Александр Сосновский

«ГESS». Тайный план Черчилля

Часть средств от продажи книги будет перечислена в библиотечные фонды территорий, пострадавших от военных действий.

© ООО Издательство «Питер», 2022

© Александр Сосновский, 2022

© Серия «ПИТЕР ПОКЕТ», 2022

Отзывы о книге

В году 1993-м в городе Париже — тогда можно было еще туда ездить — я встретился с Николасом Комаровым. Это был уже очень взрослый человек, который рассказал мне удивительные истории, изменившие мое представление о времени и о его плотности. Он рассказывал, что его матушка, которая выросла в Париже, еще маленькой девочкой гуляя по Елисейским полям со своей матушкой, каждый день встречала одного и того же очень благовидного, можно даже сказать красивого, благородного человека. Этот уважаемый господин здоровался с семьей Николаса, а бабушка и мама никогда ему не отвечали. И когда мальчик спросил: «А почему мы никогда не отвечаем этому приятному месье?», ответ был таков: «Это Дантес».

Таким образом, совершенно неожиданно, в 1993-м году через несколько рукопожатий я оказался близок к Пушкину.

Я не знаю, хотел бы я так же, как мой друг, замечательный, глубокий профессионал Александр Сосновский, оказаться настолько близко к Гессу, к нацистским преступникам. Потому что все-таки Пушкин и Дантес — это история, трагическая для русской литературы, но Дантес не стал абсолютным мировым злом. А вот все окружение Гитлера, конечно, стало.

Александр находит невероятные повороты в истории Гесса, с которым он оказался знаком через одно рукопожатие — рукопожатие с его сыном. И раскрывает такие впечатляющие подробности этой тщательно скрываемой страницы мировой истории, что вам будет очень тяжело оторваться от этой захватывающей книги.

В. Р. Соловьев журналист, ведущий т/к «Россия 1», канала «Соловьев Live»

* * *

После окончания Второй мировой войны прошло больше 75 лет, но эта тема продолжает оставаться крайне актуальной. Несмотря на то что о войне написано огромное количество книг и исследований, еще остаются страницы ее истории, которые так и не получили окончательной оценки.

Различные архивы продолжают хранить документы под грифом особой секретности, и многие факты и события все еще не раскрыты.

Один из таких вопросов — возможное тайное соглашение Гитлера с Великобританией в 1941 году о прекращении налетов на Великобританию в обмен на отказ Черчилля от открытия второго фронта. В этом случае Англия могла бы сохранить колонии и влияние на Западную Европу, а Германия имела бы возможность за несколько месяцев уничтожить СССР и получить его территорию и ресурсы.

Эта история полна тайн. Ее основной участник Рудольф Гесс, рейсхминистр и партийный заместитель фюрера, совершил тайный полет в Англию, чтобы встретиться там с Черчиллем и по возможности договориться и устроить встречу британского премьера и рейхсканцлера.

Официально считается, что полет Гесса был неудачным: самолет сбит, никакой встречи не было и Гесс был отправлен в тюрьму. После Нюрнбергского процесса он находился в заключении в тюрьме Шпандау в Берлине. Неоднократные попытки добиться его освобождения грозили серьезными разоблачениями, поэтому сообщение о самоубийстве Гесса в 1987 году оставило много пока не решенных вопросов.

Свою версию этих событий предлагает известный журналист и публицист Александр Сосновский в книге «ГЕSS. Тайный план Черчилля».

Книга на основе многолетних изысканий и рассказов свидетелей событий 1987 года, с которыми Сосновский встречался в Германии в 1998 году, написана ярко и увлекательно. Интригующая художественная форма повествования с большим мастерством совмещена с четким анализом политической ситуации как во время Второй мировой войны, так и в современной геополитике.

Восстановление документальной правды — одно из главных достоинств этой книги, и я считаю, что она, несомненно, будет интересна широкому кругу читателей.

К. Г. Шахназаров, генеральный директор киноконцерна «Мосфильм», кинорежиссер, народный артист России

Глава 1

17 августа 1987 года. Берлин

Телетайп: «Сегодня в тюрьме Шпандау покончил жизнь самоубийством заместитель Гитлера, глава НСДАП Рудольф Гесс; 93-летний нацист повесился на шнуре от электролампы».

Абдулла быстро перебирал в руках желтые четки. У высокого забора, за которым виднелось красное кирпичное строение, был всего один вход, больше похожий на амбразуру гигантского дота. Через каждые пятьдесят метров в ограду была встроена вышка охраны, на которой стояли солдаты, вооруженные автоматами. По два охранника — по одному на каждую сторону. Они разместились на вышке спина к спине, внимательно осматривая территорию.

