Анатолий Иванович Алексеев

Искание правды

Анатолий АЛЕКСЕЕВ

Искание правды

(Право в жизни и творчестве Л. Н. Толстого)

Этот судебный процесс, состоявшийся в 1866 году, не относился к числу громких, таких, которые предпочитали порой театральным премьерам. Писарь Василий Шабунин был предан военному суду за то, что ударил по лицу своего ротного командира Яцевича. Защитник доказывал, что подсудимый действовал в состоянии исступления, развившегося до крайней точки под влиянием длительных педантичных требований и мелких придирок начальника. Он оспаривал заключение полковых врачей о вменяемости Шабунина и высказывал обоснованные сомнения относительно их компетенции в области судебной психиатрии. «Подумайте, обсудите этот вопрос, - взывал защитник, обращаясь к судьям, - не судите ли вы вместо преступника, вместо злодея - просто душевнобольного человека, ответом на этот вопрос является жизнь человека». Но судьи не вняли, они судили по законам военного времени, и приговор был, в сущности, предопределен - «к смертной казни расстрелянием». Так постановили, так и исполнили. Случай по тем временам едва ли не ординарный. Тот же Шабунин, всего за несколько дней до беды, случившейся с ним, собственноручно переписал приказ о расстреле рядового, совершившего аналогичный поступок. И вряд ли стали бы мы вспоминать через сто с лишним лет о деле писаря Московского пехотного полка, если бы его защитником на суде не выступал Лев Николаевич Толстой. - Впоследствии о своем участии в деле Шабунина писатель говорил: «Случай этот имел на всю мою жизнь гораздо более влияния, чем все кажущиеся более важными события жизни: потеря или поправление состояния, успехи или неуспехи в литературе, даже потеря близких людей».

Что же заставило тридцатичетырехлетнего графа, уже широко известного писателя, опубликовавшего не только «Детство, отрочество, юность», но и первые тома «Войны и мира», человека, полного дерзновенных творческих замыслов, отложить в сторону все свои привычные дела и взяться за судебную защиту совершенно ему до того неизвестного солдата? Как мог сам Толстой взвалить на себя такую непомерно тяжелую нравственную ношу, ибо вряд ли он как недавний офицер, хорошо знавший армейские порядки, рассчитывал на то, что ему удастся добиться оправдания подзащитного? Мы не ошибемся, если скажем: в этом эпизоде был весь Толстой с его неизбывным стремлением к познанию диалектики человеческой души и вечным исканиям правды.

Но тема данного очерка - не нравственные искания Л. Н. Толстого как таковые. О них уже написаны тома. Наши заметки можно назвать «Толстой и право». И в этом контексте следует подчеркнуть, что в уголовном процессе Шабунина Лев Толстой действовал едва ли не профессионально. Участию писателя в этом деле предшествовали его научные изыскания в области военно-уголовного права. А еще раньше была учеба на юридическом факультете Казанского университета. И было, в частности, учебное задание профессора гражданского права Мейера - провести сравнительный анализ сочинения французского просветителя Монтескье «О духе законов» и «Наказа» Екатерины II, выполняя которое студент Толстой сделал чрезвычайно важный вывод: «Закон положительный, чтобы быть совершен, должен быть тождествен закону нравственному».

Толстой формально не завершил своего юридического образования, не получил диплома правоведа. Причины тому были разные. Главная же состояла в том, что казенная наука не давала пытливому юноше ответов на многие из мучивших его морально-философских вопросов, а примеров того, как закон положительный расходится с законом нравственным, было множество.

Профессиональный юрист Толстой не состоялся, но сформулированный им в студенческие годы нравственно-правовой постулат прошел через всю жизнь великого искателя правды. И, надо сказать, занял в ней огромное место. С высоких нравственных позиций Толстой оценивал все, что привлекало его внимание как мыслителя, писателя, общественного деятеля, публициста: вопросы государственного устройства и политики, войны и мира, семьи и брака, труда и быта, религии и науки… Он, как отмечал в 1910 году Ленин, «обрушился с страстной критикой на все современные государственные, церковные, общественные, экономические порядки, основанные на порабощении масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев вообще, на насилии и лицемерии, которые сверху донизу пронизывают всю современную жизнь».

