишне нервничаю.

Она ласково обняла меня за плечи и улыбнулась:

– Как я тебя понимаю! Я ведь знаю, что наша шумная «банда» может порой кого угодно достать. Но Дом так мечтал устроить тебе настоящий праздник. Он говорил, что тебе никогда еще свой день рождения праздновать не доводилось.

Я молча кивнула.

– Это из-за твоего брата?

Я снова кивнула.

– Должно быть, это просто ужасно! – воскликнула она, и я знала, что она именно так и скажет. Именно эти слова говорит практически каждый. И ведь они совершенно не виноваты; ничего плохого они вовсе не подразумевают, скорее наоборот; и считают, что все слова употребили совершенно правильно. Я понимала, что Майра пытается проявить доброжелательность и сочувствие, и все же ее тепло было каким-то удаленным – таким кажется огонь в камине в чужой уютной гостиной, когда увидишь его через окно, стоя на темной холодной улице. – И как только ты смогла туда вернуться и преподавать там!.. Я просто представить себе не могу, что ты, должно быть, при этом каждый раз чувствуешь.

Я пожала плечами.

– Ничего особенного, – сказала я. – Все это случилось очень давно. А в последнее время мне очень помог Доминик. – Это я сказала только потому, что, как мне казалось, ей именно эти слова и хотелось услышать. Люди, способные сопереживать другим, обычно выражают свое сочувствие именно по той причине, что им самим хочется испытать облегчение. Ведь они, находясь рядом с человеком, испытывающим страдания, сами чувствуют себя не в своей тарелке.

– О, уж это точно! – Майра снова улыбнулась. – Доминик – самый лучший старший брат в мире! И он отлично понимает, как трудно тебе там приходится. Знаешь, он ведь эту школу просто ненавидит. Он когда-то так и не сумел там прижиться.

Я растерянно на нее посмотрела:

– Ты имеешь в виду школу «Король Генрих»?

– Неужели он тебе не рассказывал? Ну, типичный Доминик! Он ведь там целый год проучился. Только ничего из этого не вышло. Слишком уж там много снобов. И слишком много белых. Так что он потом снова в «Саннибэнк Парк» вернулся. И мы все тоже в эту школу ходили. Там было здорово. – Майра схватила мою руку и крепко ее стиснула. – Что-то я опять разболталась. Ты уж меня извини. Пора нам к гостям вернуться и праздничный торт разрезать.

Чувствуя легкое головокружение, я последовала за Майрой в переполненный народом зал, чувствуя себя еще более усталой и несчастной, чем раньше, да к тому же у меня в этой тесноте, похоже, начинался приступ клаустрофобии. Доминик учился в «Короле Генрихе»? Но почему, скажите на милость, он мне-то ни слова об этом не говорил? Ведь если он там учился, то наверняка должен был знать Конрада!

Диджей включил музыку, и кое-кто из гостей, расчистив себе местечко в дальнем конце зала, принялся танцевать. Доминик у стола разливал по пластиковым стаканчикам шампанское.

– А вот и она! – воскликнул он. – Внимание! – Он что-то сказал диджею, и музыка смолкла на середине такта. Доминик взял в руки микрофон, постучал по нему, и оттуда донеслось предупредительное бормотание обратной связи. – Я хочу, чтобы сейчас все меня послушали! – громко сказал он. – Вы знаете, по какому поводу мы сегодня здесь собрались. – Зал притих, слышались лишь шарканье ног, возбужденный шепот да отдельные призывные посвисты.

– Дом, похоже, намерен торжественную речь толкнуть, – шепотом сказала Майра, снова стискивая мою руку. Похоже, все родственники Доминика относились к числу людей с повышенной тактильностью. В отличие от меня самой; я не люблю, когда ко мне прикасаются; кроме того, я постоянно думала о том, какая у меня, должно быть, противно холодная и вялая лапка, которую Майра так горячо сжимает в своей руке, и совершенно не знала, что мне с этим делать. Мне казалось, что было бы грубо и некрасиво просто отнять у нее свою руку, и я решила оставить все как есть, притихнув, точно перепуганный птенец, и надеясь, что раньше или позже она сама меня выпустит. А Доминик действительно «толкал речь».

– Когда я познакомился с Ребеккой, – вещал он, – и узнал, что она ни разу не праздновала свой день рождения, ни разу не пила шампанское, ни разу не танцевала в свое удовольствие, я решил непременно привести ее к нам домой, к вам, потому что был уверен: вы точно ее полюбите. – Он помолчал, посмотрел на меня и улыбнулся. – Возможно, не так сильно, как ее люблю я, но погодите. Если ей дать время, она всех вас просто влюбит в себя.

Я вдруг почувствовала, что куда-то двигаюсь – оказалось, что это Майра мягко направляет меня в сторону микрофона и праздничного торта. Наверное, подумала я, именно ей велели помочь мне проявить необходимое сотрудничество, поскольку по возрасту она ко мне ближе всех и, похоже, больше всех мне понравилась.

А Доминик продолжал:

– С тех пор Ребекка и Эмили стали неотъемлемой частью моей жизни. Нам уже многое довелось пережить вместе. И хотя прошло еще не очень много времени, я уже понимаю, что не могу жить без тебя, Бекс, без вас обеих, а потому хочу спросить тебя прямо сейчас… – Он улыбнулся и протянул мне руку: – Скажи, Ребекка, согласна ли ты стать моей женой? Согласна ли ты стать миссис Бакфаст?

Глава пятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 9 июля 1989 года

Я часто задумываюсь: а что бы я ответила ему, если б мы были одни? И точно так же мне порой хочется узнать, какое чувство Золушка, Галатея или та нищенка, в которую влюбился король Кофетуа[57], на самом деле питали к тем мужчинам, которые их спасли. Бросились, обливаясь слезами благодарности, на грудь своему спасителю и возлюбленному? Или же сразу признали, что по долгам нужно платить? Когда живешь так, как жили мы с Эмили, когда изо дня в день питаешься лапшой по десять центов пакетик и распродаваемыми со скидкой овощами с рынка, когда приходится высчитывать каждый пенни, покупая своему ребенку «новую» куртку в благотворительном магазине и зная, что пятьдесят пенсов ты каждый день обязана бросить в газовый счетчик, можно ли отказаться от предложения всегда вкусно есть, мягко спать и быть спокойным за будущее, как свое собственное, так и твоего ребенка? Для таких, как мы, единственная привилегия – это согласие. А Доминик, человек очень хороший и добрый, даже не догадывался, чего мне стоило всем улыбаться, держа его за руку, и позировать дядюшке Бобсу, который затем принялся фотографировать нас со всеми по очереди – с Майрой, с другими сестрами Дома, с его родителями, с тетушкой Фи, с малышом Тути, с Нормой, с Гренни О… Господи, да со всей этой «бандой», как называл свою родню Доминик.

Полагаю все же, что со своей ролью я справилась вполне приемлемо. Актерство у меня всегда неплохо получалось. И все же, пока длилось это бесконечное празднование – разрезая гигантский торт (который Эстелла испекла собственноручно), выслушивая бесконечные тосты, обнимаясь и целуясь с какими-то едва знакомыми людьми, танцуя с Домиником медленный танец и целуясь с ним тем долгим поцелуем, который был, естественно, запечатлен камерой дядюшки Бобса, а мне показался поцелуем сразу тысячи людей, – я постоянно чувствовала внутри себя некую пустоту и казалась себе похожей на высушенную тыкву-горлянку, в которой еще погромыхивает несколько оставшихся сухих семян. И, подобно этим сухим семенам, в голове моей перекатывались одни и те же мысли:

Значит, Доминик тоже учился в школе «Король Генрих».

Почему же он никогда мне об этом не рассказывал?

Мог ли он знать Конрада?

А может, они даже друзьями были?

Я все-таки ухитрилась выдержать это испытание и ни разу не позволила маске счастливой невесты соскользнуть с лица. Если бы вы, Рой, впервые увидели снимки, сделанные в тот день, вам наверняка показалось бы, что я пребываю в полном восторге и отлично провожу время. К счастью, я тогда была девицей довольно фотогеничной, так что снимков, которые мне не льстили бы, практически нет. Вот я в объятьях Доминика и смеюсь во весь рот; вот я с Майрой и ее сестрами, и все мы просто умираем от смеха; а это я с Тутти на руках, вся такая нежная, словно Богоматерь; а здесь я с бокалом шампанского в руке, и на мне свитер, связанный Блоссом, в котором я похожа на четырнадцатилетнюю девчонку, напялившую бабушкину кофту. А это рядом со мной Гренни О, и личико у нее – сплошные старческие морщины, словно собранные в горсть. И снова я с Домиником: ну, прямо настоящая невеста, светящаяся от счастья!

Дядюшка Бобс собрал все фотографии, сделанные в тот день, в специальный альбом. У меня он и до сих пор где-то хранится, хотя я редко его достаю. После смерти Доминика мы с Эмили выехали из дома на Эйприл-стрит, и «банда», похоже, решила отпустить меня на волю. Очень похоже, что именно Доминик был единственной рабочей частью механизма, поддерживавшего единство этого большого семейства; без него общий круг распался, и каждая отдельная ячейка замкнулась в собственном, отдельном кружке своего горя. В этом была, конечно, и моя вина: я ведь так и не сумела оправдать их ожиданий. По-моему, они всегда считали меня чересчур холодной. Но какие бы чувства я ни испытывала, когда умер мой муж, я ни с кем ими не делилась; мои чувства так и остались при мне, никому не известные и никем не разгаданные. Но мне приятно думать, Рой, что вы бы меня поняли. И, возможно, даже посочувствовали бы мне.

«За будущую миссис Бакфаст!» – этот тост звучал особенно часто и особенно громко. В итоге, расхрабрившись после выпитого шампанского, я осмелилась высказать предположение, что, возможно, сохраню свою девичью фамилию. После чего лицо Доминика стало просто неузнаваемым, и это выражение не менялось до тех пор, пока Виктория не рассмеялась, не толкнула шутливо меня в плечо и не сказала брату: «Тупица! Разве ты не видишь, что она шутит?»

И я, разумеется, тут же ей подыграла, вернувшись к прежней роли счастливой невесты, и продолжала «веселиться» вместе со всеми. Нет, никаких особых чувств к своей девичьей фамилии я не питала. Мне, наверное, стало бы даже проще жить, если б я ее сменила. По крайней мере, меня перестали бы называть Асда Прайс – хотя и у фамилии Бакфаст явно имелись определенные недостатки, – да и Конрад стал бы еще на один шаг дальше от меня. Но Прайс – это моя собственная фамилия, думала я. Она идентифицирует меня как личность. С чем же я без нее останусь?

Домой в тот вечер мы добрались лишь к десяти часам, хотя могли бы и позже, ибо веселье все еще продолжалось, и законный повод для извинений и ухода мне дало лишь то, что Эмили утром нужно было в школу. Мы притащили с собой целую кучу подарков, многие так и остались нераспакованными. Пока Доминик укладывал Эмили спать, я приняла душ, приготовила чай с ромашкой и устроилась у камина в своей старой пижаме. Только теперь, прихлебывая чай, я начала потихоньку стряхивать с себя напряжение, и тут вниз спустился Доминик, чрезвычайно энергичный и торжествующий. Несмотря на изрядное количество выпитого шампанского, он был на удивление бодр и с энтузиазмом воскликнул:

– Какой потрясающий праздник у нас получился! Я же говорил, что тебе будет весело. – Он заглянул в ящик под телевизором, где хранил мешочек с «травкой». – Может, и ты хочешь? Я, пожалуй, одну выкурю, могу и тебе свернуть.

Я улыбнулась и покачала головой.

А Доминик закурил самокрутку с марихуаной, продолжая так возбужденно болтать и смеяться, что меня это даже несколько встревожило.

– Ты всем так понравилась, Бекс! И маме, и сестрам, и всем-всем. И мне было так приятно видеть тебя вместе со всей моей «бандой»! А ведь я им говорил: дайте шанс моей Бекс, и она всем покажет, какая она на самом деле. И ты показала! И они тебя полюбили! Это было так здорово! Даже Виктория сказала, что ты милая, а нашей Виктории угодить трудно. А маме ты особенно понравилась с малышом на руках; она сказала, что так ты выглядишь настоящей матерью…

– Вообще-то, Дом, мне и раньше доводилось держать на руках младенца, – мягко напомнила я.

– Да, но ведь тогда было совсем другое дело, – сказал он, с наслаждением затягиваясь. Интересно, подумала я, чем это маленькая Эмили так уж отличалась от других младенцев? Впрочем, мне и раньше доводилось видеть Доминика в таком состоянии, и я знала, что меня он сейчас толком не слушает. – Зато теперь, когда мы с тобой поженимся… – Он вдруг умолк и понюхал содержимое чайника, стоявшего на столике рядом со мной. – Это еще что такое?

– Ромашковый чай, – сказала я.

Он рассмеялся.

– Ну и хитрюга ты, Бекс! Надо же, фланелевая пижама и ромашковый чай. Словно мы с тобой старая супружеская пара! – Он снова засмеялся – он в тот вечер, похоже, все, что бы я ни сделала, находил на редкость хитроумным. Я понимала, что он пьян и немного на взводе, но после того, что сказала мне Майра, этот его развеселый смех вызывал у меня желание завопить, заорать во все горло. Стараясь взять себя в руки, я маленькими глоточками пила свой чай и даже глаза на минутку прикрыла, а Доминик все продолжал трещать без умолку. Он был на десять лет меня старше, но иногда, особенно в подпитии или просто в хорошем настроении, мог болтать прямо как девчонка-подросток. Я догадывалась, в чем причина его возбужденного состояния: он отнюдь не был уверен в успехе затеянного им празднества; не был уверен, примет ли меня его «банда»; не был уверен даже в том, соглашусь ли я принять его предложение. Наверное, эта его неуверенность должна была бы казаться мне трогательной, однако то, что он скрыл от меня свою учебу в «Короле Генрихе», заслонило все остальное – как если бы я, разрезая именинный торт, в его сердцевине наткнулась на здоровенный кусок льда.

– Майра говорила, что вы с ней славно поболтали, – донесся до меня голос Доминика. – И что же это вы такое обсуждали?

– Да так, ничего особенного. Обычный девичий треп.

– Майра классная. Я так и знал, что вы с ней поладите. Она обо мне что-нибудь говорила?

Я кивнула. Ну вот, теперь самое время начать этот разговор, думала я, но нужных слов не находила.

– Она рассказывала мне о школе «Саннибэнк Парк», – сказала я наконец. – И о том, каким счастливым ты был, когда там учился.

На лице Доминика было написано откровенное удивление.

– Она так сказала? Ну, в общем, там действительно было отлично, – сказал он. – И цена за обучение приемлемая по принципу «все включено», и подход к ученикам индивидуальный, и, безусловно, отличная кафедра искусств. – Он с улыбкой посмотрел на меня. – Тебе сразу станет гораздо легче, когда ты разделаешься с этим «Королем Генрихом» и вернешься туда.

– А тебе самому тоже стало гораздо легче, когда ты туда вернулся?

Он явно растерялся:

– Что ты имеешь в виду? Я в «Короле Генрихе» никогда не преподавал.

– Я имею в виду то время, когда ты там учился, – сказала я и заметила, как он сразу весь подобрался.

– Кто тебе об этом сказал?

– Майра. Она сказала, что ты там целый год проучился, тщетно пытаясь приспособиться, но потом все же решил, что ненавидишь эту школу, и ушел. Как же так вышло, что ты мне никогда об этом не рассказывал?

Доминик снова так сильно затянулся, что самокрутка, вспыхнув, чуть не обожгла ему пальцы. «Черт побери!» Он бросил окурок и растер его о плитки камина. Его солнечное, приподнятое настроение как ветром сдуло; теперь он выглядел замкнутым и до крайности встревоженным. С ним такое и раньше случалось, если он перебарщивал с дозой, хотя вообще-то он редко выходил за рамки умеренности.

– Ну, никакой год я там не учился, – наконец заговорил он. – Я сумел продержаться всего пару триместров. Майра этого просто не помнит, она ведь тогда совсем маленькой была.

– А почему ты ушел? Что случилось?

Он пожал плечами:

– Да ничего особенного не случилось. Просто мама вбила себе в голову, что я одаренный – то есть слишком одаренный для «Саннибэнк Парк», – и заставила меня туда поступить. Я сдал вступительные экзамены, английский и математику, и меня приняли в третий класс. Считалось еще, что я немного знаю латынь, но на самом деле я ни одного гребаного латинского слова не знал. Впрочем, я все равно почти сразу стал первым в классе по математике, а к осени – четвертым по английскому, так что сумел получить стипендию при том условии, что как можно быстрее подгоню эту чертову латынь, которую они до меня уже целых два года учили. – Он принялся сворачивать еще одну сигарету с марихуаной. Интересно, сколько их он уже выкурил за сегодняшний день? – подумала я. – В общем, это был далеко не самый лучший год моей жизни. Именно поэтому я никогда о нем и не упоминаю.

– Но если ты учился в том же классе, что и Конрад…

– Я с ним даже знаком не был, – сказал Доминик. – Неужели ты думаешь, что я бы тебе сразу не рассказал, если б знал его? Конрад состоял не в моем Доме, да и на занятиях мы с ним никогда не пересекались. И потом, когда он исчез, я уже снова учился в «Саннибэнк Парк», где чувствовал себя на своем месте.

– А как тебе в «Короле» пришлось?

– А как ты думаешь? Там надо мной постоянно смеялись. Смеялись буквально надо всем: над моим акцентом, над моими башмаками, над моей школьной сумкой. Мне всегда приходилось сидеть на задней парте – даже на гребаных уроках английского и математики, хотя по этим предметам я был лучше всех. Кроме меня там учились еще только двое чернокожих ребят, но они оба были сыновьями нигерийского дипломата. И тут появился я. Мальчик, который получает стипендию и носит школьную форму, купленную в секонд-хэнде. Мысль о том, что я и в самом деле умный, им даже в голову не приходила. Гребаные «генриетты»! – Он прищурился – то ли от дыма, то ли от горьких воспоминаний. – Отличный ты способ нашла, чтобы мне настроение испоганить, Бекс. Что ж, спасибо тебе большое!

– Извини, – сказала я. – Но мне нужно было это выяснить.

– Ну что, выяснила? Теперь понимаешь, каково мне каждый день видеть, как ты таскаешься в эту чертову школу? Каково мне слушать рассказы о твоих замечательных мальчиках? – Он произносил все это с таким отвращением, что я совсем ушла в себя и чувствовала, что еще немного, и я начну извиняться. Впрочем, мне удалось вовремя себя остановить. Доминик всегда умел вызвать у меня чувство вины – и не только вины, но еще и растерянности, как у ребенка, совершившего проступок, но толком не понимающего, в чем именно этот проступок заключается. И мне вдруг стало ясно, что и Конрад, собственно, заставлял меня испытывать примерно те же чувства.

Я допила свой чай и встала.

– Куда это ты? – удивился Доминик.

– Я устала, пойду лягу, – сказала я.

– Но ведь ты даже подарки свои не рассмотрела, – упрекнул он меня, и я почувствовала, что настроение у него снова резко переменилось. – Не можешь же ты лечь спать, даже не посмотрев, что тебе подарили на день рождения!

Он, должно быть, заметил, какое у меня стало лицо, потому что моментально вскочил, обнял меня и сказал:

– Ну, извини, я веду себя как последний осел! Не сердись. Давай быстренько все посмотрим.

Вот таким он был, Доминик. Дурное настроение у него никогда особенно не затягивалось. Найдет на него – как облако на солнце в летний день, – а вскоре он уже опять прежний. Я так не могу: моя нервная система всегда настроена на тревогу, я знаю, что даже после самого маленького неприятного эпизода мне долгое время не удастся уснуть. Вдруг где-то внутри стен послышалось грозное ворчание водопроводных труб, и я подумала: наверное, это Эмили встала, чтобы напиться воды. И тем не менее по спине у меня от страха тут же поползли мурашки; мне казалось, там, внутри, кто-то шумно ворочается во сне; кто-то такой, кого ни в коем случае тревожить нельзя. Не буди лихо, пока оно тихо…

– Ну, пойдем, Бекс! – продолжал уговаривать меня Доминик. – Не позволяй какой-то ерунде испортить тебе праздник.

И, конечно же, я пошла с ним. И как хорошая девочка, наклеив на лицо сладкую улыбку, принялась разбирать подарки, хотя на душе у меня кошки скребли, а сердце было словно колючей проволокой опутано. Так что подарков этих я совершенно не помню, зато почему-то помню, во что они были завернуты: подарок от Виктории в дорогую, сделанную вручную бумагу; подарок от Эстеллы – в бумагу с пляшущими мышками; а от Майры – с радугами и звездами. От Доминика была маленькая коробочка, перевязанная серебряной ленточкой, а в ней – вычурное кольцо из червонного золота с крошечным бриллиантом, почему-то похожим на злобно прищуренный глаз.

– Это кольцо моей прабабки, – с гордостью пояснил Доминик. – Как оно тебе?

Что я могла ему ответить? Разве у меня был выбор? В очередной раз мое согласие было предопределено. На самом деле кольцо показалось мне весьма старомодным и вычурным, а бриллиант, как и многие старые камни, изрядно потускнел и выглядел каким-то необработанным.

– Красивое, – только и сказала я.

– Надень-ка.

У меня были тонкие пальцы, но, видно, не настолько тонкие, как у давно умершей прабабки Доминика: кольцо было мне явно маловато, но я все же ухитрилась протолкнуть сквозь него сустав пальца.

Доминик поцеловал меня и одобрил:

– Просто идеально! – Он начал было собирать с пола разбросанную упаковочную бумагу, но вдруг что-то еще вспомнил и сказал: – Ой, погоди, мы с тобой еще один подарок развернуть забыли! – Из груды оберток он извлек еще один небольшой сверток, весьма неаккуратно завернутый в бумагу со старомодным рисунком в виде котят на розовом фоне.

И на мгновение мне показалось, что мое горло стиснула чья-то маленькая холодная рука. Я узнала эту обертку. Я столько раз видела и этот сверток, и поздравительное послание в конверте, теперь пожелтевшем от времени, на гардеробе в спальне моих родителей.

– «От Эмили»? – прочел Доминик нацарапанные на конверте слова и лукаво на меня посмотрел.

– Это одна моя старая подруга, – сказала я, держа в руках поздравительную открытку.

– А она была сегодня на нашем празднике?

Я покачала головой:

– Нет. Должно быть, этот сверток оставил кто-то другой.

– Ну, так разверни его скорей, – поторопил меня Доминик. – Ну что ты, Бекс! Давай я тебе помогу. – Воспротивиться я не успела: он моментально разорвал оберточную бумагу, и внутри оказался альбом в твердом розовом переплете, на котором так и было написано золотыми буквами: Мой альбом. Поздравление на открытке – котята, играющие с веревочкой, – было написано той же старательной детской рукой, что и слова «Беки с любовью от Эмили» на подарке.

Я открыла альбом на первой странице. Бумага была плотная, почти как картон, и на ней были напечатаны рамки для фотографий и памятных надписей. Альбом был разбит на разделы, названия которых были выдавлены в толстой бумаге такими же золотыми буквами, как на обложке. «Мои каникулы»; «Мой домашний любимец»; «Моя школа»; «Мои лучшие друзья». В последнем разделе имелась моя фотография – на ней мне около пяти лет. Рядом были довольно неумело пририсованы две маленькие девочки, рыженькая и светловолосая.

– Какая же ты была хорошенькая! – восхитился Доминик, заглядывая мне через плечо. – А локоны какие чудесные!

Я тут же захлопнула альбом. Как же он сюда попал? Значит, кто-то принес его на праздник тайком? Но кто? Мои родители? Я даже представить себе не могла, чтобы кто-то из них мог отправиться в такую даль и добраться до «Шанкерз Армз». Мать вообще крайне редко выходила из дома, да и отец нечасто; максимум – до ближайшего магазина на углу. И все же это, несомненно, был тот самый подарок, который любимая подруга моего детства преподнесла мне на мой пятый день рождения, и с тех пор он восемнадцать лет пролежал на гардеробе в родительской спальне, ожидая возвращения моего брата. Что же это могло означать? И почему этот подарок был мне передан именно сегодня?

Я снова вспомнила то письмо «от Конрада», которое показывал мне отец. Невозможно, чтобы оно было настоящим, и все же мои родители были, похоже, абсолютно уверены, что Конрад непременно придет домой в свой день рождения. Мне даже захотелось позвонить родителям и спросить, заходил ли к ним кто-нибудь, но, подумав, я решила, что звонить, пожалуй, уже слишком поздно, они наверняка легли спать. Отложив розовый альбом в сторону, я попыталась переключить свои мысли на будущее, однако прошлое оказалось сильнее; оно несло меня, как несет щепку мощное течение реки, так что, хоть я и сумела до конца отыграть свою роль в отношении Доминика, спать мне в ту ночь почти не довелось. А когда я все же ненадолго задремывала, мне мерещилось одно и то же: я стою посреди старого железнодорожного туннеля, и один из моих пальцев зажат тяжелым рельсом, а из темноты на меня со скоростью курьерского поезда надвигается Конрад, выросший до размеров великана.

Проснувшись, я обнаружила, что палец у меня и впрямь болит и за ночь сильно опух. Видимо, обручальное кольцо Доминика, которое я вчера вечером с таким трудом надела, настолько впилось в отекший палец, что снять его оказалось совершенно невозможно. Я попыталась прибегнуть к испытанному средству – хорошенько намылила палец, – но и это, увы, не помогло; я уже почти рыдала, когда через полчаса меня нашел Доминик и увидел, что рука моя погружена в ведерко со льдом в надежде несколько снять отек. Он тут же, не обращая внимания на мои протесты, повез меня прямиком в отделение неотложной помощи, где веселая медсестра моментально перекусила проклятое кольцо с помощью специального инструмента. Доминик был явно расстроен случившимся, но тщательно это скрывал и все твердил, что мне совершенно не в чем себя винить, а кольцо запросто можно расширить. Казалось, он сам себя старается в этом убедить.

– Кольцо починить можно, а я бы себе никогда не простил, если б ты палец по-настоящему повредила, – сказал он.

– Какого же хорошего человека ты себе в мужья заполучила, дорогая! – шепнула веселая медсестра, провожая меня из кабинета. – Ты за него держись. Он совершенно точно из тех, за кого стоит держаться.

Глава шестая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 24 сентября 2006 года

Как быстро и как медленно проходит здесь время! Минуты, кажется, еле-еле текут, а вот дни исчезают мгновенно, точно кусочки подтаявшего мороженого. Мой доктор в очередной раз сменил мне лекарства и намерен оставить меня в больнице еще по крайней мере на неделю, пока ему не станет ясно, что послужило причиной того внезапного приступа. Я понял, что сегодня воскресенье, из-за невероятного наплыва посетителей. Приходят родственники, некоторые с воздушными шариками и детьми. У детей выражение лица торжественно-постное, их явно манит тот солнечный мир, что остался снаружи, за больничными окнами.

Моя палата небольшая, всего шесть коек, отделенных друг от друга скромными занавесками. Когда сиделка задергивает занавеску, это все же дает ощущение некоего личного пространства. С другой стороны, задернутая занавеска словно магнитом притягивает любопытствующих.

Кто это там? – перешептываются они. Он что, вот-вот умрет?

Слава богу, лежу я возле окна, которое сестра на весь день оставляет распахнутым настежь. Снаружи еще веет теплым ветерком, но листва на деревьях уже начинает менять цвет и понемногу опадать, не обращая внимания на чудесную погоду. До меня вдруг доносятся громкие голоса: возле нашей палаты в коридоре явно произошла маленькая стычка. Я отчетливо различаю чьи-то молодые голоса и голос медсестры-ирландки; те и другие явно говорят на повышенных тонах.

Вам сюда нельзя. Уходите!

Но мы хотим его повидать!

Посещения разрешены только членам семьи.

А у него нет никакой семьи! Ну, разрешите нам войти, хотя бы на минутку! Обещаю, мы будем вести себя очень тихо…

Нечего вам тут делать. К нему каждый день дочь приходит. А вы уходите. Уходите, уходите, у меня еще работы полно!

Наша «госпожа директор» наверняка придет вечером, попозже, когда всякие родственники уже разойдутся: все-таки воскресный вечер для семьи священен, а вот полуднем можно и пожертвовать, навещая больного. Ла Бакфаст ни разу не изменила своему долгу – то есть мне, – неужели у нее нет семьи? Я знаю, что у нее есть дочь. А больше что, совсем никого? Ведь она еще молодая и весьма привлекательная женщина – конечно же, у нее должен кто-то быть. Однако она никогда о своей личной жизни не упоминает. Интересно, что случилось с ее мужем, отчего он умер? А еще мне хотелось бы знать: она все-таки по-настоящему тогда вышла за него замуж? Ведь все, что она мне рассказала, свидетельствует о том, что они никоим образом друг другу не подходили.

Только непрактичной Ребекку Бакфаст никак не назовешь. Ей как-то удалось почти достигнуть вершины нашего патриархального общества, оставив позади сбитых с толку мужчин, встреченных на пути. Доминик Бакфаст, Джонни Харрингтон, Филип Синклер, Эрик Скунс. А от меня-то она чего ожидает? Как я-то могу послужить осуществлению ее целей? Я не настолько тщеславен, чтобы поверить, что она приходит ко мне исключительно ради меня самого, но все же, видимо, достаточно тщеславен, ибо мне кажется, что мое общество она все-таки ценит.

Кто-то тихонько стучится в окно. Такой пугливый стук, больше похожий на царапанье, вслед за которым раздается свистящий шепот, почти не слышный за гудением голосов: в палате и впрямь слишком много посетителей.

– Сэр!

Я чуть приподнялся и увидел над подоконником знакомую физиономию, за которой маячили еще несколько. Мальчишки опасливо скрючились под стеной, как это делают все дети, считая, что при этом становятся невидимыми. Итак, мои «Броди Бойз» – включая Бен Уайлд – явились сюда en masse (как говорят французы), дабы со мной повидаться. Меня вдруг охватило некое сентиментальное чувство, даже глаза мои увлажнились, и я, призвав на помощь свой самый скрипучий голос, постарался взять себя в руки и грозно спросил:

– Никак это мистер Аллен-Джонс? Похоже, это именно вы крадетесь под больничным окном?

Аллен-Джонс снова сунул голову в узкую щель между подоконником и подъемной рамой и сообщил с возмущением:

– Сэр, эта сиделка ни за что не желает пустить нас в палату!

– Ничего не поделаешь – правила есть правила, – сказал я. – Вещь, конечно, весьма надоедливая, согласен, – сказал я, – но, как известно, Auctoritas non veritas facit legem[58].

Я расправил свой древний халат и придвинулся чуть ближе к окну.

– Чему я обязан таким удовольствием? – спросил я, по-прежнему стараясь на всякий случай говорить потише. – Вы, похоже, привели с собой половину старшеклассников.

Над подоконником возникла еще одна пара глаз, внимательно на меня глядевших; прямо на глаза свисала знакомая прядь волос цвета имбиря. Это, разумеется, был Сатклифф, тоже, похоже, убежденный, что там, под стеной, он никому не виден.

– Мы просто хотели вас проведать, посмотреть, как вы себя чувствуете, – сказал Сатклифф. – Никто нам ничего не рассказывает. Бен пытался поговорить с миссис Бакфаст, но она ему сказала, что пока ничего нового нет.

Ему? Снова эти сомнительные местоимения! Однако сама Бен находит правильное употребление местоимений весьма важным. Он сам рассказал нам, кто он такой, сэр. А когда человек тебе рассказывает, кто он на самом деле такой…

Бен, разумеется, тут же вступила:

– Мы пытались ее расспрашивать… ну, сами знаете о чем. И госпожа директор сказала, что этим уже и без нас занимаются.

– Но в газетах никакой информации не было. Совсем никакой, – сказал МакНайр. – А теперь там уже и строительство снова началось. И нам по-прежнему никто ничего не говорит.

– Значит, строительство возобновилось?

– Ну да. К Дому Гундерсона пригнали целую кучу техники. И материалов новых тоже понавезли.

– Вот как? – Это действительно оказалось для меня новостью. Интересно, подумал я, почему же Ла Бакфаст мне об этом ни слова не сказала? Я хотел еще что-то у них спросить, но тут Аллен-Джонс быстро пригнул голову и исчез под подоконником – видимо, в палату заглянула медсестра, совершая обход.

Чуть погодя из-под подоконника донесся шепот:

– Придется уходить. Извините, сэр. – И в щель под рамой просунулась рука, сжимавшая нечто завернутое в пластик. – Мы тут вам подарочек принесли, сэр. – Аллен-Джонс положил сверток на подоконник, и я услышал шорох, а затем топот ног, быстро стихающий вдали. Затем я осторожно развернул полиэтиленовый пакет…

И в нем оказалась упаковка лакричных леденцов-ассорти.

Глава седьмая

24 сентября 2006 года

Когда я вошла в палату, Стрейтли сидел в кровати и поедал разноцветные лакричные леденцы. Выглядел он значительно лучше, чем вчера, а на меня посмотрел как-то странно – оценивающе. Это заставило меня слегка насторожиться. Интересно, кто принес ему конфеты? Сиделка говорит, что никаких посетителей у него не было. И все же у меня такое ощущение, что я еще плоховато владею данной аудиторией, хоть и состоит она из одного-единственного человека, ибо человек этот, как оказалось, не настолько мною пленен – и вообще не настолько пассивен, – как еще неделю назад.

– Вы получили какой-нибудь ответ от городских властей? – с места в карьер начал он, прежде чем я успела хотя бы сесть.

Я покачала головой.

– Ну что вы, подобные вопросы так быстро не решаются. Как нам сообщили, там могут возникнуть и другие факторы, на которые мы даже внимания не обратили.

Стрейтли выбрал желтый кокосовый леденец, потом протянул пакет мне и сказал:

– Один мой друг уверял меня, что характер человека можно определить по тому, какой леденец он выберет. Вы прямолинейны, как эта палочка лакрицы? Или вы более сложный «сэндвич»? А может, вы карамель с вареньем? Вы одноцветная или ярко окрашенная? Упрямая или мягкосердечная?

Я улыбнулась:

– Вряд ли я чувствовала бы себя спокойно, до такой степени обнажив собственную душу.

Его глаза блеснули.

– Что ж, весьма мудро, – сказал он. – Однако вы и так уже довольно много о себе рассказали, хоть и делали это весьма избирательно. Скажите, госпожа директор, зачем вы вообще сюда приходите? Уж никак не ради моего общества. Конечно же, дома у вас кто-то есть – друг, компаньон. Или, может, ваша дочь?

Я покачала головой:

– Как и вы, Рой, я очень ценю свое личное пространство. И мне действительно приятно провести время в вашем обществе. Вы напоминаете мне о том, какой долгий путь проделал «Сент-Освальдз», и о том, что я здесь унаследовала.

Выражение лица Стрейтли стало насмешливым.

– Я совсем не уверен, что это комплимент. И если император Август гордился тем, что нашел Рим городом из кирпичей, а оставил городом из мрамора, то я, пожалуй, больше люблю старые кирпичи «Сент-Освальдз» и не вижу причины что-то перестраивать.

– Опять желаете со мной спорить? – с улыбкой спросила я. – Согласитесь, Рой, у вас-то самого никогда не возникало особых проблем с местными властями и с необходимостью сказать им правду.

Он тоже улыбнулся:

– Вы уверены, что не хотите выбрать ни одной конфетки?

Честно говоря, я как раз думала, не взять ли мне кокосовый «ролл», снаружи розовый и сладкий, но внутри скрывающий темную кисленькую начинку.

– Пожалуй, все-таки нет. Спасибо. Но мне казалось, что вам, может быть, интересно было бы дослушать мою историю.

Он кивнул и заметил:

– В вашей истории слишком много неподвязанных концов. Вы думаете, у нас еще есть время?

– А жизнь никогда и не вносит ясность во все. Возможно, вы хотели бы поговорить со мной об Эрике Скунсе? Мне кажется, вам, должно быть, сильно его не хватает.

Он взял еще конфетку – на этот раз розово-коричневый «сэндвич» – и сказал:

– За шестьдесят с лишним лет я, конечно, более-менее к нему привык. Но вполне способен понять, почему вам он показался человеком не слишком приятным.

Ох, Стрейтли. Если бы вы знали! Мне всегда так хотелось рассказать вам об этом; хотя, возможно, несколько позже. На самом деле – несмотря на все мои заверения, несмотря на то, что вы моим заверениям поверили, – моя история еще весьма далека от завершения. Может быть, я все-таки расскажу ее вам целиком, хотя, пожалуй, делать этого и не стоило бы. Однако мне отчего-то хотелось бы надеяться – именно потому, что я рассказываю эту историю впервые, именно таким образом и именно вам, Рой, – что вы воспримете мою исповедь как некий знак уважения. Даже мой лечащий врач не знает всей правды обо мне. Невозможно ведь просто взять и признаться в убийстве. Даже лечащий врач обязан поступить согласно букве закона, получив подобные сведения. Но только не вы, Рой. Мне всегда казалось, что мы с вами – особенно если правильно заложить фундамент – могли бы оказаться по одну сторону фронта. Мы оба хотим для Сент-Освальдз самого лучшего, даже если наши взгляды порой и не совсем совпадают. Скунс никогда таким не был. Скунс никогда никого не любил, кроме себя самого и своих мелких, вполне предсказуемых амбиций.

Однако вы попали мне в болевую точку, Рой, упомянув об Эмили. Хотелось бы знать, вы нарочно это сделали? И, да, я действительно очень ценю свое личное пространство, но дело далеко не только в этом. Сомневаюсь, правда, что когда-нибудь расскажу вам об этом все. Сейчас я получаю от нее весточки примерно два раза в год – в основном когда ей нужны деньги. Я иногда пытаюсь понять, что же я сделала не так; может, в те далекие времена я невольно обнажила перед ней, еще совсем маленькой, свою душу? И что в нашей жизни могло пойти совсем по-другому, если бы я оказалась способна стать Доминику Бакфасту настоящей женой? Девочкам дают прочесть историю о Синей Бороде в качестве некоего предостережения. Не задавай лишних вопросов, малышка, не то можешь нечаянно разбудить этого монстра. Но, согласно моему опыту, отрубленные головы – это наименее вероятное из того, что женщина может найти в тайной комнате своего мужа. Все эти тайные комнаты не только не способны обнажить суть самих чудовищ, но и зачастую являются всего лишь хранилищем жалкого набора слабостей, лжи и обманов. Доминик тоже был таким; он был настолько не уверен в себе, что для него оказалась невыносимой даже мысль о том, что я могу сохранить свою девичью фамилию. А я, прекрасно все это понимая, по-прежнему старалась его умилостивить, успокоить, помочь ему сохранить его сокровенную тайну. У меня нет оправданий; но я была тогда еще очень молода. И, разумеется, очень нуждалась в деньгах.

Глава восьмая

10 июля 1989 года

Неприятный инцидент с прабабкиным обручальным кольцом привел к тому, что на работу я опоздала. Я появилась лишь к середине большой перемены, вызвав весьма заметное неодобрение со стороны Скунса, который проверял тетради, сидя у открытого окна, и едва ответил на мое приветствие – коротким кивком и презрительным взглядом.

Я попыталась объяснить, что со мной случилось, но Скунс в своей обычной грубоватой манере заявил:

– Знаете, кое у кого есть занятия и поважнее пустой болтовни, – и снова уткнулся в свои тетради.

– Да не обращайте вы на него внимания! – чуть погодя, уже в учительской, сказала мне Керри. Она курила, уютно устроившись в кресле прямо под написанным от руки требованием ни в коем случае не курить в учительской. – А что, собственно, с вами случилось? Вы нормально себя чувствуете?

На палец мне наложили повязку, выглядевшую довольно устрашающе, но на самом деле там, по-моему, уже почти все прошло. Я рассказала Керри историю с прабабушкиным обручальным кольцом, и она радостно воскликнула:

– Так вы обручились? Поздравляю!

– Доминик – хороший человек.

Керри приподняла бровь.

– А вот это звучит как-то совсем не радостно. Надеюсь, моя дорогая, вы выходите замуж не потому, что уже начали «пухнуть»?

Я рассмеялась:

– Абсолютно ничего похожего. По-моему, мне просто нужно немного времени. Я должна как-то к этому привыкнуть. – И я рассказала о празднестве, устроенном Домиником в мою честь, и о том, как он, явно желая сделать мне сюрприз, прямо во время празднества сделал мне предложение, а потом вся его родня принялась недвусмысленно намекать, что хорошо бы нам поскорее завести общего ребенка. Я и сама удивилась, что рассказываю о вчерашних событиях со смехом, хотя тогда мне было совсем не весело. Это, конечно, сказывалось влияние Керри: никакое депрессивное настроение не могло устоять под натиском ее циничного юмора.

– Нет, я все-таки, наверно, неблагодарная, – горестно призналась я. – В мою честь был устроен настоящий праздник, я получила предложение руки и сердца, мне подарили старинное фамильное кольцо, и что в итоге? Мое тело во время сна все это отвергло! – Я помахала забинтованным пальцем. – Возможно, подсознание подсказывает мне, что все так или иначе закончится слезами. – Мне хотелось сказать это весело, легко, но голос мой почему-то прозвучал подозрительно монотонно. – Меня все время преследуют всякие задние мысли, – сказала я, хотя до этого момента об этом даже не подозревала.

Керри удивленно приподняла бровь:

– А он знает?

Я покачала головой:

– Это моя вина. Если б только мне хватило времени подумать…

Керри строго на меня глянула и сказала:

– Но ведь именно так они всегда это и проделывают. Ох уж эти мне мужчины! Ох уж эта мне романтика! Вечно они из этого целое представление устраивают, стараясь не дать тебе возможности ответить так, как ты ответила бы, будь вы наедине. Ох уж эта мне любовь к публичному предложению руки и сердца в присутствии всех родственников и друзей! Позвольте, я попытаюсь угадать, сколько раз его сестры назвали происходящее таким романтичным.

Я не выдержала и рассмеялась.

– Много, – сказала я.

– Романтика! Именно она всегда служит им оправданием, – сказала Керри и пересела ко мне поближе. – О романтических отношениях мы слышим чуть ли не с колыбели. Властные, жестокие, склонные к насилию мужчины так часто в книгах изображаются романтичными. Возьмите Хитклиффа. Или Рочестера[59]. И ведь предполагается, что мы непременно клюнем на это дерьмо. И мы клюем! Снова и снова клюем. – Она улыбнулась. – А скажите, дорогая, если бы он сделал предложение наедине с вами, с глазу на глаз, не устраивая этого пышного спектакля и сборища родственников, вы бы это предложение приняли?

Я пожала плечами:

– Не знаю.

– Это почему же?

– Потому что я его по-настоящему не знаю, – сказала я. – Хотя раньше мне казалось, что знаю. Я считала его таким прямодушным. Таким открытым. В его жизни, думала я, никаких тайн вообще не существует. А теперь я неожиданно узнала, что он здесь учился, но все время почему-то скрывал это от меня. Зачем? Зачем ему было притворяться, что он эту школу совсем не знает, как не знает и тех людей, с которыми я теперь работаю?

– А скажите-ка мне снова, как его зовут?

– Доминик. Его зовут Доминик Бакфаст.

И тут лицо Керри мгновенно переменилось. Она нахмурилась и пристально на меня посмотрела. Причем смотрела она так долго, что я уже начала сомневаться, помнит ли она такого ученика. Он ведь, в конце концов, и года здесь не проучился. Вполне возможно, они с Керри и вовсе никогда не встречались. Но если он действительно был настолько способным и ярким учеником, как он сам о себе отзывался, заставив и меня в это поверить, то Керри должна была бы его помнить.

Наконец она кивнула и сказала:

– Да, я его помню. Он здесь всего год проучился. И ушел в конце летнего триместра – почти сразу же после исчезновения Конрада Прайса.

– Значит, он весь год здесь проучился? Не в середине триместра ушел?

Она как-то странно на меня посмотрела.

– Ну да, весь год, до конца летнего триместра. Хороший был мальчик. Восприимчивый. Мне казалось, на него как-то слишком сильно подействовала та история с Конрадом Прайсом.

– Конрад и Доминик были друзьями? – Я с трудом это выговорила: мне казалось, что во рту у меня полно иголок.

– Да, они были неразлучны. И вечно что-нибудь затевали. Доминик всегда носил такую зеленую парку и из-за этого вечно попадал в неприятные истории. – Она улыбнулась. – У Конрада, помнится, было для него какое-то особое прозвище. Господи, как же он его называл… – Керри на мгновение закрыла глаза, пытаясь вспомнить. – Конрад, собственно, каждому прозвище давал. Как же все-таки он Доминика-то называл?

– Модник, – тихо сказала я. – Мод.

Керри тут же открыла глаза.

– Точно! А он знает, что вы сестра Конрада?

Я кивнула и спросила:

– А вы-то давно это поняли?

Она пожала плечами.

– Я всегда подозревала, с самого начала. И потом… – Она небрежно уронила окурок в чашку с недопитым чаем. – Дорогая моя, неужели никто ни разу не сказал вам, что вы удивительно похожи на своего брата? Вы же просто его копия!