Массивное здание из красного кирпича, обнесенное высокой оградой с двумя рядами колючей проволоки на самом верху, после Нюрнбергского трибунала было перестроено под особые нужды. По решению трибунала оно стало местом заключения для осужденных нацистских преступников — Бальдура фон Шираха, адмирала Деница и других. Седьмым в списке заключенных был Рудольф Гесс — заместитель Гитлера по НСДАП, приговоренный к пожизненному заключению. Именно с ним долгие годы работал Абдулла, тунисец, уже много лет проживающий в послевоенной Германии.

Абдулла был личным санитаром Рудольфа Гесса и знал медицинскую карту своего пациента наизусть. Фактически он превратился в доверенное лицо престарелого нациста.

Абдулла простоял уже несколько минут, а дверь все не открывалась. Такое иногда бывало, когда охранники не спешили бросать свое чаепитие, не обращая внимания на посетителей у входа. Тогда приходилось ждать.

Абдулла несколько раз нажал на кнопку звонка, но никакой реакции не последовало. Он вдавил палец в звонок, уже не отпуская руки. Окошко приоткрылось.

— Что тебе? Иди домой, — процедил вахтер.

— Откройте мне! — Абдулла наклонил лицо к окошку и произнес жестко и раздельно: — Мне нужно к Гессу. Меня вызвали, ему плохо!

— Иди домой, — огрызнулся лениво солдат.

— Быстро открой! Ты не слышал? Меня вызвали к Гессу, ему нужна моя помощь.

— Да иди, иди уже, придурок! — почти весело проорал в ответ вахтер и все-таки открыл входную дверь.

Тяжелая, металлическая, окрашенная в зеленовато-серый цвет дверь со скрипом медленно отъехала в сторону.

Абу сунул в лицо охраннику свой пропуск с жирной красной полосой, на которой хорошо было видно слово ERLAUBT («Разрешено»), и побежал к садовому домику, где обычно сидел днем Гесс.

Гесса приводили сюда сразу после завтрака, около семи утра. Он заходил в домик, санитар или вахтер помогали ему снять серое пальто, которое он носил даже летом. Гесс садился на деревянный стул и начинал рассматривать карту лунного неба, которая была пришпилена на стене напротив стола. В это время он замыкался, не отвечал на вопросы, и охрана, зная это, просто оставляла его одного. Охранники выходили на крыльцо и, если погода позволяла, часами курили там, изредка заглядывая в домик: все ли в порядке у Гесса?

Так проходили годы, и санитар Абдулла давно вжился в этот порядок, находя в нем особую прелесть — спокойное, даже приятное времяпрепровождение. Иногда Гесс рассказывал ему что-то, и Абдулле это было очень интересно. Гесс разговаривал четко, законченными фразами, и не верилось, что ему уже за девяносто лет.

Абдулла распахнул дверь и увидел охранника, склонившегося над телом Гесса. Гесс был одет в длинную шинель, руки раскинуты в стороны, лицо закрыто какой-то тряпкой. Видно было, как охранник делает ему искусственное дыхание. Рубашка у солдата распахнулась, лицо заливал пот. Абдулла толкнул его рукой:

— Уходи, пусти меня!

Охранник вскрикнул, в его голосе прозвучали истерические нотки:

— Свинья мертва!

Санитар оттолкнул его от тела Гесса.

— Звони директору, срочно! — зашипел он в лицо охраннику.

Солдат выбежал, а Абдулла начал умело делать Гессу непрямой массаж сердца. Никаких признаков жизни заключенный не подавал. Абу приложил обе руки к шее Гесса, прощупывая пульс.

— Все. Бесполезно. Он свое отсидел — Гесс мертв, — произнес он через несколько минут ровным голосом и присел на табуретку. Повернул голову в сторону тела. На лице Абдуллы не было видно признаков жалости, только заострившиеся скулы выдавали напряжение. Он достал из санитарной сумки небольшой блокнот, карандаш и присел к столу. Начал что-то чертить в блокноте, затем остановился и снова посмотрел в сторону тела Гесса. Губы Абдуллы зашевелились, он что-то очень тихо произнес. Можно было разобрать гортанную арабскую речь и последние слова поминальной молитвы, сказанные им отчетливо и громко: «Уа-нах-ну бильассар».

Затем он аккуратно сложил блокнот и спрятал его в нагрудный карман.

Глава 2

Ноябрь 1991 года. Генконсульство СССР в Берлине

В консульстве, монументальный комплекс зданий которого одной стороной выходит на Унтер-ден-Линден, почти упираясь в Бранденбургские ворота, давали прием по случаю празднования Седьмого ноября.

Роман подошел к проходной, достал паспорт и распечатанное приглашение на прием, подал все одной рукой человеку, стоящему у входа. Проверка длилась несколько секунд. Роман зашел в здание консульства и поднялся по лестнице в актовый зал, где уже были накрыты столы с напитками и едой. Взял рюмку с водкой, не спеша рассматривая гостей и красивое помещение.