С меркой «нравственного закона», с точки зрения «вечных» начал нравственности судил Толстой и о юридической действительности своего времени, интерес к которой он сохранял на протяжении всего своего долгого творческого пути.

Юридическая тема, если можно так выразиться, присутствует и в «Войне и мире», и в «Анне Карениной», во многих других произведениях Толстого, созданных до крутого перелома, который произошел в мировоззрении писателя на рубеже 80-х годов. Так, в жизни Андрея Болконского, его напряженных нравственных исканиях заметной вехой было знакомство со Сперанским. Можно сказать, САМИМ М. М. Сперанским, ибо речь идет об одном из крупнейших русских юристов XIX века, видном государственном деятеле «либерального» периода царствования Александра I, составителе Полного Собрания и Свода законов Российской империи.

Среди персонажей «Анны Карениной» не один правовед. «Действуют» (то есть применяются, соблюдаются, нарушаются, обходятся и т. д.) на страницах романа и государственные законы, которым писатель в конце концов выносит убийственный приговор, доказав их нравственную несостоятельность, признав бесчеловечными.

Было в творчестве Толстого до его духовного перелома много других образов, суждений, оценок, так или иначе связанных с правом, законом, судебной деятельностью. Но не было еще произведений, которые наряду с тем, что они вошли в сокровищницу мировой литературы, причислялись бы к разряду «выдающихся юридических исследований» - именно так расценивал толстовское «Воскресение» профессор И. Т. Голяков, работавший председателем Верховного суда СССР. И расценил очень справедливо, профессионально точно.

После глубокого духовного кризиса начала 80-х годов, когда Толстой мог, положа руку на сердце, сказать: «Я отрекся от жизни нашего круга», его интерес к проблемам права, суда, законности, преступления и наказания многократно усиливается. В 1881 году жена писателя сообщала сестре, что «Левочка вдался в свою работу, в посещение острогов, судов мировых, судов волостных, рекрутских приемов…». И это было глубоко закономерно. Пытливый анализ юридической действительности во всех ее многообразных проявлениях - от конкретных судебных процессов до трактатов ученых-правоведов - помогал Толстому искать ответы на мучившие его вечные вопросы, многие из которых встали перед ним в этот период по-новому. И не случайно, конечно, именно после «перелома» Толстой создает произведения, о которых с полным основанием можно сказать, что они на юридическую тему. Конечно, говорить так можно только условно - творчество Толстого подвергать тематической «раскладке» можно лишь с большими оговорками. Но факты остаются фактами: сюжеты «Воскресения», «Живого трупа», «Власти тьмы» почерпнуты непосредственно из судебной практики, в этих и других произведениях позднего Толстого разворачивается напряженное юридическое действие, имеется множество сцен из юридической жизни, образов правоведов, исполняющих свои профессиональные обязанности, людей, так или иначе вовлеченных в процесс применения государственных законов или «узаконений», как чаще называл их Толстой. Иными словами, происходит активное художественное освоение современной писателю правовой действительности в ее многочисленных «ипостасях».

Сейчас нередко приходится слышать сетования на то, что падает интерес к классике, особенно в молодежной среде. Не берусь судить, все ли тут верно и насколько велика в связи с этим опасность духовного оскудения нашего и грядущих поколений. Но даже если существует хоть малейшая возможность такой беды, надо спешно думать о том, как ей противостоять. А самое надежное средство в этом деле, думается, в том, чтобы перечитывать и перечитывать саму классику. И я хотел бы попросить читателя остаться на некоторое время наедине с «Воскресением», одним из классических романов, о которых стало как-то и вспоминать неловко там, где у всех на устах только Маркес или Пикуль, Кафка или Булгаков. Уверяю вас, читатель, что на этот отчаянный шаг можно решиться, невзирая ни на что. Даже если на экране домашнего телевизора Валерий Леонтьев, то выключите на время его (телевизор)…Итак, судят Катюшу Маслову и других обвиняемых по делу об отравлении купца Смелькова. Внешне все идет чинно, в высшей степени благопристойно и даже «не без торжественности». Фигуры председателя и членов суда в расшитых золотом мундирах «очень внушительны». На присяжных «отпечаток некоторого удовольствия от сознания совершения важного общественного дела». Каждому, кто призван в суд или просто наблюдает за процессом со стороны, многократно подчеркнуто, что он в храме правосудия, где вершится благое дело, торжествует законность и справедливость, и, конечно, не зря в правом углу зала суда висит киот с изображением Христа в терновом венце, а на покрытом зеленым сукном столе возвышается «треугольный инструмент с орлом».