Глава девятая

10 июля 1989 года

Мы с Керри перебрались в театр, и я рассказала ей обо всем. О Доминике, о Конраде, о моих родителях. О Скунсе. О том светловолосом мальчике со значком префекта. Я рассказала ей даже о мистере Смолфейсе и о том голосе, который слышала в туннеле под Перечницей. Она слушала молча, время от времени выражая свои чувства ободряющим кивком или нахмуренными бровями. Лишь когда я рассказала о мистере Смолфейсе, она не выдержала, обняла меня за плечи и воскликнула:

– Бедный вы мой ангелочек! У вас же была не жизнь, а сущий ад!

Я вынужденно улыбнулась:

– Да, наверное.

– Но почему, после всего того, что с вами случилось, вы не уехали как можно дальше отсюда? В Лондон хотя бы или еще в какой-нибудь большой шумный город? Зачем было оставаться в Молбри? И зачем вы стали преподавать именно здесь, в «Короле Генрихе», ведь полно и других мест?

Это был разумный вопрос, но на него не так-то просто было ответить. Попробуй вытащить конец бечевки из спутанного клубка, внутри которого целая горсть острых бритвенных лезвий. Я могла бы, конечно, сказать, что осталась здесь, потому что во мне нуждались мои родители, или потому что здесь мои корни. Но я никогда не чувствовала, что у меня вообще есть какие-то корни. А родителям своим я была абсолютно не нужна. Собственно, не было ни одного человека, по которому я действительно скучала бы, если бы просто взяла и уехала отсюда. Я как эпифит, растение с воздушными корнями – тилландсия или, скажем, орхидея, – способна питаться за счет энергии того, что в данный момент меня окружает. Эпифиты высасывают жизненные соки из деревьев, из лиан, из воздуха. Но если попытаться заставить меня цвести, я цвести не буду. А если меня просто взять и посадить в землю, я умру.

А потому я, пожав плечами, сказала:

– Я и сама не знаю, зачем это сделала. Возможно, надеялась, что сумею дать Конраду покой.

Керри насмешливо на меня глянула:

– Выяснив, как именно он умер? Ну, вы прямо настоящая Нэнси Дрю![60]

Я вздрогнула.

– Когда вы об этом говорите, и впрямь кажется, что я вела себя как полная дура.

Керри взяла меня за руку.

– Никакая вы не дура, вам просто нужно перестать жить в тени. В тени смерти вашего брата, в тени горя ваших родителей. А еще, наверное, стоит спросить себя: чем вас с самого начала так привлек Доминик? Может быть, это произошло потому, что вы некоторым образом уже догадались, кто он такой?

Меня ее предположение и ошеломило, и отрезвило.

– Нет, вряд ли, – сказала я, – нет, я так не думаю. Понимаете, мне тогда было всего пять лет. И я помню только, что тогда, на той заброшенной железнодорожной ветке, он был единственным, кто пытался меня защитить. Но я даже лица его толком не помню. Запомнила только, что он всегда носил ту зеленую парку. А больше ничего.

Керри встала.

– Пойдемте со мной. Может быть, хоть это поможет вам что-то вспомнить.

Я следом за ней вышла из театра. В коридоре не было ни души – день был чудесный, солнечный, и все дети резвились на улице, – кроме Криса, нашего школьного мастера на все руки, который возился с чем-то внутри потолочной панели. Он узнал меня и поднял в знак приветствия руку. Я улыбнулась ему.

– Ну что, вы так и не поймали того мальчишку? – спросил он.

Я покачала головой.

– Маленькие ублюдки! – пробормотал он.

В том коридоре, куда выходили двери театра, стены были увешаны рядами школьных фотографий. Как и в «Сент-Освальдз», в «Короле Генрихе» каждые три года делали большой общешкольный снимок, и эту работу выполняла всегда одна и та же местная фирма «Джейкоб Бэрроумен и сыновья». В этой фирме был сделан и знаменитый портрет моего брата – всего лишь за неделю до его исчезновения, – который потом появился во всех местных газетах. Этот снимок я хорошо помнила: мои родители впоследствии максимально увеличили портрет Конрада и повесили его над каминной полкой, где он и провисел все эти восемнадцать лет. А вот общешкольную фотографию они в тот год покупать не стали: во-первых, эти фотографии были весьма недешевыми, а во-вторых, лицо Конрада на ней выглядело всего лишь как некое расплывчатое пятно среди множества других таких же расплывчатых пятен. Возможно, они все-таки купили бы и такой снимок, если бы моему брату довелось доучиться до шестого класса, но этого, увы, не случилось.

Сделать общую школьную фотографию – уж вы-то наверняка хорошо это знаете, Рой, – дело весьма непростое и трудоемкое, потому-то ее и делают всего раз в три года под конец летнего триместра. Сперва возводят на лужайке перед главным входом некую трехуровневую платформу, на которой затем и выстраивают (или высаживают – в зависимости от их роста) учеников в соответствии с тем, в каком классе они учатся. Первоклассники обычно сидят, скрестив ноги, прямо на траве. Это самый нижний уровень. Второклассники сидят уже чуть выше, на стульях, а сразу за ними стоят третьеклассники. Следующий уровень – это, соответственно, четвероклассники и пятиклассники. А на самом последнем стоят шестиклассники – одни в школьных блейзерах соответствующего цвета, другие в строгих темных костюмах, и последние, разумеется, выглядят просто щегольски. В центре этого ряда преподаватели – все, разумеется, в академических мантиях.

– Поищите фотографию 71-го года, – сказала мне Керри и сама принялась внимательно осматривать стены. – Я точно помню, что в тот год как раз делали общий снимок, а это всегда вызывает столько ненужной суеты.

И это чистая правда. Вы же знаете, Рой, сколько времени требуется, чтобы всего лишь усадить мальчишек; но еще больше – чтобы их успокоить. Фотограф, пользуясь треногой, накидкой с капюшоном и длиннофокусным объективом, сперва делает несколько пробных снимков – в целом это весьма дорогостоящий процесс, и ему очень не хочется запороть большую фотографию. Затем мальчиков предупреждают, что они должны сидеть или стоять абсолютно неподвижно примерно в течение минуты, пока камера будет перемещаться с одного края группы до другого, чтобы в итоге получился панорамный снимок. Во всяком случае, так было раньше: теперь-то фотографии в основном цифровые, да и сам процесс требует куда меньше сил и времени.

Впрочем, ученики остались точно такими же: кто-то возбужден перерывом в привычном расписании, кто-то ищет возможности выпендриться или устроить какую-нибудь шалость. Я помню, как мать за завтраком в тот день, когда Конрада должны были фотографировать, все беспокоилась насчет его внешнего вида: аккуратно ли сидит на нем школьная форма, приколот ли к лацкану его значок префекта и так далее. А через восемь дней Конрад исчез: как раз к этому времени был готов и его фотографический портрет, который сразу же передали в полицию. Теперь этот портрет каждому известен; а вот та общешкольная фотография нигде так и не публиковалась. Интересно, почему? Я отыскала ту фотографию за 1971 год где-то на середине коридора. Черно-белая, разумеется; ряды лиц получились четко, да и сами лица хорошо различимы. Конрад стоял в самом конце своего ряда и выглядел на редкость веселым и невероятно аккуратным – в свежевыглаженной форме и со значком префекта; кончиком указательного пальца я ласково провела по его крошечному личику. А рядом с ним прямо в камеру улыбался Доминик Бакфаст. Он же Модник. Мод.

Теперь я смогла наконец его разглядеть, того мальчика, которого так хорошо когда-то знала. Его сходство с нынешним Домиником было неопровержимым. Но память – это ландшафт, способный постоянно менять перспективы по мере нашего взросления; тогда Мод казался мне большим, почти взрослым. На этой фотографии ему было всего четырнадцать, и он выглядел трогательно юным, хотя ростом был действительно намного выше своих одноклассников.

– Вот они, в самом конце ряда, – сказала Керри, разглядывая противоположный край огромной фотографии.

– Нет, я их обоих уже здесь нашла, – возразила я.

Она тут же подошла ко мне и уставилась на лица Конрада и Доминика. Я даже специально пальцем на них показала. Некоторое время она молчала, потом нахмурилась, повернулась ко мне и сказала то ли с раздражением, то ли с восхищением:

– Маленькие ублюдки! И как это им удалось?

– Что удалось? – удивилась я.

Керри, не говоря ни слова, потащила меня к противоположному краю фотографии. Сперва я ничего особенного не увидела; я даже потрогала блестящее стекло. И вдруг в противоположном конце ряда я разглядела лицо Доминика и рядом с ним чуть смазанную физиономию моего ангельски улыбающегося брата.

В каждой школе существует некая анекдотическая традиция: каждый раз во время общешкольного фотографирования кое-кто из учеников пытается очень быстро пробежать за спинами одноклассников и снова встать в ряд на другом его конце, прежде чем раздастся очередной щелчок камеры, таким образом (по крайней мере, теоретически) он вполне может в итоге появиться на одной и той же фотографии дважды, причем в разных местах. В школе «Король Генрих» ученикам всегда строго запрещалось предпринимать подобные попытки, однако хоть один желающий попытать счастья все же находился, хотя его скоростное перемещение вполне способно было испортить дорогостоящий снимок. Конрад все же успел вовремя занять нужное место, хотя в его взметнувшихся волосах и еле заметном смещении лица еще сохранилось ощущение движения, как если бы камера поймала его в тот момент, когда он неожиданно сильно чихнул. Однако на этот раз проделка явно удалась обоим, Конрад и стоявший с ним рядом Мод улыбались во весь рот. А еще, внимательно приглядевшись, я узнала рядом с ними Милки…

– Но ведь Милки не учился в «Короле Генрихе»! – вырвалось у меня. – Я думала, что он из «Сент-Освальдз».

Я снова принялась его разглядывать и только сейчас обратила внимание на то, до чего они с моим братом похожи. Оба светловолосые, оба в очках; хотя у Милки очки были в дешевой оправе, оплаченной «National Health», государственной службой здравоохранения, а у Конрада оправа была дорогая, позолоченная. А еще у Милки волосы были гораздо длиннее и вечно свешивались ему на глаза… И в этот миг что-то вдруг всплыло на поверхность моей памяти; некий едкий резкий запах, похожий на запах горящей фольги…

Керри тоже внимательно всмотрелась в лицо Милки и сказала:

– Боже мой! Я думаю, вы правы, дорогая. Это наверняка Конрад помог ему потихоньку пробраться в школу, а школьный блейзер для него стащил в Комнате Утерянных Вещей. Отвратительная и не слишком оригинальная шутка, хотя Конраду она, несомненно, казалась классной и очень смешной. – Она пожала плечами. – В обычных обстоятельствах наш директор почти наверняка не оставил бы без наказания подобную проделку, но поскольку Конрад вскоре после этого исчез, было сочтено бестактным упоминать о том, что на самом деле он был изрядным хулиганом.

– Но ведь он действительно всегда пользовался популярностью среди сверстников, – сказала я. – Он даже префектом был…

Керри рассмеялась.

– Никаким префектом он не был! А значок этот стащил в той же Комнате Утерянных Вещей. И потом всем рассказывал, что это я его префектом назначила, потому что он очень помог мне со спектаклем. А что касается его популярности… Пожалуй, лучше сказать, что он был комедиантом, и самым большим удовольствием для него было похулиганить и пошуметь за счет кого-то другого. О да, он, когда хотел, мог быть просто очаровательным! Но именно по этой причине в друзьях у него оказывались либо неудачники, либо аутсайдеры. А с лидерами или с теми, кто был действительно популярен среди сверстников, он не ладил. Ему нравились именно те, что составляли его свиту – то есть уязвимые.

Мой брат не был префектом. Эта мысль отчего-то доставляла мне почти сладострастное удовольствие.

– И что, он действительно так часто нарушал порядок? Лгал? Плохо себя вел в классе?

Она посмотрела на меня и поморщилась:

– Ох, моя дорогая! Да ваш братец был самым настоящим засранцем, которого избаловали и абсолютно испортили собственные родители! Учиться ему было лень, в спорте он никаких особых успехов не делал, но все же отчего-то был убежден, что ему предначертана великая судьба.

Я так и уставилась на нее:

– Вот как… Я и понятия не имела… Родители всегда уверяли меня, что Конрад был образцовым учеником.

Керри рассмеялась:

– Ну еще бы! Конечно! Никому из родителей не хочется верить, что его драгоценное дитя – самая обыкновенная посредственность, или жестокий хулиган, или бесчестный человек. А уж если их драгоценное дитя умирает – или исчезает, – то мы слышим лишь о том, каким этот юный негодяй был замечательным товарищем, как он был популярен среди сверстников, какими блестящими способностями он обладал. И никто никогда не выйдет вперед и не скажет: Единственное, что выделяло этого ребенка среди всех прочих, это то, насколько мы все обрадовались, когда узнали, что его больше нет!

Я некоторое время обдумывала ее слова. Мысль о том, что мой брат не был ни популярен, ни успешен, хотя моим родителям он и запомнился именно таким, уже начинала питать мое изголодавшееся сердце. Оказывается, он никогда не нравился ни Керри, ни большинству одноклассников. И мной вдруг овладело какое-то яростное любопытство; мне захотелось узнать и понять, каким же в действительности был мой брат; выяснить его прошлое до мельчайших подробностей.

– А какие шалости он, например, устраивал?

Керри пожала плечами:

– Ну, это в зависимости от ситуации и его настроения. Уж что-что, а завести ребят Конрад умел. И отлично чувствовал, в чем слабость того или другого человека. На одних уроках он мог вести себя отлично, а на других – мутить воду. Сперва-то мы с ним поладили. Ему очень хотелось участвовать в школьном спектакле. Всем третьеклассникам этого хотелось. Это означало, что у тебя всегда найдется отговорка, если ты, скажем, не выполнишь домашнее задание. Скажешь, что долго репетировали, и все. В тот год мы ставили «Отелло». Это был наш первый спектакль на сцене Маленького Театра. Доминику досталась главная роль, и Конраду, естественно, это не понравилось.

Я попыталась представить себе, как Доминик выходит на сцену, а перед ним в зале одни белые лица.

Видимо, выражение лица у меня сильно изменилось, и Керри моментально это заметила.

– Я вас понимаю. Он был единственным чернокожим мальчиком во всех третьих классах, и хотя бы поэтому я была просто обязана как-то его выделить. Вспомните, ведь это был 1971 год. Так что выбор мой сочли весьма радикальным. Но если бы я не выбрала Доминика, то роль Отелло досталась бы Конраду, которому пришлось бы выкрасить лицо черной краской или черную маску надеть.

И тут я вспомнила голос Конрада, произносящий: Да пошла она в жопу со своим спектаклем! Имел я ее вместе с ее чертовой пьесой!

А по-моему, ты и сам был бы не прочь.

Так и все вы были бы не прочь, так ведь?

– И что же тогда случилось? – спросила я.

Керри удивленно на меня посмотрела:

– Да ничего! Я сказала Конраду, что мне очень нужно, чтобы он помог нам с освещением. Он ведь был о себе слишком высокого мнения, чтобы согласиться на какую-то роль второго плана, а мне в любом случае хотелось дать Доминику возможность предстать во всем блеске своего таланта. Он ведь в школе был новичком, а новичкам всегда очень трудно завести друзей. Возможно, именно поэтому он и сблизился с таким маленьким негодяем, как Конрад. Впрочем, у Доминика имелись и другие проблемы…

А я снова вспомнила, с каким ожесточением Доминик всегда отзывался об этой школе. Наверное, это и впрямь было страшно тяжело – оказаться чуть ли не единственным чернокожим, да еще и из рабочей семьи, именно здесь, в этой привилегированной школе, где подавляющее большинство учеников были из богатых белых семей. Ничего удивительного, что ему ненавистны были даже воспоминания о том периоде своей жизни. И я впервые после устроенного Домиником празднества задумалась: а смогу ли я отпустить свое прошлое? Смогу ли просто подвести черту под историей с Конрадом и двинуться дальше – в будущее, с Домиником?

Но ведь Доминик мне солгал. Сказал, что даже знаком с Конрадом не был. Сказал, что проучился в «Короле Генрихе» всего два триместра, а на самом деле – целый год. Он позволял мне рассказывать ему о моем прошлом, но ни разу меня не поправил, ни разу не попытался объяснить мне, что я не должна считать себя ни плохой, ни ущербной. Неужели он что-то знал о гибели Конрада? Неужели ему нравилось, что я считаю себя испорченной и во всем виноватой? А если это действительно так, то не потому ли, что ему было известно все, что на самом деле со мной случилось?

Вряд ли, Рой, я сейчас кажусь вам ущербной. Но это только потому, что я положила немало сил, чтобы избавиться от нанесенного мне ущерба и вновь почувствовать себя целостной личностью. Я никогда не верила популярной мантре: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее»; а верила я вот чему: то, что меня не убивает, дает мне шанс нанести ответный удар. И я наносила эти ответные удары, Рой; я наносила их чуть ли не каждый день моей жизни; я сражалась со своим прошлым, с онкологией, с Конрадом, с Домиником, с Харрингтоном, со школой «Король Генрих», а в последнее время еще и со школой «Сент-Освальдз». Я сумела дать отпор вам всем, и теперь никто не украдет у меня мои победы. В понедельник на территории будущего бассейна вновь начнутся строительные работы, и к тому времени, как вы вернетесь в школу, то, что, как вам кажется, вы видели на берегу котлована, будет похоронено, залито сотнями тонн армированного бетона.

Вас, наверное, удивит, что рабочие способны закрыть глаза на такие находки и спокойно продолжать работать. Но ведь было совсем нетрудно разбросать останки и закопать их там, где и смотреть-то никто не стал бы. Вообще-то иногда лучше всего именно похоронить прошлое. Закопать его. Так почему же вы так стремитесь вновь его раскопать? Тем более в данном случае тайна явно намного лучше правды. Да и кто теперь выиграл бы, узнав правду? Ведь все участники этой истории давно мертвы. А как много потерял бы «Сент-Освальдз», если бы правда была явлена всем?

Я ушла от вас, Рой, только когда сестра объявила, что время посещений закончено. Я пробыла в больнице почти полдня, и к вечеру вы выглядели уже очень усталым. Но завтра я снова приду и скормлю вам еще один ломоть моего прошлого, а вы, как и всегда, будете с жадностью ждать продолжения. Ах, дорогой мой Стрейтли, как же вы мне нравитесь! Как хорошо я вас знаю! Я, например, сразу догадалась, что Аллен-Джонс с приятелями все-таки ухитрились сегодня с вами повидаться. А выдали их ваши любимые лакричные леденцы. Мне известна склонность этих детей – а также и ваша – к различным притянутым за уши схемам, включая и ту, что буквально выбила почву из-под ног моего предшественника на посту директора школы. Но тайные записи на диктофон вам сейчас не помогут. Вы стали частью моей истории сразу же, едва я успела начать рассказ. И чем дольше вы меня слушаете, тем больше на вас ответственности за судьбу «Сент-Освальдз» – за ее репутацию, за ее преподавателей и учеников. И все же особой опасности я не вижу. Все это просто ловкость рук, умелое жонглерство. Зрители, затаив дыхание, смотрят, как фокусник на арене разрубает девушку пополам, но ни один из зрителей ни на секунду не поверит, что она может не выйти из этого испытания невредимой. Так почему все они продолжают с таким напряжением ждать конца номера? Почему вообще продолжают смотреть на арену?

Глава десятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 24 сентября 2006 года

Ну, да. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне вообще не следовало предоставлять ей эту фатальную возможность. Но я успешно проглотил сверкающую наживку, внутри которой оказалось полно острых крючков, и в результате Ла Бакфаст с легкостью затянула меня в свою историю и продолжает тащить меня за собой. Теперь уже слишком поздно поворачивать назад, слишком поздно взывать к властям. Я прекрасно знаю, как они воспримут «радостную» весть о том, что еще три недели назад я и несколько моих учеников обнаружили среди земляных отвалов близ строящегося Дома Гундерсона человеческие останки, однако же никто из нас за все это время даже в полицию о столь страшной находке не сообщил.

Ясно представляю себе следующую картину: прямо с утра в понедельник возле моей постели появляется офицер полиции – это совсем еще молодой человек, видимо, недавно пришедший на службу и, возможно, мой бывший ученик, – которому велели всячески ублажать больного старика. Я прямо-таки вижу, как он записывает в свой блокнот сообщенные мною подробности «дела», а сам только и мечтает о том, как бы поскорей оказаться совсем в другом месте. Потом он, естественно, задает пару обязательных вопросов. Скажите, мистер Стрейтли, а эти ваши ученики не склонны к шуткам и розыгрышам? Вы уверены, что увиденное вами «тело» было более всего похоже на ком старого грязного тряпья? Значит, директора школы вы, по вашим словам, поставили об этом в известность? Но тогда скажите, где, по-вашему, это «тело» может находиться в данный момент? И сколь серьезно вы все это время были больны?

Что же касается истории Ла Бакфаст, то ее никак невозможно проверить. Даже те факты, о которых она мне рассказывала, выглядят по меньшей мере невероятными. А ведь она еще не все мне рассказала. Еще далеко не все! Пока что, например, для меня остается полной тайной роль во всем этом моего старого друга Эрика Скунса. Уж не эта ли приманка помогла ей подцепить меня на крючок и буквально заворожить, загипнотизировать своими речами? Уж не раскрытием ли этой тайны она намерена завершить свое повествование? Доказав, что Эрик и есть убийца?

И все же я вынужден предоставить ей возможность высказаться до конца. Я знаю, какой она может быть безжалостной, однако ей по-прежнему удается втягивать меня в свою игру. А что, если все это просто некая уловка, вызванная ее желанием отправить меня на пенсию, заставить покинуть «Сент-Освальдз»? Неужели она видит во мне некую угрозу? Вряд ли. Я бы скорее предположил, что мое общество ей даже приятно. Впрочем, симпатии к кому бы то ни было никогда ее раньше не останавливали. И что-то не похоже, чтобы Ребекка Прайс когда-либо принадлежала к тому типу людей, что позволяют ностальгии вставать им поперек пути. Если ее рассказ правдив, то в его основе должны быть некие веские причины. А если она лжет – ну что ж, иной раз правильная ложь способна открыть почти столько же, сколько и правда. Но сейчас, находясь на больничной койке, я отчетливо сознаю, что более всего для меня важна как раз правда. И она, эта правда либо убьет меня, либо исцелит, ибо сердце мое принадлежит «Сент-Освальдз», а если кто-то из наших ответственен за гибель Конрада Прайса, то у сердца моего не будет иного выбора, как незамедлительно подать прошение об отставке. У нас, в «Сент-Освальдз», правят свои законы, не зависящие от тех, что свойственны окружающему миру. А значит, пока продолжение следует. Quod inceptimus conficiemus, «то, что мы начали, мы и закончим».

Глава одиннадцатая

26 сентября 2006 года

Вчера вечером я пришла к нему в семь часов и обнаружила, что он полностью одет для выхода и ждет только меня.

– Мой доктор наконец-то позволил мне выписаться, дабы дома я мог немного снять напряжение и прийти в себя, – сказал он. – Я уже заказал такси на восемь часов, так что мы с вами еще вполне успеем выпить чаю и немного поболтать. – Заметив у меня в глазах некую настороженность, он улыбнулся. – Вы ведь так и не закончили свой рассказ и легко можете себе представить, что я сгораю от желания услышать следующую серию.

Я села с ним рядом на синий больничный стул. Он уже успел заказать к моему приходу чай – в больничных кружках, естественно. Ни слова о полиции. Ни слова о начавшихся строительных работах на месте будущего бассейна. Мне больше не нужно было вести его за собой – он и сам охотно за мной следовал. Да и тысяча и одна ночь для завершения этой истории мне не потребуются; он от меня и так уже практически на расстоянии посвиста. Но Стрейтли далеко не глуп; его по-прежнему следует держать на коротком поводке – хотя бы до тех пор, пока строительные работы не окажутся близки к завершению. И тогда моя изящно подредактированная версия событий приведет его к пустой стене. Интересно, как он тогда поступит? Повернет назад? Или все же предпочтет сразиться?

Та последняя неделя летнего триместра мне помнится как бы сквозь дымку нереальности. Уже, похоже, несколько недель, а не дней промелькнуло с тех пор, как состоялся наш разговор с Джеромом, был отпразднован мой день рождения и мои родители получили письмо от Конрада. Время словно обрело консистенцию патоки и текло с невыносимой медлительностью кошмара, внезапно вторгшегося в мою жизнь. Я плохо спала по ночам; мне постоянно снилась та зеленая дверь и сливное отверстие в раковине. Не один раз я слышала, как Доминик что-то настойчиво говорит по телефону, однако, стоило мне войти в комнату, он тут же вешал трубку. Один раз я случайно услышала странную фразу: «Мне все равно, сколько времени на это потребуется», но когда я спросила у него, о чем шел разговор, он заверил меня, что всего лишь о нашей грядущей свадьбе, только я ему больше не верила. Все в моей жизни теперь было как бы окрашено пониманием того, что Доминик – это Мод, что он не только солгал мне насчет Конрада, но и заставил меня сомневаться в себе самой. Хотя даже сейчас я не чувствовала в себе сил предъявить ему какие-то обвинения; я словно затаилась и оцепенела в тайной надежде предотвратить катастрофу. Столь многое в данный момент от него зависело – наше с Эмили будущее, наша безопасность. Эмили Доминика обожала и вовсю предавалась планам насчет нашей свадьбы и дальнейшей совместной жизни. И я понимала: если сейчас я спровоцирую ссору – или, еще хуже, разрыв отношений, – она никогда мне этого не простит. Ничего не скажешь, Доминик свою работу выполнил на «отлично» – новенький велосипед, бесконечное внимание, чудесные каникулы у моря, – он приворожил мою дочь, занимаясь этим буквально у меня под носом, пока я с ума сходила, захваченная мыслями о Конраде. Вот почему я вопреки всем своим инстинктам не стала выяснять с Домиником отношения, отправив все свои страхи и подозрения в полутьму сливного отверстия.

На работе я старалась держаться сложившейся рутины, довольно сильно пошатнувшейся, правда, в последнюю неделю триместра: опросы, проверочные тесты, дополнительные занятия, некие неискренние попытки коллег (в основном Скунса и Синклера) придерживаться все же кафедральных планов; впрочем, наиболее молодые (Хиггс и Ленорман) позволяли ученикам читать на уроках всякую беллетристику (про себя, разумеется), а иногда даже играть в шахматы. Удивительно, но повседневная, рутинная жизнь школы приносила мне даже некоторое облегчение – меня успокаивали эти чашки чая, выпитые в учительской, и запретные сигареты, выкуренные в обществе Керри. Ученики вели себя на уроках весело и шумно, но никаких нарушений порядка себе не позволяли. Всю ту неделю я приходила домой поздно вечером, но не потому, что так уж много было работы, а чтобы подольше побыть в тамошнем спокойном и скучном мире, где – по иронии судьбы – все на свете казалось куда более простым и понятным.

Хотя я с нетерпением ждала встречи с Джеромом, отсрочка нашего свидания меня во многих отношениях устраивала, ибо давала мне возможность заранее все спланировать и обдумать. За последние несколько дней из глубин прошлого на поверхность поднялось множество таких вопросов, на которые у меня не было ответа, к которым я до сих пор даже подступиться боялась. Кто несколько дней назад прислал мне тот подарок, который Эмили Джексон, подруга моего детства, принесла на мой пятый день рождения? Кто тот человек, которого моя дочь называет Конрадом? Это он запугал ее настолько, что она сама себе всю голову обкорнала? Это он рассказал ей о мистере Смолфейсе? А кто от имени Конрада написал письмо моим родителям? И зачем кому-то вообще понадобилось это делать? Каковы причины, которые могли у такого человека возникнуть?

Кто бы он ни был, ему были известны такие подробности моей жизни, которых нельзя было найти ни в одной из публикаций, посвященных смерти Конрада. Даже Кэтрин Поттс, автор книги «КОНРАД: пропавший мальчик из Молбри», ничего не знала ни о том, как я обстригла себе волосы, ни о том подарке, который сделала мне на день рождения Эмили Джексон. Кто бы за всем этим ни стоял, он явно давно меня знает, думала я. И у него есть возможность подобраться не только к моим родителям, но и к моим воспоминаниям. Драматические события этого летнего триместра – светловолосый мальчик со значком префекта, атмосфера враждебности на кафедре, мемориальный витраж в честь Конрада – спровоцировали у меня некий внутренний паралич. Я, похоже, больше не способна была доверять даже собственным, вполне очевидным, чувствам и ощущениям. Но теперь я, по крайней мере, сознавала, что начала постепенно терять контроль над собой – меня терзали галлюцинации, я слышала голоса из водопроводных труб, я настолько во всем сомневалась, что перестала доверять даже собственным суждениям.

Впрочем, в последнее время я, кажется, опять обрела нормальный центр тяжести. Сколь бы сомнительными ни были и та «кровь», брызнувшая из сливного отверстия в раковине прямо на мою белую блузку, а потом без следа исчезнувшая, и тот мальчик со значком префекта, но та фигура в черном, явившаяся мне в театре, точно была реальной. Ее видели все, а не только я. Также некто вполне реальный написал то письмо моим родителям. И некто вполне реальный настолько перепугал Эмили, что она безжалостно искромсала свои детские локоны. Все это сделал некий человек, которому я так долго не решалась бросить вызов. Теперь же, хотя и несколько поздновато, мне стало ясно, что начинать мне следовало с Эмили. Это ведь Доминик тогда меня разубедил, прикрываясь своей любовью к девочке и заботой о ней, что не стоит сейчас расспрашивать ее об этом воображаемом дружке, но теперь в свете некой новой информации я без конца задавала себе один и тот же вопрос: а каковы на самом деле были мотивы Доминика? В его любви к Эмили я не сомневалась, неподдельным был и тот шок, который он испытал, увидев ее изуродованную голову. Но не вел ли он с ней каких-то разговоров обо мне? Я знала, что они в последнее время стали очень близки. Не рассказал ли он ей всю ту историю? А если это не он, то кто? Кто рассказал ей о мистере Смолфейсе? Теперь, конечно, было уже поздно ее об этом расспрашивать. Доминик ее полностью завоевал. И меня это совершенно не удивляло. Разве могла я с ним состязаться? Сейчас я могла только ждать благоприятного момента и надеяться, что все-таки получу возможность расследовать эту историю.

И такую возможность я получила в самый последний день триместра. Занятия в «Короле Генрихе» в тот день закончились рано, так что до возвращения домой Доминика и Эмили я была совершенно свободна. В двенадцать часов я вернулась в совершенно пустой дом и сразу, даже не переодевшись, направилась в комнату Эмили.

Я никогда не испытывала угрызений совести, роясь в комнате дочери. Она всегда отлично знала наше общее правило: если хочешь что-то скрыть, то нужно лучше это прятать; по крайней мере, лучше, чем я умею искать. Впрочем, искать я все же пока умела лучше, чем шестилетняя Эмили – прятать, так что легко нашла ее рисунки. Они были под кроватью в той же темно-зеленой папке, которую показывал мне Доминик. На этот раз их оказалось гораздо больше, и все они выглядели какими-то ужасно знакомыми. Ведь и я тоже в течение многих месяцев после исчезновения Конрада без конца рисовала собственные версии мистера Смолфейса: обычно это была неуклюжая, но зловещая фигура в мутных серо-коричневых тонах, появлявшаяся из сливного отверстия раковины или из какой-то трубы, и у каждого из этих монстров голова была пугающе маленькой и черной.

Но искала я вовсе не рисунки Эмили. Их я видела и раньше. Я искала нечто иное – некий ключ, который помог бы мне понять, как давно некий давным-давно умерший монстр сумел до такой степени завладеть мыслями моего ребенка. Я, собственно, никогда не сомневалась, что Эмили что-то от меня скрывает. Я чувствовала это еще до того, как мы переехали на Эйприл-стрит. Эмили всегда была тихой, скрытной девочкой. И друзей у нее было мало. А те ее новые школьные подружки, которых Доминик приглашал к нам в гости с ночевкой, как-то очень быстро с ее горизонта исчезали. На поверхность продолжало всплывать только одно имя: Конрад. Считалось, что это один ее друг.

Я уже провела в ее школе маленькое расследование. Но среди одногодков Эмили ни одного мальчика по имени Конрад не оказалось. Я осмотрела ее гардероб, выдвинула каждый ящик комода, порылась в ее игрушках – ни одной подсказки я там не обрела; все вещи были аккуратно разложены и расставлены по своим местам и выглядели совершенно безвредными. Тогда я решила попытать счастья в книжном шкафу Эмили, и там среди книжек-раскрасок, выстроенных в ряд по цвету и размеру, нашла между «Спящей красавицей» и «Легковыми и грузовыми автомобилями, а также самоходными машинами» некий тоненький блокнот с твердой черной обложкой, на которой было написано: Дневник ученика приготовительного класса классической школы для мальчиков «Король Генрих».

Я открыла дневник, уже зная, чье имя там обнаружу. И на форзаце, разумеется, прочла написанные размашистым почерком слова:

Конрад Прайс, осенний триместр, 1971.

Это был школьный дневник моего брата. Как странно, думала я. Ведь мои родители так бережно хранили все, что осталось от Конрада, все его имущество. Как же его школьный дневник отыскал путь в вещички моей дочери? Причем именно дневник за тот осенний триместр, когда моего брата уже и на свете-то не было. Тем не менее дневник был уже аккуратно подписан и готов к началу нового учебного года, которого Конрад так и не увидел.

Я перевернула страницу. Там было расписание уроков, аккуратно написанное чернилами, и список преподавателей на следующий год.

Классный руководитель: доктор Синклер

Английский язык: мисс Маклауд

Математика: доктор Джонс

Физика: мистер Фрай

Изобразительное искусство: мистер Муди

Химия: доктор Хиллман

Возле каждого имени на полях имелся несколько грубоватый, но весьма живой карикатурный портрет того или иного члена преподавательского состава. Я ничуть не удивилась, увидев это: мой братец всегда любил рисовать на полях и придумывать прозвища. Мисс Маклауд была изображена как собственное alter ego, весьма скудно одетое; под рисунком имелась подпись: Керри в кемпинге. Доктор Синклер был Волосатым Занудой. Доктор Джонс – мистером Редфейсом, то есть Краснорожим, а мистер Фрай – мистером Смолфрай, то есть Недожаренным. Все эти «фейсы» заставили меня на мгновение остановиться и задуматься, хотя ни одна из этих карикатур ничуть не была похожа на то чудовище, что преследовало меня в детстве. Я перевернула еще одну страницу и обнаружила там список учеников того класса, в котором учился Конрад: двадцать два имени, написанных все тем же размашистым, небрежным почерком. Когда-то мне, пятилетней, едва умевшей нацарапать собственное имя, почерк Конрада казался прекрасным и невероятно мудреным; теперь же я видела, что на самом деле писал он весьма неаккуратно, неровно – в общем, обычные каракули мальчишки-подростка. Меня это, пожалуй, даже тронуло и в определенной степени немного разочаровало. Словно я, нечаянно сдвинув с его лица некую маску, обнаружила под ней нечто маленькое, жалкое и вполне заурядное. Я внимательно прочла весь список и, конечно же, сразу увидела фамилию Доминика. Значит, Доминик все-таки собирался там остаться! По крайней мере – собирался еще в конце того летнего триместра, когда Конрад этот список писал! Я перевернула еще страницу и обнаружила там заголовок: Осенний триместр, неделя 1.

Наверное, я ожидала, что эта страница окажется чистой – станет символом в виде пустого пространства, имеющего форму мальчика, ибо эта «дыра» так и продолжала зиять в самом сердце нашей семьи. Но там обнаружилась некая запись: всего две строчки. Одна старательно написанная печатными буквами, но с той же размашистой лихостью, что и список учеников класса и подписи под «портретами» учителей:

Привет, меня зовут Конрад. А ты кто?

А на второй строке неуверенной детской рукой был выведен ответ:

Привет, Конрад. Я – Эмили.

Часть шестая

Мнемозина[61] (река воспоминаний)

Глава первая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Я быстро прочла все записи в дневнике, едва осмеливаясь дышать. Эти записи рассказывали некую отдельную историю – историю маленькой девочки, обладающей живым воображением, и ее тайного призрачного друга. Впрочем, любой ребенок вряд ли сумел бы удержаться от участия в столь увлекательной игре. Судя по записям, этот обмен мнениями начался несколько недель назад, примерно в то время, когда я начала работать в «Короле Генрихе».

Моей дочери не было еще и семи лет, так что хоть читала она и очень хорошо, ей все же было трудно разобрать почерк взрослого человека. А потому ее таинственный дружок был вынужден писать печатными буквами, старательно отделяя одно слово от другого, чтобы ребенок легко мог все это прочесть.

Давай будем друзьями.

И ответ Эмили – детскими каракулями, при виде которых у меня просто сердце разрывалось:

Да, пожалуйста.

И далее история разворачивалась уже более детально. Сперва короткими штрихами, затем обретая все более зловещие контуры. Первое упоминание о мистере Смолфейсе я обнаружила через четыре страницы после многочисленных кратких и с виду безобидных записей, в которых, однако, довольно четко просматривалась определенная направленность.

А чем твои мама и папа занимаются?

Мамачка и Дом оба учитиля.

Тебе твоя школа нравится?

Мне нравится рисвать и разн игры.

А тот дом, где ты теперь живешь, тебе нравится?

Он хороший но мама абищала-абищала что достанит мне котенк и не достала

Я невольно улыбнулась. Эмили всегда мечтала иметь какого-нибудь домашнего любимца. Так сильно этого могут хотеть только дети, я и сама в возрасте Эмили точно так же об этом мечтала. К этому времени я тоже стала единственным ребенком в семье, если, конечно, не считать того, что раньше у меня был брат; только отсутствие Конрада на самом деле больше было похоже на присутствие; его призрак, казалось, не оставлял меня нигде и подобно странно холодному и злобному псу следовал за мной всюду, куда бы я ни пошла. До того, как мы переехали на Эйприл-стрит, взять кошку или собаку у нас не было никакой возможности. Жилье мы снимали, одежду покупали в «Oксфам»[62], а банка кошачьего корма стоила столько же, сколько два пакета лапши быстрого приготовления. И, разумеется, потом возникли бы еще счета от ветеринара, необходимость покупать спрей от блох, платить за прививки…

Эмили тогда, по-моему, все поняла. На каком-то благотворительном базаре я купила ей игрушечного котенка, и она на какое-то время этим удовольствовалась. Игрушечный котик получил имя Мармелад, и порой я слышала, как она с ним разговаривает, уверенная, что я сплю. Однако вскоре после нашего переезда к Доминику Эмили вновь стала заводить разговор о том, чтобы взять котенка, но я эту тему не поддержала: с меня было довольно моей новой работы и других забот. И вот на днях Доминик намекнул, что после свадьбы, пожалуй, можно будет и котенка взять. И теперь, разумеется, Эмили шепталась по вечерам уже не с безобидной игрушечной кошечкой, а с кем-то куда более опасным. С тем, кто тоже мог что-то прошептать ей в ответ на секретном языке детства.

Да, дом у тебя теперь хороший, гласила следующая запись, но остерегайся мистера Смолфейса.

А эт кто?

Он живет в трубах. И в унитазе. Ты, наверное, иногда слышишь ночью, как он стучится.

Вот тут-то она и начиналась, та история, которую когда-то рассказывал мне Конрад. В его дневнике она была пересказана практически теми же словами. Эмили сперва, видимо, думала, что это шутка, но вскоре, судя по записям, занервничала. А через несколько недель появились и подробности – звуки, доносившиеся из сливного отверстия раковины или водопроводных труб, потом украденные дети. Эмили явно нервничала все сильнее. Ее краткие ответы «Конраду» звучали все более тревожно. Зато «Конрад» все больше рассказывал ей о мистере Смолфейсе. Появились и конкретные инструкции:

Мистер Смолфейс хочет, чтобы ты его вытащила.

Мистер Смолфейс говорит, чтобы ты не рассказывала своей маме.

Мистер Смолфейс хочет взять тебя к себе. Через сливное отверстие в раковине. Схватит тебя за волосы и затянет туда.

Меня вдруг охватил бешеный гнев. Я захлопнула дневник и задумалась. Кто же все-таки за всем этим стоит? Только Доминик и я имели доступ к вещам Эмили, больше в ее комнату никто не входил. Только Доминику было известно о моем прошлом достаточно много, чтобы именно так этим воспользоваться. И потом, он же тогда мне солгал! Но зачем, зачем ему пугать Эмили? А если это все-таки не Доминик? А кто тогда?

Я вдруг поняла, что меня прямо-таки трясет от холода, хотя за окном было жаркое лето, даже пальцы свело. Я посмотрела на часы. Половина четвертого. Скоро домой вернется Доминик. А Эмили, скорее всего, придет сама – ей нравилось самостоятельно возвращаться домой, да тут и пройти-то нужно было всего каких-то полмили; тогда ведь многие дети запросто ходили в школу и из школы самостоятельно, никому и в голову не приходило, что это может быть опасно. Это теперь буквально все на свете опасным кажется. Но в тот день мне почему-то казалось, что с привычного мира словно содран некий слой, содран как бумажная обертка, и теперь в этом новом мире может случиться все что угодно. Доминик мог оказаться лжецом. Мою дочь могли у меня отнять. И я вдруг представила себе, как Эмили идет домой в своей красно-серой школьной форме, стараясь не наступать на трещины в асфальте, а за ней по пятам крадется кто-то страшный, опасный…

Я сунула дневник в книжный шкаф – точно на то же место, где и нашла его, – понимая, что сперва мне необходимо все это обдумать и только потом попробовать поговорить с девочкой. От высоких каблуков у меня ломило ступни – я сбросила туфли, босиком прошла на кухню, быстро приготовила чай по любимому рецепту Доминика – с молоком и большим количеством сахара – и с чашкой в руках села у окна. Прихлебывая чай, я с наслаждением чувствовала, как в мое тело возвращается тепло. Я была уже почти готова лицом к лицу встретиться с чем угодно, когда вдруг раздался телефонный звонок.

Звонил мой отец.

– Беки? Это ты, дорогая?

Мой отец никогда мне не звонил. Никто из моих родителей ни разу не звонил мне с тех пор, как я переехала к Доминику. И в голосе отца слышались какие-то странные незнакомые нотки, которые я оказалась не способна идентифицировать.

– Папа, что случилось? У тебя все в порядке? А у мамы?

Услышав его счастливый смех, я поняла, что те нотки были просто свидетельством его крайнего возбуждения.

– Ох, что ты! Конечно, у нас все в порядке. Я просто не мог больше ждать. Мне так хотелось поскорее все тебе рассказать. Беки, приходи к нам как можно скорее. Случилось нечто совершенно невероятное!

Сердце у меня упало.

– Ох, нет, папа! Вы получили еще одно письмо?

Он снова засмеялся.

– Нет, дорогая моя! Он сам был у нас. К нам приходил Конрад! Мы оба его видели! Мы оба с ним говорили! Это действительно он. Мама просто вне себя от радости, и… нам очень хотелось, чтобы и ты поскорее об этом узнала.

Я чувствовала, как снова немеют мои руки. Мимолетное тепло, подаренное чашкой чая, уже куда-то улетучилось. О господи, только не это! Только не сейчас, думала я. Понимаете, Рой, все это ведь уже не один раз случалось и раньше. Эти бесконечные всплески надежды были хуже инфаркта. Мне хотелось разбить телефон об пол, закричать, заплакать, забиться под одеяло. Но кроме меня у них никого не осталось; я была их единственным ребенком и сознавала свою ответственность перед ними. И спрятаться от этой ответственности было невозможно. Да и больше некуда. А потому я, стараясь говорить как можно спокойней, сказала:

– Ладно, пап, закончим этот разговор. Я сейчас приеду.

Глава вторая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Когда я добралась до родительского дома на Джексон-стрит, «Конрада», кто бы он ни был, конечно, уже и след простыл. Но мои родители упрямо продолжали твердить: Это, несомненно, был «наш Конрад».

– Отец сына всегда узнает, – сказал папа. – Это точно был он, наш Конрад.

– Ах, папа! Неужели ты не помнишь, что этот печальный сценарий десятки раз повторялся и раньше?

– У нас с мамой нет абсолютно никаких сомнений! И он по-прежнему носит свой значок префекта, которым – помнишь? – он когда-то так гордился.

Мать, глядя на него во все глаза, только головой кивала в знак полной поддержки; лицо ее порозовело и помолодело, на глазах блестели слезы радости. Мне с детства казалось, что мама у меня старая, но сегодня она выглядела чуть ли не моей ровесницей.

– Он вырос таким высоким, – с восхищением сказала она. – Но лицо у него совершенно прежнее. Как у школьника! Он сказал, что ему проще и легче сперва повидаться только с нами, потому что тебе он должен слишком многое рассказать и сам должен слишком многое от тебя услышать. Он боялся, что все это его попросту ошеломит. Да и тебе, как он сказал, к вашей встрече нужно подготовиться. Но я уверена: в следующий раз он непременно захочет, чтобы и ты здесь была. Он так по тебе скучал, Беки!

Примчавшись к родителям, я впервые за многие годы нашла их обоих в саду, а не в доме. Мама сидела на ступеньке крыльца, чтобы заодно приглядывать за готовившейся на кухне едой. А отец в одной рубашке стоял на коленях возле цветочной клумбы и пытался хоть немного очистить ее от травы. К нашему садику давно уже ничья рука толком не прикасалась, но у стены дома все еще цвели розы и незабудки-самосевки. И вот теперь мой отец с невероятным энтузиазмом выпалывал на клумбе сорняки, обмотав руку кухонным полотенчиком за неимением садовых перчаток. Но самым приятным было то, что его приемник сегодня не бубнил бесконечные наборы цифр, а был настроен на местную радиостанцию, и из него доносилось пение Фрэнка Синатры.