Почти сразу к нему подошел немолодой седой мужчина и, подняв свой бокал, молча пригласил выпить. Роман охотно повернулся к нему, поднял в ответ свою рюмку с водкой и сказал по-немецки с сильным русским акцентом, выделяя звук «р»:

— Будем здор-ровы!

Мужчина в ответ негромко засмеялся, сделал несколько глотков из бокала.

— Хелло, меня зовут Берд, Юджин Берд.

— Судя по вашему имени, вы не немец, я прав?

— Да, конечно, я американец. Столько лет в Германии, а мой акцент остается… Но и у вас акцент, вы тоже не немец? Говорите по-русски? Я слышал, как вы разговаривали, поэтому подумал: кто вы? Посольский? Или гость?

Роман с интересом выслушал скороговорку, кивнул и сделал глоток из своей рюмки.

— Что же заставляет американца жить не в стране бесконечных возможностей, а в сухой, педантичной, неяркой Германии?

— О, это длинная история. Я живу здесь уже лет тридцать. Моя жена немка, а у меня неплохой домик тут, в Берлине. А вот вы? Работаете врачом? У вас столько знакомых.

Роман громко и заразительно засмеялся.

— Почти угадали, но я лечу души. Я журналист. Не могу пожаловаться, но иногда это скучновато. Интересных историй на всех не хватает.

Берд оживился, допил свой бокал с вином и приблизил лицо к Роману.

— Вам повезло, молодой человек. Вы выпили водки с тем, кто может вам такую историю рассказать! Я тот самый…

Берд легко коснулся рукава Романа и потянул его за собой в дальний конец зала, туда, где было не так много людей. Они остановились у столика, от которого как раз отошли несколько человек. Роман с интересом глянул на своего нового собеседника. Берд улыбнулся.

— Я знаю, что вы сейчас думаете. Думаете, расскажу любовную историю престарелого американца, которую продам вам как суперстори?

Роман неловко попытался ответить, но Берд коснулся его плеча рукой с массивным перстнем на мизинце и, не давая Роману говорить, продолжил сам:

— Что вы знаете о Рудольфе Гессе? Наверняка что-то слышали, но, уверен, никаких подробностей не знаете. Да и откуда вам их знать, если эти подробности известны очень немногим.

— Тот самый, который летал к Черчиллю? Говорят, это Гитлер его заставил?

— Да-да, он.

— Так ведь полет закончился ничем, Гесса арестовали?

— И осудили в Нюрнберге… — Роман оживленно оглянулся. — Он сидел в тюрьме до самой своей смерти? Старый нацист. Знаю, я читал как-то его историю. Умер — и слава богу, одним негодяем меньше.

Берд отреагировал моментально:

— Рудольф Гесс сидел в Шпандау. Это тюрьма в Берлине. Однажды охранники нашли его повешенным. История произвела много шума, — Берд помолчал несколько секунд, его старые пальцы неуклюже скомкали салфетку, которую он взял со стола. — Я был директором этой тюрьмы. Он был мне другом. — Берд еще ближе наклонился к Роману. — И я знаю, как он умер, это было не самоубийство — Гесса убили.

Роман не перебивал, но на его лице проскользнула скептическая, даже несколько брезгливая гримаса.

— Отличная история. Но для желтой прессы. Не хочу обидеть, но обычно все такие истории придуманы, — Роман сделал глоток из стакана с водой, стоявшего на столе.

Берд молчал. На слова и мимику Романа не реагировал. Салфетка в его руках превратилась в скатанный белый шарик. Молниеносным движением, удивительным для его неуклюжих пальцев, бросил бумажный шарик в пустой бокал на другом конце стола. Удовлетворенно кивнул, убедившись, что попадание было точным.

— Я был директором. Вы это понимаете? Все, кто там работал, имели отношение к разведке… Я работал в разведке, но был директором тюрьмы… Колонель… Полковник ЦРУ.

Роман оживился, и Берд продолжил:

— Я имею привычку наводить справки. И хотя я на пенсии, но кое-что могу. И про вас, уж извините, тоже навел справки. Вы опытный журналист, у вас связи, вы русский. Это важно.

— Важно, что я русский?

— Я пришел сюда, чтобы увидеть вас. Достаточно?

— Но я не русский в прямом значении. Во-вторых, извините, вообще не понимаю. О чем вы? Вербовать будете? — Роман вновь засмеялся.

Берд, не ответив на выпад Романа, полез во внутренний карман пиджака и достал визитную карточку.