Но. что происходит внутри этой внушительной судебной машины? Какими шестернями и приводами движима она к декларированной высокой цели? А судьи кто, наконец? И Лев Толстой с беспощадной правдивостью срывает маски со всех и вся, убедительно показывает, что происходящее юридическое действо не имеет, в сущности, никакого отношения к справедливости и законности и не здесь, на раззолоченной сцене, решаются судьбы людей, а где-то в стороне, за кулисами. И делается это отнюдь не по велению совести. Да и не интересуют никого по-настоящему эти самые судьбы. Они - лишь повод, тема для упражнений в красноречии, за которое платят неплохие деньги.

Председательствующий явно путается в деле, невпопад задает вопросы. Все его помыслы и стремления, его мысленный взор обращены к гостинице «Италия», где между тремя и шестью часами его ждет рыженькая Клара Васильевна - швейцарка-гувернантка, с которой у него прошлым летом на даче завязался роман.

Члену суда с нахмуренным лицом не дают покоя воспоминания об утренней сцене с женой. Да если бы одни только воспоминания! Жена заявила, что если он не даст ей денег, то может не приезжать обедать домой. «На этом он уехал, боясь, что она сдержит свою угрозу, так как от нее всего можно было ожидать».

Другой член суда, «который всегда опаздывал», не интересуется ничем, кроме собственного катара желудка и только что назначенного ему режима лечения. Перед тем как сесть за судейский стол и вершить правосудие, «он загадал, что если число шагов от кресла до двери кабинета будет делиться на три без остатка, то новый режим вылечит его от катара, если же не будет делиться, то нет. Шагов было двадцать шесть, но он сделал маленький шажок и ровно на двадцать седьмом подошел к креслу».

Товарищ прокурора «был очень честолюбив и твердо решил сделать карьеру и потому считал необходимым добиваться обвинения по всем делам, по которым он будет обвинять». И сейчас он намерен неукоснительно следовать этому правилу, хотя не успел даже познакомиться с материалами дела, по которому должен выступать. «Он не спал всю ночь. Они провожали товарища, много пили и играли до двух часов, а потом поехали к женщинам в этот самый дом, в котором шесть месяцев назад еще была Маслова, так что именно дело об отравлении он не успел прочесть».

С обвинителем, как это положено по закону, скрещивают шпаги адвокаты. Один из них - присяжный поверенный, защищающий Картинкина и Бочкову, нанят ими за триста рублей. Это «средних лет человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди». Ни фамилии, ни имени, ни отчества его писатель не считает нужным сообщать. Второй адвокат, защищающий Маслову, - совсем уж бестелесное существо, одна только процессуальная тень, символ какой-то. Его гонорар, конечно, намного меньше. Он «робко, запинаясь, произнес свою защитительную речь. Когда он мямлил о жестокости мужчин и беспомощности женщин, то председатель, желая облегчить ему положение, попросил его держаться ближе сущности дела».

Выразительными штрихами рисует писатель образы присяжных заседателей, судебного пристава с «боковой походкой», других участников процесса. Каждый из них делает свое дело, а точнее, «изображает» его видимость. Председатель «гнал дело как мог скорее, чтобы поспеть к своей швейцарке». В резюме он объяснил присяжным «с приятной домашней интонацией то, что грабеж есть грабеж, а воровство есть воровство и что похищение из запертого места есть похищение из запертого места, а похищение из незапертого места есть похищение из незапертого места» и т. д. Но, любуясь собственным своим красноречием - его неотразимой логикой, многозначительной плавностью и профессиональными красотами, да к тому же еще занятый мыслями о предстоящих амурных делах, председатель забыл сказать самое главное, отчего зависела судьба троих людей.