– Ах, Беки, дорогая, – сказал отец, разгибая спину, – как хорошо, что ты пришла! Ты ведь останешься, выпьешь с нами чаю? Мама даже чили кон карне[63] приготовила.

Мне не хотелось ни чая, ни чили кон карне. Мне хотелось плакать от огорчения, хотелось сказать, как они, мои дорогие родители, ошибаются. Но их радость была такой трогательной, такой чистой, и оба они сейчас так сильно отличались от тех бледнолицых призраков, что уныло бродили по дому все мое детство, что я просто не знала, как этот разговор начать. Если бы сейчас я начала делиться своими подозрениями, они бы мне просто не поверили. И я решила пока что не подвергать сомнениям их веру в «пришествие Конрада» – по крайней мере, пока на руках у меня нет всей необходимой информации.

Я улыбнулась отцу:

– Звучит весьма соблазнительно. А почему же… э-э-э… Конрад на обед не остался?

Отец весело мне подмигнул:

– Представляешь, он решил, что ты сперва не поверишь, что это действительно он! Сказал, что прекрасно знает, какой ты можешь быть упрямой, так что спешить не стоит. – Отец грубовато, но ласково меня обнял и чмокнул в щеку. – Но ведь ты же придешь к нам снова, моя дорогая? Чтобы с ним повидаться? Ну, конечно же, придешь! Ты ведь была еще совсем маленькой, когда он исчез. И теперь, естественно, воспринимаешь все иначе, чем мы.

Я решила пока поддержать веселое настроение отца и сказала:

– Пожалуй, я и впрямь боюсь в это поверить. И потом, пап, мы уже столько раз испытывали разочарование…

– Я так хорошо понимаю твои чувства, Беки, дорогая. – Отец снова мне улыбнулся. – Конрад так и сказал: она испугается и не захочет сразу в это поверить, так что нужно действовать постепенно, маленькими шажочками. Например, он решил вернуть тебе тот твой подарок на день рождения. Ему казалось, что тебе, наверное, будет приятно снова его увидеть после стольких-то лет.

– Что? – И я тут же вспомнила тот розовый альбомчик, который столько лет пролежал на гардеробе в родительской спальне. – Он принес на мой праздник подарок Эмили? Он туда приходил?

– Ну, конечно, приходил. Только он просил, чтобы мы пока об этом помалкивали, а уж он сам выберет время, чтобы как следует с тобой обо всем потолковать. Ему, конечно, и тогда очень хотелось с тобой поздороваться, но он не стал портить тебе вечер. Он хочет встретиться с тобой в каком-нибудь приятном тихом месте, где можно будет всласть поболтать. А еще он сказал, что ты, возможно, сперва рассердишься и даже видеть его не захочешь, и в таком случае он тебя поймет. И готов дать тебе столько времени, сколько потребуется.

– Понятно. Как это предусмотрительно с его стороны, – с трудом выговорила я пересохшим ртом.

– Пойдем в дом, дорогая. Я сейчас заварю чай и все тебе подробно расскажу.

И я следом за отцом пошла на кухню, где мать, стоя у плиты, что-то помешивала в исходящем паром котелке. Есть мне совсем не хотелось – мы с Домиником обычно обедали гораздо позже, – но в детстве чили кон карне действительно было для меня одним из самых любимых кушаний, и уже одно то, что родители в кои-то веки вспомнили о моих пристрастиях, делало невозможным отказаться от их приглашения.

Я села за кухонный стол, на котором стояли ваза с пионами, три тарелки и кое-что в дополнение к тому мясу с овощами, которое сейчас готовила мама. Я была слегка удивлена, увидев там свежий острый перец и кориандр – изобретательной кулинаркой моя мать никогда не была, и чаще всего ее чили кон карне попросту извлекался из магазинной упаковки, – но на этот раз кушанье действительно было только что приготовленным, чудесно пахло и на вкус тоже оказалось замечательным. Я так маме и сказала, и она, явно страшно довольная моей похвалой, тут же посетовала:

– Тебе следовало и девочку твою к нам привести. Она уж, наверное, совсем большая, дети так быстро растут.

– Да уж, – сказала я, вспомнив о школьном дневнике Конрада и о его переписке с Эмили.

– Конрад говорит, что она очень на тебя похожа. Ты в ее возрасте такой же была.

Я несколько напряглась:

– Он ее видел?

– Мы показывали ему фотографии, – сказала мама. – Да, и еще он ее видел, когда она домой из школы возвращалась.

Меня вдруг охватил бешеный гнев. Интересно, и давно этот человек за нами следит? Уж не он ли затеял переписку с Эмили в дневнике Конрада? У меня просто в глазах потемнело при мысли о том, что в наш дом спокойно проникает некий незнакомец и роется в вещах моей дочери. И, скорее всего во всем этом замешан именно Доминик. Доминик так много о нас знает. И с Конрадом они были дружками. А что, если этот самозванец и Доминик действуют сообща? И если это действительно так, то какова их цель?

И я сказала – несколько более резко, чем намеревалась:

– Но если это действительно Конрад, то где же он был целых восемнадцать лет?

Отец положил руку мне на плечо.

– Все в свое время, моя дорогая. Это так сложно сразу объяснить…

– Ну, а все-таки, папа? Он сам тогда убежал или его украли? Неужели он и этого вам не сказал?

– Он рассказал нам все. Но без подробностей. И просил нас пока что не рассказывать это тебе. Видишь ли, детка, он хочет сам тебе все рассказать, как только все немного утрясется.

– Удобно устроился, – буркнула я и спросила: – Но, может быть, ты, папа, мне расскажешь по крайней мере, где он живет, чем занимается и почему решил вернуться именно сейчас, после стольких лет отсутствия?

Мать, жадно прислушивавшаяся к нашему разговору, с тревогой на меня глянула. Она выглядела какой-то изголодавшейся; на щеках у нее по-прежнему горел румянец, но теперь уже не от радостного возбуждения.

– Пожалуйста, Беки, не будь такой, – с упреком сказала она. – Не надо сейчас, ведь мы только что вновь стали семьей…

И я почувствовала, как где-то под грудиной у меня разрастается раскаленный шар невыносимого напряжения. Это было даже слишком знакомое ощущение, и я знала, что еще мгновение, и этот шар взорвется со страшным гневным рычанием, и я уже не смогу ни сохранить прежнее терпение, ни удержать свой бешеный гнев.

Отец, заметив, в каком я состоянии, тут же вмешался и сказал матери:

– Дай Беки время привыкнуть к этому, дорогая. Ей ведь тоже пришлось несладко. – Впервые кто-то из моих родителей признал нечто подобное, и я почувствовала себя обезоруженной. Меня неожиданно сильно тронули слова отца, но я знала, сколь опасно расслабляться. Этот человек, утверждавший, что он и есть Конрад, моим братом, конечно же, не был, и я была обязана выяснить, кто он на самом деле и чего от нас хочет. Особенно меня заинтересовало то, что он, по его собственному признанию, исподтишка следил и за мной, и за моей дочерью.

Желая успокоиться, я глубоко вздохнула и сказала отцу:

– Ты прав, папа, так что вы меня извините. Мне действительно слишком трудно сразу все это воспринять. Ведь к нам уже столько раз являлись разные люди, и каждый утверждал, что он и есть Конрад. Почему же этот вам показался чем-то от них отличным?

Мои родители переглянулись.

– Он очень похож на нашего Конрада, – сказала мать. – Высокий, хорошо сложенный и говорит очень хорошо. И ему известно все, о чем знал Конрад. И он все-все помнит. Вот вспомнил даже, что я люблю пионы. – Она указала на вазу с цветами.

– Ну, пионы-то купить может каждый, – возразила я. – А очень многие подробности нашей жизни можно с легкостью почерпнуть в газетных статьях и книгах.

Мама только головой покачала:

– Нет, дорогая, на этот раз все иначе. Ведь Конраду известны такие вещи, о которых мы никогда никому не рассказывали. Он вспоминал всякие подробности насчет своей школы и своих друзей. Знаешь, Беки, он помнит даже твоего воображаемого дружка, как его?..

– Ты имеешь в виду мистера Смолфейса? Но, мам, история о нем известна буквально всем.

Она махнула на меня деревянной ложкой:

– Нет, не его, а эту девочку. Ну, ты ее еще Эмили Джексон называла.

Глава третья

15 июля 1989 года

– Но Эмили действительно существовала, – удивилась я. – Я точно знаю. Я с ней вместе в школу ходила и даже дома у нее бывала. У нее еще старшая сестра была, инвалид…

Мать покачала головой, улыбнулась и сказала:

– У тебя, детка, всегда было невероятно развито воображение. В твоей головке вечно роились всякие странные мысли. То ты придумывала какое-то чудовище, которое живет в канализационных трубах, и все свои неудачи на него списывала, считала, что это его происки. То вдруг появилась эта Эмили. Ты даже фамилию ей дала по названию нашей улицы.

– Но, мама, Эмили была настоящая, – не сдавалась я. – Я отлично ее помню.

А действительно ли я ее помню? – вдруг спросила я себя. Воспоминания о ней теперь уже показались мне какими-то чересчур отчетливыми, чересчур светлыми по сравнению с тем мраком, что окутывал мое детство. Может, это просто совпадение, что у семейства Джексонов фамилия такая же, как название нашей улицы? И разве все они не уехали куда-то из Молбри вскоре после исчезновения Конрада?

– Конечно же, она была настоящая! – настаивала я. – Иначе откуда же взялся тот ее подарок мне на день рождения? Тот розовый альбом, который, как вы говорите, Конрад решил незаметно принести на недавний праздник, устроенный в мою честь? Там еще был внутри рисунок – я собственной персоной. И это точно Эмили нарисовала.

Отец с сочувствием посмотрел на меня:

– Беки, милая, но ведь это же ты сама нарисовала! И в альбом эту картинку сама вклеила. И открытку сама подписала. Конрад об этом знал. И его это очень беспокоило. Он хотел, чтобы у тебя реальные друзья появились.

Я почувствовала стеснение в груди.

– Неправда! Эмили и была моим реальным другом! Я и мать ее помню, и старшую сестру Терезу, которая ДЦП страдала.

Я уверяла себя, что нет ни малейших причин сомневаться в том, что я действительно все помню, а вот мои родители как раз страдают некими провалами в памяти. Это они (а вовсе не я!) столько времени живут словно во сне и никак не могут очнуться. А мне, к счастью, наконец-то удалось выбраться из этого туннеля. Я теперь вполне счастлива, крепко стою на ногах и чувствую себя целостной…

– Ох, Беки, – со вздохом прервал мои мысли отец, – ведь Тереза – это твоя сестра. Правда, она умерла еще до твоего рождения, а Конрад был тогда еще совсем крошкой. И у нашей Терезы действительно был ДЦП; она умерла, когда ей всего три месяца исполнилось. А тот розовый альбом – это ее альбом. Мы с мамой много лет держали его в коробке, да так и не решились заполнить. А ты, должно быть, его нашла, развернула и вклеила туда свой рисунок.

Я покачала головой:

– Но я же помню Терезу! Я помню, какой она была.

Отец возразил ласково, но твердо:

– Ты наверняка просто слышала наши о ней разговоры, Бекс. Тебе всегда хотелось иметь сестренку. Это страстное желание в итоге и породило твои фантазии.

Но я по-прежнему была с ним не согласна. Нет, это неправильно! Все было совсем не так! Я знала, что в семье у нас был еще один ребенок, умерший во младенчестве. Но тот ребенок вовсе не был Терезой. Я совершенно точно помнила, что мне никогда не говорили, как звали мою умершую сестру. И все-таки слова отца словно оживили в моей памяти некую смутно знакомую картину, которую мне показывали когда-то давным-давно. Она умерла еще до твоего рождения. Тебе всегда хотелось иметь сестренку. Покажите ребенку фотографию чего-то, случившегося еще до его появления на свет, и часто рассказывайте ему об этом, и он в итоге непременно поверит, что и сам присутствовал при этих событиях, сам был их участником.

Детский церебральный паралич. ДЦП. Неужели я и впрямь уже в пять лет знала название этого недуга? Я снова стала вспоминать Эмили и все семейство Джексонов. Нежные, любовные отношения моей подруги с ее старшей сестрой; их веселых любящих родителей. Все эти воспоминания со временем стали как бы слегка позолоченными, отполированными до опасного блеска. Господи, сколько же раз я мечтала о том, чтобы жить в семье Джексонов! Мечтала, чтобы Эмили стала и моей сестрой, чтобы, может быть, я и сама смогла бы стать Эмили. А что, если я действительно всех их выдумала? Могло ли быть такое? Могло ли это и впрямь быть всего лишь моей фантазией, порожденной страстным желанием иметь идеальную семью? Фантазией, спроецированной на мою реальную жизнь, точно изображение из проектора на пустую светлую стену? На память мне тут же пришли и все те провалы в моих воспоминаниях, и все те страхи, связанные со сливными отверстиями, совершенно испакостившие мое детство. Неужели все это действительно было следствием моего чрезмерно развитого воображения?

Своей умершей во младенчестве от ДЦП сестры Терезы я никогда не знала. Но я провела в больнице достаточно много времени, чтобы понимать, что подобная проекция образа, порожденного воображением, в реальность вполне возможна. И теперь мне уже казалось, что Эмили Джексон как раз и была всего лишь некой проекцией, воплотившей в себе все, чего мне не хватало в жизни. Не об этом ли свидетельствует и то, что у меня никогда не было ни одной фотографии Эмили? Ни школьной, ни домашней? И где именно находился ее дом? Ведь я, должно быть, много раз к ней ходила. Однако, хоть я отлично помнила ее родителей и сестру, я совершенно не помнила дорогу к ней домой. Вместо воспоминаний о том, как я туда шла, сразу возникали некие иные, более похожие на сон воспоминания: мы с Эмили играем вместе в комнате, очень похожей на мою собственную, а вокруг знакомые игрушки, мои игрушки…

Ото всех этих мыслей у меня зверски разболелась голова. Мне вдруг страшно захотелось оказаться дома, с Домиником и Эмили. Я пробормотала какие-то невнятные извинения и, несмотря на протесты родителей, сбежала к себе, на Эйприл-стрит. Но была ли Эйприл-стрит моим домом? Скорее уж она была неким миражом; неким обещанием; чем-то, построенным на лжи, столь же утешительной, как и моя воображаемая дружба с Эмили Джексон. Могла ли я согласиться на длительные отношения с человеком, который не только солгал мне, но и, возможно, пребывал в сговоре с тем, кто обманул моих родителей? С другой стороны, мои «отношения» с Эмили Джексон доказывали, что и на меня положиться нельзя, ибо я способна перекраивать реальный мир в соответствии со своими фантазиями во имя собственных интересов и потребностей. Что, если я ошиблась в отношении Доминика? Что, если я вообще во всем ошибалась?

Вот какие мысли крутились у меня в голове, пока я ехала от родителей на Эйприл-стрит. Всем, что мы сейчас имеем, думала я, мы обязаны щедрости Доминика. У Эмили впервые в жизни есть собственная комната. У нас хватает денег на все – на одежду, на игрушки, на удовольствия, на отпуск. Даже мой автомобиль – пусть не новый, пусть купленный у дядюшки Бобса, – это подарок Доминика. Почему же мне вдруг так захотелось рискнуть всем этим ради нескольких утраченных воспоминаний?

Я свернула на Эйприл-стрит, затем на нашу подъездную дорожку. Мое окно в машине было открыто, и я сразу почувствовала аромат цветущей зеленой изгороди. Автомобиль Доминика был уже припаркован рядом с лужайкой, а из окна в боковой стене дома, где была кухня, слышалось заикание Синди Лаупер: «I Drove All Night» – и доносились ароматы готовящейся еды – чего-то легкого и вкусного.

Это все было таким привычным, таким успокаивающим. Если б только так могло быть всегда…

Но ведь это вполне возможно. Стоит только тебе самой этого захотеть, прозвенел у меня в ушах чей-то тоненький голосок. Он звучал так ясно и так светло, что в первый момент я была почти уверена, что он донесся снаружи. Да, это будет правильно, поняла я. На самом деле ничего и не нужно менять. Нужно лишь выбросить из головы всякие подозрения. В конце концов, никаких доказательств у меня нет. И можно было бы попросту забыть об этой теме, дать ей мирно умереть. Не бросать Доминику вызов, а вместо этого просто потребовать того, что он и так уже мне предлагает. Легкую жизнь. Удобный и уютный дом. Средства, необходимые, чтобы поставить на ноги мою дочь, и зарабатывать эти средства не мучительно, как сражающаяся с трудностями мать-одиночка, а как член полноценной семьи. Я понимаю, это звучит несколько холодновато. Но я никогда не верила в романтическую любовь. Молчание казалось мне наиболее разумным выбором – ради моего же блага, ради блага Эмили. Успешный брак всегда требует определенного компромисса. У какой супружеской пары нет своих секретов? Все, что мне сейчас нужно, это отпустить прошлое и никогда больше не возвращаться в «Короля Генриха».

Ты что-то видела. Ты знаешь, что это означает.

Может, и видела. Но какое это теперь имело значение? Мне больше не были нужны эти воспоминания. Конрад был мертв, и я не собиралась позволять ему испоганить мое будущее.

А потому я несколько раз глубоко вздохнула, посмотрелась в зеркало – мне показалось, что я выгляжу несколько бледноватой, так что я даже немного пощипала себя за щеки, чтобы вызвать румянец, – вылезла из машины и с улыбкой вошла в дом.

Глава четвертая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 26 сентября 2006 года

Да и кто стал бы ее обвинять? Уж точно не я. Нет у меня права судить людей за сделанный ими выбор. Она верно сказала: всем нам порой приходится идти на компромисс. А последние три недели и вовсе доказали, до какой степени я сам готов пойти на компромисс ради «Сент-Освальдз», этой поросшей ракушками старой гнилой посудины, которая еще как-то умудряется оставаться на плаву.

А между тем Ла Бакфаст свою историю так и не закончила. Интересно, это вообще когда-нибудь случится? Ее рассказ, подобно рекам Аида, до краев полным людских слез, способен течь одновременно в самых различных направлениях. Я, конечно, хочу услышать конец этой истории, но не могу же я лежать в постели и позволять ей по капле вводить в меня информацию, как вводят питание через зонд? Как и молодая Беки Прайс, решившая построить новую жизнь с Домиником, я тоже обменял неудобную правду на мимолетное ощущение покоя. Но долго это продолжаться не может. Я не стану вечно играть роль Мерлина, плененного Владычицей Озера. Вот почему еще до ее прихода в больницу я заказал такси, чтобы меня отвезли домой; я надеялся, что это разрушит те чары, которыми она, похоже, меня опутала. И в начале девятого к больнице подъехало такси. Мой лечащий врач был строг, но великодушен: «Раз вы так настаиваете, мистер Стрейтли, то я, конечно, вас выпишу. Но вы ни в коем случае не должны возвращаться на работу; еще недели две как минимум нужно выждать, иначе я за последствия не отвечаю».

Этот доктор тоже, разумеется, учился в «Сент-Освальдз». От учеников нашей школы в Молбри никуда не денешься. Они как домашние голуби: улетят в университет, исполненные надежд и амбиций, и не успеешь оглянуться, как они снова тут как тут, только повадка у них, может, стала чуть более осторожной, однако они по-прежнему считают себя достойней и умнее всех прочих. К счастью, мой лечащий врач – доктор Масси – в моем классе никогда не учился, и уже одно это значительно облегчает наше общение, иначе я и взглянуть на него был бы не в состоянии, тут же не вспомнив маленького мальчика-недомерка с улыбкой до ушей и неприятной привычкой снимать под партой свои башмаки и гонять их ногой туда-сюда, выполняя письменное задание по грамматике.

Доктор Масси, слава богу, подобных воспоминаний у меня не вызывает; я помню лишь его фамилию на школьной Доске Почета и мальчишескую физиономию в толпе других учеников, словно видимую издалека. И для него самого это, похоже, весьма существенно: он не испытывает «школьного» страха и спокойно делится вслух своими профессиональными соображениями и опасениями с одним из своих бывших учителей, который теперь является его пациентом; он, например, честно признался мне, что не исключает возможности повторного приступа, поскольку моя болезнь ему пока что не совсем ясна, но поскольку я человек взрослый и ответственный – при этом у него было такое выражение лица, словно он меня вовсе таковым не считает, – то, разумеется, имею полное право отказаться от госпитализации и отправиться домой, раз уж мне непременно так туда нужно. Но до больничного крыльца меня по его требованию все-таки довезли в инвалидном кресле, хотя я был вполне в состоянии дойти туда и на своих двоих, о чем я и сообщил ему, когда мы достигли дверей и, стало быть, границ его владычества.

Он быстро глянул на Ла Бакфаст, которую, по-моему, считает моей родственницей, и строго сказал:

– Вы ведь проводите мистера Стрейтли? В таком случае постарайтесь заставить его после поездки непременно немного отдохнуть. И потом, ему крайне вредны любые волнения.

Такси, к счастью, подъехало буквально к самому крыльцу, поэтому я смело заявил:

– Я абсолютно уверен, что вполне мог бы и сам до дому добраться. – И двинулся к машине так резво, насколько у меня хватило сил. – А у миссис Бакфаст, – прибавил я, – и без меня дел хватает. Не хватало ей еще за непокорными сотрудниками присматривать.

Ла Бакфаст улыбнулась:

– Тут вы, конечно, правы, но я все-таки лучше вас провожу. Просто на тот случай, если вы задумали по дороге куда-нибудь еще заглянуть. Например, на стройку, к Дому Гундерсона.

Я встрепенулся:

– Что-что?

С ответом она не торопилась. Выждала, пока я устраивался на заднем сиденье, потом села рядом и только тогда сказала вполне миролюбивым, впрочем, тоном:

– Признайтесь, Рой, была у вас подобная мысль?

Чтоб мне застрелиться! Может, и была, а ей-то что? И я сказал:

– А если и так? Оттуда до моего дома всего полмили.

– Полмили пешком через парк в половине девятого вечера. Нет, Рой, я думаю, этого делать не стоит. По крайней мере, сегодня. Да там и смотреть-то пока не на что.

Я наклонился вперед и сказал водителю:

– «Сент-Освальдз», главный вход, пожалуйста. Я вернусь максимум через десять минут.

Ла Бакфаст только плечами пожала:

– Как вам будет угодно, – и сунула водителю банкноту: – Я провожу этого господина, а вы, пожалуйста, не уезжайте.

Уже совсем стемнело, когда мы добрались до стройки. Я как-то совсем позабыл, до чего быстро осенью сгущаются сумерки. Главные ворота, разумеется, оказались заперты, но Калитка Привратника, возле которой стояла его будка, была открыта. Эта будка или сторожка изготовлена из сборных щитов заводским методом; из нее наш привратник Джимми Уотт обычно наблюдает за всеми приходящими и уходящими. Как только мы вошли на территорию школы, на пульте охраны вспыхнули сторожевые огоньки (наш обновленный «Сент-Освальдз» стоит на страже полученных им инвестиций), а из окна сторожки немедленно высунулась голова Джимми.

– Эй, кто это там? – крикнул он. – О, да это вы, мистер Стрейтли! Ну, как вы? Все в порядке?

– Да, Джимми, спасибо, – сказал я. – Нам просто захотелось посмотреть, как идет строительство, так что беспокоиться не о чем.

– Окей, босс. – Голова Джимми снова исчезла, а мы с Ла Бакфаст направились прямиком к строительной площадке, находившейся всего в нескольких сотнях ярдов и обнесенной оградой из металлической сетки. Там, где каждое лето возникало настоящее озеро, теперь, похоже, строился самый большой и самый впечатляющий памятник некоему мальчику со времен основания нашей школы.

Вопрос только в том, какому именно мальчику? Руперту Гундерсону или Конраду Прайсу?

Все свободное место на территории стройки было занято передвижными бытовками для строителей и всевозможной техникой. На высоких опорах, напоминающих эшафоты, были установлены сторожевые прожекторы, буквально обступившие нас со всех сторон, стоило нам подойти ближе к строящемуся зданию. Стены его были ярко освещены, и я увидел, что теперь это уже действительно здание. Оно оказалось значительно больше, чем я его себе представлял, и имело форму корабля. Собственно, весь скелет здания был уже собран, и установлены бетонные перекрытия между этажами; в резком свете прожекторов я разглядел и будущий бассейн – пока еще пустую прямоугольную чашу со стенами из синего пластика, окруженную бортиком из свежего бетона.

– Раздевалки и прочие удобства, – пояснила Ла Бакфаст, – будут размещены в задней части здания. Мальчики налево, девочки направо. Вон под той большой аркой. А вот здесь, под этой стеклянной стеной, будут арены для зрителей; в коридорах поставят пальмы в горшках и торговые автоматы; там также сделают дополнительные туалеты и даже оборудуют небольшую кухню.

Я с изумлением на нее глянул:

– А как же тело?

Она мило мне улыбнулась.

– Только в пол этого здания вбухали шестьдесят тонн бетона. Мне кажется, на этот раз можно быть совершенно спокойными: на поверхности тело больше точно не появится.

– Но почему же вы?.. – Я все еще не понимал, почему она – именно она! – так хочет скрыть правду. – Он же был вашим братом! Вы потратили столько усилий, чтобы выяснить, как он погиб. Почему же вы так стремитесь похоронить правду, когда могли бы, наконец, стать свободной?

И снова она улыбнулась:

– Ох, Рой, вы же прекрасно понимаете почему. «Сент-Освальдз» – это мое законное наследство. И мой дар девочкам будущего. Неужели вы думаете, что я откажусь от этого ради возможности дать ему шанс на некое дополнительное внимание после смерти?

Я смотрел на нее во все глаза. Но взгляд ее был ясен, а лицо освещено чем-то даже более ярким, чем резкий свет прожекторов.

– Вы должны понять, – сказала она. – Я прожила с его историей всю свою жизнь, сама себя лишив собственной индивидуальности, не имея возможности почувствовать себя личностью. Для родителей я была тем ребенком, который просто у них родился, но отнюдь не тем, которого они хотели. А для Доминика я служила постоянным напоминанием о том долге, который он должен уплатить. Во всех статьях и книгах, посвященных Конраду, я изображалась как некий ключ, способный отпереть ту дверь, что ведет к убийце Конрада. Но никто никогда не задавался вопросом: а что, если и у меня есть своя собственная дверь, которую следовало бы отпереть? И вот теперь, Рой, эта дверь у меня есть…

– Audere, agere, auferre, – пробормотал я, испытывая нечто вроде почтения. – Дерзать, трудиться изо всех сил и победить.

– Что-что?

– О, ничего особенного. Просто вы на мгновение напомнили мне одного человека.

Она кивнула – словно поняла – и сказала:

– Надеюсь, теперь вы уже понимаете, каковы мои дальнейшие планы. За той чертой, у которой я оказалась, у меня иного выбора попросту не было. На «Сент-Освальдз» за последние несколько лет и так обрушилось слишком много ударов. Еще один мог бы с легкостью эту школу прикончить. Я понимаю, конечно, что мы с вами далеко не всегда совпадаем во взглядах на проблемы школьной политики… – она быстро и насмешливо на меня глянула, – но мы оба хотим одного и того же: чтобы наша школа жила и процветала. Мы оба знаем, какова наша главная цель в жизни. И во имя этой цели мы оба способны принести даже личную жертву. Да, Рой, во имя нашей школы. Во имя «Сент-Освальдз».

Такси все еще ждало нас, когда мы вернулись к воротам, хоть мы и провели на стройке раза в два больше времени, чем я обещал шоферу. Начинался дождь; тот несильный теплый дождик, какие иногда начинают идти под конец долгого засушливого лета; этот дождь принес с собой запахи влажной земли, опавшей листвы и цементной пыли. Это был тот самый обманчивый дождик, что возникает в воздухе как бы незаметно, точно пыльца растений, и кажется, что он толком и земли не достигает. Но на самом деле он безжалостен, ибо проникает в каждую трещинку, в каждую ямку, сквозь любую, хотя бы слегка надломленную перегородку. Ничто не может противостоять ему достаточно долго – ни камень, ни дуб, ни шифер, ни стекло. И мало-помалу он ухитряется доверху наполнить озера и пруды, колодцы и баки на крыше.

Я заметил, что Ла Бакфаст сунула таксисту очередную банкноту. В свете уличного фонаря ее волосы пылали каким-то невероятно ярким пламенем, а на меховом воротнике пальто поблескивали крошечные капельки дождя. Она повернулась ко мне и с улыбкой спросила:

– Ну что?

– Я хочу дослушать вашу историю до конца, – сказал я. – Все-таки я уже довольно долго следую за вами по вашему жизненному пути.

– Ну что ж, мистер Стрейтли, прекрасно, – сказала она.

И мы в молчании поехали ко мне домой.

Глава пятая

26 сентября 2006 года

Когда мы приехали, в доме у него было очень холодно, и я сразу же включила отопление в гостиной и заварила полный чайник настоящего чая «Дарджилинг». Травяной чай свое дело уже сделал, а у нас впереди, по всей видимости, был долгий вечер. Я также отыскала в кладовой несколько пакетиков сгущенного молока и несколько пакетиков сахара. Кружку Стрейтли я изрядно нагрузила тем и другим, а сама устроилась рядом с ним в кресле.

Память – механизм органический, сотканный из множества соединений. Уберите одно, и механизм постарается это восполнить, чем-то заменяя выпавшую часть реальных воспоминаний, создавая новые соединения и словно пытаясь, подобно растению, дотянуться до света. Эмили Джексон – это пример одного из таких явлений; некий образ из целой серии других, исполненных надежд образов, возникших, чтобы заслонить собой, скрыть некую недостаточность, некую дыру в самом сердце моего детства. И мне стало окончательно ясно, как только я тогда вошла в дом на Эйприл-стрит, что из памяти моей как бы выпал не только сам момент исчезновения Конрада, но и все то, что, как мне казалось, со мной случилось в минувшие после этого годы. Ничему из этих воспоминаний доверять больше было нельзя; ничто из этого, похоже, не имело реального содержания. Воспоминания эти были похожи на мыльные пузыри, такие яркие и сверкающие в солнечных лучах, точно жидкое стекло на конце трубки стеклодува, но мгновенно исчезающие от одного-единственного прикосновения.

Платон считал, что память похожа на кусок воска для печатей, на поверхности которого человек способен оставить некий вечный след. Однако, как он также полагал, всякое написанное слово есть враг памяти, ибо оно обкрадывает богиню Мнемозину, лишая ее издавна полагающейся ей дани.

Люди перестанут упражнять свою память, полагаясь на написанное и не стремясь более вызвать в собственной душе воспоминание о той или иной вещи, а прибегая к различным внешним памяткам и зарубкам.

Нет, мистер Стрейтли, не вы один получили классическое образование. В школе «Малберри Хаус» мы тоже кое-что узнали о матери муз[64]. Некоторые из древних почитали ее как самую главную музу, возможно, величайшую из всех, ибо что толку в поэзии, театре, танцах, истории или песнях, если ты ничего не можешь запомнить?

Возможно, Платон был прав, думала я, когда целовала своего жениха, весело с ним здороваясь и делая вид, будто сегодня со мной не случилось абсолютно ничего странного или огорчительного. Возможно, когда-то я и впрямь позволила словам других людей украсть мои воспоминания. Газетные статьи, полицейские расследования, книги об исчезновении Конрада – все это перегрузило мою память, вот и вышло, что в итоге я ошиблась и напилась не из Мнемозины, а из Леты.

Ты что-то видела. Ты знаешь, что это означает. Тебе нужно лишь найти ключ к своим воспо…

– Как прошел последний день триместра? – бодро спросил Доминик.

– Отлично, – сказала я. – Правда, случился небольшой кавардак. В общем, не могу сказать, что не рада тому, что наконец-то я дома.

Он весь просиял и, одарив меня самой теплой своей улыбкой, сказал мне в тон:

– И я не могу сказать, что не рад тебя видеть. Ах да, чуть не забыл… – Он вытащил из кармана и протянул мне на ладони то самое старинное кольцо, которое мне с таким трудом сняли несколько дней назад. – Вот. Теперь твое кольцо привели в порядок; надеюсь, оно тебе будет впору.

И действительно, кольцо весьма умело «растянули» – лишь тоненькая морщинка указывала на то место, где был сделан разрез. Теперь оно и впрямь было мне впору и сидело на руке идеально, а бриллиант посверкивал, точно прищуренный глаз.

Я улыбнулась.

– Ты просто ангел.

– Ну, не то чтобы ангел… Все-таки у меня в этой игре и свои цели имелись, и свой выигрыш я тоже получил.

Видите, Стрейтли, как все в тот день у меня складывалось? Приведенное в порядок кольцо; теплая улыбка Доминика; цветы, которые он купил по дороге домой, – не пионы, а мои любимые золотисто-коричневые желтофиоли, нежные, душистые; чашка горячего чая, которую он моментально для меня приготовил; запах вкусной еды, доносившийся из духовки, – все это выглядело так, словно мне предлагают некий выбор: или я смогу и впредь иметь все это, или все же получу заветный ключ к той двери, которая в лучшем случае никуда не ведет, а в худшем – ведет в комнату ужасов.

Так что, Рой, я выбрала первое. Я предпочла стать миссис Бакфаст, убедив себя, что смогу стать полноправным членом «банды», смогу подарить Эмили отца. От меня, собственно, не так уж много и требовалось: ничего не говорить и просто наслаждаться тем, что мне предлагается, забыть прошлое и никогда не возвращаться в школу «Король Генрих». И в тот момент, тем чудесным вечером, когда долгие летние каникулы простирались перед нами точно пляж с согретым солнцем песком, а недавняя сцена в доме моих родителей еще была свежа в моей памяти, мне действительно казалось, что я все это смогу: написать в школу и сообщить, что намерена перейти на работу в другое место; отменить свою встречу с Джеромом; позволить родителям сколько угодно общаться с очередным самозванцем. В общем, испытывая странное облегчение, я пошла спать и в два часа ночи проснулась под стоны и рыдания в водопроводных трубах, совершенно ясно сознавая, что никакого выбора у меня нет.

А все потому, что я вспомнила, какая именно вещь вызвала у меня такое внутреннее беспокойство, когда я пришла к родителям. Я эту вещь должна была бы хорошо помнить, однако она давно затерялась где-то в глубинах моей памяти.

Зеленая дверь.

Где же она была?

Ты что-то слышала, Беки. Ты знаешь, что это означает.

И теперь, пожалуй, я действительно это знала. Рыдание водопроводных труб напомнило мне слова отца: Это точно был наш Конрад… Мы с мамой совершенно не сомневаемся. И он по-прежнему носит свой значок префекта, которым – помнишь? – он так гордился.

И вкус у этих слов был как у случайно закушенной фольги, и пахло от них золой, кислой мыльной пеной и шоколадом, и сколько бы я ни пробовала перевернуться на другой бок и снова уснуть, эти слова снова и снова звучали у меня в ушах, и вместе с ними приходило понимание. До меня начинало доходить, что мои воспоминания – это некая запертая дверь в сад, много лет пребывающий в запустении. За минувшие годы сад стал совершенно неузнаваемым: клумбы заполонили колючие сорные травы; аккуратно подстриженные кусты разрослись до размеров огромных деревьев, угнетающих все вокруг. Теперь это было страшноватое место, полное таинственных теней и отражений, и мне в итоге показалось, что, пожалуй, было бы куда лучше и спокойней навсегда оставить дверь в этот сад запертой.

И все-таки у меня имелся ключ от этой двери. И воспользоваться им могла лишь я одна. Собственно, этот ключ был у меня всегда, несмотря на упорное сопротивление моей памяти, несмотря на нежелание рассмотреть его форму, прикинуть, подходит ли он к замочной скважине, попробовать повернуть его разок-другой, просто чтобы ощутить связь с собственным прошлым. Но теперь, когда я этот ключ рассмотрела и увидела, что он к замку подходит, и речи не могло быть о том, чтобы просто повернуться и уйти прочь.

Я уже и так проспала целых восемнадцать лет. И вот теперь наконец-то проснулась.

Глава шестая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Я отправилась на свидание с Джеромом, не вызвав дома ни малейших подозрений. Это означало, что мне пришлось притворяться, будто я понятия не имею ни о дневнике и тайной переписке Эмили, ни о том, кто такой Доминик на самом деле. Впрочем, мы, женщины, с молодости хорошо усваиваем определенные уроки. Практически любая женщина умеет улыбаться, даже когда ей этого совсем не хочется; умеет вовремя осадить свой гнев, чтобы окружающим не показалось, что голос ее звучит чересчур пронзительно или настроение у нее драчливое. И уж конечно, любой женщине известно, что хорошенькое личико порой значит гораздо больше, чем умный вид и явная компетентность. Вот вы, Рой, спрашивали, с чего началась присущая мне холодность. О, с самого детства! Маленьким девочкам следует вести себя так, чтобы их видели, но не слышали, – эта максима прорастает и во взрослой женщине. Более всего ценятся женщины хорошенькие и внимательные. Я обладала обоими качествами, и оказалось, что многие мужчины – Джонни, Доминик и даже вы, Рой, – зачастую даже слишком уверены, что я помалкиваю и внимательно их слушаю лишь потому, что самой мне, в общем-то, и сказать нечего.

Апостол Павел писал, что принял страдания не для того, чтобы служить уроком женщине, и не для того, чтобы властвовать над мужчиной, но чтобы пребывать в молчании. Вряд ли это можно использовать как руководство для женщины, ставшей директором классической школы. Но я давно поняла: умение говорить откровенно ценится далеко не так высоко, как умение слушать. Вот почему, начав строить свою карьеру, я стала великолепной слушательницей. Мужчины, ни на секунду не задумываясь, выбалтывали мне свои секреты и открывали передо мной душу, полагая, что меня, в общем-то, можно и не учитывать. Я не жалуюсь. Я действительно сделала неплохую карьеру благодаря тому, что меня часто замечали, но крайне редко слышали. Я открыла ту узкую дверь, потихоньку проникла в «Сент-Освальдз» и завладела им. Если бы я могла сейчас сказать что-нибудь той мне, какой я была в юности, той, что так страстно хотела, чтобы ее приняли в общество, я бы посоветовала ей вот что: Перестань надеяться на то, что тебе достанутся крошки от чужого пирога. Когда-нибудь ты будешь владеть собственной пекарней.

В ту субботу я приехала в школу чуть раньше назначенного времени. Уже с утра было жарко – как оказалось, это был самый жаркий день того лета, – и я надела шорты и сандалии, а волосы подвязала в «конский хвост». С собой я прихватила большую полотняную сумку, куда помимо других вещей сунула и маленький красный портфельчик, найденный мной в школьном театре. Я пока еще и сама не знала, понадобится ли он мне, но поскольку этот портфельчик был со мной в тот злополучный день 1971 года, он мог мне пригодиться, если я намерена отпереть тот проклятый замок и выпустить свои воспоминания на волю.

Подойдя к школе, я увидела, что боковая дверь распахнута настежь, и вошла, сразу наткнувшись на нашего школьного смотрителя Криса; он был в джинсах и майке, а свои светлые волосы убрал с лица и туго стянул на затылке резинкой; очки висели у него на груди, прицепленные к вырезу майки. У его ног на паркетном полу стоял ящик с инструментами.

Он явно был удивлен, увидев меня, и спросил:

– Не могу ли я вам чем-то помочь, мисс?

– Да нет, я просто хотела кое-что доделать, подчистить кое-какие хвосты. Это ведь нормально? Вам я точно мешать не буду.

Он пожал плечами.

– Ну что вы, мисс, как вы можете мне помешать! Кстати, доктор Синклер и мистер Скунс сейчас на кафедре, если они случайно вам понадобятся. – Он усмехнулся, заметив, какое у меня при этих словах стало выражение лица. – Насколько я понимаю, присоединяться к ним вы не собираетесь?

Я улыбнулась:

– Как это вы догадались? А я-то думала, что в школе уже ни души не будет!

– Ну, в основном так и есть. Иногда, конечно, заходит кто-то из учителей, чтобы у себя в столе прибраться или расписание на следующий год составить. Мистер Скунс говорит, что в школе лучше всего находиться, когда в коридорах не кишат эти мальчишки. – Он произнес это так похоже на Скунса, что я не выдержала и рассмеялась.

– Я вижу, вам с ним и раньше не раз доводилось встречаться на каникулах.

– Да, очень часто, – сказал Крис и снова усмехнулся. – Вообще-то именно благодаря ему меня и из школы вышибли.

– Вот как? Так вы учились в «Короле Генрихе»? – Я изо всех сил старалась не показать своего удивления. Выпускники этой школы, как правило, впоследствии не работают ни уборщиками, ни сантехниками, ни даже смотрителями школ. Они поступают в Оксфорд или Кембридж и возвращаются оттуда с лавровым венком на голове и докторской степенью в кармане.

– На самом деле учился-то я в «Сент-Освальдз», – сказал Крис и опять усмехнулся. – А в «Короле» у меня друзья учились. Мы с ними обычно в шахматном клубе встречались, а потом шатались всей компанией, иной раз и хулиганили слегка. А Скунси однажды нас выследил и сообщил обо мне директору. Я был бюджетником, стипендию получал, вот меня и вышибли.

– Сочувствую, – сказала я, пытаясь представить себе, какой позор был бы для моих родителей, если бы нечто подобное случилось с Конрадом.

– Просто я вел себя как последний идиот. Почти все мальчишки такие. Зато теперь в «Короле Генрихе» учится сынишка моего брата. Будем надеяться, ему больше повезет, чем мне.

Я вновь почувствовала тот странный запах, похожий на запах горящей фольги, только теперь он стал раза в два сильнее. И вместе с ним возникло некое воспоминание, неуверенное, но настойчивое. Я попыталась представить себе, как выглядел Крис мальчиком, лет восемнадцать назад. Очень светлые волосы, чересчур длинные, пожалуй; очки в дешевой оправе от «National Health».

– Милки! У вас было прозвище Милки! – вырвалось у меня.

Он невольно рассмеялся.

– А ведь верно! Я и впрямь был похож на этого Milky Bar Kid. Господи, как же я ненавидел эти очки! Но в «National Health» они выдавались бесплатно, а моя мать ни за что ни от чего бесплатного не отказалась бы. – Он, прищурившись, посмотрел на меня: – А откуда вам мое прозвище известно?

– Вы с моим братом дружили, – сказала я. – С Конрадом Прайсом.

Крис – Милки – вдруг застыл.

– Вот ведь черт возьми! Так это были вы? Ну и дерьмо! – Его растерянность была, похоже, совершенно искренней. – И много вы помните? – спросил он.

– Достаточно много, – заверила я его.

Милки каким-то совершенно детским жестом потер переносицу и от этого сразу стал выглядеть куда более молодым и уязвимым.

– Тяжело вам, должно быть, приходилось, – сказал он. – Вы ведь тогда совсем малышкой были.

Я кивнула:

– Да, порой бывало трудновато.

Он вздохнул.

– Неизвестность, должно быть, хуже всего. Когда только и думаешь: а вдруг он все-таки когда-нибудь вернется? У меня когда-то был кот, и однажды он взял и исчез. А я все надеялся, что он, может, вернется, и это оказалось куда хуже, чем если б я собственными глазами видел, как его машина переехала. – Милки снова потер переносицу, и я почувствовала некий слабый укол – вероятно, проснулся мой гнев. – А меня вы помните? – спросил он. И мне показалось, что ему очень не по себе.

Я молча кивнула, вспоминая заброшенный железнодорожный туннель и проклятое сливное отверстие в раковине. А также – как Милки, светя себе в лицо карманным фонариком, становился похожим на пугавшего меня монстра из водопроводных труб. А не он ли тогда шептал мое имя в темноте? Бекссс. По-моему, как раз он.

– Я помню, как мы стояли под Перечницей, – сказала я. – Я очень хорошо это помню.

Он снова посмотрел на меня. Почти умоляюще посмотрел.

– Мне, конечно, тогда не следовало во всем этом участвовать, – сказал он. – Но я же вам сказал: в детстве я был полным идиотом. У меня тоже маленький братишка имелся, вот я и привык над ним измываться – дразнить, подшучивать. Только шутки у Конрада… – Он снова потер переносицу. – В общем, шутки у Конрада были совсем другие. Некоторые из них в школе прямо-таки легендарными стали.

– Вроде той, когда он пытался школьную фотографию испортить?

Милки с унылым видом кивнул:

– Ну да, в том числе. А потом нас Скунси засек. То есть он меня засек, потому что кто-то явно меня заложил. А я как раз у Скунси в классе учился, вот он откуда-то про меня и прознал. А Конрад, как всегда, вышел сухим из воды. Но это, в общем, обычные школьные делишки. Ничего особенно плохого в тех наших проделках не было. В отличие от того случая на железной дороге. – Он снова потер переносицу. Этот странно детский жест как бы моментально превращал его в четырнадцатилетнего подростка. – Тогда мы действительно гадко поступили. Извините, если я вас расстроил. Я не хотел.