— Здесь мой адрес и номер телефона. Я стар, по вечерам никуда не хожу, сижу дома. Если решите проведать меня, можете это сделать в любой день недели. Лучше, если это будет вечер. Тогда вы убедитесь, что я не рассказываю сказки, и, возможно, найдете для себя тему на ближайшие лет двадцать.

Берд слегка поклонился, повернулся и пошел к выходу. Роман крутил в руках визитную карточку, на ней было всего несколько слов — Юджин Берд и номер телефона. В самом низу — дописанные старческим почерком улица и номер дома.

Глава 3

25 апреля 1941 года. Гитлер разрешает операцию «ГЕСС»

Личный кабинет Гитлера — это небольших размеров комната, рядом с официальным залом, где Гитлер занимался обычной работой — вел совещания, смотрел бумаги. В личном кабинете не было явных атрибутов власти, кроме флага со свастикой, растянутого почти под самым потолком. Плотно зашторенные окна, серо-зеленые обои на стенах. Письменный стол из темного дерева и два деревянных кресла перед ним. На стене — большая карта мира, на которой флажками отмечены какие-то, только Гитлеру понятные, географические пункты. Сбоку, между столом и окном, маленький секретер, на котором расположился телефон. По нему можно было связаться только с личным секретарем Гитлера, Шмидтом. На полу, свернувшись, лежала овчарка Блонди и изредка смотрела прямым взглядом на своего хозяина. Впрочем, сам Гитлер внимания на своего пса не обращал.

В дальнем углу молчали напольные часы в черном инкрустированном дереве. На верхних углах часового шкафа искусно вырезаны орлы, держащие в когтях некое подобие земного шара. Но маятник не двигался, часы стояли — Гитлер не выносил их боя. Это вызывало у него вспышку ярости, которая заканчивалась истеричным требованием остановить маятник. Секретарь всегда останавливал маятник перед приходом фюрера и запускал его, когда Гитлер покидал кабинет.

Гитлер был сегодня одет в зеленый френч с застегнутым воротником. Он сидел за столом, спрятав руки в широкие рукава кителя, и смотрел на карту.

Раздался сигнал громкой связи, Гитлер подвинул кресло-стул к пульту, включил приемник.

— Это Гесс. Мне нужно к тебе. Только мы… Это очень важно.

Гитлер молча слушал, слегка кивая головой.

— Ты всегда можешь ко мне. Опять план?

— Да. Опять. От моих людей в Англии.

Гитлер взял в левую руку карандаш с красным ободком на конце.

— Надоело мне это. Молотов подписал, а Сталин воевать не будет.

— Мой фюрер, у меня другие…

— Молчи, — перебил Гесса Гитлер, — только второй фронт. Только второй фронт! Слышишь? Меня волнует второй фронт!

Гитлер отключил Гесса от связи, встал и медленно пошел по кабинету, ненадолго остановился у карты и опять заходил по комнате, вернулся к столу и сел. Спрятал руки в рукава, откинулся на спинку и полузакрыл глаза. Через мгновение он наклонился к столу и нажал кнопку громкой связи.

— Эль Бабира, — бросил он коротко.

— Яволь, майн фюрер! — послышался четкий ответ секретаря, и через несколько мгновений Гитлера соединили с Эль Бабирой.

Эль Бабира — один из немногих советников в окружении Гитлера. Он египтянин. Астролог и ясновидящий, которого Гесс много лет тому назад представил Гитлеру. Фюрер слушал его предсказания, спрашивал совета.

Гитлер, вяло:

— Ты можешь что-то сказать на сегодня?

Эль Бабира:

— Мой фюрер, ты на подъеме, не бойся брата твоего.

— Брата? Какого брата?

— Не каждый брат тот, кто в твоем доме, — послышался вкрадчивый голос египтянина.

В комнату зашел Шмидт, адъютант. Блонди подняла голову, встала и медленно пошла в его сторону.

Шмидт:

— Рейхсминистр Гесс.

Гитлер, не отвечая Эль Бабире, нажал на кнопку, прерывая разговор.

Гесс зашел, сутулясь и пытаясь при этом сохранить военную выправку. Задрал вверх подбородок.

Гитлер, не поднимаясь с кресла:

— Мы выпьем чай.

Гесс, не доходя до стола:

— Адольф, я думаю, что другого выхода у нас нет. Война на два фронта может погубить рейх. Надо договориться с Лондоном. Я лечу туда, меня ждут.

Гитлер, не меняя выражения лица, взял в руки тот самый, с красным ободком, карандаш, скрывая дрожание пальцев.

Гесс:

— Русские никогда не нарушат первыми наш пакт, но Англия в тылу? Чересчур большая опасность. Я уверен, что Черчилль согласится с нашим планом. Тогда второго фронта не будет.