Товарищ прокурора, пустив в ход изощренное крючкотворство и самую беспардонную демагогию, всеми правдами и неправдами выигрывает время для изучения материалов дела и хоть какой-нибудь подготовки к обвинительной речи. А в ней он понес такую околесицу, что на самом финише его словесной скачки, в тот момент, когда ложная патетика и низкопробная декламация достигли, пожалуй, апогея и распутный купец Смельков был представлен публике этаким «русским богатырем, добродушным, доверчивым Садко», за судейским столом состоялся следующий разговор:

- Ну, уж это он, кажется, зарапортовался, - сказал, улыбаясь, председатель, склоняясь к строгому члену.

- Ужасный болван, - сказал строгий член».

А что же присяжные, этот глас народа, его совесть, как называли их тогда в правительственных газетах? Они, вдоволь посудачив и посплетничав в совещательной комнате, выносят решение, которое своей нелепостью поражает даже видавшего виды председателя. «Ведь это каторжные работы, а она не виновата», - говорит он. «То, а не другое решение принято было не потому, что все согласились, а, во-первых, потому, что председательствующий, говоривший так долго свое резюме, в этот раз упустил сказать то, что он всегда говорил, а именно то, что, отвечая на вопрос, они могут сказать: да, виновна, но без намерения лишить жизни; во-вторых, потому, что полковник (один из заседателей. - А. А.) очень длинно и скучно рассказывал историю жены своего шурина; в-третьих, потому, что Нехлюдов был так взволнован, что не заметил упущения оговорки об отсутствии намерения лишить жизни; в-четвертых, потому, что Петр Герасимович не был в комнате, он выходил в то время, как старшина перечел вопросы и ответы, и главное, потому, что все устали и всем хотелось скорей освободиться и потому согласиться с тем решением, при котором все скорей кончается…»

Сцена суда - одна из сильнейших в романе «Воскресение». Во всей мировой литературе трудно найти подобную ей.

На страницах романа, о котором идет речь, поставлены, казалось бы, все точки над «и» в изображении «комедии суда». Но Толстой идет дальше, он представляет читателю все новые и новые сцены из судебной жизни, и это панорама убедительно свидетельствует о том, сколь блестяще справился писатель с задачей, которую он поставил перед собой в самом начале работы над «Воскресением» - «высказать всю бессмыслицу суда» (запись в дневнике Толстого от 18 июня 1890 года).

…В тот же день, когда судили Маслову, в гражданском отделении рассматривалось «выдающееся дело». Участвующий в нем знаменитый адвокат и в этот раз подтвердил, что он не зря слывет докой по части юридического крючкотворства. Всем - и судьям, и публике, да и самому истцу, а также защитнику его интересов ясно, что ответчик - старая барыня абсолютно ни в чем не виновата, но многоопытный адвокат сумел повернуть дело так, что она должна заплатить судящемуся с ней ловкому дельцу крупную сумму денег. «Это знали и судьи, а тем более истец и его адвокат, но придуманный ими ход был такой, что нельзя было не отнять имущество у старушки и не отдать его дельцу».

На другой день после вынесения приговора Масловой скамью подсудимых занимает рабочий табачной фабрики, еще почти мальчик «в сером халате и с серым бескровным лицом». Слушается дело о краже со взломом - похищении из сарая никому не нужных старых половиков стоимостью 3 рубля 67 копеек. Уже умер в тюрьме второй обвиняемый по этому «делу». Уже и собственник половиков воскликнул: «и пропади они пропадом, эти самые половики, они мне и вовсе не нужны». Но пусть будет попрана элементарная справедливость, пусть протестует здравый смысл, пусть разводят руками многие люди: раз судебная машина запущена - ее ничем не остановишь. И «дело велось точно так же, как и вчерашнее, со всем арсеналом доказательств, улик, свидетелей, присяги их, допросов, экспертов и перекрестных вопросов… товарищ прокурора так же, как и вчера, поднимая плечи, делал тонкие вопросы, долженствовавшие уловить хитрого преступника».