Я была удивлена. Не так часто женщина получает извинения от мужчины, и уж точно не в подобных обстоятельствах. Я куда больше привыкла к совсем другим словам: Ты что, шуток не понимаешь? или С чего это ты такая чувствительная? Маленьким девочкам дают подобные уроки чуть ли не с колыбели. Мальчишки всегда такие. И вообще это мужской мир. А он так с тобой поступил, потому что ты ему нравишься. Работая в «Короле Генрихе» и позже в «Сент-Освальдз», я привыкла всегда относиться к себе сурово, а к окружавшим меня мужчинам – мягко. Мужчины ведь такие хрупкие, Рой; и они совсем не привыкли отвечать на брошенный им вызов. На меня вдруг волной нахлынуло некое странное, почти незнакомое чувство, сквозь которое легкими уколами пробивалось сомнение. А по поводу чего, собственно, Милки передо мной извиняется, думала я. Неужели он действительно имеет в виду тот случай под Перечницей? Или, может, он просит прощения за что-то совсем иное?

– Спасибо, – сказала я и даже слегка испугалась, чувствуя, что вот-вот расплачусь. – Спасибо!

Согласно легенде, река Мнемозина дополняет Лету; это шестая потайная река Аида, и находится она во владениях той богини, которая старше Зевса. Посвящаемые получали возможность испить ее вод и избежать беспамятства Леты. Мне всегда казалось, Рой, что вода в ней соленая. Горько-соленая, как память. И когда слезы все-таки хлынули у меня из глаз, это были воды Мнемозины, что бились о запертые двери Времени, а потом, внезапно вырвавшись на свободу, принесли с собой и весь мусор минувших лет.

Я зарыдала не столько от горя или печали; мои слезы были вызваны неким куда более глубинным чувством, моей внутренней реакцией на слова того, кто сейчас стоял передо мной. Я рыдала и никак не могла остановиться, а соленые слезы все текли и текли, обжигая, как напалм, ибо были исполнены едкой горечи, тоски и огня – и всех вернувшихся воспоминаний.

Глава седьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Некоторые из этих воспоминаний были подобны почти взрослым, уже оперившимся, птенцам, а некоторые, неумело трепещущие крылышками, были еще покрыты младенческим темным пухом. А одно из них предстало в зеленых тонах и принесло с собой запах гари.

За этой зеленой дверью явно что-то есть. Что-то очень большое.

Разумеется, для пятилетней Беки Прайс понятие «что-то очень большое» было весьма относительным. И все-таки я хорошо помню, как испуганно сжимала в руках свой красный портфельчик, как в темноте таилось нечто огромное, как затем послышался некий странный глухой стук – словно захлопнулась дверь пустого склепа…

Та зеленая дверь. Мистер Смолфейс. Противный вкус закушенной фольги на зубах. И вкус слез. И ощущение, похожее на солнечный ожог, на моем залитом слезами лице. Та дверь. Где же я ее раньше видела? В школе «Король Генрих» не было ни одной зеленой двери. Почти все двери там были из темного натурального дерева, и лишь некоторые – например, в туалетах, – были более дешевыми, выкрашенными черной краской.

Но дверь из моих воспоминаний точно была зеленой; того же оттенка, что и на банке с «Золотым сиропом»; и из-за этой зеленой двери как бы выбивался некий тошнотворно яркий, неестественный свет, словно в кошмарном сне. Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло…

– Мисс? – Его голос был полон сочувствия. – Мисс, что с вами? Вам нехорошо?

Я глубоко вздохнула и открыла глаза. Милки стоял рядом, буквально нависая надо мной, и вид у него был неуверенный и встревоженный. Мужчины крайне редко знают, как им поступить, если женщина в их присутствии плачет или проявляет еще какие-то признаки огорчения. В фильмах мужская реакция на подобные вещи бывает обычно довольно агрессивной – это яростный поцелуй, или пощечина, или выплескивание воды из стакана прямо ей, бедняжке, в лицо. Ну, разумеется. Ведь фильмы по большей части снимают именно мужчины. Любая женщина куда лучше знала бы, как в данном случае следует поступить.

– Ничего, все в порядке, – сказала я и заставила себя улыбнуться. – Это просто… воспоминания, знаете ли.

– Окей. – Он все еще выглядел настороженным. – Если вы уверены…

– Абсолютно. Ничего не поделаешь – гормоны; приходится их любить. – Я еще шире улыбнулась, и Милки явно несколько расслабился. Я, можно сказать, читала его мысли: гормоны, ну и слава богу; просто гормоны, ко мне это никакого отношения не имеет.

Ах, мужчины, до чего же вы предсказуемы! До чего легко сбить вас с толку – слезами, сексом или теми же «гормонами». Вы прорубаете тропу к таинству интимных отношений сквозь густые заросли наших, женских, загадочных чувств и ощущений подобно рыцарю из волшебной сказки, который пытается пробиться сквозь непроходимую чащу. Если бы только вы смогли стать такими же, как мы, говорите вы, и глаза ваши полны надежды. Если бы вы смогли стать не такими эмоциональными, уязвимыми и непредсказуемыми!

Я вытерла лицо подолом блузки.

– Мне надо идти. Если мистер Джером станет меня искать, я буду в Нижнем коридоре, где-то в районе Маленького Театра и раздевалки для средних классов.

– Ладно, буду посматривать, – кивнул Милки. – Как вы сказали? Мистер… э-э-э… Джером?

– Да. Вы его знаете?

Он покачал головой. По-моему, он больше всего хотел поскорее вернуться к своей работе, тем более что кризисная ситуация с моими слезами была уже благополучно исчерпана.

– Ну, тогда просто покажите ему, в какой стороне меня искать, – сказала я и повернулась, чтобы уйти, потом все же спросила: – Кстати, вы, случайно, не знаете, есть ли у нас в школе где-нибудь зеленая дверь? Вам никакая зеленая дверь не вспоминается?

– Да вроде бы нет, мисс. Ничего такого и на память-то не приходит. – Отчего-то голос теперь звучал мрачно, почти сердито. – Может, когда-то давно здесь что-то такое и было, но явно еще до меня. – Он наклонился и достал из своего ящика какой-то инструмент, словно желая сказать, что мне лучше поскорее уйти и не видеть его глаз. – В общем, мисс, пора мне за работу приниматься, а то я ее никогда не закончу.

Глава восьмая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Когда я уходила, он так и стоял на коленях, роясь в ящике с инструментами. Я сразу спустилась в раздевалку средних классов, где когда-то после школы ждала Конрада. Если это там была некая зеленая дверь, значит, ее-то я тогда и видела. Но до сих пор я почти не имела возможности хорошенько обследовать раздевалку, не привлекая внимания учеников или преподавателей, да и первая моя встреча со Скунсом, состоявшаяся именно там, отвращала меня от новых попыток.

Направляясь в раздевалку, я прошла мимо входа в театр, мимо старых школьных фотографий на стене, стараясь смотреть по сторонам так, словно вижу все это впервые. Натертый до блеска паркетный пол; двустворчатые двери из натурального дерева; запах воска; эхо моих шагов в пустом коридоре. Тогда здесь точно так же пахло воском и старым деревом, и мои школьные туфли точно так же стучали по паркету. В тот день, когда исчез Конрад, я как раз надела новые туфли, подаренные на день рождения. Из настоящей кожи. Фирмы «Мэри Джейнс». Красные и восхитительно блестящие. Я целый день, помнится, ими любовалась и с наслаждением стучала еще ничуть не сношенными каблуками по гладкому полу. Вот и сейчас я попыталась представить себе, что на ногах у меня те красные туфельки, и вспомнить, как весело постукивали по полу их кожаные подошвы, вспомнить их леденцовый блеск…

И это сработало. Клубок воспоминаний тут же начал разматываться, и моя память, цепляясь за эти подсказки, как за крошки хлеба, предусмотрительно брошенные героем волшебной сказки на лесную тропу, стала выводить меня вслед за красными туфлями в пустую раздевалку школы «Король Генрих».

Помнится, я тогда пошла дальше по дорожке мимо школьной Часовни, когда увидела, что у ворот Конрада нет, и через пятнадцать минут уже оказалась в раздевалке средних классов. Но и там Конрада не было, хотя вообще-то ему полагалось сперва отвести меня домой, а потом готовиться к какому-то спектаклю. Ну, а я готовилась в тот день впервые по-настоящему праздновать свой день рождения – с угощением, гостями и подарками. Я помню, как сидела на скамейке перед шкафчиком Конрада и смотрела, как уходят последние ученики, задержавшиеся после уроков. В тот день вообще никто просто так в раздевалке не задерживался. И никто из приятелей Конрада там не появился. Постепенно школу окутала тишина, непроницаемая, как толстый слой пыли. А я все ждала и ждала.

Неужели Конрад ушел, не дождавшись меня? Неужели просто забыл обо мне? Наверное, только и думал, что о предстоящем спектакле! Но когда именно он ушел? В какой момент исчез? Эти вопросы я без конца задавала себе все минувшие восемнадцать лет. И вот теперь, когда я вновь оказалась в той же раздевалке, меня, как и тогда, поразила странность произошедшего. Где же все-таки был в тот день мой брат? И кто еще был там с ним вместе?

Раздевалка находилась в цокольном этаже здания рядом с тем коридором, где размещались средние классы. Несколько потертых каменных ступеней вели из коридора вниз, туда, где я восемнадцать лет назад так упорно ждала прихода Конрада. Меня тогда нашли уборщики. Было уже шесть часов вечера, но я по-прежнему сидела, подтянув к подбородку коленки, в одном из пустых школьных шкафчиков. И уборщица – женщина по имени Пэт – угостила меня шоколадным батончиком «Фрай». Я приняла угощение молча, не улыбаясь и в упор глядя на нее расширенными от ужаса глазами. Пять кубиков темного шоколада с начинкой – маленькое лакомство, которым она собиралась побаловать себя после работы. Я помню, что оставила ей кофейный кубик.

Эта сцена до сих пор ясно стоит у меня перед глазами. По-моему, я даже вкус того шоколада помню. Я тогда нечаянно откусила вместе с шоколадом кусочек фольги; ощущение было на редкость неприятное – по зубам словно ударил разряд статического электричества от радиоприемника. Я и сейчас отлично помню это ощущение. Но тогда, восемнадцать лет назад, воспоминание об этом показалось мне каким-то чересчур реальным; настолько же реальной кажется порой выдуманная тобой история, которую ты уже рассказывала так много раз, что уже и сама начала верить, что это и впрямь было на самом деле.

Многие мои воспоминания – это просто запомнившиеся мне фотографии и газетные статьи, а также то, что я слышала от разных людей. Только можно ли доверять подобным «воспоминаниям»? Моя память постоянно пытается разобраться в разных загадках и несовпадениях. Мистер Смолфейс; Эмили Джексон; позднее солнце, светившее в окно школьной раздевалки; вкус того шоколадного батончика – все это теперь казалось мне похожим на реальные воспоминания. Но стоило мне их коснуться, и они бессильно опадали, точно безжизненные бумажные куколки. Уверенности не было ни в чем; ничто не казалось мне безопасным. Я чувствовала себя ребенком, попавшим в сказку и окруженным ходячими статуями.

Вот какие мысли бродили у меня в голове, когда я спустилась в раздевалку и навстречу мне выплыл удивительно знакомый запах: пахло футбольными бутсами, каким-то дезинфектантом, пылью и дезодорантом «Линкс»; а надо всем этим царил противный, густой и сладковатый, запах пота, свойственный всем мальчишкам в мире. У мальчиков-подростков и впрямь запах весьма специфический; должно быть, сказывается крайне высокий уровень тестостерона. Вот и сейчас, после окончания триместра, когда буквально каждый сантиметр школьного помещения был отмыт и продезинфицирован, этот запах по-прежнему висел в воздухе; казалось, он сумел впитаться даже в каменные стены школы, даже в штукатурку.

Вам не кажется, Рой, что школа – это некая разновидность капсулы времени? Несмотря на всякие новые веяния – новые театры, плавательные бассейны и должным образом оснащенные туалеты для девочек, – школы упорно сопротивляются любым сколько-нибудь существенным переменам. А уж в раздевалке школы «Король Генрих» это ощущалось на все сто процентов. Она и через восемнадцать лет выглядела точно так же. Высокие, как в Часовне, потолки; покрытые сомнительными пятнами стены; потертые от времени плиты пола; ряды серых, похожих на банковские ячейки шкафчиков, дверцы которых буквально усеяны многочисленными шрамами и вмятинами; и вдоль всего помещения двойной ряд рельсов с крючками для пальто и курток, под которым стоят длинные скамьи с подставками для грязных башмаков. Сырость давно пробралась сквозь каменную кладку, заставляя краску на стенах вспучиваться, как тесто. Я коснулась одного из таких вздувшихся пятен концом пальца; пятно оказалось мягким и тут же осыпалось хлопьями, оставляя неприятный след в виде какого-то беловатого порошка, похожего на сахарную пудру, которой посыпают лимонный шербет.

Я посмотрела на свои запыленные туфли и вспомнила, что точно так же и восемнадцать лет назад смотрела на свои красные туфельки, испытывая ощущение безмолвного страха, ибо, как оказалось, эти стены, выглядевшие такими прочными и нерушимыми, состоят всего лишь из какого-то прессованного порошка. Помнится, я даже сунула в рот палец, испачканный этим порошком, желая узнать, каков вкус этого «стенного шербета»: вкус был кисло-горько-солоноватый, противный, а по ощущениям этот комок пыли более всего походил на мокрую вату – мерзкий след, оставленный чудовищем из сливного отверстия. Я и в этот раз попробовала осыпавшийся порошок, и знакомый вкус сразу вернулся, а я двинулась дальше по тропе воспоминаний, следуя за хлебными крошками полузабытых ощущений.

Над лестницей, ведущей в раздевалку, постоянно горела узкая и длинная лампа дневного света, но основное освещение все же обеспечивало длинное узкое окно, расположенное почти под потолком, то есть примерно на уровне земли; это окно тянулось вдоль всей стены и пропускало внутрь вполне достаточно бледного водянистого света, хотя стекло в окне было особенным: сделанным как бы из толстых прозрачных кирпичей, сквозь которые можно было даже разглядеть ноги мальчишек, пробегавших по школьному двору где-то высоко над головой; эхо их голосов, доносившееся сквозь стеклянные «кирпичики», казалось похожим на те звуки, которые могли бы издавать рыбы в аквариуме.

Разумеется, сейчас в школе никого не было. И со двора никаких голосов не доносилось. Я медленно прошла вдоль скамьи под опустевшими вешалками; лишь на одном крючке висел кем-то забытый блейзер; видно, его хозяин слишком спешил поскорее попасть домой. Все шкафчики, согласно школьным правилам, были оставлены открытыми – ученик, забывший свои вещи в шкафчике после окончания триместра, был бы неминуемо оштрафован. Дверцы шкафчиков были распахнуты настежь; их металлическое нутро показалось мне чем-то похожим на внутренность старомодной духовки. На внутренней стороне дверец еще остались обрывки старой клейкой ленты – там год за годом разные поколения мальчишек наклеивали листки с расписанием уроков и фотографии любимых музыкальных групп (и еще, может, одну-две фотографии центрфорварда любимой команды). Шкафчик Конрада, помнится, был весь оклеен фотографиями, вырезанными из журналов: «Sounds» и «Melody Maker». Та зеленая дверь. Мистер Смолфейс. Звук захлопывающейся двери склепа…

Войти в раздевалку можно было только из Нижнего коридора. Никакой другой двери там не было. Как не было и места для нее: шкафчики учащихся занимали все стены, причем располагались блоками, по шесть в каждом, и нижние были больше верхних. Все шкафы были пронумерованы – к дверце каждого была привинчена маленькая металлическая пластинка с номером. Шкафчик Конрада имел номер 73. Я обычно сидела на скамье напротив и неотрывно смотрела на эту металлическую пластинку, почти невидимая под висевшими на вешалке пальто и куртками.

Я отыскала свое прежнее место. Шкафчик № 73 был в верхнем ряду, и мне, помнится, приходилось задирать голову, когда я, сидя на скамейке, смотрела на металлическую дверцу с этим номером. А еще мне помнилось, что на дверце у Конрада был наклеен круглый стикер с какой-то надписью. Сейчас, конечно же, никакого стикера не было и в помине; от него даже следов не осталось. Но сама дверца шкафчика № 73 оказалась закрытой.

Я села на скамью, которая показалась мне удивительно низенькой, так что колени мои почти уперлись в подбородок, и вспомнила, что обычно, сидя на этой скамье, болтала в воздухе ногами. Не знаю, почему человека всегда в первый раз так сильно удивляет, что он за два десятка лет успел, оказывается, вырасти. Я закрыла глаза и попыталась вспомнить, как сидела здесь, пятилетняя, болтала в воздухе ногами и любовалась новыми красными туфельками.

Та зеленая дверь. Куда он и ушел.

Воспоминание, казалось, было уже совсем близко; так близко, что я почти чувствовала его вкус. Зеленая дверь. Яркий, ослепительно яркий свет. Запах краски, дерева и дыма. Темные облака на небе. Радуга. Стоны и рычание, доносившиеся из водопроводных труб. Нечто большое и темное, спускающееся по лестнице. Моя рука, сжимающая маленький красный портфельчик. Громкий звук, словно что-то захлопнулось – может, дверь? Чей-то голос, ласково уговаривающий меня: А теперь будь хорошей девочкой и подожди здесь. А о том, что ты нас видела, вообще забудь, ясно?

Чей это был голос? Какого-то мальчика. Но это воспоминание моя память не желала выпускать на волю. А вот туфли его я хорошо помнила – черные, с порванными шнурками. Типичные школьные туфли под конец летнего триместра; насквозь пропылившиеся и изношенные – еще бы, в них целый год играли в футбол на школьном дворе и лазили по деревьям, их мысками поддевали чуть ли не каждый камень на дороге, а уж гуталина и щетки эти туфли не видели с осени, с начала учебного года. Они почти полностью утратили форму, а спереди были ободраны до серого цвета. Но это ни в коем случае не могли быть туфли Конрада: у Конрада, как и у меня, туфли были новые. Мать никогда бы не позволила ему ходить в школу в грязных дешевых туфлях.

Я так и подскочила. Да ведь это же подсказка! А может, и ключ к разгадке. Вот уж и впрямь неожиданный дар из прошлого. А что, если это были туфли Милки? Или Фэтти? Или даже Доминика? От этих мыслей меня даже слегка зазнобило. Друзья Конрада всегда утверждали, что в тот день сразу после школы пошли домой. Но ведь в это время их родители были еще на работе. И дети запросто могли солгать. Один из них точно солгал. И мысль о том, что Доминик, возможно, был тогда рядом с Конрадом, показалась мне вдруг невероятно правдоподобной. Почему, собственно, Доминик выбрал именно меня? Почему он всегда так старался меня защитить и был как-то чрезмерно заботлив? Может, это было связано с потребностью хоть как-то искупить некую вину?

Над головой у меня вдруг послышались легкие шаги – словно кто-то пробежал по двору. Я выглянула в окно. На дворе никого видно не было. Напротив окна виднелась лишь тяжелая стена громадного здания школы, сейчас покинутой своими учениками. Внезапно запах застарелого пота, футбольных бутсов и влажной штукатурки, царивший в раздевалке, показался мне тошнотворным. Никакой зеленой двери здесь нет, поняла я. И никогда не было.

Что же я в таком случае здесь делаю?

Когда я встала со скамьи, металлическая дверца шкафчика № 73 оказалась на уровне моих глаз. Я коснулась ее холодной поверхности и поняла, что шкафчик не просто закрыт, а заперт. Кто-то из мальчиков, должно быть, позабыл вынуть оттуда свои вещички, как это полагается делать в конце триместра. А может, у него, как и у моего брата тогда, просто не оказалось такой возможности…

И снова сверху, со двора, донеслись те же звуки – словно мальчишечьи башмаки быстро простучали по камням. Наверняка это кто-то из учеников, подумала я; любопытно ему посмотреть, как выглядит опустевшая перед летними каникулами школа. Хотя если честно, то подумала я не совсем так: я была совершенно уверена, что знаю, кто это. И, подняв глаза, я за «кирпичиками» толстого оконного стекла разглядела рядом со стеной неясные очертания мальчишеской фигуры в школьной форме «Короля Генриха» – черные туфли, серые брюки.

Я затаилась, наблюдая за ним, а он встал на колени, прижался лицом к стеклянным «кирпичам» окна, отыскал среди них квадратик чистого стекла и стал вглядываться сквозь него в темноватое помещение раздевалки. Лицо его за «мраморным» стеклом выглядело гротескно изменившимся, но я все же сразу его узнала…

Это был тот светловолосый мальчик со значком префекта.

Глава девятая

Классическая школа для мальчиков «Король Генрих», 15 июля 1989 года

Нет, на этот раз я не застыла в параличе, а действовала инстинктивно и весьма быстро. Тем более обута я была в удобные сандалии, а не в туфли на каблуках. Я стрелой бросилась по лестнице в Средний коридор, но мальчишка, должно быть, заметил мой стремительный бросок и, когда я вылетела из боковой двери во двор, уже улепетывал вовсю по зеленому газону, высаженному вдоль почти пустой парковочной площадки, к главным воротам школы; его рубашка так и хлопала на ветру.

– Эй! Мальчик! Немедленно остановись!

Но мои призывы он проигнорировал и вскоре исчез среди деревьев, окаймлявших длинную подъездную дорожку. Я решила во что бы то ни стало его догнать и, срезая путь, ринулась через парковку, расположенную вдоль боковой стены здания. Я знала, что в стене, ограждавшей школьную территорию, есть боковая калитка, и очень надеялась, что сумею перехватить мальчишку, когда он выбежит на улицу. Я рысью пересекла парковку, перепрыгнула через небольшую, но довольно высокую клумбу, миновала ряды вишневых деревьев, высаженных у задней стены нашего театра, и… налетела на Джерома, чуть не сбив его с ног. Он удивленно на меня посмотрел и спросил:

– Что с вами? У вас что-то случилось?

Да, это был все тот же Джером, и выглядел он чрезвычайно опрятно в полосатом блейзере для шлюпочных гонок и тщательно отглаженных джинсах; на лацкане у него по-прежнему красовался значок префекта.

Я кивнула, медленно осознавая, что стою перед ним горячая, потная, запыхавшаяся и растрепанная – на бегу мой «конский хвост», естественно, успел развалиться.

– Извините, я немного опоздал, – сказал Джером. – Но, по-моему, вам все-таки нужна помощь. Вид у вас немного…

Я, выглянув из-за его плеча, посмотрела в сторону главного входа в школу. Разумеется, того мальчишки и след простыл. Эх, какую возможность я упустила!

– Там был один мальчик… я, к сожалению, потеряла его из виду, а вот вы, вероятно, его заметили. Он как раз в ту сторону побежал, – выпалила я.

– Мне очень жаль, но я никого не видел.

– Но я же видела, как он прямо в вашу сторону побежал, – настаивала я. – Такой светловолосый, в форме нашей школы…

Джером смотрел на меня с явным сочувствием.

– И он был похож на вашего брата?

– Да, очень.

Мне показалось, что он считает меня сумасшедшей. Ласково коснувшись моего плеча, он сказал:

– Пожалуй, Беки, нам лучше вернуться в школу. А вам хорошо бы выпить чаю. – Я покорно последовала за ним по коридору. Он, похоже, чувствовал себя здесь как дома и без колебаний привел меня в учительскую.

Милки в коридоре больше не было, но я обратила внимание, что двери театра распахнуты настежь. Уж не голос ли Милки я слышала тогда в туннеле? Уж не ему ли принадлежали те изношенные башмаки?

В учительской Джером быстро приготовил чай и, конечно, положил туда сахар, даже не спросив меня.

– Еще раз прошу прощения, что опоздал, – сказал он. – Судя по вашему виду, вы пережили настоящее потрясение.

Я медленно пила чай. Потрясение? – думала я. – А была ли я так уж потрясена? Однако избыток адреналина все еще кипел в моей крови, у меня даже руки слегка дрожали.

– Нет, особого потрясения я не испытала и совсем не испугалась, – сказала я, наконец обретая дар речи. – Мне всего лишь хотелось увидеть его лицо.

Джером улыбнулся:

– Вы пока просто посидите спокойно, выпейте чаю, а потом расскажете мне, что вы успели запомнить.

В общем, я рассказала ему и о грязных башмаках, и о зеленой двери, и о том, что слышала тогда какой-то странный глухой стук – словно кто-то прыгнул или захлопнул дверь.

– Но кто-то совершенно точно знает, что именно тогда случилось, – сказала я. – И этот кто-то явно предупреждает меня: держись от тех событий подальше. Но мне кажется – после всего того, что я сегодня сумела вспомнить, – что это вполне мог быть Милки. – И я рассказала, как Милки пытался передо мной извиниться – за то, что случилось в тот день под Перечницей, а возможно, и за что-то еще. – Понимаете, Джером, было видно, что ему не по себе от этих воспоминаний. И он, по-моему, хотел еще о чем-то мне напомнить. Если бы сейчас у меня была возможность с ним поговорить, я бы наверняка выяснила, в чем еще он собирался мне признаться.

– Может быть, – сказал Джером. – Но мне думается, что сперва нам следует…

Он не договорил. Дверь в учительскую внезапно распахнулась настежь, и туда буквально влетели Филип Синклер и Эрик Скунс. Лицо у Скунса было цвета пармской ветчины, а у Синклера – белое как мел. Увидев меня, Скунс резко затормозил, и на лице его появилось какое-то странное выражение. А Синклер бросился прямиком к телефону и набрал какой-то номер из трех цифр.

– «Скорая»? Это школа «Король Генрих». Вход со стороны театра, – сказал Синклер. Затем он буквально рухнул в кресло, стоявшее у телефона, и пояснил тому, кто был на том конце провода: – Поторопитесь, пожалуйста. Мне кажется, имел место жуткий несчастный случай.

Вы, Рой, возможно, читали об этом несчастье в газетах, но, наверное, уже ничего не помните. Подобные случайности, к сожалению, довольно часто случаются в старых домах и обычно по некой комплексной причине: простое невезение плюс смешанная электропроводка плюс оголенные провода плюс человеческая ошибка. Кристофер Милк, школьный сантехник, был единодушно признан виновным в собственной смерти и единственной жертвой этого несчастного случая. Обсудив случившееся, коллектив школы «Король Генрих» пришел к выводу, что могло быть гораздо хуже. Мог погибнуть и кто-то из учеников.

Я не очень хорошо помню, как прошел остаток того дня, не говоря уж о том, что меня все время преследовал запах горелой человеческой плоти. Я, правда, помню, что «Скорая» приехала буквально через пару минут после звонка Синклера; помню еще, что Джером ни за что не позволял мне даже заглянуть в театр, а Скунс все время ел меня взглядом, словно именно я была виновата в случившемся. Еще я помню, что Синклер выставил нас всех из школы, как только решил, что я уже достаточно пришла в себя. Вот тут-то и пришел конец моим планам оживить уснувшие воспоминания: мне стало ясно, что отныне школа будет доступна исключительно для полиции.

Но в тот день я в любом случае узнала гораздо больше, чем ожидала. Милки тогда действительно был в школе вместе с Конрадом. Его неловкое, невнятное извинение и явное желание заставить меня поскорее уйти и не мучить его вопросами отнюдь не были связаны с отсутствием светскости и обыкновенной неуклюжестью, а, напротив, имели куда более глубокий смысл. Нет, он явно пытался сказать мне что-то важное. Именно поэтому я совершенно не сомневалась – как бы сильно всем ни хотелось считать это несчастным случаем, – что Кристофер Милк был убит.

Глава десятая

20 июля 1989 года

Потом, естественно, у меня уже не было ни малейшей возможности не спеша обследовать школу в поисках дальнейших подсказок. Полиция тщательно изучила каждый сантиметр нашего Маленького Театра и привезла в школу инженера-электрика, дабы тот мог подтвердить или опровергнуть установленную причину несчастного случая, поскольку обслуживавшей школу страховой компании требовались детали происшедшего.

Было официально заявлено, что это смерть по неосторожности. Погибший – технический работник школы, не имеющий должного опыта и знаний, – видимо, забыл проверить, находится ли провод под напряжением, прежде чем сунуть металлическую отвертку в розетку. Ну что тут скажешь, Рой. Министерство здравоохранения и безопасности ничуть с тех пор не изменилось и действовало тогда точно так же, как и сейчас. Впрочем, ни учителя, ни технические сотрудники «Короля Генриха» не были так уж потрясены или удивлены случившимся, ибо никто из них не считал Кристофера Милка человеком достаточно надежным.

Разумеется, я не могла рассказать Доминику, что в момент трагического происшествия находилась в школе. Пришлось подождать, пока он сам не прочел об этом несчастном случае в «Молбри Икземинер». Правда, после гибели Милки прошла уже почти неделя («Икземинер» у нас, как известно, выходит по вторникам), да и я почти все это время была больна. Доминик утверждал, что это у меня «обычный грипп конца триместра».

– Так очень часто бывает, – объяснял он мне за завтраком. – Ты мчишься на всех парах, успешно завершаешь триместр, и как только дети уйдут на каникулы – р-раз, и готово: две недели валяешься в постели с гриппом. – Он улыбнулся и подал мне кружку с чем-то очень горячим и душистым. – Мы тебя быстренько на ноги поставим. Это, между прочим, рецепт моей матери. Лимон, горячая вода, корица, гвоздика – и добрая, поистине целительная, доза рома. Выпей и сразу себя лучше почувствуешь.

Держа кружку обеими руками, я смотрела, как Доминик намазывает тост маслом. Эмили ела цельнозерновые хлопья с молоком, старательно отделяя коричневые от золотистых; растущая кучка коричневых хлопьев у нее на тарелке была похожа на мертвых пчел.

– Ух ты! А ведь я знал этого парня. – Доминик наконец-то заметил на второй полосе «Молбри Икземинер» заметку о гибели Милки. На первую полосу это событие явно не тянуло. Пока Доминик читал, я внимательно следила за выражением его лица, делая вид, что прилежно пью целительный напиток, в котором явно было слишком много рома, у меня даже глаза от его горячих паров слезились.

– Что там случилось? – спросила я.

Доминик пожал плечами:

– Несчастный случай в «Короле Генрихе». Погиб техник-смотритель. Милк. Ты его знала?

– Да, пару раз видела. Вот бедолага. А ты что, действительно его знаешь?

– Мы вместе учились в школе. Не то чтобы дружили, но я, в общем, хорошо его помню. Мы его прозвали Милки, потому что нам казалось, что он похож на этого малыша из рекламы белого шоколада «Милки Бар».

Доминик держался совершенно естественно и выглядел как всегда, и ничто ни в его внешности, ни в его поведении не давало оснований предполагать, что некогда и ему, и Кристоферу Милку было известно, что случилось с Конрадом. Не было у меня оснований предполагать и то, что Доминик с Милки и впоследствии продолжали общаться, а значит, Доминик мог гораздо раньше сегодняшнего дня узнать о несчастном случае в «Короле Генрихе». Да у меня не было вообще никаких оснований что-либо предполагать! И все же мне было не по себе. Ведь Доминик уже однажды солгал мне насчет своей учебы в «Короле Генрихе». И мне не давала покоя мысль о том, что он и сейчас лжет.

– Вы с ним вместе учились в «Короле Генрихе»? – спросила я.

Он остро на меня глянул:

– Конечно, нет. Он учился в «Саннибэнк Парк». А почему ты решила, что он тоже в «Короле» учился?

Я только плечами пожала. В газете, разумеется, подобной информации не было. Там всего лишь сообщалось, что Кристофер Милк, неженатый, тридцати четырех лет, погиб, производя обычный ремонт в Маленьком Театре школы «Король Генрих». На сопровождавшей статью фотографии Милки был запечатлен в кругу семьи во время какого-то семейного праздника, и рядом с этим снимком был еще один, побольше, сделанный в день открытия Маленького Театра, и на нем Маргарет Тэтчер стояла рядом с совсем еще молодой Кэролайн Маклауд.

– Дай-ка мне взглянуть, – сказала я.

Доминик протянул мне газету. Половину второй полосы местная газетенка посвятила жизни Кристофера Милка, и там я увидела фотографию, с которой прямо мне в лицо улыбался Милки, стоявший между двумя очень интересными версиями себя самого – видимо, догадалась я, между своим старшим братом и племянником, мальчиком лет двенадцати. Печать в газете была зернистой, да и мальчик на снимке был моложе, чем в тот раз, когда я его видела, но я тут же его узнала. Это был тот самый мальчик в школьной форме, которого я видела за «мраморным» окном раздевалки для средних классов утром того дня, когда погиб Милки.

Часть седьмая

Асфодель (царство мертвых)

Глава первая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 28 сентября 2006 года

Целых два дня я не выглядывал на улицу. Целых два дня, не переставая, лил дождь. Если бы не визиты Ла Бакфаст, я бы, наверное, и с постели встать поленился. Моя Шехерезада – а может, Нимуэ? – явно опутала меня своими чарами, погрузив в некое оцепенение, и я застыл, точно дикий зверь на железнодорожном полотне, ослепленный светом фар летящего на него поезда и ставший совершенно беспомощным, не способным ни сдвинуться с места, ни хотя бы отвести глаза, прежде чем это ревущее чудовище его переедет.

Я убеждаю себя: все это давным-давно закончилось. Все протагонисты мертвы – за исключением Ла Бакфаст, разумеется, – а сам спектакль сыгран два десятилетия назад. Эта история похожа на вспышку, возникшую в результате столкновения звезд, свет которой достигает Земли лишь миллион лет спустя, когда сама драма давно завершилась, а от самой вспышки не осталось и следа. Впрочем, я ощущаю ее как боль недавней раны. И снова я играю в детектива. Скунс тоже был в «Короле Генрихе» в тот злополучный день. А что, если он неким образом оказался виновен в смерти этого сантехника? Причин я, правда, не вижу, но все же ловлю себя на том, что постоянно перебираю всевозможные сценарии.

Мистер Милк, будьте добры на пару слов.

Это абсолютно в стиле Эрика. Немного грубовато, но все же достаточно вежливо. Школьные преподаватели редко разговаривают с техническими сотрудниками хотя бы на таком уровне вежливости.

Я заметил, что одна из розеток в нашем Маленьком Театре работает плохо. Я вам покажу, где именно. Нет, в Ремонтной Книге я ничего не записывал. Вряд ли вам потребуется более пяти минут, чтобы заменить неисправную розетку. Ну что, пойдемте?

Школьные смотрители, они же сантехники, они же электрики – это обычно мастера на все руки, но, к сожалению, редко по-настоящему чему-то обученные. Я прямо-таки вижу, как этот парень в нелепых круглых очочках нетерпеливо щурится, разглядывая сломанную розетку, и думает: чертов Скунс! Хотя, может, это и впрямь много времени не займет. Лучше уж сразу от него отвязаться.

Он проверяет распределительный щиток за сценой, поворачивает выключатель, затем возвращается к сломанной розетке, снимает переднюю панель и заглядывает внутрь. Милк – не электрик. У него нет специального тестера, так что он берет отвертку и сует ее в розетку, чтобы ослабить крепежную гайку. Второй рукой при этом он придерживает внутренний металлический кожух розетки, и в этот момент кому-то достаточно всего лишь повернуть выключатель на распределительном щитке…

Это выглядит до ужаса правдоподобно. Команда следователей просто решит, что Милк ошибся и повернул выключатель не в ту сторону, даже не подозревая, что оставляет розетку под напряжением. Ну, а дальше все просто. От убийцы требовалось лишь «обнаружить» жертву несчастного случая, и далее трагедия разворачивалась уже самостоятельно. Есть и еще одно: Эрик ведь так никогда и не объяснил мне толком, почему он в том же году уволился из «Короля Генриха»; он только проворчал сердито, что это заведение разлагается к чертям собачьим. Неужели он виновен в гибели Криса Милка? И было ли самому Крису Милку что-нибудь известно о причинах исчезновения Конрада Прайса?

Как только случается подобное преступление, свидетели твердят одно и то же: Это был такой милый тихий человек! Мы никогда ничего не подозревали. И, конечно, ни один преступник не хочет быть пойманным. И ни один преступник, сумевший в течение долгого времени оставаться непойманным, на преступника не похож. Но все же, несмотря ни на что, я никак не могу поверить, что Эрик Скунс был способен на убийство. Эрик, который всегда был вторым в классе по французскому языку. Эрик, который на переменах всегда делился со мной принесенными из дома сластями и лакомствами. Эрик, у которого рубашка вечно вылезала из штанов. Эрик, который тридцать пять лет называл меня Стрейтс. Эрик, чьи когда-то весьма амбициозные планы в итоге скисли и превратились в презрение. Эрик, который втайне любил переводить французскую поэзию на английский. Эрик, который всегда мечтал о путешествиях, а умер менее чем в трех милях от того дома, где появился на свет.

Я понимаю: это чересчур сентиментально. И приношу свои извинения. В общем, мне совершенно несвойственно проявлять чрезмерную сентиментальность. Видимо, я просто очень соскучился по «Сент-Освальдз», в этом-то все и дело. Соскучился по моим «Броди Бойз», по своему кабинету, по ежедневным стычкам с Дивайном. И по Эрику. По Эрику я по-прежнему очень скучаю – и не из-за того, каким он был, а из-за того, чем он был для меня. Оказавшись вчера вечером на игровых полях, я испытал те же чувства, что и боевой конь, услышавший сигнал к бою; даже при виде чудовищного Дома Гундерсона у меня не пропало ощущение, что я вернулся домой. Интересно, какие ощущения у меня возникнут, когда я пройду мимо этой стройки при свете дня, зная, что под толстым слоем бетона там похоронено чье-то неопознанное тело? Я иногда даже беспокойство испытываю при мысли, что могу испытать облегчение или, что еще хуже, вообще ничего не почувствовать. Я всегда считал, что правда важнее всего. Но теперь, столь долго пробыв наедине с собственными мыслями, я осознал: для меня «Сент-Освальдз» всегда имел первостепенное значение – и по сравнению с правдой, и по сравнению с людьми, и даже по сравнению с добродетелью. «Сент-Освальдз» – это моя константа, моя Полярная звезда, светившая мне все долгие годы моей жизни; «Сент-Освальдз» – это мое старое потрепанное пиратское судно, которому я отдал лучшую часть своей души.

Amare et sapere vix deo conceditur[65]. Даже Мастера школы «Сент-Освальдз» согласятся, как это сложно. Наверное, я не всегда проявлял достаточную мудрость. Зато всегда хранил верность. Ученики, коллеги, даже директора школы приходят и уходят, сменяя друг друга, а каменные стены и дух моей школы всегда по-прежнему незыблемы. То, что Ла Бакфаст поведала мне историю своей жизни, ничем ей не грозит, чем бы ее рассказ ни закончился; и это не ради нее и не ради Эрика – это только ради «Сент-Освальдз».

Та девочка, что приносит мне продукты, пришла сегодня в час дня. Как же ее зовут? Эмма… а дальше? Забыл. Хорошенькая такая девочка, и красота ее дана юностью, привилегиями, генами, а также полнейшей неопытностью во всем, что находится за пределами ее маленького и хорошо обеспеченного мирка. То, что девочка может теперь учиться в «Сент-Освальдз», все еще вызывает у меня порой нервный озноб. Однако наше старое судно уже вовсю плывет дальше под руководством нового капитана – Ла Бакфаст. Оно очищено от ржавчины, а его новая команда – это совершенно другой класс людей. Еще бы, конечно: миновали те времена, когда мальчик из скромной семьи мог заслужить стипендию или полностью бесплатное обучение. Теперь в нашу школу принимают детей из любой семьи, лишь бы эта семья была в состоянии платить шесть тысяч за триместр (плюс покупка школьной формы, плюс поездки и все прочее), и все будут считать, что ребенок учится в классической школе; только в основе этого «классического» обучения будет не углубленное изучение грамматики, литературы и прочих достойных предметов, а некий «мягкий подход», который притащила с собой в «Сент-Освальдз» эта Зовите-Меня-Джо, так что теперь ученики читают поэзию не в подлинниках, а в переводах и в качестве пособия по истории смотрят фильмы про гладиаторов, надеясь, видимо, таким образом понять культуру, сформировавшую нашу империю.

Порой я просто в отчаяние прихожу, я теряю надежду. Нет, действительно теряю. Слава богу, пока у меня еще есть мои «Броди Бойз», но они последние из старой команды моего судна. После них, полагаю, мне останутся только поля асфоделей или, проще говоря, пенсия. Или же придется мириться и с современными столами из пластика, и с компьютерными классами, и с хорошенькими девочками вроде этой Эммы.

Примерно так я и сказал Ла Бакфаст, когда она, как обычно, заглянула ко мне после школы.

– Все-таки вид у вас, Рой, по-прежнему нездоровый, – сказала она, заваривая чай. Не травяной, слава всем богам, а декафеинизированный «Тетли» в пакетиках. Впрочем, в чашку она добавила вполне декадентскую порцию обезжиренного молока.

– Возможно, но вы приносите с собой солнечный свет, – галантно ответил я и, усевшись в любимое кресло, стал пить приготовленный ею чай. Я был полностью готов выслушать очередной рассказ из моей «тысячи и одной ночи».

Глава вторая

29 июля 1989 года

Я помню то лето примерно так же, как помню и некоторые эпизоды из моего детства. Ничто не казалось достаточно реальным, хоть и было вполне реальным; а все, казавшееся реальным, было всего лишь воображаемым. Мои мысли были похожи на коробку с разрозненными деталями пазла – пестрыми кусочками, которые так и тянет соединить друг с другом, только они почему-то никогда друг с другом не соединяются. Мой грипп – если это вообще был грипп – к концу июля почти прошел, и я вернулась к тому, что считала своим, можно сказать, нормальным состоянием.

Вот только нормальным оно не было – моя жизнь давно уже превратилась в последовательность сцен некоего спектакля, страдающего плоховатым освещением. Я смотрела словно из-за кулис, как Доминик и Эмили продолжают строить планы нашей свадьбы, и время от времени могла даже им улыбнуться и сказать что-нибудь одобрительное. Я вообще старалась выглядеть счастливой. Чисто внешне казалось, что я в полном порядке, и Доминик без конца меня фотографировал. Вот я в саду в желтом сарафане и темных очках; или с Эмили, когда мы балуемся с поливальной установкой. На этих снимках я выгляжу прямо-таки убедительно счастливой – лицо свежее, ну просто лик юности и красоты! Но подо всем этим – как в глубине темного сливного отверстия – скрывались даже не печальные воспоминания, а мучительные сомнения; уходящая глубоко в землю открытая скважина, из округлого отверстия которой на меня словно постоянно смотрел глаз жуткого чудовища.

Доминик назначил день нашего бракосочетания на 28 августа. Это означало, что мы должны были успеть до начала нового учебного года не только отпраздновать свадьбу, но и насладиться коротеньким «медовым месяцем». Все приготовления к предстоящему событию Доминик взял на себя, я лишь следовала его указаниям, точно сонный ребенок, готовый в любую минуту лечь спать, но все же совершающий все необходимые действия, не требующие от него ничего, кроме покорности.

– Итак, это будет всего лишь краткая церемония. Ничего особенного. И никакого излишнего великолепия, – говорил Дом. – При регистрации будет присутствовать только наша «банда», а потом мы все поедем в паб, где и состоится само празднество. Свадебный торт мы попросим испечь Эстеллу. А мама просто умирает от желания сшить тебе свадебное платье.

– Ох, – мне даже мысль о свадебном платье в голову не приходила, – может, я лучше просто надену какое-нибудь нормальное красивое платьице? Такое, чтобы его и потом можно было носить?

– Но не можешь же ты обойтись без свадебного платья? – Доминик был искренне удивлен. – Нет уж, так нельзя. Мама еще со времен нашей помолвки мечтает о свадебном платье. А шьет она действительно очень хорошо. И сразу поймет, что подойдет тебе лучше всего.

В общем, и этот вопрос был решен. Договорились, что платье будет бледно-кремовым. Эмили будет идти впереди и рассыпать передо мной цветы, а следом за мной – сестры Доминика, они же подружки невесты, в персиковых платьях, как на свадьбе королевы Виктории. Вскоре мать Доминика пригласила нас на ланч, сказав, что после него будет примерка платья.

– Как бы тебе, мам, не пришлось это платье на целый размер увеличивать, когда Бекс все это съест, – усмехнулся Доминик, увидев заставленный кушаньями стол.

– Ничего, ей не вредно и немного мяса на костях нарастить, – возразила Блоссом, накладывая мне на и без того уже полную тарелку и цыпленка, и креветок, и рис.

У Блоссом была специальная швейная комнатка, некогда служившая спальней, но теперь битком набитая рулонами ткани, коробками с кружевами и мотками разноцветной шерсти, а на рабочем столе стояли рядышком две швейные машинки. Возле двери высился портновский манекен.

– Да, заодно захватите с собой кое-какие старые вещи Доминика, – сказала мне Блоссом. – Я их все в коробки сложила, чтобы место освободить. – И она указала на три картонные коробки, стоявшие под дверью. – Я давно собиралась вещи разобрать и чистку устроить, – продолжала Блоссом, – а потом подумала, что, может, тебе интересно будет во всем этом порыться, узнать, каким был Доминик в детстве. Я, наверно, кажусь тебе чересчур сентиментальной, дорогая, – и она перевела взгляд на стену, увешанную фамильными фотографиями в рамках, а я издала некий невнятный звук, который, надеюсь, она восприняла как одобрительный возглас. – И, разумеется, все эти платья, – она указала на чей-то портрет, – тоже я сшила. Вот здесь Виктория в моем платье, а здесь – Майра и Эстелла. – Она улыбнулась и обняла меня рукой за голые плечи. – Я шила свадебные платья для всех моих девочек! – с гордостью сообщила она. – Это же просто неприлично, сколько такие платья стоят в магазине для новобрачных! По-моему, если уж начинаешь семейную жизнь, так нужно приберегать деньги, а не тратить их впустую.