Гитлер, слегка раздраженно:

— Это я уже слышал. Пока это все разговоры. Моим расчетам надо верить, моим, а не твоей информации.

Он положил карандаш на место, встал из-за стола и медленно прошел в другой конец кабинета.

Кабинет Гитлера был совсем не такой большой, как можно было ожидать. В этом кабинете фюрер принимал самых близких, в том числе Гесса и Гиммлера. Для разговоров один на один Гитлер выбирал всегда «кабинет мысли», как он называл эту комнату.

— Все последние дни мне просто ничего другого не говорят. Такое впечатление, что вы все пользуетесь одним и тем же источником.

Гесс:

— Я не знаю, что ты получил, но за свою информацию я ручаюсь.

Гесс был одним из немногих, кто мог обращаться к Гитлеру на «ты».

Гитлер:

— У меня был Риббентроп. Он сказал, что пытается установить через своих людей в Египте контакты с английским руководством.

Гитлер повысил тон:

— Особых надежд на Риббентропа я не питаю. То же самое говорил мне Гиммлер. Он что, любит Черчилля, скажи-ка мне, Гесс?

Гитлер не верил никому. Но Гессу он верил — они были друзьями со времен путча в Мюнхене.

— Ладно. Сумасшедшая затея, но попробуй. Только ни слова Гиммлеру. Мне надо точно знать, с кем и о чем ты будешь говорить. Но спеши, спеши — времени нет. Мы должны получить согласие Черчилля не воевать против нас. А мы перестанем их бомбить. Хороший план! Хороший. А ты молодец, Руди! Как думаешь, они готовы на такое?

Гесс кивнул.

— Меня уже ждет Гамильтон. Сейчас доработаем план, и я лечу в Англию. Черчилль согласится. Некуда ему деваться. И главное, он жаден. Пойдет с нами — получит жирный кусок. Не пойдет — превратим Лондон в пепелище.

Гитлер медленно шел к креслу, уже не обращая внимания на Гесса. Гесс молча вскинул руку и вышел.

Через небольшую щель между тяжелой шторой и окном пробился лучик, упал на массивный дубовый глобус. Гитлер заметил это и начал рассматривать место, которое освещал луч. Затем сильно дернул штору, и лучик света исчез.

Глава 4

Берлин. Ноты Вагнера

Гесс ехал в своем черном, блестящем лаком «Хорьхе» по улицам Берлина.

Он только что вышел от фюрера, недоверчивые слова Гитлера глубоко уязвили его. Гесс вдруг вспомнил, как в 1923-м, однажды утром, в тюрьме, где они сидели после путча, он чуть было не разругался с будущим вождем рейха. Гесс поднял воротник толстой шинели, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза…

…Ландсберг. Тюрьма, в которой Гитлер, Гесс и несколько их друзей отбывали наказание за путч в Мюнхене. Начальство относилось к ним благосклонно, они могли впятером находиться в одной большой комнате, которая мало напоминала тюремную камеру. Это было помещение семь на восемь метров, с двумя большими окнами в массивных рамах, но даже без решеток, обычных в тюрьмах того времени. Он был молод, ему не исполнилось и тридцати, он был полон сил и надежд и с обожанием смотрел на своего старшего камрада — Гитлера. Будущий фюрер был ненамного старше, за спиной обоих — война и неудавшийся путч.

— Руди! — закричал почти весело Гитлер. — Чай пить будем сегодня?

Путчисты проводили время неплохо. По утрам могли долго пить чай, который сами себе заваривали. Это была обязанность Гесса. Он сам составлял какие-то смеси, колдовал над бумажкой, на которой кучками раскладывал разноцветные чайные листочки. Потом измельчал их тупым столовым ножом, который им благосклонно оставило тюремное начальство. Приносил из караульной полный котелок кипятка, заливал им приготовленную смесь. Не обращая внимания на остальных, считал громко до ста двадцати. Он говорил, что его чай заваривается ровно две минуты и ни секундой больше.

В этот день они сидели за чаем особенно долго.

Гитлер отставил кружку.

— Гесс, у нас проблема, — когда Гитлер злился, он всегда переходил на фамилии. И в этот раз он сказал не «Руди», а «Гесс». — У нас проблема, — повторил он, — надо писать дальше, а у тебя, я вижу, больше нет бумаги.

Уже несколько недель после чаепития Гитлер и Гесс уходили к столу, который стоял у окна. Гитлер садился на стул — деревянный, с металлическими вставками, похожий на пилотское кресло в старых германских самолетах, сделанных из фанеры.

— Есть, — Гесс поднял несколько листков бумаги, лежащих рядом с машинкой на столе.

Он зажал бумагу в кулаке и помахал им прямо у лица Гитлера. Руки у Гесса были крупные, кулак казался просто гигантским, на пальцах была хорошо видна рыжая поросль, которая начиналась у рукава френча и покрывала почти всю кисть до пальцев.