В романе множество других таких, юридических по своему «фактическому составу» сцен. Они различаются юридическими поводами и последствиями, в них действуют разные «процессуальные фигуры». Но суть одна и та же, независимо от того, в какие правовые формы облекается происходящее: везде крайний, нередко доведенный до прямого абсурда формализм, нелепая ритуальность, фальшь, демагогия, бездушие, равнодушие к судьбам людей, а главное - вопиющая несправедливость и полная безнравственность, беззастенчивая защита любыми средствами интересов власть имущих. В доме предварительного заключения Нехлюдов увидел целую вереницу простых людей, ни за что ни про что объявленных «по закону» преступниками. Тут и мнимый поджигатель Меньшов, обвиненный в преступлении, явно совершенном другим лицом; и сектанты, осужденные только за то, что они по-своему толковали Евангелие; и «поляки, черкесы, бунтовавшие за свою независимость», и многие-многие другие. И Нехлюдову «с необыкновенной ясностью пришла мысль о том, что всех этих людей хватали, запирали или ссылали совсем не потому, что эти люди нарушали справедливость или совершали беззаконие, а только потому, что они мешали чиновникам и богатым владеть тем богатством, которое они собирали с народа».

Наряду с яркими литературными образами, выразительными картинами из юридической жизни, выполненными художественными средствами, Толстой оставил нам много публицистических работ, в которых получила научно достоверное отражение интересующая нас тема.

И здесь мы видим чисто толстовское бесстрашие в поисках истины, поражающую воображение глубину проникновения в суть того, о чем пишет Толстой, его умение срывать всяческие маски, доходить до корня, до основы основ. И, конечно, непоколебимую верность нравственным принципам и самую страстную критику.

В статьях и других публицистических выступлениях Толстой обнажил сущность современного ему права, показал действительное предназначение и социальную «цену» различных отраслей законодательства, отдельных правовых институтов, вскрыл подлинный интерес господствующих классов, стоящий за нормами законов, которые, по утверждениям буржуазных правоведов, якобы служат общему благу.

В «Письме студенту о праве» он говорит: «Правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставить людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им, властвующим, выгодно». «Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать, для людей же ссылаемых, заточаемых, вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным». «Право гражданское, - указывал Толстой, - есть право одних людей на собственность земли, на тысячи, десятки тысяч десятин и на владение орудиями труда, и право тех, у кого нет земли и нет орудий труда, продавать свои труды и свои жизни, умирая от нужды и голода, тем, которые владеют землей и капиталами».

Право государственное, по мнению Толстого, есть право власть имущих отбирать у эксплуатируемых «произведения их труда и посылать их на убийства, называемые войнами», а для простых людей оно представляет собой лишь «право пользоваться теми произведениями труда, которые еще не отобраны от них, и не идти на войны до тех пор, пока их не посылают». «Юридические» страницы в творческом наследии Толстого не только имеют огромную художественную и познавательную ценность. Они также представляют значительный интерес в плане анализа его творческого метода, во многом поучительного. Толстой ни о чем не судил понаслышке или на основе каких-то поверхностных впечатлений. В том, как тщательно изучал он факты, реальные события, людей, о которых он писал, как неукоснительно следовал во всем, даже в мельчайших деталях, правде жизни, многое напоминает не то научный поиск, не то судебное исследование, а скорее и то, и другое, вместе взятое.

Конечно, немало для художественных и публицистических обобщений в интересующей нас области давал собственный жизненный опыт писателя, прежде всего в той мере, в которой он так или иначе был связан с юриспруденцией. Помимо упоминавшегося выступления Толстого в уголовном деле в качестве защитника следует, в частности, отметить, что писатель принимал непосредственное участие в работе суда как присяжный заседатель.

Значительной вехой в его жизни стало мировое посредничество. Это была, по существу, судебная работа, которой Толстой занимался в начале 60-х годов. В 1861 году он был назначен мировым посредником четвертого участка Крапивенского уезда Тульской губернии. В обязанности посредников входил разбор спорных дел между помещицкими и «освобожденными» крестьянами. О большом значении, которое придавалось деятельности мировых посредников, говорит уже тот факт, что они персонально назначались непосредственно губернаторами, а их отзыв производился по решению Сената.

«Крестьянский вопрос» во всех его многочисленных аспектах, включая правовой, уже тогда глубоко волновал Толстого, и он с большой охотой, увлеченностью взялся за новое дело. В одном из писем он сообщает, что «посреднический хомут» наряду с хозяйственным, школьным, журнальным он «намерен тянуть, насколько хватит жизни и силы».