Я сразу почувствовала себя не в своей тарелке. Уже не впервые Блоссом давала мне понять, как именно мне следует начинать семейную жизнь. Интересно, что там ей наобещал Доминик? Неужели все-таки дал ей основания поверить в то, что я вскоре оставлю работу в школе?

Но Блоссом уже снова вернулась к теме свадебного платья:

– Давай, дорогая, снимай свои джинсы и топ, я тебя обмерю, а потом мы взглянем на ткани.

Оказалось, что ткань для моего свадебного платья уже куплена: это был чудесный шелк-сырец почти белого цвета. Блоссом ловко обернула меня куском этого шелка, восхищенно прищелкивая языком и кивая в такт собственным мыслям.

– Мне сразу показалось, что тебе подойдет что-нибудь простое, в классическом стиле. Обнаженные руки. Длина, возможно, три четверти…

Я позволила ей сколько угодно вертеть меня и обертывать. Чувствуя себя бабочкой в коконе, я лишь время от времени улыбалась и старалась говорить именно то, чего Блоссом от меня и ожидала, хотя сама ни особой радости, ни простого любопытства не испытывала. Я продолжала думать о Кристофере Милке и о том, как он извинился передо мной за то, что случилось восемнадцать лет назад. Жаль, что у меня тогда не хватило мужества продолжить этот разговор.

– А как на это смотрят твои родители? – спросила Блоссом. – Волнуются, должно быть, ужасно.

Я улыбнулась и кивнула с максимальной убедительностью. На самом деле я уже две недели с родителями не виделась и даже по телефону с ними не разговаривала после того, как они заявили, будто Эмили Джексон была всего лишь моим воображаемым дружком. При мысли о родителях я сразу почувствовала себя виноватой, однако мне невыносимо было даже думать о том, чтобы снова туда поехать и, может быть, даже встретиться с человеком, утверждающим, что он мой брат. Возможно, казалось мне, что если уж я расскажу родителям о своей помолвке, то наш грядущий брак с Домиником сразу станет реальностью; может быть, именно поэтому я и старалась как можно дольше держать их в неведении относительно моей свадьбы, хоть и понимала, что эта ситуация может оказаться весьма болезненной.

– Я так мечтаю с ними познакомиться, – сказала Блоссом. – Они, должно быть, очень тобой гордятся.

Я снова ей улыбнулась. Улыбнись. Повернись. Выпрямись. Постарайся выглядеть очаровательной. Интересно, а Милки похоронят или кремируют? Что предпочтет его семья? Кремацию, скорее всего. Похороны – это очень дорого. Я вспомнила лицо племянника Милки на газетной фотографии и вдруг подумала: а что, если я просто вообразила, что он так уж похож на того светловолосого парнишку, которого я видела в школе? И вдруг до меня дошло нечто столь очевидное, столь глупо мною пропущенное, что я так глубоко вздохнула, почти охнула, что Блоссом даже испугалась. Она выкладывала у меня на талии шелковые складки, накалывая их булавками, и решила, что уколола меня.

– У вас есть «Икземинер» за эту неделю? – спросила я.

– Возле телевизора. На той этажерке, где все газеты лежат.

Не обращая внимания на протесты Блоссом, я бегом бросилась в гостиную, волоча за собой длиннющий шлейф из шелка-сырца. Отыскав нужный номер, я раскрыла газету на той полосе, где публикуются списки умерших и некрологи. Была там и фотография Кристофера Милка в гробу, обшитом черной тканью. Сердце мое мучительно забилось. В ноздрях стоял отвратительный запах гари. Из швейной комнаты до меня донесся голос Блоссом: «Эй! Ты куда это пошла? Ты разве не знаешь, что нехорошо, если жених до свадьбы подвенечное платье своей невесты увидит?»

Я сунула газету обратно на этажерку и ответила, что мне просто захотелось проверить, есть ли там сообщение о нашей предстоящей свадьбе. Потом, уже со спокойным выражением лица, я вернулась в швейную комнату, где Эмили с жадным нетерпением изучала мотки кружев, ленты, пуговицы, всевозможные блестки и вуали. Глядя на нее, я вдруг почувствовала болезненный укол в сердце – моя маленькая дочь, такая простодушная и искренняя, уже стремилась как можно лучше соответствовать возложенным на нее ожиданиям, проявляя какой-то удивительный конформизм.

– Посмотрите на меня! Я тоже невеста! – крикнула она, набросив на голову кусок вуали.

Блоссом снисходительно улыбнулась и сказала:

– Погоди еще десяток годков, и тогда – вот увидишь! – непременно своего красавца принца найдешь.

Эмили покружилась перед большим, в полный рост, зеркалом и заявила:

– А мне никакой красавец принц и не нужен. Я собираюсь выйти замуж за нашего Дома!

– Пожалуй, у твоей мамы на сей счет возражения возникнут. – Блоссом снова снисходительно улыбнулась и прибавила: – Хотя ты, конечно, права: мой сын – отличная добыча для любой девушки.

Меня, впрочем, этот их разговор не слишком занимал. Я уже узнала все, что хотела, а потому вновь безропотно заняла свое место рядом с Блоссом. Лишь сердце у меня по-прежнему билось как бешеное, и в голове без конца крутилась мысль о том, где и в какой день состоятся похороны Кристофера Милка: Пог-Хилл, крематорий, 15 августа, 11 утра. А моя будущая свекровь продолжала увлеченно заворачивать меня в шелк и газ, закалывая сборки и складки. А моя дочь, закутавшись в прозрачную вуаль, подпрыгивала и кружилась, как мотылек над огнем.

Глава третья

12 августа 1989 года

С визитом к родителям я, конечно же, здорово запоздала, все время его откладывая – то из-за своего непонятного гриппа, то из-за подготовки к свадьбе, но в основном все-таки из-за Конрада.

Воображаемый дружок моей дочери вел себя тихо с самого конца триместра. Время от времени я, правда, слышала, как она разговаривает «с ним» у себя в комнате, но больше никаких записей в дневнике не появлялось, да и упоминаний о мистере Смолфейсе больше не было. Теперь Эмили часто играла со своими школьными подружками, гоняла на велосипеде по нашей улице или слушала радио (она недавно открыла для себя группу «New Kids on the Block» и буквально влюбилась в них так, что нас иногда это даже пугало). Она также с удовольствием помогала Доминику, который обожал готовить и был намерен за время каникул научить Эмили готовить некоторые кушанья, которые больше всего нравились в детстве ему самому. И поэтому они готовили полори[66] из взбитого теста с дробленым горохом и перцами; и кокосовое печенье; и тринидадский плов; и нут с соусом карри; и лепешки. В то жаркое, сухое, бесконечное лето наш дом был наполнен звоном кухонной посуды и запахами различных кушаний, которые готовил Доминик под аккомпанемент включенного Эмили радио, из которого без конца неслись хиты «New Kids». Впоследствии я уже ни одно из этих кушаний не могла есть спокойно: мне сразу мерещились вопли «New Kids on the Block» и запахи скошенной травы, тамаринда и запеченных в духовке перцев; последний почему-то казался мне похожим на запах жженой фольги.

Все эти запахи царили и в доме Блоссом: это были здоровые, приветливые запахи домашнего очага, на свет которого то и дело слетаются его бывшие питомцы. По-моему, именно эти запахи и внушили мне мысль непременно заглянуть на Джексон-стрит после примерки, а потом пешком прогуляться до дому; пусть Доминик и Эмили сами везут все эти коробки. Доминик мое намерение одобрил и сказал, что это даже хорошо, потому что тогда у них с Эмили будет больше времени, чтобы приготовить обед. Услышав слово «обед», я притворно застонала и воскликнула: «Ох, нет! Я даже слышать о еде не могу!», заставив Эмили расхохотаться, Блоссом улыбнуться, а Сесил сказал: «Ты уж привыкай, дорогая, ты теперь тоже Бакфаст», и на какое-то мгновение мне показалось, что мы и впрямь стали настоящей семьей и у нас есть и своя история, и свое будущее, и сколько угодно общих шуток, глупых, но всеми любимых.

Словно по контрасту запах в доме моих родителей всегда казался мне похожим на некий мрачный туннель в прошлое. Лавандовый запах полироля, вонь пригорелого жира, мертвящий запах старых, давно не используемых вещей – например, одежды моего брата, так и висевшей у него в шкафу; его книг, многие из которых так и остались непрочитанными; его пластинок, которые никто никогда не слушал; его музыкальных журналов, порыжевших от старости. Когда я вошла, охваченная каким-то неясным тупым страхом, мама была в своем обычном домашнем платье, отец мыл посуду на кухне, но окно там было закрыто, несмотря на клубы пара над раковиной и жаркое летнее солнце в небесах. Оба не выказали ни малейшего удивления, увидев меня, хотя со времени моего последнего визита прошел уже целый месяц. Я также не почувствовала ни капли той бурной энергии, что буквально кипела в них обоих в тот день; ими, похоже, вновь овладело привычное безразличие ко всему на свете. Но еще хуже было то, что радиоприемник отец снова настроил на одну из номерных станций, и сквозь пелену статического электричества упорно пробивался вроде бы женский, но какой-то совершенно нечеловеческий голос, монотонно перечислявший набор чисел.

Я приняла из рук отца чашку чая с молоком и слегка зачерствелое печенье «Бурбон», а потом спросила, были ли у них еще какие-нибудь гости. Мне по-прежнему не хотелось ни произносить имя Конрада, ни подыгрывать родителям в их тщательно подпитываемых иллюзиях; мне просто нужно было узнать, приходил ли к ним снова тот человек, утверждавший, что он мой брат, и если приходил, то с какими подарками он от них ушел.

– Ах, Конрад был вынужден срочно уехать, – признался отец, осторожно покосившись на мать. – У него работа такая – очень много разъезжает. А вечно ждать он не мог.

– Чего он не мог вечно ждать?

– Тебя, разумеется, – сказал отец. – Он хотел, чтобы ты была готова, Бекс. Говорил, что готов дать тебе столько времени, сколько потребуется. Но на все лето он остаться не мог. У него ведь своя жизнь. Вот ему и пришлось к своим обязанностям возвращаться. Но он обещал держать с нами связь. Сказал, что вернется, как только ты будешь готова с ним увидеться.

– Сколько же вы ему дали? – напрямик спросила я.

Мой наглый вопрос так огорчил отца, что у него, по-моему, даже лицо осунулось.

– Ох, Беки, – сказал он укоризненно. – Ведь это же Конрад! Я понимаю, какие у тебя могли возникнуть чувства, но, клянусь, на этот раз все совсем не так, как раньше.

– Если вы дали ему денег, то все именно так, как раньше, папа, – отрезала я, изо всех сил стараясь не заплакать, хотя глаза у меня подозрительно щипало, да и в душе моей разгорался гнев, вздымаясь, точно пламя, внезапно вырвавшееся из-под земли. Я знала, что у моих родителей имелись кое-какие сбережения – в основном на счету Конрада, куда они сразу положили приличную сумму, основав фонд по розыскам моего брата. Розыски, разумеется, захлебнулись, но тысяч сорок на счету все же осталось; это давало небольшой доход, хотя условия вклада и были не слишком выигрышными. Естественно, мои родители с самого начала категорически отказывались пользоваться хотя бы этими процентами со вклада. Небольшие каникулы вам обоим очень даже не повредят, сотни раз твердила им я; или предлагала им, например, переехать в новый, более современный дом, однако ко всем подобным идеям они относились с тем же ужасом, что и к моему предложению переделать комнату Конрада в детскую для Эмили.

– Не говори так, Беки, дорогая. Это же его деньги. И всегда были только его деньгами. – Отец так старательно избегал моего взгляда, что у меня зародились самые худшие подозрения. И, увы, я оказалась права.

– Вы ведь не отдали ему все-все? Папа, пожалуйста, скажи, что не отдали!

Отец пожал плечами:

– Ты не понимаешь…

– И часто он у вас с тех пор бывал?

Мать явно начинала нервничать. Ее руки, лежавшие на коленях, обтянутых домашним платьем, дергались и шевелились, как клубок червей в банке рыболова.

Отец предупреждающе на меня глянул.

– Перестань, дорогая, а то мама расстроится. Конрад сказал, что какое-то время его здесь не будет. Но это вовсе не значит, что он не вернется. Он сказал, что дела ведь не бросишь.

Ну конечно, дело прежде всего. У обманщиков дело всегда на первом месте. А этот оказался особенно убедителен; впрочем, чтобы убедить моих родителей, особых усилий ему и не потребовалось. Улыбка, несколько забавных анекдотов, несколько «случаев из жизни», какие любой способен наковырять. Таинственное исчезновение моего брата стало прекрасной почвой для всевозможных опусов; на этой почве произрастали труды писателей-детективщиков, газетчиков и журналистов. Множились теории различных заговоров. Материалы, опубликованные за минувшие годы, – целые тома материалов! – давали возможность практически любому человеку, обладающему хотя бы минимальным воображением, придумать собственную, вполне достоверную историю. В общем, этому типу мои родители, разумеется, выдали всю сумму, причем наличными. Просто сняли деньги со счета в банке, не оставив тем самым практически никаких следов в документации.

– А иначе ему бы пришлось платить налог, – объяснил отец, который издавна испытывал к налоговикам нехорошее чувство. – С какой это стати он со своих собственных сбережений должен еще и налог платить?

Ну что тут можно было сказать? Я испытывала гнев, печаль, отвращение – но все эти чувства были какими-то далекими, бессмысленными. Мой брат просто продолжал брать и брать у них, даже когда превратился в кого-то другого. И дело было даже не в деньгах. А в том, что я-то все время была рядом, я старалась о них заботиться, я их любила – любила, – однако при первом же упоминании имени «Конрад» они готовы были последовать за любым дудочником. И это было больнее всего. А еще в тот момент я отчетливо поняла, что не смогу сказать им о своей грядущей свадьбе. Мне уже хватило всего этого с избытком – общение с «бандой», пошив свадебного платья, подготовка к торжеству, – а если прибавится еще и объяснение с родителями, явно весьма неприятное… Ладно, я непременно постараюсь, чтобы в газетах не было никаких объявлений о свадьбе и даже никаких упоминаний о ней. Впрочем, вряд ли это так уж важно, они же все равно ничего не заметят. Что же касается того самозванца, то у меня не было больше ни малейшего желания ни обсуждать с родителями «второе пришествие Конрада», ни выслушивать дифирамбы в его адрес. Я-то знала, что он сделал. И этого было более чем достаточно. Все остальное особого значения не имело.

И потом, я уже догадалась, кто это был. И теперь мне требовались только доказательства.

Я возвращалась на Эйприл-стрит длинным кружным путем – через лесок на задах «Сент-Освальдз», потом по той заброшенной ветке железной дороги мимо Перечницы, после чего двухмильная гаревая дорожка привела меня прямиком к школе «Король Генрих». Давно, очень давно не ходила я по этой дороге, и призраки моего детства – призраки Конрада и его приятелей – словно шли со мною рядом. Эта дорога явно перестала быть популярной. Тропа стала у́же, а зеленые изгороди – выше и гуще. Островки розового кипрея уже отцвели; их семена, похожие на хлопья снега, пятнами собирались на выкошенных участках. Поля асфоделей, вспомнилось мне, что тянутся вдоль дороги, ведущей в Царство Мертвых.

Мне всегда казалось, что асфодель – это некая разновидность лилии. На самом деле, Рой, как вы, наверное, знаете, это растение относится скорее к нарциссам, к тем бледным печальным цветам, что во множестве произрастают на бескрайних просторах Царства Мертвых. И я вдруг подумала: а ведь тропа, что тянется вдоль полотна железной дороги, – это, безусловно, одна из дорог, ведущих в Аид; все здесь пребывает в запустении, все отдано на откуп кипрею, который уже не раз обсеменился и упорно продолжает размножаться и плести свои сети.

Ничего удивительного, что все там выглядело совершенно заброшенным. С тех пор как еще в начале семидесятых вход в железнодорожный туннель окончательно заблокировали, эти места крайне редко посещали даже энтузиасты, любители старых железных дорог, чтобы сфотографироваться на фоне этого жутковатого пейзажа. Перечница совершенно заросла вьюнками и стала еще больше похожа на замок из волшебной сказки, в котором, вполне возможно, все еще спит принцесса, ожидая, когда же за ней приедет ее принц.

Глупости. Нет там никакой принцессы. Все, что там внутри, давно мертво.

Однако само здание мертвым не выглядело. Вокруг него заросли кипрея стали еще гуще, и над ними в сонном летнем воздухе вились целые облака семян. Я остановилась, прислушалась, и мне показалось, что там, на том конце вентиляционной шахты, кто-то дышит – словно спит в полной темноте, ожидая своего часа. Кто же там может спать? И я вспомнила о том десятилетнем мальчишке по прозвищу Дверовой и о других работягах из «Копей Смартуэйта», которые в 1912 году спустились под землю и больше никогда на поверхности не появлялись. Конрад часто рассказывал мне эту историю; говорил, что люди в Молбри еще долго, почти целую неделю, слышали их голоса, умоляющие, зовущие и постепенно, один за другим затихавшие. Ведь и мой брат, подумала я, тоже давным-давно мертв, однако постоянно присутствует в наших жизнях; вот и мистер Смолфейс сумел вернуться и теперь пугает и преследует мою шестилетнюю дочь.

Ничего там нет. Нет там никаких призраков! – сказала я себе.

А Перечница по-прежнему высилась передо мной и, казалось, усмехалась в облаке семян, пронизанном солнечным светом.

– Нет там никаких призраков! – крикнула я. – Конрад мертв! Он никогда не вернется.

И тут из глубин Перечницы вдруг донесся глухой стук.

Крысы, решила я. Там, должно быть, полно крыс. Я вспомнила, какая огромная гора мусора собралась в туннеле, достигая своей вершиной выхода из вентиляционного люка. Вот где крысам раздолье. Там их, должно быть, тысячи, и все они угодили в ловушку, ибо теперь не имеют возможности выбраться…

В высокой траве возле отдушины послышалось шуршание, затем словно кто-то шарахнулся и отбежал в сторону, но с таким громким топотом, что его никак не могла произвести обыкновенная крыса. У меня перехватило дыхание, сердце болезненно сжалось, и я стала медленно отступать от вентиляционной шахты.

В траве снова кто-то шарахнулся, поднимая облачка легких семян, а потом стал быстро приближаться ко мне, с какой-то нервной торопливостью раздвигая перистые стебли кипрея. В воздухе, и без того наполненном цветочной пыльцой и еще какими-то летучими частицами, вдруг замелькали крупные, почти белые хлопья – это было похоже на новогоднюю игрушку с заснеженным домиком внутри, которую нужно встряхнуть, и тогда пойдет снег. Все это неожиданно пробудило мои детские воспоминания – слепящий свет, льющийся откуда-то с потолка, звук чего-то тяжелого, движущегося по голым доскам у меня над головой. Нет там никаких призраков! – твердила я себе, но все же не верила этому. В конце концов, что еще могла я встретить на пути, ведущем в Асфодель?

Я снова попятилась и стала потихоньку отступать, но то существо – кто бы это ни был – двигалось гораздо быстрее, и я, охваченная паникой, споткнулась и рухнула прямо в заросли крапивы. Пронзительно вскрикнув, я закрыла глаза, успев заметить, что загадочное существо ринулось прямо на меня…

Затем я вдруг услышала лай и, открыв глаза, увидела коричневого джек-рассел-терьера. Пес стоял на дорожке и лаял, махая обрубком хвоста. Волна облегчения омыла мою душу. Собака. Это была всего лишь собака!

И я начала подниматься с земли. Мои голые руки были сплошь покрыты волдырями от крапивных ожогов. На тропинке показался какой-то мужчина в коричневом твидовом пиджаке и с поводком в руках.

– С вами все в порядке? – спросил он, и мне почудилось, будто голос его плывет ко мне сквозь плывущие облака семян. – Пес просто немного возбужден, но он не кусается.

Я быстренько встала и принялась отряхивать перепачканные ладони. Голос этого человека был мне явно знаком, но в тот момент я никак не могла понять, откуда я могу его знать. Он подошел чуть ближе, и я увидела его лицо, освещенное солнцем. Лицо было тоже очень знакомое, а вот выражение заботы и беспокойства на нем было совершенно непривычным. Я, видимо, потому не сразу его и узнала; уж больно я привыкла видеть этого человека вечно сердитым, в офисном костюме и академической мантии; но теперь я видела его совершенно ясно.

Это был Скунс.

Глава четвертая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, Михайлов триместр, 29 сентября 2006 года

Конечно, я помню, что у старины Скунса была собака. Вообще-то собака принадлежала его матери, но старушке становилось все труднее управляться с шустрым песиком, так что выгуливал его всегда Эрик. Я помню, что он всегда называл его «Пес», хотя его мать дала ему кличку Бисквит. Возможно, старина Скунс считал ниже своего достоинства, гуляя с собакой и спустив ее с поводка, кричать: «Бисквит! Бисквит!» Разумеется, того пса давно уже нет, но рассказ Ла Бакфаст о том, как она встретилась со Скунсом возле заброшенной железнодорожной ветки, неожиданно меня тронул. (Скорее всего, он, гуляя с собакой, добрался туда через игровые поля «Сент-Освальдз» и примыкавший к ним пустырь, заросший дикими травами.) Во время ее рассказа я прямо-таки видел перед собой Эрика; он был в своем старом твидовом пиджаке и, по всей вероятности, с палкой, а его обычная скованность оказалась несколько смягчена солнечным светом и одиночеством. А ведь в нем действительно было нечто мягкое, уязвимое, только заметить это удавалось редко; и, когда я это замечал, передо мной на мгновение возникал тот мальчишка, каким Эрик был раньше, словно дух его был вызван к жизни теплом и запахами лета.

Жаль, что Ла Бакфаст не было дано заметить эту нежную составляющую его характера. Возможно, тогда она бы лучше его поняла. Но я с легкостью мог представить себе их обоих в тот день на железнодорожном полотне перед старым туннелем: яростно лает пес, а семена кипрея кружатся, поблескивая в воздухе, и собираются на земле в кучки, как прошлогодний снег. Мне хорошо знакомо это ощущение давно растаявшего «прошлогоднего» снега. Я всем нутром чувствую исходящий от него зимний холод, вызывающий у меня меланхолию, заставляющий чувствовать собственную старость, и мне всегда хочется поскорее затянуться очередной сигаретой «Голуаз». Нет, найти все мои сигареты Ла Бакфаст так и не удалось. У меня по-прежнему имеется небольшой их запас в коробке из-под печенья, которую я прячу под кофейным столиком. Обычно я позволяю себе только одну штуку в день, да и выкуриваю ее снаружи, дабы не вызвать у Ла Бакфаст подозрений в нарушении запрета. Но сейчас я что-то сильно затосковал по Эрику; я очень скучаю по нему, несмотря на все его недостатки. Да, несмотря даже на совершенные им преступления. Я скучаю по нашим кратким беседам в учительской за чаем и печеньем; скучаю по его абсурдной педантичности, которая особенно ярко проявлялась, когда он бывал на что-то обижен; скучаю по его идиотской кружке с фотографией принцессы Дианы; скучаю по его нелепому упрямству, когда он продолжал притворяться, будто сахар в чай никогда не кладет; скучаю по его громоподобному голосу, доносящемуся из-за застекленных, но плотно закрытых дверей класса: Довольно, мальчики! Я сказал, довольно! Я скучаю даже по его манере называть меня Стрейтс[67].

В это воскресенье, оказывается, уже 1 октября. Вскоре начнется время золотой листвы, а там недалеко и до Ночи Костров[68]. Я всегда любил это время года; ясные морозные утра; легкий запах дыма, опавших фруктов – такой чуть кладбищенский запах умирающей природы. Не говорите Ла Бакфаст, но я сегодня позволил себе немного прогуляться. Всего лишь до парка и обратно, но и эта малость дала мне ощущение почти полной свободы. В парке есть один старый конский каштан, который я помню с детства: его листья скукожились от летней жары, а за минувшие годы он потерял и несколько крупных ветвей, но по-прежнему великолепен и монументален; по-моему, это самое роскошное дерево в Молбри-парк.

Я подобрал с земли несколько каштанов и сунул в карман. Сам не знаю зачем. Я никогда не могу сопротивляться желанию собрать побольше каштанов, мне так нравится их округлая форма и чудесный блеск кожуры. Погода сегодня какая-то на редкость неустойчивая: вроде бы и солнце светит, и дождь моросит – все одновременно. В воздухе чувствуется легкий, но отчетливый запах моря, хотя до морского побережья от нас семьдесят миль; и свет с небес льется такой золотистый, точно окно в прошлое. Я осмелился даже немного пройтись по парку и заметил там группу школьников в форме «Сент-Освальдз». Вообще-то детям не полагается покидать территорию школы даже в большую перемену, но смельчаки всегда делают это – хотя бы ради конских каштанов. Я наблюдал за ними издали; по-моему, я даже многие голоса узнавал. Впрочем, мальчишки никогда не меняются. Скунси и Стрейтс тоже по-прежнему прогуливают уроки и сбегают на большой перемене в парк, где играют в «Чей каштан крепче».

В понедельник я непременно вернусь в школу. Что-то на сей раз я слишком долго прогуливаю. В понедельник, закончит Ла Бакфаст свою историю или нет, я снова примусь за дела, которые столь давно откладывал, ибо свой долг нужно исполнять. Perfer et obdura[69], Стрейтс. Может, мне и нелегко придется, но когда это я бежал от трудностей? Особенно если беда грозила «Сент-Освальдз». Ну ладно, еще один каштан – на память о былых временах. Пусть тоже отправится в карман пиджака. Но кто же он все-таки такой – тот мальчик, что теперь похоронен под толстым слоем бетона на дне будущего бассейна? Завтра, Скунс, я узнаю правду. В любом случае к понедельнику – вне зависимости от планов Ла Бакфаст – я должен знать ответ на этот вопрос.

Глава пятая

12 августа 1989 года

– Мистер Скунс? – Я едва узнала его без привычного офисного костюма и магистерской мантии. Он, видимо, тоже чувствовал себя несколько неуверенно; казалось, пребывание вне школьных стен лишило его некоего защитного слоя. Некоторое время он смотрел на меня, потом, гневно сверкнув глазами, крикнул псу, который по-прежнему тявкал, явно заигрывая со мной:

– Бисквит! Бисквит! Сейчас же ко мне, мальчик!

Но пес, не обращая на него ни малейшего внимания, продолжал лизать мне руки и бешено махать хвостом. На лице у Скунса появилось обиженное выражение.

– Вообще-то Бисквит – не моя собака, – сообщил он мне, словно пытаясь оправдаться. – Это собака моей матери. Бисквит! Немедленно подойдите сюда, сэр!

Я не сумела сдержать смех. Уж больно похожим тоном Скунс «успокаивал» в классе расшалившихся учеников. Я погладила песика, и тот от восторга даже на месте крутанулся.

– Ничего страшного, – сказала я Скунсу. – Обыкновенный дружелюбный пес.

Он оглянулся на меня через плечо и издал горлом какой-то странный сухой то ли кашель, то ли щелчок. Я еще подумала: интересно, его вывела из равновесия именно встреча со мной или все-таки что-то другое? А Скунс вдруг ринулся к собаке, схватил ее за ошейник и прицепил поводок. Потом подтащил протестующего Бисквита к своим ногам и, обретя куда более уверенный вид, сказал:

– Ну что ж, мисс Прайс, мне, пожалуй, пора. – И с этими словами резко повернул в обратном направлении, таща за собой упирающегося пса, который, похоже, такого обмана не ожидал и явно надеялся, что они пойдут по тропе дальше.

Я тоже двинулась к дому и через несколько минут встретилась на тропе с тремя мальчиками лет десяти-одиннадцати; бессознательная неряшливость их облика выдавала в них типичных «саннибэнкеров». И мне вдруг пришло в голову, что собака, как бы взятая напрокат – это настоящий магнит для мальчишек; идеальный предлог, чтобы остановиться, немного поболтать и, может, даже подружиться…

Интересно, думала я, почему это Скунс так быстро сменил направление, столкнувшись со мной?

И я вдруг вспомнила те граффити на классных досках и на стенах туалета в «Короле Генрихе».

Мистер Скунс – злобный доктор Эггман.

Мистер Скунс – педофил.

Я все еще размышляла на эту тему, когда наконец добралась до Эйприл-стрит и обнаружила, что Доминик и Эмили возятся на кухне и слушают «New Kids on the Block». Эмили хихикала, глядя, как Доминик танцует и поет вместе с «Kids», пользуясь деревянной ложкой как микрофоном. Они производили так много шума, что даже не услышали, как я вошла в дом.

Три картонных коробки, надписанные аккуратным почерком Блоссом – Доминик: школьные вещи, – по-прежнему стояли у двери. Я заглянула в одну коробку. Там были стопки старых учебников, несколько пластмассовых игрушек и альбомы для рисования, в которых юный Доминик изображал бурные батальные сцены, супергероев и динозавров. Все учебники были в дешевых пестрых обложках – явно из «Саннибэнк Парк». В этой коробке вообще ничего из «Короля Генриха» не было.

Я открыла вторую коробку. Здесь тоже были альбомы для рисования, и я смогла убедиться, как быстро росло мастерство Доминика: вместо супергероев я увидела вполне реалистичные портреты, сделанные карандашом или пастелью. Многие девушки на портретах были явно плодом фантазии, однако их черты показались мне смутно знакомыми. Некоторые были изображены совершенно обнаженными, и я, перелистывая эти альбомы, даже определенную неловкость испытывала. В этой коробке я наконец-то обнаружила учебники из «Короля Генриха» – английский, математика, история. Я обратила внимание, что почерк Доминика стал намного аккуратней, особенно в тетрадях по английскому языку. А на самом дне коробки оказалась коробочка поменьше – возможно, из-под обуви, и там было множество черно-белых фотографий, зажигалка фирмы «Бик», два пузырька с маслом пачулей «Божественное небо» и программа спектакля «Отелло». В программу я, разумеется, заглянула, и взгляд мой тут же привлекла знакомая фамилия: Отелло – Доминик Бакфаст. На обратной стороне обложки было цветное фото всех участников: они держали в руках маски и были облачены в роскошные венецианские костюмы, а фоном им служил раздвинутый занавес, растерзанная постель и открытая дверца люка рядом со сценой, из которого, казалось, исходило странное зеленоватое свечение, похожее на мерцание сухого льда…

Меня словно током ударило. Этот зеленый свет! Не дверь сама по себе была зеленой! Зеленым был исходивший из-за нее свет! Воспоминание всплывало, принося с собой резкий кисловатый запах и какой-то странный грохот, от которого содрогнулась вся сцена; похоже, упало что-то очень тяжелое, потом что-то захлопнулось, и кто-то сказал мне на ухо: беги отсюда…

– Привет, Бекс! – услышала я голос Доминика. Он стоял рядом со мной, рукава рубашки закатаны до локтей, все руки в муке и по-прежнему сжимают ту деревянную ложку. Следом за ним явилась Эмили, обернутая гигантским кухонным фартуком, как коконом.

– Что это ты тут делаешь? – Голос Доминика звучал весело, но я сумела уловить в нем тревожное напряжение.

Выбора у меня не было, пришлось сознаться.

– Проверяю содержимое коробок, привезенных от Блоссом, – сказала я. – Ищу свидетельства твоей гнусной юношеской безнравственности.

Он рассмеялся. Видимо, мои слова прозвучали убедительно.

– Ох, этого-то там хватает. Ты еще нарисованных мной комиксов не видела, а кое-какие тебе явно стоит посмотреть. Но потом. А теперь закрой-ка глаза. Мы с Эмили хотим кое-что тебе показать!

Я закрыла глаза, и Доминик провел меня на кухню. Они с Эмили соорудили целую груду лакомств: яблоки, запеченные в тесте, с кокосовой стружкой и манговым джемом.

– Такие когда-то моя Гренни О пекла, – сказал он. – Надеюсь, ты проголодалась! – И пока мы наслаждались яблоками в тесте – Эмили была страшно горда, что помогала их готовить, – потом дружно веселились, потому что Доминик ухитрился превратить уборку со стола и мытье посуды в увлекательную игру, а потом в качестве вознаграждения смотрели фильм («Лабиринт», самый любимый фильм Эмили), я как-то даже и не заметила, что те коробки, привезенные от Блоссом, куда-то исчезли. А когда я утром спросила у Доминика, куда они подевались, он с улыбкой невинной овцы сообщил:

– А я их все в мусорный бак отнес. Извини. Я понимаю, что тебя разбирало любопытство, – прибавил он, заметив мое разочарование, – но я просто не мог допустить, чтобы ты и впрямь «полюбовалась» теми моими рисунками. Все это чрезмерные подростковые фантазии. Сплошные голые сиськи и все такое прочее. Ты простишь меня?

Разумеется. Не могла же я устроить скандал, да еще и в присутствии Эмили. Так что я просто рассмеялась и стала поддразнивать его насчет переизбытка юношеских гормонов, стараясь не думать о том, сколько еще всего я смогла бы вспомнить, если б он дал мне как следует рассмотреть ту старую театральную программу.

Значит, та зеленая дверь на самом деле была дверцей люка. И она вовсе не была зеленой; зеленым был только тот свет, что оттуда исходил. А что, если Конрада втянул в этот люк некто в страшной безликой маске, которую Керри называет moretta?

– Надеюсь, Бекс, я не очень тебя расстроил? – снова спросил Доминик. – Ты же сама видела: это все самый настоящий мусор, всякая чепуха, которую только матери способны хранить. – Он взял мою руку, поцеловал ее и сказал: – Я бы хотел, чтобы наша совместная жизнь началась для нас обоих с абсолютно чистого листа. Ты ведь тоже этого хочешь, правда?

– Ну, конечно.

Он улыбнулся, снова меня поцеловал и прибавил:

– Знаешь, если тебе так уж захочется настоящей грязи, то моя дорогая матушка наверняка сохранила еще дюжины три таких альбомов, в которых полно самой невероятной чуши и самых невероятных детских фантазий. И фотографий там тоже более чем достаточно. Так что поверь мне: стоит тебе проявить хотя бы малейшую заинтересованность, и Блоссом тебя попросту заговорит, самым подробнейшим образом о каждом снимке тебе расскажет.

Я тоже улыбнулась и сказала:

– С нетерпением буду ждать этого момента. Спорить готова, ты в детстве был просто очарователен.

– Я и сейчас очарователен! – возразил Доминик, и я была бы готова с ним согласиться – если бы мельком не увидела на фотографии ту зеленую дверь.

Глава шестая

12 августа 1989 года

Вот что делать, если вы подозреваете своего жениха в предательстве? В предательстве или даже в чем-то хуже предательства? В моем случае ответ таков: абсолютно ничего. И я продолжала жить, как будто ничего не произошло. Я понимаю, в это, должно быть, трудно поверить. Но я, похоже, стала жертвой некой странной, всепоглощающей летаргии. Я жила в эти летние дни, словно проходя их насквозь – так камень, брошенный в бездонные глубины вод, проходит сквозь слои все сгущающейся тьмы и видит, как дневной свет все сильнее слабеет, а потом и совсем гаснет.

Между тем все продолжало идти своим чередом: свадебные планы; свадебный торт; свадебное платье; свадебные приглашения. Эмили от всего этого испытывала такое радостное возбуждение, что этого, похоже, и Доминику было довольно; во всяком случае, он точно выглядел счастливым и полным энергии, сам занимался всевозможной подготовкой, направо и налево сыпал шутками и разнообразными блестящими идеями насчет нашего будущего. Ему так ничего и не было известно ни о моих снах, ни о моих сомнениях, ни о моих подозрениях, ни даже о том, что мои родители отдали все свои сбережения какому-то совершенно чужому человеку. Порой Доминик бывал просто удивительно милым, и мне даже начинало казаться, что все у нас будет очень хорошо и брак наш, вполне возможно, будет почти настоящим – или, по крайней мере, не менее настоящим, чем Эмили Джексон.

– Я слышал, что к осени в «Саннибэнк» будет преподавательское место, – как-то за завтраком сообщил мне Доминик. – Они, правда, даже объявления еще не давали, но ты вполне можешь получить это место раньше, чем объявление появится в газетах. Хелен – она у нас историю религии преподает – беременна и на полгода, начиная с октября, уходит в отпуск. – Заметив, что я несколько растерялась, Дом улыбнулся. – Я знаю, Бекс, что ты этот предмет никогда не преподавала, но, откровенно говоря, преподавать божий закон в школе способен любой. Кроме того, о тебе в «Саннибэнк» осталась прекрасная память, и это, разумеется, прибавит тебе шансов, если речь зайдет о чем-то постоянном. И тогда ты наконец сможешь уйти из этой гребаной «привилегированной» школы! Нет, ты послушай… – остановил он мою попытку что-то возразить. – Тебе ведь явно стало гораздо лучше, как только в «Короле Генрихе» закончился учебный год. Никаких ночных кошмаров, никакого хождения во сне, никакого разделения домашнего пространства на зоны, в которые нам с Эмили доступа нет. И у Эмили тоже все наладилось. Больше не слышно ни о мистере Смолфейсе, ни о Конраде.

Ну, вы же знаете, Рой, что я отлично умею притворяться. Я улыбнулась и сказала:

– Возможно, ты прав.

Доминик посмотрел на меня с явным облегчением.

– Вот и хорошо. Я позвоню заведующему кафедрой истории религии Стэну Кольеру – помнишь его? Хороший человек. Член нашей партии.

Я снова улыбнулась:

– Спасибо, Доминик.

– Рад услужить. Он ко мне прислушается. Мы к тому времени будем уже мистер и миссис Бакфаст. И потом, ты ему нравишься, Бекс. Правда, нравишься. Да и кому ты можешь не понравиться?

Я подумала немного над этими словами. А Доминику я нравлюсь? И если нравлюсь, то я сама или некая идея меня в качестве жены? Моя, так сказать, со вкусом сделанная упаковка? Я рассмеялась.

– Вряд ли ты сказал бы так, увидев, как на меня Эрик Скунс посматривает.

Он только плечами пожал:

– Ну, от него ты надежно защищена. Но будет еще лучше, если ты обретешь убежище в нормальной школе вроде «Саннибэнк» и не будешь больше пытаться получить постоянное место в таком гадючнике, как «Король Генрих».

– Возможно, ты прав, – снова сказала я.

– Вот и умница.

Вот и все, что нужно мужчинам, Рой. Ну, почти все. Каждый мужчина хочет, чтобы женщина улыбалась и говорила ему, что он прав. Это самый простой способ уверить его в том, что у него все под контролем; а между тем сама ты можешь делать все, что угодно, – брать все, что хочешь, – и он этого даже не заметит. Этот способ оказался действенным и с Джонни Харрингтоном, и с Домиником Бакфастом. Он, по-моему, вполне применим и к вам, Рой, хоть вы и пытаетесь бунтовать. Да, я знаю, что вы планируете в понедельник вернуться в «Сент-Освальдз» и сегодня утром позвонили доктору Стрейнджу, желая его предупредить, что замена вам больше не потребуется. Не каждый стал бы заранее об этом беспокоиться. Впрочем, вы всегда были таким корректным. Однако впереди у нас еще целый уик-энд. Целых два вечера, и, надеюсь, я успею рассказать свою историю до конца. На протяжении всего моего рассказа Эрик Скунс как бы выполнял функцию сказочных хлебных крошек, но под конец «крошки», разумеется, исчезнут. А что потом, Рой? Мне хотелось бы думать, что вы поступите так, как и я поступила ради сохранения status quo. В конце концов, что хорошего дало бы обнародование каких-то старых тайн спустя столько лет? Когда давно все закончилось? И как бы вы потом оправдали перед самим собой некий акт, который привел бы к концу «Сент-Освальдз»?

Но я опять забегаю вперед. К понедельнику вы, возможно, будете уже испытывать несколько иные чувства. А пока, пожалуйста, потерпите пару дней мое присутствие. Ведь нам с вами еще и на похоронах присутствовать предстоит.

Глава седьмая

15 августа 1989 года

Крематорий Пог-Хилл расположен в нескольких милях от Молбри. Современное здание, ничего особенно интересного – зал ожидания, Часовня и сад памяти. Именно в этом саду я и ждала начала церковной службы, сидя на деревянной скамье перед табличкой: Глория Грин. Ушедшая, но не забытая.

Катафалк прибыл в 10.14; его сопровождал черный «Форд Сьерра», из которого появились женщина лет семидесяти, вероятно мать Милки, молодой мужчина лет тридцати пяти, очень похожий на Милки, явно его брат, и с ним его жена и сын. Это был тот самый мальчик. Я его сразу узнала, хотя на нем даже школьной формы не было: тот самый мальчик с фотографии; тот самый мальчик из театра; тот самый мальчик, что сыграл роль Конрада.

За тем, как разворачивалось действо, я наблюдала со своей скамьи. Внесли гроб, за ним последовала траурная процессия – присутствовавших было не более двадцати человек, все одеты довольно дорого, куда дороже, чем, по моим представлениям, должна была бы одеваться семья школьного смотрителя. Когда все собрались в маленькой часовне, я перешла в зал ожидания и стала слушать. Церемония была проста: краткая речь священника в стиле: Кристофер был человеком, очень любившим жизнь…; несколько слов от брата Милки; псалом; слегка искаженная запись «Mr Blue Sky» в исполнении рок-группы ELO. А потом присутствовавшие потянулись наружу и стройными рядами направились прямиком в «Колокольный звон» – паб, весьма удачно расположенный на противоположной стороне улицы и с удовольствием кладущий в свой карман изрядную долю похоронных расходов.

В задней части паба имелся пивной садик. Я догадалась, что мальчика усадят именно там; день был теплый, хотя и пасмурный, а для бара этот парнишка был еще маловат. Я видела, как официанты разносят еду – это было угощение примерно того же типа, какое подавали в «Шанкерз Армз» на моем дне рождения: роллы с колбасой, сэндвичи, салат из шинкованной капусты, чай, пирожные с глазурью ядовито-неоновых оттенков. Я выждала, когда взрослые занялись едой и разговорами, потом прошла в садик и села за столик по соседству с тем мальчиком. Он сидел в полном одиночестве, и на тарелке перед ним высилась целая груда еды.

– Мне очень жаль, что с твоим дядей такое случилось, – негромко сказала я.

Услышав мой голос, мальчик вздрогнул, обернулся, и я заметила, как по его лицу промелькнуло выражение вины и тревоги.

– Я не очень-то хорошо его знала, – продолжала я, – но, может быть, ты сумеешь рассказать мне о нем.

Мальчишка осторожно оглянулся, явно ища путь к спасению. Было заметно, что он прикидывает на глаз расстояние между нами и пытается понять, как я поступлю, если он вскочит и бегом бросится к выходу.

– Я бы на твоем месте не стала никуда убегать, – спокойно заметила я. – Здесь, в присутствии стольких людей, это не слишком удобно. И потом, подумай, что скажут твои родители, если узнают, чем ты занимался. – Я предприняла некий гамбит: – И тем более если об этом узнают в той школе, где ты учишься. Мне кажется, особого восторга твои выходки в «Сент-Освальдз» не вызовут.

Мальчик, похоже, задумался. Теперь-то уж я как следует его разглядела. Он, если честно, на Конрада был совсем не похож. У него было узкое умное лицо, и он, как и Милки, носил очки, только очки у него были куда более дорогими, чем у Милки. Его светлые волосы были красиво подстрижены, и на нем был галстук из «мокрого» шелка, явно взятый взаймы у отца. И насчет его школы я не ошиблась. Это, разумеется, был никакой не «саннибэнкер».

Свою тревогу он уже успел подавить и теперь выглядел вполне спокойным. Он явно хорошо умел владеть собой.

– Чего вы от меня-то хотите? – наконец спросил он.

– Может быть, начнем с того, как тебя зовут?

– Даррен Милк.

– Ну что ж, Даррен, приятно познакомиться. А теперь рассказывай, кто тебя заставил сыграть со мной эту отвратительную шутку на уроке в «Короле Генрихе»? И зачем ему это понадобилось?

Даррен колебался. Глаза его за стеклами очков смотрели холодно и настороженно.

– Обещаю, что никому ничего не скажу, – сказала я. – Я просто хочу знать правду.

Однако он по-прежнему колебался. Потом все же кивнул:

– Ладно, я все расскажу.

Он сказал, что его попросил об этом один старый школьный приятель его дяди, заплативший целых двадцать фунтов только за то, что Даррен, надев старую форму школы «Король Генрих», разыграет его коллегу, которая в новом триместре начнет преподавать в этой школе.

– Но зачем ему это понадобилось?

Даррен пожал плечами:

– Я не спрашивал. Я думал, это просто шутка – по случаю конца учебного года. И потом все-таки… – Он бросил на меня циничный взгляд. – Двадцать фунтов – это двадцать фунтов.

Я согласилась, что двадцать фунтов – это тебе не комар чихнул.

– Ну, и кто же он такой, этот старый школьный приятель твоего дяди? Имя-то ты его, я полагаю, знаешь?