Гитлера почему-то вывело из себя это движение кулаком, и он закричал:

— Не маши мне перед лицом! Не маши! — Голос его сорвался на фальцет, как это было всегда, когда он сам доводил себя до состояния высшего возбуждения.

Гитлер вскочил и почти побежал в сторону двери, делая широкие шаги и втянув голову в плечи.

— Руди, я говорю, что нет бумаги, нет! Жалкие два листа. Ты споришь со мной всегда, когда нужно делать!

— Я делаю, — обиженно заметил Гесс и бросил смятую бумагу на стол.

Он хорошо знал своего камрада, привык к частому крику, знал, что приступы ярости быстро проходят, но всегда обижался. Он был уверен, что, кроме него, нет у Гитлера близких друзей, которые преданы ему так, как он, Гесс. Поэтому крики фюрера заставляли его замыкаться в себе, отстраненно глядя на возбужденного геноссе.

…Гесс накинул на себя верблюжье покрывало, которое всегда лежало в машине, подтянул его почти к подбородку. По стеклам «Хорьха» стекали редкие капли весеннего и еще прохладного дождя, оставляя за собой мягкие полоски, которые через мгновение исчезали. «Погода как тогда, в двадцать третьем», — вдруг подумал он и опять задремал…

— Что ты опять ругаешься? — глухо спросил Гесс, отвернувшись от своего камрада. — Принесут нам бумагу, не надо так кричать.

Гитлер внезапно остановился, повернулся к столу, его лицо раскраснелось. Он сильно оперся двумя руками в стол, почти сбросив машинку на пол, и опять закричал:

— Почему я не знаю об этом ничего? Ты хочешь быть моим заместителем, а что ты для этого делаешь? Мне надо срочно записать важные мысли, а у тебя три листочка? Шлюсс, шлюсс[1], я больше не буду ничего делать!

Гитлер сел на стул, откинулся на спинку, сложил руки на груди и уставился в окно.

Гесс действительно хотел стать правой рукой Гитлера, но эти вспышки гнева угнетали его, он не любил ссор и считал, что друзья не могут кричать друг на друга.

— Вагнеры принесут старые ноты, — сказал он примирительно, — я не хотел заранее тебе говорить. Завтра они будут у нас.

Гитлер удивленно посмотрел на Гесса.

— Мы напишем книгу на нотной бумаге Вагнера?

— Какая разница на чем?

— Ты не понимаешь! — Гитлер вскочил и оживленно опять забегал по камере. — Моя книга будет написана на нотах великого Вагнера! Гесс, ты не понимаешь всего символизма! Вагнер! «Нибелунги»! И моя книга!

Взгляд Гитлера сверлил Гесса, но теперь радостно-возбужденно, и Гесс понял, что буря прошла…

— Да, «Нибелунги», мой фюрер…

— Простите, что, рейхсминистр? — повернулся к нему шофер.

Гесс не заметил, что в полудреме, вспоминая те дни в Ландсберге, он произнес последнюю фразу вслух.

— Ничего. Смотрите вперед. — Гесс улыбнулся, похлопал водителя по плечу и опять откинулся на сиденье.

Глава 5

Берлин, 1991 год. Признание полковника Берда

Уютный, зеленый, обеспеченный и очень престижный район города — Целендорф. Невысокие коттеджи на несколько семей, добротные дома, шикарные виллы на каждом углу.

Роман направлялся на встречу с американцем. Было прохладно, и он укутался шарфом.

Вот и нужный номер. Дом американца был небольшой — типичный для этого района Берлина коттедж. Никакой роскоши — постройка из красного кирпича с высокой крышей. Маленький балкончик на втором этаже, дворик, в котором были видны несколько зачехленных стульев, поставленных один на другой. Вдоль забора — аккуратно и невысоко подстриженные кусты.

Роман подошел и нажал кнопку звонка. Внутри дом был еще меньше, чем казался снаружи. Одна комната — это зал, рядом открытая по-американски кухня и лестница на второй этаж.

Берд встретил Романа у самой входной двери. Он был одет в немного помятый, но строгий серый костюм со старомодными отглаженными боковинами на воротнике пиджака.

— Проходите, проходите, Роман.

Роман прошел в комнату, осмотрелся по сторонам. Мягкая мебель, покрытая старенькими, но, по всей вероятности, дорогими коврами. Несколько дубовых стульев придвинуты к стене. В углу комнаты целое собрание комнатных растений — фикусы, лилии и еще какие-то цветы в горшках. На стенах висит множество различных фотографий — часть очень старых, что видно по их желтому цвету, часть новых, в стеклянных рамках.

Роман заметил картину, которая висела на самом видном месте в комнате, и подошел к ней.