В целом институт посредников при всех претензиях его учредителей на беспристрастность и объективность, при его показном стремлении к «социальной гармонии» преследовал вполне определенную классовую цель - всемерно содействовать защите имущественных и прочих интересов помещиков. Добиться этого было нетрудно, так как посредники подбирались из числа власть имущих, а большинство крестьян были неграмотны, забиты, не осведомлены в правовых вопросах, имели самое смутное представление о «благах», пожалованных им царским манифестом, отменявшим крепостничество.

Мировой посредник Толстой, несмотря на графский титул, повел дело так, что крапивенские помещики с первых же его шагов забеспокоились, усмотрев в них угрозу своим правам и преимуществам. В спорных делах земледельцев с крестьянами Толстой при малейших к тому юридических основаниях, а иногда и без них, просто по велению совести, неизменно вставал на сторону бывших крепостных. Об этом свидетельствует такой, например, эпизод из его посреднической практики. Помещик Михаловский направил нескольких крестьян пахать его землю под пар. Крестьяне выпустили своих лошадей пастись на заливных лугах помещика, считая, что в этом нет ничего предосудительного, поскольку они работают не на себя, а на него. Михаловский обратился к Толстому с жалобой, требуя взыскать с работников восемьдесят рублей серебром за потраву четырех десятин лугов. Мировой посредник вначале попытался склонить управляющего имением к тому, чтобы тот простил крестьянам нарушение. Когда из этого ничего не получилось, Толстой уехал с места происшествия, не объявив никакого решения по существу спора. После поступления вторичной жалобы помещика Толстой снова выехал в имение Михаловского и в соответствии с установленной процедурой пригласил из соседнего села трех «добросовестных», то есть не заинтересованных в исходе дела лиц для определения размеров потравы и суммы убытков. По мнению «добросовестных», оказалось потравлено не четыре, а три десятины, общая же сумма ущерба составила всего тридцать рублей. Мировой посредник не согласился и с этой цифрой, полагая, что ущерб от потравы составляет не более пяти рублей с десятины. Таким образом, помещику вместо восьмидесяти рублей причиталось в порядке возмещения убытков всего лишь пятнадцать рублей.

В других случаях Толстой, исполняя обязанности мирового посредника, выносил решения о взыскании ущерба с помещиков в пользу крестьян, предписывал отпускать незаконно удерживаемых в услужении бывших дворовых и т. д.

Уже через месяц после того, как Толстой приступил к посредничеству между крестьянами и дворянами, он записывает в дневнике, что оно «поссорило меня со всеми помещиками окончательно».

Раздраженность помещиков действиями Толстого вскоре перешла в открытое возмущение. Они обжаловали решения мирового посредника, всячески угрожали ему, требовали его отставки. В письмах, которые посылались в губернское управление и другие инстанции, сообщалось, что Толстой «мерами своими производит волнения», «не признает никакой законности», «поселяет в крестьянах уверенность в поощрении всяких отступлений с их стороны от требований закона» и т. п.

Несмотря на это, Толстой в посреднической деятельности продолжал проводить прежнюю линию, отстаивая, насколько было возможно, интересы крестьян. И только после того, как сам он решил, что главное им сделано, в том числе открыто более двух десятков школ для крестьянских детей, он подал просьбу об отставке, которая была удовлетворена.

Интересно отметить, что власти долго еще помнили о деятельности Толстого в качестве мирового посредника. В полицейском досье на «строптивого графа», заведенном почти через сорок лет - в 1898 году, она оценивалась следующим образом: «При эмансипации 61-го года граф Толстой был мировым посредником и… всегда держал сторону крестьян в ущерб помещикам, чем вызвал неудовольствие как владельцев, так и мирового института».

Сам же Толстой в 1901 году вспоминал: «Счастливые периоды моей жизни были только те, когда я всю жизнь отдавал на служение людям: школа (педагогическая деятельность писателя. - А. А.), посредничество…»

Много раз Толстой выступал правозащитником обездоленных, угнетенных, несправедливо осужденных вне связи с какими-либо возложенными на него конкретными «формальными» обязанностями. Вскоре после кончины писателя один из судебных деятелей сообщил, что у него сохранилось более шестидесяти писем и записок Толстого, в которых он просил об оказании юридической помощи различным лицам. Толстой хлопотал за «первомартовцев», поднявших руку на царя; за крестьянку-вдову, которую притесняет сосед; за мещанина, не знающего, как ему доказать свои права на наследство; за писателя, обвинявшегося в написании слишком смелой статьи; за студентов, возмущавшихся полицейскими порядками в университете; за «отступников от веры», которых преследовало правительство, и многих, многих других людей.