– А вы ему об этом не скажете?

– Я же обещала: никому ни слова.

– Его фамилия Фентимен, – сказал мальчик. – Но дядя иногда называл его Фэтти.

Глава восьмая

13 августа 1989 года

– Фентимен? Ты уверен? – Я была настолько ошарашена, что не сразу сумела взять себя в руки. А ведь я была почти уверена, что преступник мне уже известен. Фамилия Фентимен окончательно сбила меня с толку.

Фентимен… Фэттимен… Фэтти…

Да, поняла я, это вполне возможно. Что же я-то до сих пор не сообразила, как именно связаны тогдашние и нынешние события! А все потому, что я была так уверена…

– А как его имя?

– Джерри, – сказал Даррен Милк.

– Джерри – это Джером? – спросила я. Ведь я с первой нашей встречи решила, что Джером, как и многие мои коллеги-мужчины, представляясь мне, назвал свою фамилию.

Даррен кивнул:

– Да. Наверное, так.

– Спасибо тебе. Я поняла.

Некоторые откровения способны ослепить; некоторые обрушиваются на тебя как удар; а некоторые приходят постепенно, в виде незаметных подталкиваний в темноте. Теперь-то я поняла, что это были за «подталкивания». Странное появление Джерома в театре. Его стремление стать моим другом. Рассказ моего отца о визите «Конрада»: У него даже на лацкане был тот самый значок префекта, которым – помнишь? – он так гордился.

И то, что он оказался именно Фэтти, Толстяком, четвертым членом свиты моего брата, прямо-таки отлично сочеталось со всем прочим. Фентимену ничего не стоило стать «Конрадом». Будучи его другом, он знал о нем такие подробности, которые делали любую его историю вполне достоверной. А в качестве моего друга он получил доступ к таким сведениям, которые мог с легкостью использовать с выгодой для себя. Я попыталась вспомнить, что успела рассказать ему в тот день в «Жаждущем школяре». О номерных радиостанциях. О святилище, устроенном в комнате моего брата. О той радости, которую испытали мои родители, неожиданно получив письмо «от сына». Теперь-то я понимала, что сама снабдила Фентимена той информацией, которая была так ему необходима, чтобы его роль в этом спектакле была исполнена максимально достоверно. А сам он тем временем продолжал бы отвлекать меня всякими теориями и фантомами.

Ну, а Милки, должно быть, стал частью его грандиозного плана. Я вспомнила, какую неловкость Милки испытывал в моем присутствии, как он попытался принести мне извинения за прошлое. А ведь в тот день в коридоре, у входа в театр, он мне солгал и сознательно позволил поверить, что светловолосый мальчик в школьной форме «Короля Генриха» и был тем призраком в маске. Но сейчас правда стала убийственно ясна: призраком в маске совершенно точно был Джером. Уж ему-то наверняка было известно и о люке, и о маске moretta, и о черном плаще, да и времени у него было более чем достаточно, чтобы в темноте войти в помещение театра, выйти оттуда и снова войти, а потом спрятаться в неработающем туалете, пока я обследовала помещение под люком. Только Милки видел тогда, как Джером входит в театр. И он наверняка все знал. Больше мне на поминках делать было нечего, и я незаметно ушла через садовую калитку на задах паба. Мой мозг сейчас работал с невероятной скоростью, моментально устанавливая все связи, и я едва за ним поспевала. Все, что я к этому времени узнала, – подстроенная сцена в школьном Маленьком Театре, обман Джерома, ложь Милки, – свидетельствовало о тщательно спланированной попытке подорвать мою уверенность в себе, а может, и мое душевное здоровье. Меня всеми средствами пытались заставить уйти из школы «Король Генрих» и начать новую жизнь с Домиником. С Домиником, так спешившим избавиться от коробок, содержимое которых свидетельствовало о его пребывании в школе «Король Генрих». С Домиником, который всегда крайне неодобрительно относился к моей работе в этой школе, что не раз приводило к нашим яростным ссорам. С Домиником, исполнявшим главную роль в спектакле «Отелло», для чего требовалась особая зеленая подсветка из люка.

Итак, у меня даже возможности больше не было списать все это на некое невероятное совпадение. Если Фентимен виновен, то Доминик должен быть его соучастником. Но зачем ему это? Мотив Фентимена был прост: он сумел уйти, прихватив сорок тысяч фунтов, практически все сбережения моих родителей. А зачем это Милки? Я вспомнила, как Даррен Милк сказал: Двадцать фунтов – это двадцать фунтов. Смотрителя школы подкупить нетрудно, он и внимания особого на отвратительную шутку не обратит. Но я никак не могла поверить, что Доминик, активный унионист, участвовал во всем этом ради денег. Нет, он действительно меня любил. И Эмили любил. И хотел нас защитить. И все, что он делал, было направлено на то, чтобы изгнать из моей души детские воспоминания о гибели Конрада. Но причина всего этого, как я теперь понимала, была одна: Доминик тоже неким образом был виновен в смерти моего брата. Та зеленая дверь из моих воспоминаний оказалась всего лишь дверцей люка, подсвеченной неким зеленым сиянием. Но в тот день Доминик действительно был в театре вместе с Конрадом, и именно Конрад отвечал за освещение в спектакле «Отелло». Неужели это и есть ключ к исчезновению Конрада? Но если это так, то почему Доминик удерживает меня от попыток все выяснить? Я вдруг вспомнила, как он сказал: Это же все самый настоящий мусор, всякая чепуха, которую только матери и могут хранить. И я вдруг поняла, куда мне нужно пойти, где я смогу отыскать кое-какие ответы на все эти вопросы.

Я не была на Джексон-стрит с того дня, когда примеряла свое свадебное платье, после чего родители сообщили мне, что отдали все свои сбережения человеку, который притворился моим братом, а они ему поверили. Честно говоря, меня просто страшил очередной визит к ним. Вскоре они так или иначе осознают истинное положение дел, это всего лишь вопрос времени. В прошлом на это уходило от трех до двенадцати недель – в зависимости от суммы, которую выманил у них очередной «Конрад». Отец всегда в итоге реагировал бурно, даже яростно, а мать погружалась в очередную, все более глубокую, яму деменции. На сей раз я заметила признаки этого, едва подойдя к дому на Джексон-стрит: шторы в гостиной были плотно задернуты, а газон перед домом совершенно зарос полыннолистной амброзией. Я постучалась и вошла, не дожидаясь ответа. В доме по-прежнему пахло моим детством, но также и старыми газетами, и горьким отчаянием. Отца я обнаружила на кухне, матери нигде видно не было.

– У мамы опять голова разболелась, – сказал отец, когда я спросила, где мама. – Пусть немного полежит. А я как раз посуду мыть собирался.

Одного взгляда на кухонную раковину было достаточно, чтобы понять, что посуду здесь не мыли, скорее всего, со времен моего последнего визита. Это тоже было как бы частью подобного развития событий: сперва чистка-мытье, а потом полное запустение. Мать давно уже приобрела привычку чуть что сразу заболевать; после очередного обмана она вполне могла провести в постели несколько недель или даже месяцев. Отца свалить с ног было труднее, но я сразу услышала, что приемник на кухне опять настроен на волну какой-то номерной радиостанции; монотонный женский голос, прерываемый треском статического электричества, снова и снова повторял: Девять. Ноль. Два. Девять. Ноль. Девять. Ноль. Два. Девять. Ноль. Возможно, у отца был блокнот, в который он записывал эти цифры. Возможно, он просто ждал, что услышит некое число, в котором узнает, например, дату рождения Конрада. Семь. Девять. Один. Девять. Семь. Один. Возможно, это могло бы послужить неким завершением процесса.

– Не надо! – встрепенулся отец, когда я попыталась выключить радио. – Мне это нравится.

– А мне нет! – сказала я более резко, чем хотела.

Он только плечами пожал, точно упрямый подросток.

– В один прекрасный день я получу доказательства того, что был прав. И тогда ты сама увидишь. Есть люди, которые по-прежнему ищут.

Я не стала спрашивать, кто эти люди. Инопланетяне? Сотрудники секретной службы? Члены банды сатанистов? Мой отец всегда обращался за помощью к неким конспиративным теориям, если дело обстояло особенно плохо. Но сегодня мне нужно было всего лишь получить доступ к школьным вещам Конрада и как следует в них порыться. Я прекрасно знала, что родители сохранили все до последнего листочка. А если Конрад отвечал за свет, значит, и у него наверняка имелась программа того спектакля…

– Послушай, пап, ты не мог бы приготовить нам по чашке чая? А я пока кое-что поищу.

Больше никаких предлогов выдумывать было не нужно. Отец, по-моему, даже головы не повернул, когда я вышла из кухни и направилась прямиком в комнату Конрада. Там было множество картонных коробок, в которые сразу после исчезновения Конрада родители аккуратно сложили все его школьное имущество; на какое-то время, правда, коробки забрали в полицию; затем их попросила Кэтрин Поттс, автор книги «Потерявшийся мальчик из Молбри», но она вернула их точно в срок, и после этого они заняли свое законное место у задней стенки гардероба.

Программу того спектакля я нашла в папке, заботливо снабженной надписью «Театр». Там же был блокнот, озаглавленный: «Отелло» – последовательность освещения сце». Я прихватила с собой всю папку и, не желая более ни на мгновение задерживаться в этом доме, поехала к себе, но не на парковку перед домом, а в самый конец Эйприл-стрит, чтобы сначала спокойно изучить содержимое папки.

Сперва я внимательно рассмотрела тот блокнот. На исписанных от руки страничках были разнообразные рекомендации к конкретным сценам и отдельным репликам; некоторые были написаны корявым неразборчивым почерком моего брата, а некоторые – беглым четким почерком взрослого человека: Световое пятно: непременно зеленое. Оно обозначает ревность. Пятно бледнеет, когда перемещается на Дездемону. Дымовая завеса! Закрыв блокнот, я перешла к программке и некоторое время всматривалась в лица исполнителей на фотографии; в центре стояли Доминик в венецианском костюме и Дездемона. Только что из Гёртонского колледжа и сумасшедшая театралка! Ну, естественно, кому ж еще играть эту роль! А Доминик смотрел на нее… Ну, мне-то не раз доводилось ловить на себе такой его взгляд. Взгляд, исполненный обожания. Разумеется, нет ничего необычного в том, что юный балбес теряет голову, общаясь с такой молоденькой и хорошенькой учительницей, но Доминик в 1971 году выглядел куда более зрелым и взрослым, чем его одноклассники. Внешне он вполне мог сойти за ученика выпускного класса или даже за университетского студента-первокурсника. А Керри – на этой фотографии она и впрямь была очень похожа на Дайану Ригг – фотограф поймал как бы в движении: голова чуть повернута вбок, словно она только что тихонько сказала своему партнеру нечто сокровенное, на губах легкая ласковая улыбка.

Зеленое пятно.

Зеленое пятно обозначает ревность.

Зеленое пятно обозначает ревность.

Я вспомнила, как Конрад сказал: Да имел я ее вместе с ее чертовой пьесой!

А по-моему, ты и сам был бы не прочь.

Так и все вы были бы не прочь, так ведь?

А потом на другой стороне страницы я увидела еще одну фотографию, маленькую, с подписью: техническая команда. Как раз это я и искала. Фотография была совсем крошечная, но достаточно четкая, и я отлично сумела рассмотреть обоих мальчиков. Тем более под каждым фото стояла его фамилия. К. Прайс: оператор света. Мой брат в страховочном поясе улыбался, глядя прямо в камеру. А рядом с ним стоял плотный мальчик, которого я всегда знала только по прозвищу, но здесь было написано: Дж. Фентимен. Мой брат всегда называл его Фэтти, хотя вес этого «толстяка» вряд ли превышал норму; а мне – с недавнего времени – он стал известен как Джером.

Глава девятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, 1 октября 2006 года

Джером Фентимен. Конечно. Я же знал, что мне оттуда-то это имя известно, хотя, конечно, в моем возрасте имена вспоминаются не всегда достаточно легко. Я обычно сразу запоминаю имена мальчиков в моем классе, но потом оказывается, что если длительное время каким-либо именем не пользоваться, то оно как бы ускользает из памяти и его заменяют другие, используемые значительно чаще. То же самое и в отношении имен и фамилий моих коллег. А этот Фентимен не так уж и долго считался моим коллегой. Я помню, как ему было назначено собеседование: это было еще в те времена, когда мы по-прежнему чувствовали себя частью империи, а классические языки и литература считались живым сердцем расписания школьных занятий.

Итак, с Фентименом мы беседовали где-то в начале июля – наш прежний Старый Директор, наш заведующий кафедрой и я. Какое-то время назад мы дали объявление о вакансии, и Фентимен оказался самым лучшим из претендентов. Пожалуй, несколько поверхностным, но ничто в нем не указывало на то, что он способен бросить свой класс из-за какой-то дурацкой мальчишеской шутки вроде паука в ящике учительского стола. Подумаешь, какой-то паук! Зато в его curriculum vitae значился Бейллиол-колледж, Оксфорд, а также школа «Король Генрих», где он учился, по крайней мере, до 1972 года. Так что наше решение было единогласным. Остальные из претендентов казались нам слишком молодыми, а один из них к тому же был женского пола. Неужели Беки Прайс подавала заявку тогда же? Нет, не помню. Слишком давно это было. Зато я помню, что Фентимен на собеседовании был в своем университетском блейзере, выглядел весьма убедительным и привлекательным, а также, похоже, удовлетворял всем нашим требованиям, а потому наш старый Старый Директор сразу же его кандидатуру одобрил.

Конечно, все это как раз и происходило в те дни, когда этот молодой человек пытался подружиться с Беки Прайс. А через шесть недель после истерического припадка, случившегося с Фентименом, в «Сент-Освальдз» вернулся Эрик Скунс и благополучно занял его место. Тогда мне это показалось вмешательством Провидения. Но теперь – и я ничего не могу с собой поделать – меня терзает одна и та же мысль: а что, если тогдашний уход моего старого друга из «Короля Генриха» сразу после гибели одного из тамошних учеников был вызван примерно той же необходимостью, что и во второй раз, когда он буквально сбежал из «Сент-Освальдз»? Но Ла Бакфаст рассказывать не спешит; она снимает со своей истории один слой за другим, как с луковицы, и когда наконец доберется до сердцевины, это наверняка вызовет слезы на глазах у одного больного старика. Я заставляю себя не задавать ей вопросов, не прерывать ее рассказ и не требовать больше, чем полагается. Если честно, я начинаю даже побаиваться завершения этой истории. Ее возможная концовка пугает меня почти так же сильно, как и то, что Ла Бакфаст может и оборвать свое повествование, так его и не закончив.

Но теперь я уже вижу, что конец близок, поскольку ее история начинает понемногу сплетаться с моей. Даррен Милк. Эрик Скунс. Джером Фентимен. Ребекка и Доминик Бакфаст. Тот значок префекта, который я подобрал на строительной площадке Дома Гундерсона, по-прежнему лежит у меня в кармане пиджака. Я столько раз его доставал, что обломок застежки на нем стал почти гладким. Ах, если бы с той же скоростью могли сглаживаться обломанные концы наших жизней, разорванных дружб, минувших лет! Если бы мягкие прикосновения могли сгладить и наши собственные острые края! Но чем ближе к концу история Ла Бакфаст, тем отчетливей у меня ощущение, что ничто этот конец не смягчит и не сгладит. У того, что умерло тридцать лет назад, может быть только жестокое завершение – даже зубья Времени, этого бессмертного механизма, со временем изнашиваются и ломаются, кусая еще больнее. А потом, когда все будет кончено, я должен буду принять решение. Похоронить ли навсегда те скелеты давнего прошлого или выставить их на всеобщее обозрение. Любой выбор наверняка будет мне дорого стоить. Но альтернативы я не вижу. Сенека сказал лучше всех, по-моему: Veritas ninquam perit[70]. Головы могут гордо подниматься, головы могут падать на землю, но истина пребудет вовеки.

Часть восьмая

Тартар[71] (царство вечной тьмы)

Глава первая

19 августа 1989 года

Мне кажется, вам, Рой, знакомо то ужасное чувство, когда узнаешь, что твой любимый человек совсем не такой, каким тебе казался. И возникает ощущение полного разрыва связей, какой-то ползучей, крадущейся пелены нереальности. Я чувствовала себя жалким маленьким существом, затесавшимся в стадо бегущих и бешено топочущих коров, но не способна была ни убежать в безопасное место, ни повернуться лицом к тому ужасному, что на меня надвигалось. Предательство Доминика; обман Джерома; Керри в роли Дездемоны.

Вот Керри промелькнула снова на страничках блокнота с записями насчет света. На сей раз это был чей-то рисунок, сделанный на половинке листа почтовой бумаги. Стиль, пожалуй, был еще полудетский, однако я сразу узнала руку Доминика. Затем между листками блокнота я нашла и другие его рисунки, и все они были посвящены одному и тому же предмету. Керри в профиль; Керри анфас; Керри с обнаженной грудью и разбросанными по подушке волосами, нарисованная почему-то оранжевым мелком. Рисунок вообще, по-моему, открывает нечто большее, чем фотография. Фотография скорее отражает сущность фотографа, его вкус. А рисунок раскрывает отношения между художником и моделью. И я вдруг подумала: а ведь меня Доминик никогда не рисовал! Взрослым нетрудно забыть яростные страсти, обуревавшие их в детстве. И потом, очень многие взрослые считают, что дети с их недолговечным вниманием и быстрой сменой настроений познают мир куда более поверхностно и с куда меньшей интенсивностью. На самом деле справедливо как раз обратное. Те чувства, которые мы испытываем в детстве, по своей силе и глубине могут быть поистине невероятны. Бурные страсти; убийственное горе; яростный гнев, вспыхивающий, как бумага, и тут же улетучивающийся, словно дымок от выстрела. Те рисунки Доминика, посвященные Керри, были как раз такими. Пламенеющими от страсти и одновременно застенчивыми; по-детски нежными и по-мужски собственническими.

Я вспомнила, как Керри говорила мне, что Конраду нравилось дразнить и подначивать людей, что он всегда умел высмотреть в человеке его слабую сторону. И теперь мне стало ясно: он сумел тогда вызнать и тайную слабость Доминика. Ну, и Керри тоже. Я вспомнила о найденных мною в коробке из-под обуви, наполненной всяким театральным барахлом, двух флаконах духов: ладан, пачули… И рисунки Доминика – Керри, молодая, с длинными распущенными волосами. Все это Конрад прятал в своей заветной коробке. Доминик, одаренный чувствительный мальчик, выглядевший значительно старше своих четырнадцати лет, и Керри Маклауд… Я вдруг почувствовала себя ребенком, заблудившимся в лабиринте зеркал, где в каждой поверхности отражается некая сломанная маска; где невозможно найти никаких ответов, ибо там лишь искаженные образы и одно-единственное обещание: разбитое стекло в конце лабиринта. Я слишком поторопилась, решив, что Доминик меня предал. Что он лгал мне, желая надежно держать меня под контролем. Однако увиденное мною свидетельствовало, что и сам Доминик стал жертвой насилия…

Никто никогда не ставит под вопрос этот термин – «насилие», – когда насильником является мужчина, а жертвой девочка-подросток. Но когда гендерные роли меняются местами, часто, даже слишком часто, стараются как бы не замечать нанесенный ущерб или попросту сбрасывать его со счетов. А Керри Маклауд в молодости действительно была очаровательна, умна, желанна – и главное, не похожа на остальных. Ничего не стоило счесть ее жертву – мальчика-подростка – счастливчиком, везунчиком, но отнюдь не пострадавшим. А, это та престарелая хиппи, что у нас английскую драматургию преподавала – примерно так выразился тогда Доминик. И я, вспомнив те флаконы с маслом пачулей – этим маслом часто пользовались в семидесятые годы хиппи, желая скрыть запах «травки», – подумала вдруг: уж не Керри ли приобщила Доминика к марихуане? Я была уверена, что в семье у него никто его привычку к наркотикам не разделял. А вот Керри с ее цинизмом вполне могла воспринимать это как некий дополнительный шаг в «образовании мальчика».

Я вдруг испытала искреннюю растерянность и чувство вины. Ведь я была абсолютно уверена, что Доминик лгал мне насчет Конрада. Но что, если он солгал только для того, чтобы скрыть свою связь с Керри? Это вполне объясняло его резкую реакцию, когда я предложила пригласить Маклауд в гости. Это даже могло стать причиной его ухода из «Короля Генриха». Так не в этом ли заключается тайна Доминика? Не связано ли его теперешнее желание все держать под собственным контролем с тем ранним сексуальным опытом? Чувствуя себя буквально ослепленной этими новыми открытиями, я отправилась домой. Театральную программу и блокнот Конрада я спрятала под кроватью вместе с его школьным дневником и своим красным портфельчиком. Доминику я не сказала ни слова. Понимание того, что он и сам был жертвой – а вовсе не преступником, как мне казалось раньше, – перевернуло все мои представления. Я-то считала, что поведение Доминика вызвано примерно теми же причинами, что и поступки Джерома Фентимена, но оказалось, что у него были совсем иные мотивы, сложным образом друг с другом переплетенные. В итоге я сама почувствовала себя виноватой, почувствовала себя предательницей, особенно когда увидела, как счастливы вместе Эмили и Доминик. Меня даже дрожь пробрала при мысли о том, как близко я подошла к тому, чтобы попросту выбросить наше общее будущее на помойку. Мне всегда было легче поверить женщине, чем мужчине. Возможно, именно поэтому я и Керри так быстро поверила. Керри, а не Доминику. И теперь я совсем другими глазами смотрела на него и понимала, как же он всегда был добр ко мне, с каким пониманием относился к моим нуждам. Скорее всего, недоверие к нему было связано с моей убежденностью в том, что я не заслуживаю любви других людей, что и сама я вообще не способна любить. И я пообещала себе: я непременно попытаюсь, я приложу все силы. Как говорится: играй свою роль, пока роль не станет тобой.

И в течение нескольких последующих дней я старательно плела вокруг себя кокон из своей новой жизни, точно бабочка из тонкой шелковой нити. Текущие события и впрямь были похожи на разноцветную пряжу: подготовка к свадьбе, удушающий парад подарков – все это вращалось вокруг меня, точно в калейдоскопе, порождая ослепительные сочетания цветов и звуков.

Я искренне старалась принять свое счастливое будущее. С другой стороны, я всегда обладала умением демонстрировать людям именно то, что им и хотелось увидеть. Однако «в перерывах между представлениями» я чувствовала темную глубину своего падения и ощущала себя марионеткой, пляшущей на поверхности этой бездны. Но хуже всего было то, что никто ни о чем не догадывался. Ни Эмили, ни Доминик ни о чем не подозревали. Я проходила как бы сквозь все эти вершащиеся перемены и бесчисленные мелкие события – и все было точно так же, как во времена моего детства и юности; если у меня и возникали какие-то сны или мечты, они так и оставались под темной ненарушенной поверхностью той бездны. Так продолжалось до тех пор, пока однажды утром буквально за неделю до свадьбы я не проснулась от неприятного сна в гостиной на Эйприл-стрит – босая, в пижаме, с дневником Конрада на коленях и шариковой ручкой в руке.

На мгновение я даже растерялась. Прошло уже много недель с тех пор, как я в последний раз ходила во сне. Занимался рассвет; гостиная была залита каким-то странным, зеленоватым, точно в морской глубине, светом. Часы на стене показывали начало шестого, и дом был объят тишиной. Доминик и Эмили всегда спали крепко, и я знала, что почти наверняка никто из них до девяти утра вставать и не подумает. Я натянула на себя толстовку Доминика, забытую им на диване, заглянула в раскрытый дневник и увидела там свежую запись.

Тебе от него не спрятаться, прочла я.

Почерк был тот же, что и прежде: мальчишеский, неаккуратный и неразборчивый; и написано было той самой синей шариковой ручкой, которую я сжимала в руке, когда проснулась. Сжимала, видимо, очень крепко, потому что на среднем пальце даже вмятинка осталась, а его кончик был вымазан пастой. Я перевернула страницу. Там оказалась еще одна новая запись:

Он заберет всех, кто тебе дорог. А потом придет за тобой.

У меня потемнело в глазах. Я даже головой потрясла, прогоняя это наваждение. Я никак не могла сама это написать, да и почерк был не мой. Я встала и проверила входную дверь, но она, естественно, оказалась заперта. И задняя дверь тоже. Наверху спали Дом и Эмили. Я вдруг вспомнила слова матери: У тебя, детка, всегда было невероятно развито воображение. В твоей головке вечно роились всякие странные мысли. То ты придумала какое-то чудовище, которое живет в канализационных трубах, и все свои неудачи на него списывала, считая, что это его происки. То вдруг появилась эта Эмили…

Я пошла на кухню, приготовила себе чашку чая и стала медленно его пить, глядя, как небо из зеленого становится ярко-розовым. Неужели я сама сделала в дневнике все эти записи? По крайней мере, последние? В этом предположении явно был некий смысл. Ведь ночью никто не мог прокрасться к нам в дом и что-то написать в дневнике Конрада, который я держала в руках. Кроме нас троих в доме вообще больше никого не было. Все эти непонятные вещи, как и раньше, возникли из темноты, как и тот голос, доносившийся из сливного отверстия. Но мне-то зачем было Эмили пугать? Наоборот, я всегда стремилась во что бы то ни стало ее защитить. Я ни разу в жизни ни слова ей не сказала ни о Конраде, ни о мистере Смолфейсе. С первого дня жизни моей дочери я старалась подарить ей настолько светлое и беспечальное детство, насколько мое собственное детство было грустным и мрачным. С какой же стати мне было все портить, когда мы обе уже, можно сказать, были спасены, когда мы достигли ворот нашего будущего рая?

Я принялась заваривать себе вторую чашку чая, когда вдруг тревожно зазвонил телефон. Я бегом бросилась к нему и уже к третьему звонку успела снять трубку. Вряд ли можно ожидать, что услышишь хорошие новости, если телефон неожиданно зазвонил в шесть утра. Так что я сразу все поняла. Сразу все почувствовала каждой клеточкой своего тела. С родителями я не виделась больше недели, не звонила им и старалась даже не думать о них. Но в тот момент я вдруг словно начала погружаться в ту темную бездну, совершенно точно понимая, что произошло. Я еще в свой прошлый визит почувствовала это по выражению лица моего отца; я услышала это в бесконечной литании номерной радиостанции. И сейчас, сняв трубку, я первым делом услышала далекий треск статического электричества и монотонно перечисляемые числа: Семь. Девять. Семь. Три. Один. Семь. Девять. Семь. Три. Один…

– Папа? Это ты? – Мой голос прозвучал неожиданно резко.

Снова треск статического электричества. Снова бесконечные неведомые номера.

– Папа?

В трубке что-то прошуршало, и оттуда, как когда-то из сливного отверстия, донеслось еле слышное:

– Бекссссс…

– Папочка? Это ты?

Треск стал гуще, обретая плотность наносного ила, и бесконечные числа всплывали сквозь него, как мертвая рыба всплывает на поверхность грязного водоема. Мне вдруг стало очень холодно; руки покрылись мурашками. Я тщетно пыталась расслышать голос отца сквозь этот треск и монотонную череду номеров, но единственное, что я услышала, это странный, какой-то скользящий звук – словно по полу туннеля, полного шепотов, где-то глубоко под землей проволокли что-то тяжелое.

– Папа, с тобой все в порядке? Что-то с мамой?

– Бексссс.

– Никуда не уходи! Я сейчас приеду.

Я швырнула трубку на рычаг и бегом бросилась к машине, забыв даже обуться. Но еще в пути, до боли сжимая рулевое колесо и проклиная каждый дорожный знак, я поняла, что безнадежно опоздала. Я чувствовала это в воздухе, как порой издалека чувствуется запах гари.

Глава вторая

19 августа 1989 года

Конечно, каждому ребенку должны сниться сны, в которых его родители умирают. А начинается все это с волшебных сказок. С приключения, с путешествия, с хорошенького принца. И заканчивается, разумеется, сказочной свадьбой. Мне такие сны снились довольно часто, особенно пока я росла; и мне всегда казалось, что неизбежное, внезапное – и предпочтительно безболезненное – исчезновение с Джексон-стрит двух любимых, но преследуемых призраком фигур возвестит начало моего собственного приключения.

Однако у меня все сложилось иначе. И сказочную историю, и сказочную свадьбу пришлось отложить, потому что о себе заявила совсем другая и куда более мрачная сказка. Вы, Рой, эту историю, возможно, помните; о ней немало писали в государственных газетах, несмотря на все попытки Доминика как-то этому воспрепятствовать. Трагическая случайность унесла жизни родителей «потерявшегося мальчика из Молбри»! – и это был еще не самый запоминающийся заголовок. Но почти каждая публикация так или иначе строилась вокруг той самой фотографии Конрада и, слава богу, содержала не так уж много иных подробностей.

Согласно приговору коронера, это был несчастный случай. Газовый камин в спальне моих родителей уже давно был неисправен, и они, опасаясь утечки, никогда им не пользовались. Но в ту ночь они включили его на полную мощность, закрыли дверь и легли на кровать, держась за руки, прямо поверх покрывала. Одеты они были словно для воскресного похода в церковь, и между ними лежала фотография Конрада. Когда я утром их обнаружила, оба были еще теплые, хотя, конечно, газовый камин работал всю ночь, да и на улице в середине августа даже ночью было совсем не холодно. Почему же, можете вы спросить, я так и не сказала полицейским о человеке, который сумел их обмануть и выдал себя за Конрада? У меня, разумеется, не было ни малейших сомнений в том, что именно это и послужило причиной их самоубийства. И добила их не столько утрата всех накопленных средств, сколько очередной подлый обман, очередное крушение надежд и то, как глупо они снова попались на крючок очередному мерзавцу. Однако никаких реальных доказательств того, что именно Джером писал им письма, у меня не было, а он вел себя крайне осторожно: о деньгах в своих письмах ни разу не упомянул, да и потом не стал проявлять беспечность и переводить наличные на свой банковский счет. Так что для следствия мое слово было бы против его слова, а он отлично умел вызывать доверие и выглядеть чрезвычайно правдоподобно, тогда как я была всего лишь молодой женщиной, за которой к тому же с детства тянулся след определенной психической неустойчивости. Никто бы моим доводам попросту не поверил. Ведь и мои родители не поверили мне, когда я тщетно пыталась все им растолковать. А ему поверили!

Я не помню их лиц. Не думаю, что я вообще на них смотрела. Я сразу же бросилась открывать окна и выключать газ. Затем убрала с их постели фотографию Конрада и вернула ее на каминную полку, где стояли и другие его фотографии. Телефон стоял на прикроватном столике, и трубка была снята с рычага. Я положила трубку на место. Потом выключила приемник, по-прежнему настроенный на одну из номерных станций, да так и застыла посреди кухни, где царили невероятная чистота и порядок: все тарелки были перемыты и убраны в буфет, а на стол постелена новенькая скатерть на тот случай, если в квартиру заглянут соседи. Письма «от Конрада» я нашла под часами, стоявшими в гостиной на каминной полке. Всего писем было полдюжины, и все написаны одним и тем же беглым почерком на гладкой дорогой бумаге. Я также нашла сберегательную книжку на имя Конрада, теперь лишенную сбережений. Книжку и письма я сунула в карман. Я не хотела, чтобы полицейские все это нашли. Затем я приготовила себе чашку чая, добавила туда нормальное количество молока и стала медленно пить, а после позвонила в полицию, чувствуя, что та тьма вокруг меня и подо мной разрастается, становится все плотнее, а потому я все чаще прислушивалась к звукам, доносившимся из водопроводных труб.

Эти трубы в доме моих родителей всегда были на редкость говорливыми. Еще до появления в моей жизни мистера Смолфейса меня пугали бульканье и кашель, исходившие оттуда. Вот и сейчас, наконец-то оставшись в этом доме одна, я с замиранием сердца слушала, как там что-то шипит и завывает; эти жуткие звуки всегда раньше вызывали у меня мысль о том, что внутри кирпичных стен движется и бормочет себе под нос нечто живое.

Мне вдруг показалось, что тот призрак в черной маске спускается в дом по каминной трубе, а потом из ванной комнаты донесся странный скрежет, словно кто-то возится в раковине, пытаясь оттуда выбраться. Звук был такой, словно кто-то несильно скребет по трубе или по раковине длинным ногтем. Вот там он и живет, донесся откуда-то издали голос Конрада. В этом сливном отверстии. Он заберет всех, кого ты любишь. А потом и за тобой придет.

– Там ничего нет! Это просто воздух в старых водопроводных трубах! – Голос мой прозвучал неожиданно громко.

Воцарилась тишина.

Но потом тот скрежет возобновился – казалось, кто-то высунул палец из сливного отверстия и царапает по раковине ногтем. Поставив пустую чайную чашку на стол, я подошла к кухонной раковине и увидела мышь, тщетно пытавшуюся взобраться по скользким стенкам раковины. Бедняга понимала, что угодила в ловушку: глазки ее нервно поблескивали и были похожи на капельки патоки; из приоткрытой пасти не доносилось ни звука, но было ясно, как она страдает, как ужасно она напугана. Я осторожно взяла несчастную мышку, вынесла ее за дверь и выпустила на недавно подстриженный газон. Я очень надеялась, что мышь не умрет от шока. С мышами такое иногда случается: они умирают, когда опасность уже миновала, не выдерживает их мышиное сердечко. Я решила, что попозже проверю, как она там. После того как приедет и уедет полиция. Но так этого и не сделала. Надеюсь, мышка выжила. Впрочем, узнать это у меня уже не было никакой возможности.

Остальную часть того ужасного дня я помню в виде каких-то бледных моментальных снимков вроде тех, которые делают с помощью «Полароида». Явились двое полицейских – женщина и мужчина. У тротуара припарковалась «Скорая помощь». В открытые окна дома вливался запах сада и скошенной травы. Нет, офицер, я ничего здесь не трогала. Только выключила газ и открыла окна. Женщина-полицейский приготовила мне чай – разумеется, налила слишком много молока да еще и сахару туда вбухала. Нет, офицер, никакой записки не было. Да, регулярно их навещала. Этот газовый камин давно уже был неисправен, и они оба об этом знали. Отец все собирался отдать его в починку. Да, я их единственный ребенок. Нет, я не замужем. Пока еще не замужем. Я послушно выпила приготовленный мне сладкий чай с молоком. У меня было такое ощущение, словно я нахожусь на глубине в тысячу морских саженей, и произносимые мною слова всплывают наверх и кружат над моим лицом утопленницы как конфетти.

Вскоре примчался Доминик. Ему, должно быть, позвонили прямо из полицейской машины. Он завез Эмили к Блоссом, а сам ринулся сюда. Я заметила, что в машине со вчерашнего дня валяется множество пакетов с покупками.

– Ох, родная моя! Ты даже не обулась. – Он заключил меня в объятия. Вниз. Вниз, во тьму. – Сядь, дорогая, я приготовлю тебе чай. – Снова чай, снова слишком много молока и слишком много сахара. Я с удивлением посмотрела на свои грязные ступни.

И словно издали до меня донесся голос Доминика, который что-то объяснял полицейскому-мужчине.

– О господи! У нас же двадцать восьмого свадьба! И как же мне теперь со всеми объясняться?

Глава третья

27 августа 1989 года

Вот так она и сложилась, моя история. Моя волшебная сказка, в которой «они, сыграв свадебку, жили долго и счастливо». И чудесная свадьба, и красавец принц – все, все унес ветер, точно клочки рваной бумаги. Львиную долю работы по расчистке дома моих родителей проделали Доминик и его сестры; они очень долго, впрочем, не трогали тех вещей, которыми родители особенно дорожили – прежде всего в комнате Конрада. Мне кажется, Доминик сперва пытался найти там его блокнот с записями о подсветке различных сцен спектакля, программу и свои рисунки, на которых Керри Маклауд была изображена как бы через увеличительное стекло безумной страсти; а потом, так ничего и не найдя, он, видимо, попросту свалил все книги и бумаги Конрада в один узел и отнес в общую кучу мусора.

Так или иначе, а меня он постарался ото всего этого оградить, полностью взяв на себя решение проблем, которых всегда возникает очень много, когда умирает кто-то из близких. Нужно было организовать похороны, закрыть банковские счета, сообщить на почту. У нас не осталось никаких родственников, которых нужно было бы известить, и никаких инвестиций, которыми нужно было бы распорядиться. Доминика весьма удивило, как мало денег оказалось у моих родителей на банковском счете. Он даже некоторое время искал по всему дому, надеясь, вероятно, что у них припрятана некая сумма наличными. Но их сберегательную книжку я успела спрятать, а счет Конрада был пуст. И никому – по крайней мере, насколько я знала, – не было известно, что всего несколько недель назад с этого счета были сняты сорок тысяч фунтов. Об этом, похоже, знали только Джером Фентимен и я.

– Ты уверена, что ничего не хочешь отсюда взять на память? Фотографию? Или еще что-нибудь?

Я только головой качала. Я с самого начала сказала, что мне ничего с Джексон-стрит не нужно. Все, что можно было бы продать, уже забрала соответствующая фирма. Такого, впрочем, там было не так уж и много: кое-какая приличная, но старомодная мебель; кое-какая одежда, пригодная для благотворительной распродажи. Собралась, правда, небольшая группа любителей таинственных преступлений, мечтавших заполучить кое-какие вещицы Конрада Прайса, но Доминик всех отослал прочь и тщательно позаботился о том, чтобы наиболее желанные для таких людей памятные вещички были сожжены. Мы не стали выставлять дом в открытой продаже и предпочли продать его с аукциона. Выгода была, конечно, меньше, зато все закончилось гораздо быстрее.

Я-то считала, что из-за похорон свадьбу придется отложить, но это так огорчило Эмили, что я сдалась и передумала. Кроме того, следовало не забывать и о «банде» Доминика. После смерти моих родителей ни одно утро, ни один день не прошли у нас без того, чтобы кто-то из членов «банды» не забежал к нам и не принес что-нибудь, поднимающее настроение, – только что испеченный пирог, полную кастрюлю вкусной еды, ваучер в салон красоты, книгу с какими-нибудь чудесными эссе, кассету с религиозной музыкой. Блоссом была особенно настойчива: иногда она заходила даже два раза в день. Ее сочувствие было искренним, но мне оно казалось почти невыносимым. Особенно созданный ею розовый образ моих родителей, воссоединившихся с Конрадом и одобрительно взирающих на нас с небес. Раздражала меня и ее коллекция «бодрящих» афоризмов. Но хуже всего была уверенность Блоссом в том, что мои родители желали мне только добра, а потому наверняка хотели бы, чтобы наша с Домиником свадьба непременно состоялась в срок, как и было запланировано.

– Они ведь хотели для вас с Милли самого лучшего, – твердила она. – Хотели, чтобы вы непременно преуспели в жизни. И потом… – Между прочим, как мне стало известно, свадебный пир был уже не только заказан, но и оплачен. – Не подумай, что мы стали бы тебя упрекать, если бы ты почувствовала, что не в силах сейчас преодолеть и это испытание, но мне кажется, что вам обеим стоило бы подвести черту под прежней жизнью и двинуться дальше.

Подвести черту. Сколько же раз за последнюю неделю я слышала это выражение! Словно постигшее меня горе было неким утомительным занятием – вроде необходимости перегладить целую груду выстиранного белья, – которое непременно нужно завершить, прежде чем начать праздновать и веселиться.

– Ты ведь была с ними не так уж и близка, – уговаривал меня Доминик. – А Милли и вовсе едва их знала. Возможно, ей в день похорон вообще лучше остаться дома. Зачем же лишний раз расстраивать ребенка.

В итоге похороны состоялись в крематории Молбри в девять утра за два дня до нашей свадьбы. Подобная срочность оказалась, разумеется, связана с определенными трудностями, но у Доминика нашелся в крематории какой-то приятель, который сумел найти десятиминутную щель. В тот день шел дождь, который лил затем всю неделю, да и потом дожди с редкими перерывами продолжались до конца месяца. На похороны я надела свой темно-синий брючный костюм. Музыку выбирал Доминик. Ведь я понятия не имела, какая музыка нравилась моим родителям. Я просидела всю траурную церемонию, не проронив ни слезинки.

Глава четвертая

28 августа 1989 года

Свадьба помнится мне как некие мимолетные промельки света сквозь петли и завихрения сплошной тьмы. Помню, что запах в церкви очень напоминал те запахи, что царили на Джексон-стрит, – сплошная сырость, ладан и полироль с лавандовой отдушкой. Помню белые зонты под дождем и синие васильки в моем букете невесты, воткнутые между бледно-розовыми розочками. Помню Блоссом в желтом платье и Сесила в соответствующего тона жилете и изящной шляпе-федоре. Эмили выглядела внезапно выросшей и повзрослевшей от понимания собственной важной роли в данном событии; она была очень мила со своей корзиночкой, полной сластей, и в венке из живых цветов на аккуратно подстриженных волосах. Самой церемонии венчания я не помню, зато хорошо помню, что, как только мы прибыли в церковь, дождь ненадолго прекратился, а сквозь тучи даже сумел пробиться робкий солнечный луч.

Блоссом совсем было растерялась, обнаружив, что меня некому повести к алтарю. С моей стороны не было вообще никаких гостей – ни родственников, ни подруг, ни знакомых с работы. В иных обстоятельствах я могла бы пригласить, например, Керри, но стоило мне вспомнить те рисунки, спрятанные в блокноте Конрада-осветителя, и мне сразу становилось не по себе. Наверное, и объяснять не нужно почему. Страстной детской влюбленностью так легко злоупотребить; ее так легко подвергнуть насилию. И Керри следовало бы это понимать. И попросту убраться с дороги юного Доминика.

– А разве это так уж обязательно? – спросила я. – Неужели меня кто-то непременно должен повести к алтарю?

– Но, милая, такова традиция!

Эти традиции я всегда ненавидела. Традицию передачи невесты одним мужчиной другому. Традицию непременной смены ее девичьей фамилии на фамилию следующего собственника-патриарха. Все это кажется мне невероятно унизительным – словно женщине нельзя доверять даже в том, чтобы она и впредь сохранила свое имя, полученное при рождении.

В итоге к алтарю меня согласился повести Сесил; он же сыграл роль шафера. Он даже пошутить ухитрился:

– Вообще-то мне совсем не хочется кому-то ее отдавать. Пожалуй, я ее лучше себе оставлю.

Доминик счастливо улыбнулся в ответ. Он был в своей родной стихии; шутил с родителями, подразнивал сестер, делал комплименты Блоссом, сшившей мне такое удачное платье.

– Она в нем выглядит как конфетка! – поддержал сына Сесил.

Конфетка. Ну да, нечто в красивом фантике, который потом разорвут две конкурирующие фракции. Этот образ, похоже, и впрямь полностью соответствовал моим чувствам, я даже невольно рассмеялась.

Затем наступил черед бесконечного фотографирования на церковном крыльце под моросящим дождем. После чего состоялся прием в «Шанкерз Армз». Впрочем, торжество на сей раз носило куда более умеренный характер. И гостей было не более двадцати, все из «банды» Доминика, да еще фотограф, который последовал сюда прямиком из церкви. Я помню музыку. Какой-то торт с розами из помадки. Какую-то долгую речь, в которой Сесил славил невесту, и все призывали меня: Добро пожаловать в команду Бакфаст! Затем Доминик рассказывал, как мы с ним познакомились в учительской школы «Саннибэнк Парк», как ему оказалось достаточно одного лишь моего взгляда… в общем, меня от этих речей уже начинало подташнивать. Слишком уж много всего обрушилось на меня за последние две недели. Я чувствовала себя какой-то потерянной, словно разобранной на части; меня окружало избыточное количество цветов и звуков, и больше всего мне хотелось остаться в одиночестве. Забраться в какое-нибудь темное тихое место, закрыть глаза и позволить окружающей меня действительности исчезнуть, ускользнуть прочь. Но я по-прежнему была вынуждена улыбаться и даже смеяться; мне казалось, что мой голос доносится откуда-то издалека и звучит абсолютно неестественно, как у робота. Я все-таки прикрыла глаза, и тут же с противоположного конца зала до меня донесся пронзительный вопль явно перевозбужденной Эмили: Команда Бакфаст! Команда Бакфаст!

Я открыла глаза и поняла, что Доминик все еще вещает.

– Когда я познакомился с Бекс, то узнал, что она ни разу в жизни не праздновала свой день рождения. Ни разу в жизни никуда не ездила на каникулы. Ни разу в жизни не пила шампанского. А Милли ни разу не каталась на велосипеде, и ни одна подружка никогда не оставалась у нее с ночевкой. Но ничего. Теперь мы все это непременно наверстаем. Ведь Эмили теперь тоже Бакфаст. – Доминик посмотрел на Эмили: – Как тебе такая перспектива, Милли? Ты бы хотела стать Эмили Бакфаст?

– Да-а!

Он улыбнулся.

– Ну, значит, решено. – Он подал мне еще бокал шампанского, сел со мною рядом и тихо спросил: – Ты как насчет этого?

– Насчет чего? – не поняла я.

– Я хочу удочерить Милли. Подарить ей такую семью, какой у нее никогда не было. Ну, и потом, ты ведь теперь миссис Бакфаст, и было бы странно, если бы Эмили по-прежнему носила фамилию Прайс.