Берд:

— Вы увидели?

Роман приблизился к картине и увидел, что это рисунок, сделанный карандашом на листе бумаги чуть больше стандартного. На рисунке была изображена голова пилота, одетого в старый шлем с мотоциклетными очками сверху. Роман не ответил, но внимательно всмотрелся в рисунок.

— Правильно. Вы правильно смотрите — это портрет молодого Рудольфа Гесса. Этот рисунок был сделан в далекие тридцатые годы одним из друзей Гесса. Когда я заканчивал службу в тюрьме, Гесс попросил своих родных отдать мне этот рисунок в знак нашей дружбы.

Роман кивнул.

— А как получилось, что вы дружили? Он был заключенным — вы директором тюрьмы. Он нацист — вы американец. Как такое могло произойти?

Берд засмеялся так, как смеются люди пожилые, — коротко и хрипловато, похоже на кашель.

— В тюрьме происходят и не такие вещи. Хотя когда-нибудь я расскажу вам. Вы пришли ко мне, значит, и я буду откровенен, но все-таки позвольте вначале спросить вас.

Роман согласно кивнул. Он понял, что рассчитывать на откровенность старого директора тюрьмы можно только в случае взаимного доверия. Такое доверие образуется, когда собеседники хорошо знают и понимают друг друга. Он почтительно наклонился к американцу.

— Что вы хотите услышать? Вы сами сказали мне, что навели все необходимые справки. Правда, вы назвали меня русским, я не русский — это вы должны понимать. Я — еврей.

— Да, я это знаю. Собственно говоря, в этом секрета нет. Однако как вы попали в Германию?

— Я боюсь, что это может занять много времени… Но ладно, я у вас дома, вы меня ждали, расскажу… Я приехал в Германию за несколько месяцев до того, как она объединилась. У меня было приглашение на работу в одном институте ГДР. Меня интересовал вопрос нацизма, я имею в виду — в довоенной Германии. Я собирался работать над своей диссертацией по теме нацизма и холокоста. Как вы уже знаете, я из еврейской семьи.

— И вас не испугало, что приедете в страну, которая сожгла миллионы ваших единоверцев?

— Нет. Это было другое время, я очень надеялся на серьезную работу. К сожалению, я попал в момент, когда ГДР уже умирала, и ту работу, на которую рассчитывал, я не получил. Институт не смог дать мне рабочего места. В итоге я остался без работы и не знал, куда мне деваться. Если вы помните, в этот момент Советский Союз тоже переживал не лучшие свои дни. Дома я все закрыл, квартиру отдал, уволился. Что делать, не знал.

— И вы попросили политическое убежище?

— Зачем? Я же вам сказал, что я из еврейской семьи. В это время Германия как раз приняла решение давать вид на жительство евреям из Советского Союза. Я пошел на Александерплац в Берлине, знаете, там есть такое управление полиции? Во времена рейха там находилось одно из управлений гестапо. Я пришел туда, заявил, что я еврей, и попросил дать мне разрешение остаться в Берлине.

Берд удивленно покачал головой.

— Еврей пришел в здание, где находилась гестапо, и попросил оставить его жить в Германии? Судя по всему, вы ненормальный или не понимали, куда пришли.

— Зачем так сразу рубить? Это отдельная, очень интересная и, честно говоря, тяжелая история, тяжелый кусок моей жизни. Мне повезло, что я знал немецкий язык. На работу удалось быстро устроиться. Я служил переводчиком в одном из социальных управлений Берлина, помогал беженцам. Потом случай привел меня в одну из газет — я написал статью, которая была принята. Дальше все пошло как по маслу — меня стали искать, давать поручения, просили написать статьи. Вот и все. Если вам интересна эта история еврейской семьи, которая обосновалась в Германии, то давайте встретимся отдельно. Расскажу. Но сейчас меня все-таки интересует то, о чем вы мне рассказали, — Рудольф Гесс.

Берд внимательно слушал, но вопросов не задавал. Затем взял бутылку виски, предложил выпить немного.

— История Гесса… Она полна тайн… Сорок первый, война между Великобританией и Германией идет давно. Но Гитлер подумывает о тайном соглашении с Великобританией. Он хотел договориться с Лондоном о прекращении налетов на Великобританию в обмен на отказ Черчилля от открытия второго фронта.

— Не может быть! Никогда не поверю, что Черчилль о чем-то договорился с Гитлером.

— Тем не менее так оно и было. Такой план Гитлера существовал, Гесс фактически был его автором. Точнее, Рудольф Гесс был соавтором этого плана. Я имею в виду, что главный автор — Гитлер. Гесс решил полететь в Англию, встретиться там с Черчиллем и обо всем договориться лично. Он надеялся устроить встречу британского премьера и рейхсканцлера.