Специального упоминания заслуживает тот факт, что в окружении Толстого, среди его родственников, знакомых, постоянных собеседников было немало профессиональных правоведов. А. Ф. Кони, занимавший ко времени знакомства с писателем высокий пост обер-прокурора уголовного Кассационного департамента, председатель Московского окружного суда Н. В. Давыдов, товарищ прокурора в Туле С. А. Лопухин, известный московский адвокат В. А. Маклаков, товарищ прокурора, мировой судья В. М. Лопатин, председатель гражданской Новочеркасской Палаты И. В. Денисенко, военные юристы Б. А. Лазаревский и А. В. Жиркевич, известный судебный деятель сенатор А. М. Кузьминский, правоведы в княжеском достоинстве Д. А. и А. Д. Оболенские… К этому можно добавить, что юристами по образованию были и такие «сотоварищи» Толстого по «цеху искусства», как В. В. Стасов, П. И. Чайковский, В. Д. Поленов, Л. Н. Андреев. С ними он не раз встречался, состоял в переписке. Таков далеко не полный список правоведов, с которыми свела судьба Толстого. Некоторые из них были Дружны с ним на протяжении не одного десятилетия, пользовались его глубоким уважением, сердечным расположением и неизменным доверием. С ними Толстой подолгу беседовал, обсуждая самые различные вопросы, среди которых много места занимали, конечно, юридические темы: различные нововведения в законодательстве, труды ученых-юристов, модные правовые теории, юридическая практика в ее многообразных проявлениях, постановка тюремного дела и т. д. Более того, такие известные судебные деятели, как А. Ф. Кони, Н. В. Давыдов, непосредственно приняли участие в творческих делах писателя. Так, «Воскресение» сам Толстой называл «коневской повестью». Именно А. Ф. Кони поведал писателю о случае из своей прокурорской практики, который стал фактической основой сюжета романа. Выслушав историю Розалии Они (прототипа Катюши Масловой), Толстой расценил ее как «прекрасный сюжет» и посоветовал А. Ф. Кони написать на ее основе рассказ для издательства «Посредник». Но маститый правовед не нашел времени и «уступил» сюжет писателю.

Стремясь к максимальной достоверности в изображении сцены суда, Л. Н. Толстой не раз обращался к Н. В. Давыдову за советами по юридическим вопросам и даже за содействием в работе непосредственно над текстом «Воскресения». Вот как вспоминал об этом судебный деятель: «Описывая суд над Масловой, Л. Н. просил, пересылая мне корректурные гранки… исправлять допущенные им в описании судебного процесса ошибки. Мне пришлось, тоже по просьбе Л. Н., написать имеющийся в романе отрывок кассационной жалобы, вопросы, резолюции и т. п.».

А вот еще пример, раскрывающий особенности творческой лаборатории, методов работы великого реалиста. В 1899 году Толстой специально знакомится и подолгу беседует с надзирателем Бутырской тюрьмы И. М. Виноградовым. Как вспоминал И. М. Виноградов, Лев Николаевич «старался уяснить все подробности об отправке ссыльных из Москвы, остановок на этапах и ночлегах, питании в пути, о конвойной команде и отношении ее к арестантам, особенно об отношениях к женщинам, не терпят ли они каких оскорблений от команды». Не ограничиваясь беседами с тюремным работником, Толстой просит его внимательно прочитать соответствующие корректурные места «Воскресения» и вносит в текст исправления, устраняя даже малейшие неточности в описании форменной одежды надзирателей, порядка содержания арестованных, подробностей тюремного быта и т. д.

Особенно интересовал Толстого вопрос о том, имеют ли возможность политические арестованные общаться в тюрьме с уголовными, не видятся ли они хотя бы при свиданиях. Получив отрицательный ответ Виноградова, Толстой заметил: «Мне очень хотелось бы написать в романе сцену, где Маслова, находясь в тюрьме, могла бы завести знакомство с политическими арестантами. Теперь же мне придется изменить план романа и знакомство Масловой с политическими перенести на путь их в Сибирь». И действительно в соответствии с этим, строго следуя фактам, писатель основательно перерабатывает уже осуществленный замысел четвертой редакции романа - переносит знакомство Масловой с политическими ко времени ее следования в Сибирь. «Я переделал все эти главы, потому что не могу писать, не имея под собой почвы» - так объяснял сам Толстой эту далеко не безболезненную операцию.