Его слова показались мне абсолютно разумными, однако в душе моей шевельнулась тревога. Это было что-то вроде его в высшей степени публичного предложения руки и сердца; только теперь предложение Доминика касалось непосредственно Эмили, и на него оказалось столь же трудно ответить отказом. Но разве я и впрямь хотела отказать? Сама-то Эмили, похоже, была в восторге. Но почему все-таки меня буквально снедало беспокойство? Не потому ли, что Доминик со мной даже не посоветовался? Не потому ли, что он вот так, с легкостью, походя, предъявил права на мою дочь?

Вы, конечно, можете улыбаться, Рой, но имена действительно обладают большой силой. Фамилии, имена, прозвища. У каждого из имен своя собственная, уникальная энергетика. Преподаватели, например, используют фамилии учеников как некий дисциплинарный рычаг. Ученики дают друг другу прозвища, отчасти рифмующиеся с фамилией, или же используют прозвище как способ бросить кому-то вызов, пренебречь чьим-то авторитетом или, как в случае с моим братом, как способ подчинить себе этого человека. С самого начала Доминик стал называть мою дочь Милли, хотя до этого она абсолютно для всех была Эмили. И меня он всегда называл Бекс, тем прозвищем, которое дал мне Конрад.

Бекс. Бекссссс. Словно шипение газа в трубе.

– Бекс? Ты хорошо себя чувствуешь?

Я улыбнулась ему. Мужчины обязательно отметят, если мы им не улыбнемся – словно на наших лицах обязательно должно появиться нечто вроде восторга по случаю того, что они осчастливили нас своим присутствием.

– Да, все хорошо. Просто мне кажется, что нам бы сперва следовало обсудить это друг с другом.

– Но я хотел преподнести вам сюрприз… – И выражение его лица сразу изменилось – на него точно облако набежало, скрывая летние небеса. – Ты только посмотри, как счастлива Милли.

И я посмотрела на Эмили. Она в противоположном конце зала танцевала с Сесилом под аплодисменты Блоссом и Виктории. Господи, когда это мой тихий ребенок-одиночка успел стать экстравертом? А может, смена фамилии действительно способна вызвать определенную перемену характера? И я вдруг снова почувствовала, что меня со всех сторон окружает тьма, а эти радостные события – всего лишь яркие, но статичные кадры детского диафильма, хорошо видимые на фоне этой тьмы. И я сказала:

– Мы с Эмили и раньше были счастливы, Доминик. И вовсе не нуждались в том, чтобы ты нас спасал.

– Черт побери, что за гребаную чушь ты несешь! – прошипел он. – Неужели ты хочешь прямо сегодня устроить скандал и все испортить? – Теперь лицо Доминика было мрачнее тучи, за которой уже совсем исчез едва промелькнувший было краешек солнца. – Ну, зачем ты все время так поступаешь, Бекс? Я пытаюсь что-то сделать, стараюсь тебе помочь, а ты каждый раз все ломаешь и просто поворачиваешь в другую сторону.

– Извини. Но я привыкла всегда сама выбирать свой путь. – Я ненавидела себя за то, как по-детски прозвучали эти слова, и за свое инстинктивное желание немедленно успокоить Доминика.

– И посмотри, как далеко этот путь тебя завел, – сказал он, все еще стараясь говорить как можно тише. – Мало того, что ты сама слышишь голоса из водопроводных труб, от тебя и Милли это передалось. Ты просто помешалась на этой привилегированной школе, а позаботиться о собственной дочери у тебя времени не хватает. Просто чудо, что она, общаясь с тобой и твоими родителями, как-то ухитрилась вырасти нормальной девочкой!

Я почувствовала, что вернулся мой гнев, и поняла, что он, собственно, никуда и не исчезал, просто я его на время притушила – так притухает огонь под слоем золы, но потом может вспыхнуть с новой силой. Точно так же вспыхнул и мой гнев. А вместе с ним вернулась и моя убежденность в том, что нанесенный кому-то ущерб — это то самое, что Доминика и привлекает; возможно, это связано с тем, что и ему был нанесен не меньший ущерб, однако он от этого ничуть не стал менее опасным. Его грандиозные жесты, рассчитанные на то, чтобы произвести впечатление; сила его личности; его искреннее тепло; его собственнические устремления; его ошеломляющее семейство – все это еще в самом начале меня захватило, обрело надо мной власть, и я стала винить себя за холодность, когда на поверхность стали всплывать мои сомнения в его честности. Теперь мне стало ясно, что щедрость Доминика спровоцирована неким ненасытным голодом – жаждой одобрения, жаждой благодарности, причем безусловной благодарности зависимого ребенка. Как раз по этой причине они с Эмили стали так близки. И как раз по этой причине я никогда не смогла бы стать такой женщиной, какая ему действительно нужна. Да, именно тогда, на собственной свадьбе, я начала осознавать, чем все это кончится; начала осознавать неизбежность нашего взаимного охлаждения. А еще я поняла, что Доминик будет бороться за то, чтобы удержать Эмили при себе, используя всю мощь имеющегося в его распоряжении оружия.

Я вспомнила, что сказала мне Керри, когда мы с ней обсуждали Конрада: О, он мог быть просто очаровательным, когда сам этого хотел. И как раз по этой причине в числе его друзей оказывались либо неудачники, либо аутсайдеры… Ему нравилось, когда люди ему подчиняются… когда они уязвимы.

Как же я раньше этого не заметила?

Как сильно ты меня любишь, Бекс?

Я взяла свой гнев под уздцы, улыбнулась Доминику и сказала:

– Да, я понимаю, что ты прав. Мне очень жаль, что я сорвалась. – И мне действительно было жаль – но вовсе не из-за того, что я сорвалась, и не из-за того, что я такая, какая есть, а из-за того, что неизбежно должно с нами случиться. Но я извинилась и продолжала плыть дальше в сонном течении тех странных дней позднего лета. Я парила на ветру, точно пепел от костра, ожидая, что вскоре меня окончательно поглотит сгущающаяся тьма.

Глава пятая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, 2 октября 2006 года, 7.30 утра

Около половины восьмого я уже сидел в своем старом школьном кабинете за рабочим столом. Еще не рассвело, и на улице по-прежнему горели фонари, и я вдруг понял, как давно я здесь не был. Ведь преподаватель «Сент-Освальдз» никогда не должен оставлять свой пост, а я его оставил, да еще так надолго. И вот теперь у меня в классе даже пахнет как-то по-другому: запах табака почти не чувствуется, как и привычный запах пыли и мела, зато появился какой-то дурацкий цветочный аромат – похоже, в школе опять поменяли уборщиков. А может, это просто девочки так пахнут.

Кто-то явно навел порядок в моем столе, хотя ничего существенного не пропало – разве что выбросили несколько использованных носовых платков, несколько пустых стержней для авторучки и последний лакричный леденец из того пакета (голубой), который я хранил из чисто ностальгических чувств. Разумеется, я заметил, что все мои книги, бумаги, ручки и карандаши аккуратно разложены по соответствующим отделениям, и решил, что это дело рук доктора Дивайна, чья любовь к подобного рода мелочной аккуратности выдает, сколь на самом деле тривиально его мышление.

Некоторое время я просто сидел за столом и курил «Голуаз», пытаясь несколько заглушить проклятый цветочный запах. Затем встал и открыл окно – теперь нужно было как-то избавиться и от запаха сигаретного дыма. Я как раз привычным движением тушил окурок в отверстии для чернильницы, когда дверь у меня за спиной открылась и на пороге возник Дивайн собственной персоной. Его явно встревожил запах табака, хоть он и старался никак этого не показать. Но его выдал нос, который весьма красноречиво задергался – нос Дивайна всегда был самой чувствительной частью его организма.

– Никак это вы, Стрейтли? – воскликнул наш Зелен-Виноград.

Я величаво кивнул:

– Приветствую вас, Дивайн.

Подобная «вольная» манера стала свойственна нашему общению примерно год назад или чуть больше. До этого столь легкомысленный обмен приветствиями был бы для нас обоих просто невообразим.

– Значит, вы вновь приступили к работе? – сказал Дивайн.

– Libens. Volens. Potens, – гордо заявил я, подчеркивая свою полную свободу, а также желание и готовность трудиться.

У Зелен-Винограда снова дернулся нос, и он заметил:

– А мне казалось, что вас до середины триместра не будет.

– Что? Неужели вы опять нацелились прикарманить мой кабинет?

Он фыркнул.

– У вас, Стрейтли, вид по-прежнему нездоровый. Слишком мало физических упражнений, слишком много этих, – и он указал на мятую пачку «Голуаз», торчавшую у меня из кармана брюк. Эх, надо было мантию надеть! – подумал я. Мантия способна скрыть столько грехов. Я поискал ее глазами и с ужасом увидел, что на привычном месте – на крючке за дверью – ее нет.

– Где моя мантия? – возмутился я. – Я всегда ее там оставляю, а теперь она куда-то исчезла.

Зелен-Виноград только плечами пожал, как бы снимая с себя всякую ответственность.

– Наверное, мисс Малоун ее куда-нибудь припрятала, – предположил он. – Она какое-то время вас здесь замещала.

– Что? – взревел я. – Береговая Сирена?! – У меня просто слов не хватало. – В мой класс поставили Береговую Сирену?!

– Между прочим, в сложившихся обстоятельствах мисс Малоун справилась весьма неплохо, – попытался защитить ее Дивайн. – И потом, чтобы держать в руках каких-то второклассников, не так уж много и нужно.

Свою мантию я обнаружил в шкафу с наглядными пособиями. Она висела на плечиках, которых у меня точно раньше не было, и выглядела какой-то подозрительно чистой; именно от нее, как оказалось, исходил тот цветочный запах; рядом стояла банка с освежителем тканей, что также явилось неким новым дополнением к моей коллекции книг и рукописей.

Я раздраженно пожал плечами, с явным неудовольствием глядя на свою мантию. Преподаватель – понятие территориальное, и я свою границу всегда маркировал с помощью определенных запахов.

– Хорошо, что я вовремя вернулся, – буркнул я. – Еще две-три недели, и у меня бы тут все переделали. – Я выглянул из окна; раньше оттуда всегда открывался мой любимый вид на Часовню и поля за нею, но теперь все заслоняла возмутительная куча мусора и будущий Дом Гундерсона. – Нет, это просто оскорбляет мой взор! – окончательно рассердился я.

Зелен-Виноград, проследив за моим взглядом, возразил:

– По-моему, здание получается довольно симпатичное. Современное.

Я даже всхрапнул от негодования.

– Ну, это только на ваш вкус!

Он насмешливо на меня посмотрел и промолвил:

– Non progredi est regredi. Разве не так говорится в пословице? – сказал он.

– Да, и буквально это означает: «Не идти вперед – значит идти назад». Я впечатлен вашей латынью, Дивайн, хоть ваши чувства мне и непонятны. На свете есть много вещей, которые отлично себя чувствуют и без какого бы то ни было движения вперед.

Дивайн улыбнулся:

– Будь ваша воля, вы бы с удовольствием всех нас оставили в Средневековье. – Как ни странно, сегодня в его словах я не почувствовал ни колкости, ни желчи; пожалуй, в них звучало всего лишь некое, почти любовное, терпение, и это показалось мне чрезвычайно необычным. Неужели доктор Дивайн способен смягчиться? Меня подобная мысль даже несколько пугала. Неодобрение доктора Дивайна всегда было одним из столпов моей карьеры. Разве мог я и в самом деле ему нравиться? После стольких лет противостояния? Нет, тут явно что-то не то! И я, достав сигарету, дерзко закурил прямо в его присутствии, что, к моему облегчению, заставило его вздрогнуть и с достоинством удалиться на безопасную, стерильно-чистую территорию кафедры немецкой филологии. Я же вышел на балкон – давным-давно запрещенный для учеников по той причине, что «это может повредить их здоровью и безопасности», – и некоторое время спокойно курил, пересчитывая горгулий на крыше и наблюдая, как солнце медленно и мягко выплывает из осеннего тумана.

Только в «Сент-Освальдз» – единственном месте из тех, где я преподавал, – еще сохранились горгульи. Как любят шутить у нас в школе, «большая их часть осталась на крыше, но некоторые влились в преподавательский состав». Шутка старая, но у меня она до сих пор в ходу; с ее помощью ничего не стоит растопить лед, возникающий порой между мной и родителями учеников. Я не то чтобы так уж заблуждался на свой счет: я и сам довольно сильно смахиваю на горгулью, что, в частности, является причиной того, что мальчики прозвали меня Квазимодо. Да к тому же и кабинет мой находится в Башне, то есть на колокольне. Ну, а черты моего лица, которые и раньше никак нельзя было назвать классическими, теперь и вовсе напоминают именинный торт, забытый на улице под дождем. Но ничто из этого меня абсолютно не тревожит. Такие, как Дивайн, могут сколько угодно заниматься физкультурой и умащивать физиономию кремом после бритья: я же предпочитаю жить в теле, построенном для комфорта, а не для скорости. И все же, стоя на балконе, любуясь октябрьским туманом и вдыхая запах октябрьской листвы, доносящийся снизу, я отчетливо чувствовал: что-то не так. Нет, в основном все было вроде бы на месте… но мне показалось, что одна горгулья на краю балкона выглядит более современной, чем все остальные: на ней не было заметно ни дымной копоти, ни пятен лишаев, со временем всегда покрывающих местный известняк.

Я подошел чуть ближе, стараясь все же не подходить вплотную к сломанному парапету, который как раз и заставил Дивайна в его бытность «ответственным за здоровье и безопасность» объявить мой балкон небезопасным для учащихся.

Да, как я и думал, эта горгулья явно появилась здесь недавно. И сделана она была из обожженной глины, а не из известняка, как остальные, а также как те уродливые твари, что украшают Музей естественной истории. А еще на новой горгулье было нечто вроде академической мантии, и, если приглядеться, ее физиономия выглядела подозрительно знакомой. На постаменте виднелась некая надпись, и я, опасно наклонившись над пустотой, ухитрился все же ее расшифровать.

Caesar adsum jam forte

Brutus aderat…

На мгновение я опешил. Да это же мой собственный портрет в глине! Да еще и подписанный одной из самых старых и самых глупых моих латинских шуток! Горгулья была вылеплена весьма искусно, обожжена в печи и покрыта скрепляющим известковым раствором; ее постамент был прочно прикреплен к перилам в одном ряду с более древними чудовищами. Кто же мог это сделать? И каким образом он ухитрился пристроить новую горгулью на балкон?

Затем я вспомнил, как Аллен-Джонс и остальные «Броди Бойз» проговорились, что некая их шутка посрамит все классические шутки предыдущих школьных поколений, и меня разобрал такой смех, что проклятый невидимый «палец» все-таки ткнул меня под сердце, словно предупреждая, что надо бы несколько поутихнуть, пока я с балкона не свалился. Я вернулся в класс, и вот тут-то Ла Бакфаст меня и обнаружила – я сидел за своим старым столом и все еще улыбался, пока мой нынешний класс 2S присутствовал на утренней Ассамблее.

– Мистер Стрейтли!

– Госпожа директор, – привстав, поклонился я.

Она сухо улыбнулась, поджала губы и сказала:

– Мы вас сегодня никак не ждали.

– А я все-таки явился! – И я для пущей достоверности потыкал себя пальцем в грудь.

– Ну, на сегодня подмена у вас все еще есть. – Она снова сухо улыбнулась. – Я знаю, что вы звонили доктору Стрейнджу, но решила пока что сохранить прежний порядок.

– Ну, не сомневаюсь, все еще можно переиграть, – не сдавался я. – Я слишком долго ждал этого момента. Так хотелось вновь оказаться в седле после… сколько там времени прошло? Три недели? Да я за всю свою школьную карьеру столько дней не пропустил!

Она пожала плечами:

– Что ж, прекрасно, мистер Стрейтли. Надеюсь, вы не переутомитесь до потери сознания и мы все же сумеем после занятий завершить наш долгий разговор? Часа в четыре?

– Хорошо. Я буду здесь, госпожа директор, – сказал я.

Она удивленно подняла бровь:

– Здесь?

– Да, здесь, у себя, на юте.

Я видел, как осторожно она обдумывает мои слова. Во всех предыдущих случаях преимущества были, безусловно, на ее стороне. Я был болен; я находился в больнице; я приходил к ней в кабинет – все встречи исключительно на ее условиях. Для меня отчасти послужило бы возвращением моего авторитета, если бы мы встретились именно здесь, в моей классной комнате № 59. Я глубоко вздохнул и вновь почувствовал в воздухе знакомый запах старого дерева и меловой пыли. К счастью, за время моего отсутствия никто не решился вынести из класса столь любимые мною старые деревянные парты; осталась нетронутой и моя древняя классная доска, так что недолговечный запах освежителя, которым пользовалась мисс Малоун, был уже отчасти забит и дымом от выкуренных мною сигарет, и ароматами осени, что вливались в открытое окно. Я снова усмехнулся, вспомнив о «прибавлении» в семействе горгулий у меня на балконе: теперь у меня была моя собственная горгулья, сделанная по моему образу и подобию. При этой мысли зловредный «палец» снова ткнул меня под ребра, но потом как-то притих.

В конце концов Ла Бакфаст, пожав плечами, сказала:

– Хорошо, Рой. Значит, в четыре. Я прихвачу с собой кофе.

Глава шестая

2 октября 2006 года, 9.45 утра

Упрямый старый дурак! Он все еще выглядит нездоровым, однако упорно заявляет, что готов приступить к работе. Даже директору не под силу справиться с подобной решимостью. Ну что ж, «замену» я перебросила на другую кафедру и стала ждать последней встречи со Стрейтли. В том, что эта встреча действительно будет последней, я не сомневаюсь. И на этом я свою историю закончу.

Вы можете спросить, Рой, почему же я так с ней затянула? Вы думаете, мне просто хотелось, чтобы вы хранили молчание? Да, поначалу это действительно было моим основным желанием, но потом я поняла: мне столь же важно все вам рассказать, как и вам – это выслушать. Впрочем, я рассказала вам не все. И не сомневаюсь, что вам, должно быть, давно это ясно. Видите ли, Рой, о некоторых вещах просто нельзя говорить вслух; о них нельзя даже воспоминать в подробностях. Именно поэтому я так и не сказала Доминику, что нашла его рисунки, и не задала ему ни одного вопроса о его отношениях с Керри. У меня также никогда даже потребности не возникало вызвать Керри на откровенный разговор и обрушиться на нее с упреками. Все это у них случилось в иные времена, при иной расстановке сил. Да и динамика власти была совершенно иной. Все это Керри ничуть не извиняет, но я хорошо знаю, что значит обладать такой властью. Я знаю, какие чувства испытывает учительница, когда ученик так на нее смотрит. Думаю, сперва ей это даже льстило. Ей было приятно чувствовать обожание Доминика. Тем более мальчик был явно талантлив. Стоит лишь взглянуть на сделанные во время спектакля черно-белые фотографии – можно только удивляться, до чего выразительно его лицо, сколь уверенны и неожиданны жесты! А если прибавить к его внешней красоте еще и несомненный артистический талант, то становится ясно, почему именно он стал «специальным проектом» Керри Маклауд. Уж не это ли вызывало у Конрада такую зависть? Должно быть, моему брату было трудно смириться с тем, что этот новичок сумел завоевать столько внимания. Сам-то Конрад – хотя родители наши его просто обожали – никогда выше среднего уровня не поднимался ни в спорте, ни в шахматах, ни в чем-то ином. Неужели Милки все-таки обыграл его тогда в библиотеке Смартуэйта, во время шахматного турнира? Мне думается, да. Уж не потому ли Конрад и уговорил его испортить общешкольную фотографию? А может, именно Конрад и донес на Милки мистеру Скунсу? По-моему, очень даже похоже. Мой брат, как известно, умел затаить злобу, выждать подходящий момент и неожиданно отомстить. Интересно, какую месть он задумал для Доминика, зная о его особых отношениях с мисс Маклауд?

Имел я ее вместе с ее чертовой пьесой!

По-моему, ты и сам был бы не прочь.

Так и все вы были бы не прочь, так ведь?

Был ли Фентимен заодно с Конрадом? Я думаю, да. А вот был ли к этому причастен Милки? Скорее всего, нет. Особенно после того, как его исключили из «Сент-Освальдз». Только Фентимен… Понимаете, Рой, он, как мне помнится, всегда был ведомым и на роль вожака ни в коем случае не годился. Тихий такой мальчик, который и рот-то открывал в основном для того, чтобы поддержать или усилить сказанное моим братом. Вот и повзрослевший Фентимен был таким же: моментально соображал, каких слов от него ждут, во мгновение ока превращался из врага в союзника, в конфидента, в «old school tie»[72] и даже в Блудного Сына – и все это с невероятной легкостью, почти без усилий, что и давало мне возможность предположить, что именно он, а не Конрад, должен был бы тогда быть в театре. Но какую же роль он в таком случае играл? Был членом команды технического оснащения? Это могло означать практически все что угодно. Вот у Конрада точно была главная роль – роль того, на ком спасательный пояс, и этот пояс не даст ему упасть с той высоты, на которую он поднялся, стоя на балкончике осветителя. А у Фэтти роль, как всегда, была вспомогательная. Роль верного последователя. Удобного партнера. Марионетки, провокатора, осведомителя. Знал ли Фэтти о планах Конрада? А может, это он все сам и придумал? Такое я вполне могу себе представить. Что же они все-таки задумали? Какое-то публичное оскорбление, несомненно. Нечто, способное чудовищно унизить, опозорить. И непременно нанести Керри болезненный удар – ведь она предпочла Доминика, а не Конрада! Как-то Керри обмолвилась, что была помолвлена с Филипом Синклером. Что, если это Конрад стоял за их разрывом? Для этого ему, собственно, требовалось не так уж много: хватило бы и одного слова, одного намека – или, что еще лучше, одного из тех рисунков Доминика…

Конечно, я могла бы расспросить Доминика, и он бы в конечном итоге все мне рассказал. Но тогда я должна была бы признаться ему во всем, рассказать о своих свиданиях с Фентименом. Пока я хранила молчание, у меня все-таки хватало сил притворяться, что все нормально. Или, по крайней мере, притворяться такой, какой меня хотел видеть Доминик. И мне очень нравилось быть такой. Мне нравилась уязвимость, невинность этой женщины. Нравилось, как на нее реагирует Доминик, постоянно выказывая желание быть ее защитником. Нравилась ее готовность просто принять то, над чем она не властна. И потом, Рой, я, наверное, уже понимала: если Доминик признается мне, что и он тоже соучастник того преступления, что он тоже там был, то никакого выбора у меня не останется.

Мне придется его убить.

Глава седьмая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, 2 октября 2006 года, 12.30

Старый боевой конь всегда помнит звуки битвы. Даже после трехнедельного отсутствия я на удивление быстро включился в повседневную школьную рутину. Тридцать секунд замешательства – я все-таки никогда не привыкну видеть у себя в классе девочек! – и все у нас пошло отлично. Первый урок у меня был во втором классе, затем в пятом, а большую перемену я провел у себя в кабинете за чаем с печеньем, которое любезно принесла Китти Тиг. Какая все-таки чудесная молодая женщина, эта мисс Тиг! И в высшей степени достойно ведет себя в роли заведующей кафедрой. Я примерно так ей и сказал, и она с улыбкой ответила:

– Я очень рада, что вы вернулись, Рой. Без вас тут как-то все не так.

Я откусил кусочек печенья с заварным кремом.

– Так и со мной все не так без «Сент-Освальдз», – сказал я. – Ракушки на старом судне остаются живы, только если судно движется. Вытащите их на берег, и они погибнут. Надолго остановите судно, и они начнут медленно умирать.

Китти с беспокойством на меня посмотрела:

– Вы ведь теперь лучше себя чувствуете? Вы не слишком рано вышли на работу? Надеюсь, вы не станете переутомляться?

Я улыбнулся:

– Моя жизнь вплоть до сегодняшнего дня положительным образом была оргией излишеств. По-моему, меня это вполне устраивало.

После перемены у меня были занятия в том классе, что целиком перешел к нам из «Малберри Хаус»; я объяснял девицам различия между классической, литературной, латынью и разговорной – все проблемы классической культуры для них чрезвычайно сложны, ибо они привыкли (и надеялись, что так будет и дальше) к фильмам о гладиаторах и раскраскам; но, по-моему, под конец мы с ними все же достигли некоего согласия. Затем был перерыв на ланч, во время которого я ухитрился быстренько слопать сэндвич с сыром и ветчиной и выпить чашку чая, а потом выскользнул потихоньку на свой крошечный балкон и закурил «Голуаз».

Щелчком отправив окурок в полет, я с наслаждением вдохнул свежий осенний воздух, а потом, обернувшись, увидел в дверях долгожданный квинтет – моих дорогих «Броди Бойз» во главе с Аллен-Джонсом, который выглядел каким-то особенно louche[73] и рассматривал меня с порога классной комнаты так, словно я был редким экземпляром аквариумной рыбки. Наверное, для них я такой и есть: квази-легендарное существо вроде кракена[74], выныривающего из морских глубин только для того, чтобы устроить бурю и умереть, задыхаясь, на поверхности вод. Я полагаю, именно поэтому им и пришлась по душе идея увековечить меня в образе горгульи.

– Quod agis, Magister?[75] – пропел Аллен-Джонс.

Я шагнул с балкона в класс и со зверским выражением лица прорычал:

– Что ж, входите, нечестивцы! Надеюсь, вы явились не для того, чтобы следить за мной?

И Бен Уайлд, осторожно на меня глянув, спросила:

– Вы ее видели, сэр?

– Этот нарост? Эту гнусную карикатуру? Да еще прямо на теле моей дорогой старой Колокольни?

– Это же просто шутка, сэр, – сказал Аллен-Джонс.

– Шутка?!

– Да, сэр.

Но, видя перед собой их унылые перепуганные физиономии, я оказался не в силах долго играть эту роль и разразился хохотом, который немедленно заставил меня сесть и прислушаться к той веселенькой мелодии, которую проклятый невидимый «палец» принялся наигрывать на моих ребрах. «Броди Бойз» тут же успокоились, расслабились, устроились на передних партах и, перебивая друг друга, принялись рассказывать. Я же в ожидании подробностей спокойно выпил еще чашку чая.

– Вообще-то идея принадлежала Бену, – сказал Сатклифф. – Мы вылепили горгулью из глины. А он ухитрился уговорить нашего техника, и тот разрешил нам сунуть скульптуру в килн, пока шестой класс был на занятиях.

– И у нее действительно все получилось? – спросил я, не подумав, и Аллен-Джонс тут же меня поправил:

– У него, сэр. Да, у него действительно все получилось.

Я посмотрел на Бен и кивнул. Пусть мальчики остаются мальчиками, сказал я себе. Порой дети способны научить нас такому, чего мы и представить себе раньше не могли.

– Но как же вы ее сюда-то поднять ухитрились? Только не говорите, что вам удалось угнать подъемный кран!

Бен улыбнулась:

– Не совсем, сэр. Мы попросили у Джимми его большую стремянку, которой он всегда пользуется, когда лампочки в комнате охранников меняет.

– Понятно. – Я поставил пустую чашку на стол. – Ну что ж, джентльмены, моя работа с вами закончена. Под моим чутким руководством вы познали все основные умения, столь необходимые в жизни: ниспровержение, убеждение, подкуп, обман, а также те основы латыни, которые вам непременно нужно знать. Так что я буду чрезвычайно удивлен, если в итоге вы не станете править миром.

Все пятеро заулыбались, поглядывая друг на друга, и Аллен-Джонс сказал:

– Я так и знал, сэр, что вам она понравится. Теперь вы навсегда здесь останетесь.

Глава восьмая

(Классическая школа для мальчиков) «Сент-Освальдз», академия, 2 октября 2006 года, 3.45 пополудни

Следующие два урока у меня были свободные, так что я смог немного посидеть, наслаждаясь относительным спокойствием. Небо заволокли тучи; над землей легкой дымкой повис туман. Я открыл окно и стал смотреть, как постепенно темнеет небо. К четырем будет уже совсем темно, почти как ночью. Я вдруг вспомнил строки из какого-то французского стихотворения, которое любил Эрик; автора я, конечно, уже не помню.

Она приходит из ночных глубин,

Легка, как ветер, и, как волк, бесшумна…

По-моему, довольно точное описание Ла Бакфаст. Жертва, обернувшаяся хищником, легкая, как дым, но сегодня вооруженная лишь словами. Я восхищаюсь ею куда сильней, чем способен выразить; она уже достигла невозможного. Девочки заполонили нашу школу; установлены совершенно новые законы и правила; а человек, абсолютно уверенный, что способен выиграть в любой игре, был ею мастерски повержен. Но и теперь ее счеты далеко не сведены. И правды я по-прежнему не знаю. Вот сижу в своем классе № 59, пропитанном запахами старого дерева, меловой пыли и мышей, и пытаюсь понять, почему же мне так хочется ее узнать, эту правду.

Да, мне очень этого хочется, иначе все вокруг будет казаться мне лишь пылью да щепками, пригодными разве что на растопку. Я порылся в карманах своего старого твидового пиджака, надеясь отыскать там хотя бы один лакричный леденец, но леденцов там, увы, не оказалось. Зато под подкладкой обнаружилась парочка конских каштанов, немного подсохших, но в самый раз для игры.

Я улыбнулся. Сегодня будет наш последний вечер; последняя глава нашей истории. Как хорошо, что мне удалось провести весь этот день здесь, среди тех вещей, которые так много для меня значат. Как хорошо, что сегодняшний вечер я смогу провести с вами, мисс Прайс. Как хорошо, что конец вашей истории я услышу тоже здесь, где эта история и была начата. Мы прошли вместе долгий путь и за эти несколько недель поделились друг с другом чем-то гораздо большим, чем многие успевают поделиться даже за долгую совместную жизнь. И все же сегодня мы должны сойтись вместе в последний раз, а потом со всем этим покончить. Еще одна последняя встреча, когда сгустится ночная тьма и над нашими старыми каменными стенами закружат клочья тумана. Еще один последний кусок этой истории – дабы я мог очистить свою совесть, дабы мы оба могли спасти свою честь.

Она приходит из ночных глубин…

Еще одно, последнее усилие во имя «Сент-Освальдз».

Глава девятая

4 сентября 1989 года

Между тем я отнюдь не забыла о старом друге Конрада, о Джероме Фентимене. Я уже знала, благодаря Даррену Милку, что он, потерпев неудачу в «Короле Генрихе», согласился занять место преподавателя в «Сент-Освальдз». Интересный выбор, вам не кажется? Он словно специально выбрал для себя такое место, где ему вполне удобно будет и далее строить альтернативную карьеру в качестве конфидента и вымогателя, любящего играть шутки с чужим доверием. Уж здесь-то потенциальных возможностей для этого хватало с избытком. Эрик Скунс, Дэвид Спайкли, Джонни Харрингтон, Гарри Кларк – в «Сент-Освальдз» скелетов в шкафу было ничуть не меньше, чем в «Короле Генрихе», а такие люди, как Фентимен, всегда, похоже, могут найти подходящую жертву, дабы с ее помощью удовлетворить свои ненасытные потребности. Вы, Рой, могли бы счесть это довольно рискованным шагом, но уверяю вас: риска практически не было, ибо недавние жертвы его обмана были уже мертвы, а их дочь не имела никаких доказательств – если не считать ее собственных теоретических предположений насчет того, что он якобы обманщик, самозванец и вор. А ведь таких людей, как Фентимен, с первого взгляда и не разглядишь. Выпускник Оксфорда и, разумеется, «old boy»[76], давнишний приятель Дэниэла Хиггса, он явился в «Сент-Освальдз» с парадного входа, держа наготове паспорт со всеми необходимыми печатями. Ему совершенно не нужно было просачиваться туда сквозь узкую боковую дверь. «Сент-Освальдз» даже ворота широко распахнул, приветствуя его.

Требовалась всего лишь небольшая подготовка. В «Сент-Освальдз» триместр начинается на неделю раньше, чем в государственных школах Молбри, так что Доминик и Эмили были пока дома. Но после смерти моих родителей я взяла в привычку гулять вдоль заброшенной железнодорожной ветки и порой проводила там несколько часов. Доминик уже к этому привык, и мне нетрудно было устроить там свидание с Фентименом под тем предлогом, что длительные прогулки помогают мне преодолеть пережитое горе. Теперь я лишь ждала, когда Фентимен вновь вынырнет на поверхность. Подкупить Даррена Милка оказалось очень легко, и в учительский стол Фентимена в самый первый день нового триместра была подброшена записка. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы Фентимен явился в назначенное для свидания место.

Дорогой Конрад,

жду тебя у боковой калитки,

твоя сестренка Беки.

Идея с пауком, принадлежавшая Даррену, – безобидная в общем-то шутка – оказалась в итоге поистине бесценной.

Возле Калитки Привратника в «Сент-Освальдз» обычно царило оживление. Там из школьного автобуса высаживали учеников перед началом занятий, а в конце дня забирали, чтобы развезти по домам. Там имелась также Сторожка Привратника – ныне превратившаяся в обыкновенную панельную будку, – и туда часто заглядывали родители членов школьной команды регбистов, пришедшие посмотреть, как играют их отпрыски. Но во время уроков там часто не было ни души. Хотя, конечно, всегда существовал риск наткнуться на кого-то из преподавателей, решившего прогуляться в свой свободный час, или на мальчишку-прогульщика, или на самого Привратника, попросту занятого обходом вверенной ему территории, но в общем риск этот был относительно невелик. Я, конечно, понятия не имела, чем может закончиться наше свидание с Фентименом; но вы, Рой, возможно, уже догадались.

Когда я подъехала к «Сент-Освальдз», шел несильный дождь. Собственно, этот дождь шел уже почти целую неделю, так что площадка для регби была практически затоплена, а лужа на ближнем краю поля стала больше похожа на средних размеров озерцо; вода почти добралась до дорожки и двух деревянных скамеек, поставленных возле калитки. Кто-то явно предпринимал попытки, хотя и довольно вялые, остановить ее разлив: вдоль тропинки тянулся низенький барьер из камней и мешков с песком, но этого было явно маловато. Я пришла туда как раз перед началом второй половины школьных занятий, то есть после перерыва на ланч – у Даррена Милка в это время как раз должен был быть урок латыни, – и остановилась неподалеку от наименее глубокой части этого нового озерца, на поверхности которого, как это ни печально, уже во множестве плавали пакетики из-под хрустящего картофеля и мандарин, а также кусок дерева, показавшийся мне похожим на столбик от калитки. Никаких особых попыток выглядеть так, чтобы не бросаться в глаза, я не предпринимала, только волосы прикрыла вязаной шапкой да надела непромокаемую куртку – все-таки дождь шел не переставая. Заметить меня там мог кто угодно, только никого поблизости так и не оказалось. И, разумеется, о занятиях спортом даже речи не было.

Фентимен прибыл минут через двадцать после начала урока. Он, должно быть, успел поздороваться с классом, дать ребятам задание и выдвинуть ящик стола, где его уже поджидала моя записка. Паука он тогда вряд ли заметил, хотя впоследствии присутствие в учительском столе именно этого членистоногого послужило отличным оправданием для внезапного исчезновения Фентимена. Искать его под дождем, конечно же, никто не пошел, хотя сперва в школе и были предприняты некие вялые попытки вернуть его в класс; но всем было ясно: такой человек для работы в «Сент-Освальдз» явно не годится.

Я вовсе не планировала заранее прямо там его и прикончить; все-таки требуется время, чтобы приучить себя к мысли о возможности подобного поступка, и особый настрой. А мне вообще казалось, что ни на какое убийство я не способна. Нет, я, конечно, понимаю, как глупо это звучит; ведь все мы, абсолютно все, на это способны. Даже вы, Рой. Даже я. Даже ваш старый друг Эрик Скунс, чья зеленая машина действительно находилась в тот день на стоянке школы «Король Генрих». Он тогда привез юного Кристофера Милка на «свидание» с директором школы – дабы мальчишка извинился за испорченную общешкольную фотографию и как-то объяснил свой поступок. Старый директор, получив снимки, потребовал, разумеется, чтобы к нему непременно доставили и Конрада, но моего брата так нигде и не сумели найти.

Фентимен явился в своем оксфордском блейзере, поверх которого накинул макинтош тускло-коричневого цвета. На лацкане у него, как всегда, красовался значок префекта, и я еще подумала: не этот ли значок заставил моих родителей сразу же поверить, что к ним вернулся их сын? Глупо, конечно. Хотя они бы и любому прохожему поверили, если б тот случайно произнес имя моего брата. Но значок префекта был навсегда запечатлен в их памяти. И они, увидев его, сразу расслабились, ни на секунду не подумав о том, что подобные дешевые значки в массовом порядке штампует местная фирма, выпускающая и те школьные дневники, в которых вы, Рой, постоянно ведете свои записи. То, что Фентимен и сегодня нацепил этот значок, разбудило в моей душе глухой гнев, но я все же сдержалась и, приветливо ему улыбнувшись, сказала:

– Как это мило, что вы согласились со мной встретиться.

– Разве я мог противиться? – галантно ответил он.

Внешне он казался спокойным, но я все же чувствовала его внутреннее напряжение. Видимо, моя записка наконец-то заставила его поволноваться. Но за внешним спокойствием и тщательно скрываемым внутренним напряжением была и еще одна его личина – выражение абсолютного самодовольства. Вы же видите и этот мой значок, и этот мой блейзер, словно говорила она, и прекрасно понимаете, что я-то полностью соответствую занимаемому мной месту. А вы? Неужели вы действительно думаете, что если прямо сейчас явитесь в «Сент-Освальдз» со своими подозрениями и жалобами, то ряды тамошних сотрудников не сомкнутся, чтобы меня защитить? Он не сказал этого вслух, но я поняла. Он действительно вошел в «Сент-Освальдз» через широко распахнутые парадные двери. Мне же пришлось бы входить через узкую боковую дверь. А если я вообще хочу туда войти, еще и за это сражаться.

– Я знаю, кто вы такой, – сказала я ему. – И знаю, что вы совершили.

– Вот как? – с нарочитым изумлением воскликнул он. – В таком случае странно, что вы еще не побывали в полиции.

– Я еще могу это сделать. У меня имеются ваши письма. Я знаю, что мои родители отдали вам все свои сбережения.

Он посмотрел на меня с сочувствием:

– Мне искренне жаль ваших родителей, Ребекка. Но вы, должно быть, давно знали, насколько они чувствовали себя несчастными. А что касается тех писем, то вам вскоре придется убедиться, что их мог написать кто угодно. Вам это и любой почерковед скажет. Весьма затруднительно что-либо определить по столь каллиграфическому почерку.

– Возможно, вы правы. Но я все же не думаю, что руководство «Сент-Освальдз» придет в восторг от очередного скандала.

Мне показалось, что он злобно прищурился.

– Если вы все это затеваете из-за тех денег…

– Нет. Не из-за них.

– Тогда чего же вы хотите, Ребекка?

Я вздохнула. Воздух казался кислым от бесконечного дождя и запаха стоячей воды. Морская чайка на минутку присела на боковую калитку, а потом с хриплыми воплями снова умчалась в белесое небо.

– Я хочу знать, что случилось, – сказала я. – Я хочу знать о Конраде все. Я хочу знать, почему он исчез. Я хочу положить этому конец!

– Как? Вы все еще этого хотите? – Фентимен посмотрел на меня с таким выражением, в котором, как мне показалось, сквозило искреннее сочувствие. Вот уж действительно непревзойденный актер! – Поверьте, вам лучше ничего этого не знать. Вы обрели в лице Доминика хорошего мужа. Да и Эмили у вас, по-моему, очень славная. Вы свободны от прошлого, так наслаждайтесь настоящим. Тем, что у вас уже есть. Не надо выкапывать трупы, ни к чему это.

Гнев в моей душе вспыхнул с новой силой.

– Я не ребенок, – сказала я, – и не нуждаюсь ни в ваших советах, ни в вашей защите.

Он поднял брови:

– А раньше я слышал от вас нечто совсем иное. На самом деле все, о чем вы мне до сих пор рассказывали, как раз и предполагает, что лучше всего вам просто отойти в сторону, навсегда оставить все это.

– Мне кажется, уже немного поздно. – Я очень старалась говорить ровным тоном. – Это ведь вы выволокли на поверхность мое прошлое. Вы даже дочку мою втянули в ваш мерзкий маленький обман.

– Но я никогда даже близко к вашей дочери не подходил! – возразил он, и мне его изумление показалось искренним. – И никогда у вас дома не был. Да и с чего бы я стал беспокоиться: ведь Доминик и так уже там.

– Значит, Доминик тоже во всем этом участвовал? – Во рту у меня вдруг пересохло.

– А вы уверены, что хотите это знать?

Я кивнула.

– Разумеется, участвовал. – В голосе Фентимена прозвучало почти сожаление. – Ему страшно хотелось убрать вас из «Короля Генриха». Он считал, что с вашей стороны это была плохая идея – вернуться туда, где все и случилось. И он просил нас сделать все возможное, чтобы вы наверняка там не остались.

– Вас просил? Вы хотите сказать, вас и Милки?

Фентимен пожал плечами:

– Милки там уже работал. Так что попасть туда нам было легче легкого. Кроме того, я и сам хорошо знал эту школу. Так что мы довольно быстро придумали, что нужно сделать. Простите, что я так говорю, но не похоже, чтобы вас в «Короле Генрихе» приняли с распростертыми объятиями.

– А насчет моих родителей? – спросила я. – И тех писем от Конрада? Об этом Доминик знал?

Фентимен покачал головой:

– Нет, об этом он ничего не знал. Я же сказал, все было связано исключительно с вами. Я просто увидел свой шанс и решил им воспользоваться, только и всего. А Доминик даже вопросов никаких не задавал. Но если вы все-таки попробуете причинить мне неприятности в «Сент-Освальдз», то могу вам пообещать, что устрою Доминику куда бо́льшие неприятности в «Саннибэнк Парк».

Я задумалась. Да, Джером, пожалуй, прав. В таких заведениях, как «Сент-Освальдз», принято заботиться о своих сотрудниках. Если на кого-то из преподавателей поступала жалоба, то расследование неизменно велось внутри школы – если вообще велось. А в случае с Фентименом мне и вовсе было сомнительно рассчитывать на успех: в конце концов, я даже к числу родителей тамошних учеников не принадлежала.

Я вытащила из кармана пачку сигарет и закурила. Я снова начала курить после смерти родителей, хотя в присутствии Доминика все же старалась этого не делать. Я держала сигарету красными от холода и начинавшими неметь пальцами и судорожно затягивалась, с невероятным облегчением наполняя легкие дымом.

– Я не собираюсь подавать на вас жалобу, – сказала я. – Я просто хочу понять, что тогда случилось.

Фентимен посмотрел на меня.

– То есть вы хотите сказать, что действительно этого не знаете? – Мокрые волосы у него прилипли ко лбу, а плащ промок насквозь и потемнел. Первоначальное выражение смущения у него на лице сменилось почти добродушием. – Поверьте мне, Ребекка: если вы вообще ничего о том дне не помните, то вам и не стоит помнить. Вам не нужно никому ничего доказывать. Все кончено. Забыто. Вам нужно просто жить дальше…

– Я не нуждаюсь ни в твоих советах, ни в твоей опеке, ублюдок! – Я сказала это очень тихо и почувствовала во рту вкус и запах дыма. – Рассказывай, что случилось в тот день.

Некоторое время Фентимен молчал. И смотрел на меня с наглой самодовольной улыбкой. Такая улыбка обычно появлялась на физиономии каждого мужчины, который на лестнице, задрав голову, пытался заглянуть мне под юбку. Такая улыбка появлялась у каждого преподавателя школы «Король Генрих», который «по ошибке» принимал меня за секретаршу. Такая улыбка появлялась на лице каждого мужчины, который считал, что он может стать моим покровителем.

Как сильно ты меня любишь, Бекс?

Как сильно ты меня любишь?

– Неужели вы так и не сделали никаких выводов? – спросил Фентимен. – Неужели за столько лет ни о чем не догадались? Просто поверить невозможно, что вы все это время ухитрялись скрывать правду даже от самой себя.

– Я не понимаю, о чем ты, – холодно сказала я. И все же было что-то знакомое в его интонациях, в ритме произносимых им слов; что-то напоминавшее дом моих родителей, где вечно бормотали своими мертвыми голосами дикторы этих номерных радиостанций. То ты придумывала какое-то чудовище, которое живет в канализационных трубах, и все свои неудачи на него списывала, считала, что это его происки. То вдруг появилась эта Эмили. Ты даже фамилию ей дала по названию нашей улицы.

– О чем ты? – повторила я. – Да говори же, наконец! Кто убил Конрада?

Глава десятая

12 сентября 1989 года

Это же просто смешно, какими мы самих себя видим. Нам и в голову не приходит, что мы убийцы, пока мы сами не совершим убийство. Да и потом стараемся сделать вид, будто произошло вовсе не убийство, а нечто другое. Например, преступление, совершенное в состоянии аффекта. Или в порядке самозащиты. Или в результате несчастного случая. Или же это было просто Деяние Господне. А может, даже кратковременное помешательство.

И я, конечно, тоже никогда не воспринимала себя как возможного убийцу. Фентимен отвернулся, а я подняла с земли какую-то дубинку – по-моему, это был тот самый сломанный столбик от калитки. Довольно увесистый кусок дерева длиной фута три; на одном конце у него торчала парочка погнутых гвоздей и нечто похожее на часть дверной петли. Дерево было насквозь пропитано водой, поскольку довольно долго пролежало в луже. Я взяла эту дубинку наперевес, как хоккейную клюшку, и хотела уже треснуть ею Фентимена по затылку, но он, должно быть, догадался о моих намерениях, начал оборачиваться, и мой удар пришелся ему не на затылок, а в челюсть. Он отлетел от меня, рухнул на землю и скатился в мелкое дождевое озерцо.

Говорят, что утонуть можно и в луже. Я могу подписаться под правдивостью этого утверждения. Он, пожалуй, даже не сопротивлялся. По-моему, своим ударом я выбила ему челюсть из сустава, потому что он даже звуков никаких не издавал. Минут десять я просто стояла, поставив ногу ему на шею под затылком и пытаясь сообразить, что мне делать, если кто-нибудь – из мальчиков или учителей – случайно пройдет мимо. Никакого конкретного плана у меня не было. В голове мелькал водоворот мыслей и образов, вырвавшихся на свободу благодаря одному лишь совершенному мною действию – как у Пруста, когда он просто сидел, макал в вино бисквитное пирожное и вспоминал прошлое. Сравнение было, конечно, абсурдным, и я даже в тот момент это сознавала. Однако «макание» Фентимена в лужу возымело тот же эффект: передо мной вдруг начало разворачиваться прошлое, и я постепенно вытаскивала его наружу, как волосы из сливного отверстия в раковине. Все стало проясняться в моей памяти. Я вспомнила и зеленую дверь, и то, как за ней что-то с грохотом упало, и страшный лик того монстра, и я поняла, что вновь чувствую вкусы и запахи, вновь вижу и слышу, вновь чувствую все это – причем как бы изнутри, а не просто как некую историю, которой я оплела себя точно коконом. Ощущение было резким и очень похожим на то, как если бы внутри сочного фрукта я вдруг наткнулась зубами на камешек, невесть как туда попавший.

Некоторое время я стояла, совершенно ошеломленная. Любой, кому довелось бы в эти минуты пройти мимо Калитки Привратника, увидел бы, как я стою чуть поодаль с выражением предельной концентрации на лице и мертвым мужчиной у ног. Затем мой мир вновь шевельнулся, сдвинулся с места и стал потихоньку вращаться вокруг собственной оси, а я, очнувшись, схватила Фентимена за штанину, оттащила его подальше, чтобы он совсем скрылся под водой, а сверху еще и бросила несколько мешков с песком, надеясь, что так его, возможно, не сразу заметят. Но я понятия не имела, что мне делать дальше. Я убила Фентимена невольно, совершенно импульсивно, и точно так же невольно начинала уже как бы переформатировать в уме его смерть, называя себя всего лишь свидетельницей, страшно травмированной увиденным. В общем, я пошла домой и стала ждать прихода полиции. Прошло два дня, потом неделя. Давно кончился тот, совершенно несвойственный ранней осени затяжной дождь, и теперь было всего лишь вопросом времени, когда в обмелевшей и почти высохшей луже кто-то заметит тело убитого.

В школу «Король Генрих» я больше не вернулась и подала заявление в «Саннибэнк Парк», никак не ожидая, что продержусь там так долго. Каждый день я рыскала по страницам газет, уверенная, что рано или поздно там появится сообщение о Фентимене. Однако ни одного сообщения так и не появилось. И тогда я совершила то, чего убийце никогда не следует делать: я вернулась на место преступления. И сразу же поняла, почему нигде не было ни слова о найденном теле. Затопленный участок игровых полей рядом с Калиткой Привратника был засыпан толстым слоем всякого мусора и земли. Как я узнала, там вывалили три полных грузовика, а потом тщательно все разровняли, засыпали плодородной почвой и посеяли газон; это, как оказалось, было одной из регулярных попыток бороться с постоянным оседанием почвы, вызванным старыми шахтерскими разработками. Этот кусок школьной территории обнесли временной оградой, чтобы защитить только что посеянную траву. Глядя на крохотные ростки, которые уже успели проклюнуться, я догадалась, что все это успело произойти в течение максимум сорока восьми часов с момента смерти Фентимена.

Трудно поверить, что рабочие как-то ухитрились не заметить тело взрослого мужчины. В этой луже и глубина-то была никак не больше фута. Но ведь мы замечаем главным образом то, что ожидаем увидеть, – вот рабочие и заметили мешки с песком, чей-то грязный мятый плащ. Ну, самое большее – странную кучку осевшего в этом месте мусора, похожую на тело утопленника, что, наверное, показалось им даже забавным. «Сент-Освальдз», как и «Король Генрих», всегда отличался поразительной самоуверенностью и никогда собственную правоту под вопрос не ставил. Ох уж эти мужчины, уверенные, что правят миром! Да любая женщина наверняка бы тело заметила.

Впрочем, Фентимена никто и не искал. Никто не заявил в полицию о его исчезновении. Спасибо Даррену Милку и его тарантулу – весь преподавательский состав «Сент-Освальдз» решил, что новичок попросту утратил самообладание. Вы ведь тоже так решили, Рой? Фентимен не имел ни семьи, ни близких родственников, а дом он арендовал, и лишь когда хозяин дома потребовал его вернуть, поскольку перестал получать по счетам, все-таки шесть месяцев спустя было проведено маленькое и весьма вялое расследование. Собственно, расследование было предпринято в связи с заявлением некой пожилой супружеской пары, заявившей, что Фентимен обманом присвоил все их сбережения – сумма была небольшой по сравнению с той, которую отдали ему мои родители, но все же достаточной, чтобы связать это с внезапным исчезновением проходимца. Сообщение об этом расследовании было опубликовано в «Йоркшир Пост» и «Молбри Икземинер», но далеко не на первой полосе. А мое преступление при этом так и не было раскрыто. Вот так я – в очередной раз – стала убийцей.

Глава одиннадцатая

2 октября 2006 года, 4.18 пополудни

Река памяти – одна из тех рек, что ведут в Аид. Некоторые ее притоки впадают в Лету и тоже начинают дарить благословенное забвение. Другие ведут в Тартар и приносят мучительные угрызения совести. Но я никаких угрызений совести никогда не испытывала. В определенном смысле это, наверное, даже хорошо. Вместо того чтобы угрызаться, я просто плела некий кокон из собственных домыслов, слой за слоем добавляя разные выдуманные детали, пока истина практически совсем не исчезла под этими слоями. И ведь я действительно верила в созданную моим воображением историю; как верила и в существование Эмили Джексон или мистера Смолфейса. Но теперь истине удалось выбраться на свободу. Плотина была сломана, и река потекла с новой силой.

Днем 9 июля 1971 года шел дождь. Я помню капельки воды на моих новеньких красных-прекрасных туфельках. Я пришла в раздевалку «Короля Генриха», чтобы подождать там Конрада, и уселась на скамью напротив его шкафчика. Затем минут через пятнадцать выглянула в коридор – вдруг это мой брат идет – и увидела в коридоре учителя и ученика.

Я сразу узнала Милки и догадалась, что он угодил в какую-то беду. А преподавателем, по-моему, был Эрик Скунс, который в тот год был у Милки классным руководителем и весьма серьезно относился к своим обязанностям. Скунса я тогда, разумеется, не знала, но запомнила его громкий голос и черную мантию, в которой он был так похож на мистера Смартуэйта – на том портрете в библиотеке. Я выждала, спрятавшись за дверью раздевалки, и они благополучно прошли мимо. Я помню, как тяжело и громко стучали башмаки этого учителя по деревянному полу. Затем, когда их шаги стихли, я снова вылезла из своего убежища в коридор и осмотрелась.

Пустая школа, как вы знаете, всегда звучит иначе, чем во время учебного года. Кажется, что, когда все мальчики на занятиях, там вроде бы должна стоять тишина, но в воздухе постоянно висит некий невнятный шум, некое гудение, точно в сонном пчелином улье. А у отсутствия людей, у пустоты свои звуки, и в тот день в школе звучала именно пустота; пустота того пчелиного улья, где все пчелы мертвы. В школе не было ни дополнительных занятий, ни клубных или спортивных мероприятий – уж больно близок был конец триместра. Да и большинство преподавателей сразу после занятий отправились по домам. Уборщики должны были прийти только в пять. Спектакль «Отелло» предполагалось начать в восемь, что давало возможность всем участникам сходить домой, пообедать и вовремя вернуться, чтобы подготовиться к выступлению.

Не выпуская из рук свой красный портфельчик, я осторожно шагнула в коридор и, дробно топоча своими новенькими туфлями по полированному полу, пошла в ту сторону, где находился Маленький Театр – я знала, куда идти. Я не раз бывала в этом театре и хорошо помнила переплетенные друг с другом маски Трагедии и Комедии, висевшие над дверью. Мне эти маски не нравились: они меня пугали. Толкнув дверь, я вошла и увидела, что в театре темно.

Свет в зале был погашен, зато пустую сцену буквально заливало яркое зеленое сияние. На сцене была установлена декорация: каменные стены, как в башне замка, и стрельчатые окна; мне это чем-то напомнило Перечницу. А то зеленое сияние исходило из открытого люка. Его отблески на занавесе и декорациях создавали ощущение зеленой листвы. Еще издали услышав знакомые голоса и чей-то отдаленный смех, я громко спросила:

– Конрад, ты где?

Голоса смолкли. Я подошла чуть ближе. Сбоку от сцены виднелось несколько ступенек, по которым на нее можно было подняться, и я, чуть помедлив, поднялась и тут же услышала, как из залитого зеленым светом люка донесся такой звук, словно там проволокли что-то тяжелое.

– Конрад, ты тут? – снова спросила я, и мой тихий голосок показался мне оглушительно громким на пустой сцене.

А тот странный звук послышался снова, только еще ближе. Теперь мне казалось, он исходит прямо у меня из-под ног, и я вдруг подумала, что нечаянно разбудила нечто ужасное. Почти одновременно с этим из какой-то коробки, стоявшей в кулисах, раздалось неприятное шипение, и на сцену начал изливаться густой белый дым, от которого почему-то пахло мелом, резиной и опилками. Зеленое сияние как бы растворилось в этом дыму – так сухая краска растворяется в плошке с водой, – и мне показалось, что несколько капель этого ядовито-зеленого света пролилось на мои распрекрасные туфельки. И эти капли света были очень холодными! А чуть позже я заметила, что капельки зеленоватой влаги выступили и на моем красном портфельчике, который я судорожно прижимала к груди.

Я снова окликнула Конрада, но на этот раз задыхающимся шепотом. Тот жутковатый звук слышался теперь уже совсем близко, и мне показалось, что я различаю еще и чей-то голос, негромкий и очень знакомый; и этот голос нашептывал: Бекс, Бекссссс, – а исходил он из открытого люка, вокруг которого так и клубился зеленовато-желтый дым, образовывая на полу нечто вроде лужиц. Потом из этого зеленого дыма вынырнула голова с уродливо маленьким, лишенным какого бы то ни было выражения личиком над поистине гигантскими плечами.

Существуют два типа людей, Рой: одни застывают на месте, стоит оказать на них давление, а другие сразу же сами идут в атаку. Я принадлежала ко второму типу и действовала совершенно инстинктивно. Покрепче ухватившись за ремень своего красного портфельчика, я что было сил замахнулась и ударила портфелем прямо по металлической подпорке, благодаря которой дверца люка и оставалась открытой. Подпорка упала, портфель вылетел у меня из рук, чудовищная фигура тут же исчезла в люке, и тяжелая дверца захлопнулась с таким грохотом, что он, казалось, заполнил собой весь мир. Потом откуда-то из-под сцены донесся глухой стук, словно там упало что-то тяжелое, и наступила тишина. И в этой тишине испуганно запел-запричитал без слов чей-то голос.

Я понимала только, что лишилась своего красного портфельчика, что он исчез в том страшном люке, и эта утрата полностью заслонила для меня все остальное. У детей ведь своя шкала ценностей, Рой. Они видят окружающий их мир как бы со своей собственной, очень маленькой и странной, колокольни. А взрослые, как представляется детям, живут где-то высоко над ними в некоем неясном тумане. Мысли и поступки детей всегда связаны с сильными чувствами и определенными ритуалами, которых взрослые не понимают. Вот почему и смерть брата оказалась для меня практически незамеченной на фоне куда более серьезной «трагедии» – мой красный портфельчик исчез, угодив прямо в логово того чудовища.

Теперь, будучи взрослой, я это все вполне способна понять. Когда оглядываешься на свое прошлое как бы через окно заднего вида, то все видится безупречно четко, все сразу встает на свои места. Один мальчик в маске moretta и в длинном черном плаще стоял на лесенке; второй мальчик ждал внизу, в комнатке под люком. И маленькая девочка в ужасе захлопнула дверцу этого люка, из-за которой лилось зеленое сияние – точно так же она захлопывала и крышку унитаза, чтобы заглушить зловещий звук сливающейся воды и защитить себя от жуткого мистера Смолфейса. Только дверца люка оказалась гораздо тяжелей крышки унитаза; она размозжила мальчику, стоявшему на лестнице, череп, и через несколько секунд он умер.

– Это все удивительно быстро произошло, – рассказывал мне Фентимен, когда мы с ним еще стояли на берегу того дождевого озерца. – Я, наверное, еще целую минуту не мог поверить, что Конрад не притворяется. Невозможно же, чтобы человек секунду назад был еще жив, а уже в следующую секунду – мертв? Наверное, я на какое-то время попросту утратил и счет времени, и способность соображать.

Я улыбнулась, услышав эти слова, прекрасно сознавая иронию той ситуации, в которой и сама оказалась. И Фентимен был, конечно, абсолютно прав: всегда оказывается неожиданностью то, как легко отнять у человека жизнь. В кино и телешоу изображают гибель человека как нечто сложное и страшно драматичное. Однако смерть Конрада, как и в лучших классических драмах, случилась не на сцене, а за кулисами. Но тогда я понимала лишь, что сумела дать отпор своему мучителю, захлопнув перед ним дверь.

И вот теперь с помощью Фентимена мне удалось соединить последовательность событий. Конрад и Фэтти находились тогда в комнатке под люком, планируя очередную мерзкую выходку и желая зло подшутить над мисс Маклауд. План, собственно, был не так уж и сложен. Маленький пакетик порошка, вызывающего невыносимый зуд, надо было незаметно прикрепить спереди к лифу платья Дездемоны; я знала, что такого типа проделки всегда вызывали у Конрада особый восторг. Доминик в это время пошел встречать Милки, который вот-вот должен был выйти от директора. Скунс тоже там находился; его громогласный рев был слышен даже сквозь закрытые двери директорского кабинета. Не успел Милки выйти, как они оба услышали отчаянный вопль Фэтти и поспешили в театр. Спустившись в комнатку под люком, они увидели на полу мой красный портфельчик, а рядом с ним тело Конрада, и все вместе бросились меня искать.

Они нашли меня в раздевалке. Но я по-настоящему помню только их ботинки: школьные туфли Милки, черные и блестящие; грубые башмаки Фэтти; пыльные, со сбитыми мысками туфли Доминика. Фэтти пытался объяснить, что именно он видел – красный портфель, дверцу, Конрада. Его голос от волнения звучал пронзительно, тревожа сонное спокойствие опустевшей раздевалки. Вы ведь помните, Рой, что мне было всего пять лет? Эти четырнадцатилетние мальчишки казались мне почти взрослыми. Их громкие голоса подскакивали, как баскетбольные мячи, и отдавались от высокого твердого потолка. Мне стало страшно, и я, отыскав открытый шкафчик, заползла внутрь, чувствуя себя в этом замкнутом пространстве в полной безопасности.

Заботу обо мне взял на себя Доминик. Это он разговаривал со мной тихим спокойным голосом сквозь щель в дверце шкафчика, когда остальные вернулись в комнатку под люком и стали спорить, как быть дальше.

Все нормально, Бекс. Ты пока там внутри и оставайся. Там ты будешь в безопасности.

А где Конрад?

Конрад ушел. Его увел мистер Смолфейс. Ты ведь и сама, наверное, это помнишь?

Я молча кивнула в темноте.

Никому не говори, что мы здесь были. Иначе он может и за нами вернуться.

Я снова кивнула и еще глубже забилась в тесное пространство шкафчика.

А теперь будь хорошей девочкой и подожди меня здесь, сказал Доминик.

И я как хорошая девочка стала ждать.

Судя по словам Фентимена, в итоге именно Доминик возглавил их компанию после случившегося с Конрадом; он же предложил и некую последовательность действий.

– Нам нельзя никому об этом рассказывать.

– Как это? – удивился Фентимен. – Мы просто обязаны рассказать кому надо.

– Никому мы ничего рассказывать не обязаны, – возразил Доминик. – А ты, если ты хочешь, то давай, рассказывай. Вперед! Но учти: когда все это случилось, ты там был один. И тебе придется самому все объяснять. В том числе и то, чем вы там вместе занимались. Об этом тебя в первую очередь спросят.

– Но это же был несчастный случай! – запротестовал Фэтти. – Конрад что-то там делал в открытом люке, стоя на лестнице, сестру свою напугать пытался…

– И ты думаешь, что родители Конрада на это купятся? Им же будет нужен козел отпущения. Неужели они поверят какой-то выдуманной истории? Да еще такой, где Конрад выглядит отнюдь не героем? Вспомни, как с Милки вышло.

Фэтти посмотрел на Милки; тот, пожав плечами, сказал:

– Да они на кого угодно вину свалят, лишь бы он не из этой школы был!

– Вот-вот. Скажут, что мы просто подрались и нечаянно его убили. Или еще что-нибудь в этом роде, – поддержал Милки Доминик. – Скажут, что нам вообще не следовало приходить в театр одним. Или решат, что мы давно на Конрада зуб точили – а ведь мы действительно точили, вечно он людей подзуживал и друг на друга натравливал, – и вызовут полицию. Да они просто вынуждены будут ее вызвать. А потом на нас повесят судимость, и мы в любом случае навсегда останемся под наблюдением…

Наверное, в отношении полиции Доминик обладал несколько бо́льшим опытом, чем его друзья. Во всяком случае он был достаточно убедителен, а они уже настолько перенервничали, что готовы были следовать любому его плану.

– Ну и что же нам дальше-то делать? Как сделать, чтобы он бесследно исчез?

– Во-первых, надо дочиста вымыть пол в кладовой под люком. В шкафчике уборщиков и пятновыводитель найдется. Затем надо придумать, куда спрятать Конрада. Нужно такое место, куда и искать-то никто не пойдет.

– В кладовой под люком было несколько старых чемоданов, – рассказывал Фентимен, – и в одном из них, с колесиками, Конрад точно бы поместился. Мы запихнули его туда и потащили к Перечнице.

Им, должно быть, понадобилось больше часа, чтобы дотащить тяжелый чемодан на хлипких колесиках через игровые поля школы «Король Генрих» до леса, а затем по тропе, тянущейся вдоль заброшенной железнодорожной ветки к туннелю. Ребятам просто повезло, что их никто не заметил; впрочем, к этому времени и игровые поля, и тропа у железной дороги совсем опустели; и потом, в тот день шел довольно сильный дождь, а это означало, что там они вряд ли встретят даже любителей гулять с собаками, даже тех кретинов, что так любят фотографироваться на фоне забитого входа в туннель и возле Перечницы. На холм они вскарабкались, волоча за собой чемодан на прихваченной из театра веревке, а затем столкнули его прямо в пасть Перечницы, и он сразу утонул в груде мешков с мусором, сломанных игрушек и прочего хлама.

После чего они разошлись в разные стороны – Милки направился в свою часть города, а Фэтти и Доминик поспешили домой, чтобы успеть выпить чаю и вернуться в школу к началу спектакля. А меня к этому времени уже, разумеется, нашли уборщики, и после того, как мои родители выяснили, что Конрад так со мной и не встретился, чтобы отвести меня домой, по всему Молбри колокольным звоном тревожно зазвенели телефоны.

После этого… что ж. Мне-то хорошо известно, каким нереальным казалось мальчишкам все то, что с ними произошло. Жизнь продолжалась, и все шло почти нормально, вот только Конрада в этой жизни больше не было. В школе они стали избегать друг друга. Предпочитали сидеть дома и смотреть по телевизору «Dr. Who», «Hawai Five-О» и «Z-Cars» или слушать по Radio Number I передачу «Get It On». Они аккуратно чистили зубы по утрам. С удовольствием по субботам ели фиш-н-чипс и с нетерпением ждали конца триместра. Эти вещи были реальными. Эти вещи имели отношение только к ним самим, но не имели ни малейшего отношения к тому чемодану, который они сбросили в Перечницу. А когда поиски Конрада стали постепенно сходить на нет и начались жаркие летние каникулы, оставшиеся трое и вовсе разъехались – Милки с матерью на две недели уехал на море в Скарборо, Доминик – на Тринидад к материным родственникам, а Фэтти с родителями – в Корнуэлл, где он плескался в мелких озерцах со скалистыми берегами, ел мороженое и втайне радовался, что никто и никогда больше не назовет его этим отвратительным прозвищем.

Видите, Рой, я действительно их понимаю. По мере того как моя жизнь все больше менялась, все сильнее отдаляясь от той, что была у меня в детстве, и у них жизнь становилась все более нормальной. Все, что случилось девятого июля 1971 года, они сложили в чемодан и попросту выбросили из своей жизни. И я – по-своему, конечно, – сделала то же самое: попыталась как-то приспособить сохранившиеся у меня воспоминания к своей реальной жизни, вплести их в контекст выдуманной мною истории. И когда меня спрашивали: «Куда же все-таки исчез Конрад?, я отвечала правду – ту правду, какой я ее понимала. Я рассказывала о мистере Смолфейсе и о зеленой двери, и чем чаще я все это повторяла, тем более правдоподобной казалась мне эта история. В итоге все остальные мои воспоминания – открытый люк, его захлопнувшаяся дверца, звук падающего тела, башмаки мальчишек, обступивших меня, их голоса, их споры – исчезли, растворившись в моих фантазиях и в том потоке ложной информации, который в СМИ носил название Дело Конрада Прайса.

Я уже говорила, Рой, что пятилетний ребенок видит мир со своей собственной колокольни. Меня спрашивали, помню ли я какие-нибудь лица, но я была еще так мала, что чаще видела перед собой ноги, а не лица; ноги я и запоминала. От меня, пятилетней, ожидали сосредоточенной работы мысли, а мне хотелось пойти поиграть. В полицию вызывали для дачи показаний и мистера Скунса, и мисс Маклауд, и мистера Синклера. Я помню какого-то человека с маленькой головой и привычкой дергать себя за волосы, но я никак не могла понять, чего от меня хотят, когда спрашивают, видела ли я его раньше. Память вообще склонна себя упорядочивать, почувствовав, что нечто нарушает существующий в ней порядок. Она как бы прикрывает бумагой тонкие трещины в мирозданье. Прячет нас в этот бумажный кокон, спасая от травм. А что касается друзей Конрада, то им, должно быть, легче всего было навсегда отпустить прошлое. Просто подвести черту под той историей с Конрадом и забыть, что они вообще когда-либо имели к нему отношение. О да, возможно, такой шаг немного их пугал. Доминик Бакфаст, например, попросту ушел из этой школы и в итоге оказался в «Саннибэнк Парк», где его явный талант художника вскоре получил новое направление – он стал преподавать там изобразительное искусство. Кристофер Милк в шестнадцать лет школу вообще бросил, а через четыре года стал техником-смотрителем в «Короле Генрихе». Ну, а Джером Фентимен после недолгого пребывания в Оксфорде стал профессиональным обманщиком, умело добиваясь доверия у пожилых людей и ловко лишая их последних сбережений.

Теперь, конечно, все эти люди мертвы. Мертвы, Рой, и почти позабыты – как и я почти позабыла те краткие приступы сомнамбулизма, которые сопровождали мою недолгую службу в «Короле Генрихе». Страдающие этим недугом, как известно, способны совершать поистине невероятные поступки, особенно во время сильного приступа. Могут, например, встать и приготовить обед. Или сделать некие записи в дневнике. Да они все что угодно могут сделать, лишь бы оказаться во сне подальше от реки Мнемозины – источника, открывающего человеку его прошлое и настоящее, – и устремиться прямиком в объятия Леты.

Что же касается Доминика Бакфаста, то он умер всего через полгода после собственной свадьбы от аллергического шока, вызванного чрезмерной дозой экстази. Умер он, кстати, во время очередного празднования чьего-то дня рождения. Родственники категорически отрицали пристрастие Доминика к наркотикам, хотя всем, в том числе и им, было известно, что он еще в ранней юности начал курить марихуану. Однако никто так и не признался, что снабжал его «травкой». Остался неизвестным и тот, кто позже поставлял ему другие наркотики. В школе никто его поставщиков не знал. А полиция проявила достойное сожаления отсутствие интереса как к выявлению этого источника, так и к другим важным деталям, которые, будь Доминик белым, должны были бы, по-моему, вызвать серьезные подозрения. Но что поделаешь, наша полиция никогда толком не умела (и не хотела) видеть дальше определенных стереотипов. А в ином случае кто знает, что им еще удалось бы раскопать?

Удочерить Эмили Доминик так и не успел, хотя оформление начал. Он оставил нам дом и все свои сбережения, что в совокупности с тем крошечным наследством, которое досталось мне от родителей, гарантировало нам вполне спокойное существование. Моя дочь сменила фамилию и стала Бакфаст, как только ей исполнилось восемнадцать, хотя самого Доминика она к этому времени почти совсем позабыла, помнила его лишь по тем историям, которые я ей рассказывала – то есть по тем легендам, которые умеют так искусно скрыть правду, – ну и, разумеется, по фотографиям.

* * *

Я посмотрела на часы и увидела, что уже седьмой час. Кофе совершенно остыл, да и ты, Рой, уже остывал. Я даже не заметила, как это случилось. Должно быть, очень быстро. Обширный инфаркт, скорее всего, вызванный напряжением – ты все-таки слишком рано вернулся на работу. Нет, ко мне случившееся, разумеется, не имело никакого отношения. Я же говорила, Рой, что ты мне всегда очень нравился. Ты теперь выглядишь таким спокойным: глаза закрыты, словно ты наслаждаешься мирным послеобеденным сном. Я рада, что ты прожил достаточно долго и успел узнать, что твой друг Скунс был невиновен – по крайней мере, в этом конкретном преступлении, – а твой обожаемый «Сент-Освальдз» теперь вновь в безопасности и там нечего делать этим стервятникам, любителям скандалов.

И потом, я же прекрасно понимаю, что для тебя выход на пенсию стал бы проклятием. Разве ты смог бы с этим справиться? Последние несколько недель доказали нам обоим, что сидеть дома – это не для тебя. Вот ты и получил вместо этого быструю безболезненную смерть да еще и в своей любимой Колокольне, и на тебе, как всегда, был твой старый, привычный твидовый пиджак. Что ж, по-моему, отличный вариант. А благодаря твоим «Броди Бойз» здесь ты и останешься навсегда – да, я знаю об этой горгулье, Рой. Конечно же, знаю. Как я могу не знать? Ведь работа директора в том и заключается, чтобы знать все.

Мне думается, я еще увижу тебя, когда буду выходить из школьного здания. Возможно, увижу, что наверху в Колокольне все еще горит свет. И буду, конечно, потрясена и огорчена. Возможно, даже слезу уроню. Но сперва нужно, пожалуй, быстренько проверить твои карманы – вдруг там обнаружится нечто чересчур интересное. Например, дневник. Или письма. Или даже тот самый старый значок префекта, который и положил начало всей этой истории.

Но нет. Твои карманы оказались пусты; я нашла там лишь горсть конских каштанов. Как же это на тебя похоже! Некоторые просто не могут спокойно пройти мимо конского каштана – сразу останавливаются, поднимают его и суют в карман.

Прощай, старый друг. Можешь быть уверен: «Сент-Освальдз» в хороших руках. Девочки, которых так презирали твои коллеги, здесь расцветут и станут сильными, целеустремленными и принципиальными женщинами. Та узкая дверь теперь распахнута настежь; и они больше никогда не будут отступать в сторону, уступая дорогу мужчинам.

Прощай, старый друг. Мне будет не хватать бесед с тобой. Но я знаю, ты бы понял: это действительно к лучшему. Audere, agеre, auferre. «Дерзать, трудиться изо всех сил и победить» – этот девиз относится к тем временам, когда женщины практически считались движимым имуществом. Но тебе, Рой, как и мне, нужно нечто большее; свидетельство той борьбы, которую нам пришлось вести: твоя смерть и моя жизнь.

Mors tua, vita mea[77].

Эпилог

Элизиум (острова блаженных)

Классическая школа «Сент-Освальдз»1 октября 2006 года

Дорогие Аллен-Джонс, Сатклифф, Тайлер, МакНайр и Уайлд.

В определенный момент жизни даже самого неутомимого рабочего коня нужно отпустить на пастбище, на вольные хлеба. Понятия не имею, когда для меня самого наступит такой момент, но события нескольких последних недель заставляют меня задуматься о подобной перспективе. Ведь я уже сто лет преподаю в «Сент-Освальдз» – более чем достойное достижение для того, кто начинал свою карьеру как подающий надежды нечестивец.

Как раз для следующего поколения нечестивцев я и оставляю сей краткий отчет о последних неделях своей жизни, а в том числе и о тех разговорах, которые вел с нашим новым директором. Уверен, что вам это покажется интересным, но я оставляю на ваше усмотрение вопрос о том, какие действия стоит предпринять – если вы действительно решите, что это необходимо. Пока, правда, мой отчет не завершен, но я надеюсь вскоре его завершить. В данный момент я сижу у себя в кабинете, который занимаю уже тридцать с лишним лет, и испытываю прямо-таки настоятельную потребность незамедлительно высказаться. И вот еще что: под той горгульей, которую вы для меня создали, есть небольшой каменный постамент; под него я спрячу свой дневник. Уж там-то, уверен, вы непременно его найдете. Я заверну его в водонепроницаемый пакет на тот случай, если Та С Косой явится за мной без предупреждения. В тот же пакет я положу и значок префекта. Мне не хватило мужества им воспользоваться. Возможно, у вас возникнут иные чувства, и вы окажетесь смелее. А может быть, вы решите устроить ему – как и всему остальному в этой истории – тихие и окончательные похороны.

Надеюсь, вы знаете, что учить вас было для меня наслаждением; это был самый яркий момент моей карьеры преподавателя; вы, мои «Броди Бойз», всегда умели сделать мою жизнь светлее и веселее благодаря вашему несколько хаотичному, но всегда доброму юмору. Надеюсь, что вы продолжите заниматься латынью – хотя бы для того, чтобы в очередной раз позлить доктора Стрейнджа; и потом, хорошее знание классических языков всегда давало человеку определенные преимущества в жизни. И последнее: мистер Аллен-Джонс, мне кажется, вы пытаетесь соперничать с мистером Багзом Банни? В таком случае вопрос должен звучать так: «Quid agis, Magister?», а не «Quod agis?». Надеюсь, вы помните, что вопросительное местоимение «quod» гораздо чаще используется в значении «что» или «который» и не годится для нашего привычного «Как дела?». Я, конечно, рискую показаться вам педантом, но не могу не указать на это, будучи уверенным, что и мистер Уайлд подтвердит, что никогда нельзя пренебрегать местоимениями.

С любовью,

ваш Рой Стрейтли.

Слова благодарности

Школа – это нечто гораздо большее, чем ее директор, и точно так же для создания книги требуется большое количество людей, а не один лишь ее автор. В связи с чем приношу свои особые благодарности моему агенту Джону Вуду; редакторам Гарриет Буртон, Люси Фредерик и Анушке Харрис; корректору Мэриэн Рид; художественному редактору Томасу Алмейда; художнику-иллюстратору Микаэле Алькайно; маркетологу Дженнифер Хоуп и ее помощнице Танжие Ислам, а также агенту по рекламе Алексу Лайту и всем остальным замечательным сотрудникам «Ориона». Я вижу, судя по публикациям в СМИ, что мои «Броди Бойз» больше уже не «бойз», а скорее великолепные взрослые представители человечества, и это постоянно вызывает у меня ощущение самого настоящего счастья. Я также чувствую течение времени, и это немного грустно, хотя именно так и должно быть. К сожалению, за последние два года уже пали на поле брани несколько Старых Центурионов и Твидовых Пиджаков, и я уверена, что они не будут забыты, но я по-прежнему перед ними в долгу и приношу им самую сердечную свою благодарность, а также, может быть, подниму в их честь бокал перед Досками Почета в «Сент-Освальдз». Мне также хочется непременно поблагодарить всех тех, кто помогал мне сохранить рассудок в течение этих последних двух лет: Кевина Харриса, Кристофера Фаулера, Бонни Хелен Хокинс, Никола Соломона, Филипа Пулмана, членов нашего совета и чудесный, трудолюбивый народ из ALCS, занимающийся охраной авторских прав и вообще делами писателей. Спасибо всем книжным магазинам и фестивалям, которые организовали чтения во время этого длительного и странного периода, и многочисленным читателям, которые прочли мою книгу в электронном виде. Спасибо преданным сотрудникам государственной службы здравоохранения (NHS), которые постоянно служили для меня, как и для многих других, источником силы и поддержки. И, конечно же, как всегда, спасибо моим синим птичкам из «Твиттера», которые каждый день давали мне ощущение сотрудничества, а то и буквально являлись для меня глотком чистой холодной воды и порой служили мне ориентиром в жизни. Писательство – занятие одинокое, особенно во время локдауна, и все вы тоже заслужили свое место на Досках Почета. Спасибо вам за то, что так долго следовали за Роем Стрейтли, за его учениками и коллегами и наблюдали за той вечной трагикомедией, что творилась в стенах школы «Сент-Освальдз». Всегда имейте смелость выстоять, стремиться к победе, задавать вопросы и преодолевать препятствия…

Примечания

1

В греческой мифологии бог и олицетворение смерти; брат-близнец Гипноса, бога сна; изображался в виде крылатого демона. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Ахерон – в греческой мифологии болотистая, медленно текущая река в царстве Аида, через которую души умерших переправлялись в челне Харона.

3

Во всех главах, посвященных дневниковым записям Стрейтли, зачеркнутое определение «классическая школа для мальчиков» свидетельствует о том, что этот старый учитель по-прежнему использует для своих записей чистые школьные дневники былых лет, как об этом упоминается и в предыдущем романе Дж. Харрис «Другой класс».

4

Грамматическая, или классическая, школа (grammar school) в Великобритании – это государственное или частное учебное заведение для детей от 11 до 18 лет, окончивших начальную школу и прошедших отборочные испытания (так называемый экзамен eleven-plus). Те, кто получил высокую оценку, поступают в шестой класс (sixth-form), где учатся обычно 2 года – в «младшем шестом» (lower sixth) и «старшем шестом» (upper sixth). Затем еще два года учебы в старших классах, где ведется подготовка к сдаче аттестационных экзаменов (A-level). Успешное окончание такой школы дает право на поступление в высшие учебные заведения. Классическая школьная программа предусматривает изучение древнегреческого и латинского языка, в отличие от программ средней современной школы (secondary modern school) или технической школы (technical school).

5

Статус «академия» дается привилегированному частному учебному заведению, самостоятельному в финансовом отношении.

6

Осенний триместр в англоговорящих школах Северного полушария.

7

Персонаж книги Дж. Харрис «Другой класс», директор школы для девочек.

8

Классификация учителей «Сент-Освальдз» (по Рою Стрейтли) приведена в романе Дж. Харрис «Другой класс». Это, например: Бизнесмен, или Офисный Костюм; Ярый Сторонник, или Зануда; Бывший Ученик; Твидовый Пиджак (сам Стрейтли); а школьные дамы – это чаще всего Драконы или Низкокалорийные Йогурты.

9

Отсылка к книге Мюриел Спарк «Мисс Джин Броди в расцвете лет», а точнее, к девочкам, любимицам учительницы, мисс Броди.

10

Герой сказки финского писателя Ц. Топелиуса (1818–1898) «Кнут-музыкант».

11

То есть преподаватель, имеющий степень магистра. Постоянно подчеркивается важность этого звания, а также то, что в таких дорогих частных школах, как «Сент-Освальдз», от преподавателей требовалось надевать докторскую мантию.

12

Подробнее о том, кто такие «Броди Бойз», рассказывается в романе Дж. Харрис «Другой класс».

13

Пример шуточной студенческой латыни, Dog Latin, основанной на принципе «как слышится, так и пишется». Caesar adsum iam forte / Brutus aderat (Случилось так, что я, Цезарь, уже здесь / И Брут также был здесь) превращается в Cesar had some jam for tea / Brutus had a rat.

14

«Волк в басне» (лат.); выражение употребляется в значении «легок на помине» и восходит к поверью, что о волке лучше не говорить, иначе он может неожиданно появиться.

15

«Дерзать, трудиться изо всех сил и победить» (лат.).

16

«К звездам – через тернии» (лат.).

17

Коротковолновые радиостанции, которые передают в эфир набор чисел, слов или букв, представляющих собой зашифрованные сведения и могут принадлежать самым разным организациям: например, разведке или же тайным тотализаторам.

18

Джаггернаут – одно из воплощений бога Вишну; в переносном смысле – сокрушительная сила.

19

Примерно то же, что староста; обычно это ученик старшего класса, следящий за дисциплиной; назначается администрацией школы.

20

«Истина никогда не пропадет» (лат.), или «Правда дорогу найдет». Сенека, «Письма».

21

В греческой мифологии Коцит – одна из рек в Царстве мертвых, воды которой холодны как лед.

22

Milky Bar – конфета из белого шоколада фирмы Nestle, для рекламы которой обычно используется белокурый мальчик в очках, одетый как ковбой.

23

Крутые яйца, запеченные в колбасном фарше.

24

A-level (сокр. от англ. Advanced Level) в Великобритании – аттестационный экзамен, по результатам которого выдается сертификат об окончании программы классической (грамматической) школы, дающий право поступления в высшие учебные заведения. Подготовка к экзаменам ведется в старших классах (16–18 лет).

25

Открытый университет работает в Великобритании с 1951 года и организует курс лекций для заочного обучения по радио и телевидению Би-би-си, а также рассылает по почте письменные задания, проводит практические занятия и курс лекций в специальных районных центрах. Вступительных экзаменов нет. По окончании пятилетнего курса обучения выдается соответствующий диплом.

26

Третий класс английской классической школы примерно соответствует седьмому или восьмому классу школы российской.

27

О порочных наклонностях Скунса, оказавшегося педофилом и насильником, рассказывается в романе «Другой класс».

28

Вообще-то Smallface – это скорее «маленькое лицо», но в восприятии Беки у этого таинственного персонажа именно маленькая голова, чем в дальнейшем и воспользуются ее мучители.

29

В привилегированных частных английских школах «Дом» (англ. House) – это группа учащихся разных классов (как дневной формы обучения, так и интерната), которую возглавляет старший воспитатель (англ. housemaster).

30

Од-Гугги – волшебное существо, фея, охраняющая фрукты и ягоды; похищает детей, осмелившихся залезть в ее сады и леса; выглядит как огромная волосатая гусеница. Дверовой – как правило, ребенок младшего возраста, открывавший вентиляционные двери в шахтах; устаревшая шахтерская профессия. Том Покер – страшилище из мультфильма.

31

O-level (Ordinary Level – англ.) – «обычный уровень»; экзамен по программе средней школы на обычном уровне, который сдается по окончании пятого класса.

32

Имеется в виду поэма С. Кольриджа (1772–1834) «Сказание о Старом Мореходе».

33

«Will You Walk into My Parlour?» (в русск. переводе «Западня»), повесть Теодора Драйзера (1871–1945), в которой название и эпиграф взяты из стихотворения Мэри Хауитт «The Spider and The Fly» («Паук и Муха»).

34

Согласно европейской традиции, адвент-календари помогают детям готовиться к Рождеству. 1 декабря малышам вручают красивые картонные коробки с окошками, в которых лежат сладкие подарки. Каждый день ребенок открывает по одному окошку вплоть до 24 декабря, а на Рождество получает уже настоящий подарок от родителей.

35

«Асда» – сеть недорогих британских супермаркетов. Здесь это выражение, по всей видимости, используется как прозвище типа «дешевка», «недорого стоит».

36

Известный женский колледж Кембриджского университета, основанный в 1869 г.

37

В английской школе язык (как родной, так и иностранный) и литература на этом языке преподаются как один предмет.

38

Т. е. на полный пансион за услуги по дому (фр.).

39

Он же Доктор Айво Роботник, заклятый враг ежика Соника в серии видеоигр, фильмов и комиксов.

40

Doofus (англ. сленг) – придурок.

41

Nonce (англ. сленг) – педофил.

42

Дежурное блюдо английских пабов – хлеб с сыром и маринованным луком.

43

Об этом рассказано в романе Дж. Харрис «Другой класс».

44

Всеобщее безумие (фр.).

45

Умру непобежденным (лат.).

46

Дорогая, я дома (лат.).

47

Медаль, присуждаемая школами, молодежными центрами и т. п. юношам и девушкам с 14 лет до 21 года за общественную работу.

48

Medal of British Empire, Медаль Британской Империи – награда Великобритании, которую вручают военным и гражданским лицам за выдающиеся заслуги перед Отечеством.

49

Книга Судей, 14–6.

50

Один из главных героев романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение», человек холодный и весьма проницательный.

51

Центурион, или командующий центурией – звание, примерно соответствующее младшему офицерскому званию в современной армии, но по социальному положению римские центурионы принадлежали к солдатам; Стрейтли намекает, что занимает в школе примерно такое же положение.

52

Владди Валентино Либераче (1919–1987) – артист, пианист, шоумен; в 50–70-е годы один из самых высокооплачиваемых артистов.

53

Общий весенний день отдыха, назначаемый на понедельник в мае или в начале июня.

54

Настоящее имя – Жозеф Пюжоль, 1857–1945, французский метеорист, выступавший на эстраде с номером, демонстрировавшим феноменальный контроль над мышцами живота, позволявший управлять испусканием кишечных газов в подражание человеческим голосам от высокого тенора до глубокого баса.

55

«Тех, кто добровольно идет на смерть… […легче найти, чем тех, кто терпеливо выносит лишения»] (лат.). Цезарь, «Записки о Галльской войне».

56

«Anne of Green Gables», 1908, первый роман канадской писательницы Люси Мод Монтгомери о девочке-сироте, удочеренной пожилыми братом и сестрой.

57

Имеется в виду картина английского художника-прерафаэлита Эдварда Бёрн-Джонса «Король Кофетуа и нищенка», за которую он в 1889 г. получил орден Почетного Легиона на Всемирной выставке в Париже. В основе картины легенда о любви короля к нищенке.

58

«Власть, а не истина создает закон» (лат.).

59

Хитклифф – герой романа Эмили Бронте «Грозовой перевал»; Рочестер – герой романа Шарлотты Бронте «Джейн Эйр».

60

Девочка-детектив из многочисленных детских приключенческих романов.

61

Согласно легенде, близ пещеры прорицателя Трофония в Лейбадее есть два источника, из них нужно обязательно испить тем, что пришли «вопросить знаменитый оракул»: из Леты, реки забвения, пьют, чтобы забыть о заботах и волнениях, а из Мнемозины (Мнемосины), реки памяти и воспоминаний, – чтобы запомнить услышанное и увиденное в пещере.

62

Oxfam (Oxford Famine Relief) – Оксфордский комитет помощи голодающим.

63

Острое мексиканское блюдо из мяса, бобов, лука и рубленого перца.

64

Матерью муз считалась Мнемозина, родившая их от Зевса.

65

«Любить и разуметь едва и Богу возможно» (лат.).

66

Карибская закуска – обжаренные шарики из теста с добавлением молотого лущеного гороха, подаются с соусами чатни.

67

Straits (англ.) – затруднительное положение, неприятности.

68

Ночь Костров, или Ночь Гая Фокса – вечер 5 ноября, когда по традиции отмечают раскрытие «Порохового заговора» (1605), устроенного католиками под предводительством Гая Фокса (1570–1606) с целью убийства английского и шотландского короля Якова I. Ночь Костров – праздник традиционный, широко отмечаемый, но не государственный.

69

«Переноси и будь тверд» (лат.).

70

«Истина никогда не пропадет» (лат.), или «Правда дорогу найдет», Сенека, «Письма».

71

Тартар, согласно представлениям древних греков, – это мрачная бездна в глубине земли, находящаяся на таком же отдалении от ее поверхности, как земля от неба. Тартар окружен медными стенами и огненной рекой Флегетон и считается нижней частью преисподней.

72

Буквально «галстук старой школы» (англ.) – символ выпускника привилегированной частной школы, а также принадлежности к правящему классу.

73

Подозрительным (фр.).

74

В скандинавской мифологии кракен – это морское чудовище, устраивающее страшные водовороты у берегов Норвегии.

75

Что это вы делаете, учитель? (лат).

76

Т. е. бывший ученик мужской привилегированной частной школы.

77

«Твоя смерть, моя жизнь» (лат.).

Content

Джоанн Харрис
Узкая дверь

Предисловие Танатос

Часть первая Ахерон (река скорби)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть вторая Коцит (река плача)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть третья Лета (река забвения)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть четвертая Флегетон (огненная река)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть пятая Стикс (река ненависти)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть шестая Мнемозина (река воспоминаний)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть седьмая Асфодель (царство мертвых)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть восьмая Тартар (царство вечной тьмы)

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Эпилог Элизиум (острова блаженных)

Слова благодарности

Примечания