* * *

Л. Н. Толстой, непревзойденный мастер художественного слова, блестящий публицист, оставил нам страстную критику судебной жизни, всех правовых порядков царской России на протяжении бурных десятилетий ее истории. Однако его позитивная программа в этой области не устраивает нас. Ее, в сущности-то, и не было - было только отрицание права вообще, суда и наказания вообще с иллюзиями относительно нравственного самоусовершенствования и непротивления злу. Но значит ли это, что интересующие нас страницы творчества великого писателя и гуманиста привлекают лишь силой художественных обобщений, чудесной наглядностью образов да плюс удовлетворяют извечный для читающих людей историко-познавательный интерес? Нет, не только в этом сила Толстого, современное звучание его воистину бессмертных творений. Толстой по-прежнему учит нас, помогает нам, участвует в наших повседневных делах и заботах. До недавнего времени у нас издавались юридические законы, которые не вполне соответствовали нашим собственным нравственным принципам, а порой и резко расходились с ними. А случаи, когда самый хороший, самый справедливый и гуманный «закон положительный», по существу, сводится на нет многочисленными безнравственными инструкциями, еще встречаются в нашей жизни. И, конечно, суждения Толстого на сей счет не лежат мертвым грузом, вместе со многими другими нравственными истинами (сформулированными, конечно, не только Л. Н. Толстым) они служат нам определенным ориентиром в законотворчестве, в проведении правовой реформы.

Или, скажем, явно не потеряли своего сугубо практического значения многие мысли и предложения Толстого по проблеме борьбы с пьянством. В наше время особую ценность имеют суждения великого писателя и мыслителя об исторических, глубинных корнях этого социального недуга, до сих пор отравляющего нам жизнь.

А разве, размышляя о недостаточной эффективности уголовного наказания, об истоках судебных ошибок, о проблемах профессиональной этики юристов, о явлениях так называемой профессиональной деформации в их среде, не будет полезным сейчас обратиться к юридическим «страницам» творчества Л. Н. Толстого?

Даже сам Толстой не смог бы научить кого-то из нас тому, как написать новую «Войну и мир» или «Воскресение». Но современному литератору, журналисту, пишущему на правовые темы, можно и нужно многому научиться в творческой «лаборатории» Толстого, с тем чтобы воспринять его архиуважительное отношение к фактам, к сложной мозаике, именуемой правдой жизни, взять на вооружение все то, что, складываясь из мириады «мелочей», составляет «технологию» нелегкого писательского труда, исполняемого предельно честно и движимого высокими нравственными целями.

Перечень подобных «параллелей» можно было бы продолжить. Но и сказанного, думается, достаточно для того, чтобы заключить наш очерк словами: Л. Н. Толстой всегда и во всем с нами. Особенно в том, что касается утверждения добра и борьбы со злом.

Анатолий Иванович АЛЕКСЕЕВ

После окончания юридического факультета Ленинградского университета - оперативный работник милиции, старший следователь прокуратуры Псковской области. С 1970 года занимается научно-педагогической деятельностью. Доктор юридических наук, профессор. В настоящее время возглавляет кафедру криминологии и организации профилактики преступлений Академии МВД СССР. Опубликовал более 100 научных работ по проблемам раскрытия и предупреждения преступлений. Является также автором книг, рассчитанных на широкий круг читателей. Среди них: «Ошибка старого адвоката» (из записок юриста), изданная в Ленинграде в 1974 году, а также книга очерков о А. Н. Радищеве, А. С. Грибоедове, А. С. Пушкине, П. И. Чайковском, Л. В. Собинове, Н. К. Рерихе и других выдающихся деятелях русской культуры - юристах по образованию, удостоенная диплома Всесоюзного общества «Знание».

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

22.11.2022

Content

Анатолий Иванович Алексеев
Искание правды

Искание правды (Право в жизни и творчестве Л. Н. Толстого)