Роман не хотел прерывать Берда и продолжил внимательно слушать, скрывая скептическую полуулыбку.

— Вы знаете, конечно, что полет был неудачным — Гесс был сбит над Шотландией, выпрыгнул с парашютом, повредил себе ногу, был взят в плен. О чем он говорил с Черчиллем, нужно будет узнать вам.

— Мне? А мне это зачем?

— Сейчас, сейчас. Все самое интересное только сейчас. В сорок шестом году британцы перевезли его в Нюрнберг, где Гесс был осужден трибуналом как нацистский преступник. Помните, он притворялся во время суда, что не в уме? История известная. Он красиво симулировал помешательство, забывал имена своих друзей, разыгрывал припадки. Ему это не помогло, разгадали. Кстати, Геринг и другие, с кем он сидел рядом, смеялись над Гессом открыто. Они считали его предателем — эта версия его полета все еще была актуальна. Но он получил пожизненное и сидел в Шпандау. В той самой тюрьме, где я много лет был директором.

Берд остановил свой рассказ. Было видно, что ему тяжело говорить, он задыхался при разговоре. Он пересел в мягкое кресло. Наступила пауза. Роман терпеливо ждал. Наконец Берд продолжил:

— Много раз Гесса пытались освободить. Его семья, различные организации обращались в СССР с просьбой дать согласие на освобождение престарелого преступника по гуманитарным соображениям. Но СССР был категорически против. Так было до тех пор, пока к власти не пришел Михаил Горбачев. Однажды, а это было весной восемьдесят седьмого года, Горбачев неожиданно заявил, что не будет возражать против освобождения Гесса.

Роман оживился:

— Я что-то подобное помню. По-моему, об этом писала и советская пресса, да и зарубежная.

— Вы будете удивлены, но меньше всего обрадовался словам Горбачева старый Гесс. Он рассказал сыну, что, как только он откроет свою тайну, Лондону придется признаться в своей незавидной роли во Второй мировой войне. Гесс был уверен, что британцы скорее убьют его в тюрьме, чем дадут возможность выйти на свободу.

Роман прервал Берда:

— Знаете, не верю я как-то. Не привык воспринимать на веру. Похоже на дешевый боевик. Почему все-таки вы обратились ко мне, что вы хотите взамен? Я не понимаю, чем могу помочь и вообще что вы от меня хотите? История давно закрыта, Гесс повесился.

— Нет. Не так. Я докажу, что Гесс был убит. Все эти годы я пытался доказать, что его убили. Мы с ним почти дружили, как бы странно вам это ни показалось. Я не верил в его самоубийство и сразу стал рассказывать о несостыковках, о подложных фактах. Я уверен, что его убили.

Берд сделал паузу, Роман терпеливо ждал продолжения рассказа.

— Мне не верили, меня отталкивали, более того, мне угрожали. Лондон давно внес меня в список своих врагов. Как же, я доказываю, что Лондон играл на стороне Гитлера! Я могу разрушить имидж великой империи! Мне мешали как могли. Ни архивов, ни свидетелей — мне закрыли все пути. Из меня сделали старого выдумщика, сочинившего историю, которой никогда не было. Молодой человек, я в течение более чем десяти лет находился рядом с Гессом, думаете, это ничего не значит? Но мне нужна помощь. Все мои знания ничто, пока не будет открыт архив с записями переговоров Гесса и Черчилля. Мне нужен кто-то, кому я могу довериться и кто не испугается. Я выбрал вас.

— Почему вы решили, что я могу? Может, я испугаюсь? Да просто не захочу.

— Вы очень подходящий кандидат на эту роль. Вы еврей, и это ваше кровное дело, а не мое — найти разгадку смерти одного из авторов холокоста. Им будет очень тяжело помешать вам.

— Им? Это кому?

— А вы как думаете? Не будьте наивным.

— Нацистам, что ли?

— Может, я и вправду ошибся, выбрав вас? Нет, юноша, не нацистам. Британцам, мой друг, саксам!

— Да-а-а? Они будут мешать?

— Будут. Но не смогут. Помешать еврейскому журналисту расследовать холокост? Не-е-т, на это даже они не способны. Вернее, не смогут. Мне помешать они могут легко. Да они это и делали все годы. Вам — нет.

— Но вы могли бы выбрать и другого кандидата. В Берлине несколько тысяч журналистов, а вы находите именно меня?

— Не помню, говорил я вам, что носил погоны? Наверное, понимаете какие? Поверьте, перебрал множество кандидатов, и, если остановился на вас, значит, это правильный выбор.

Берд сделал еще одну паузу и привел дыхание в норму. Видно было, как тяжело ему говорить.

— Вернусь в прошлое. Гесс знал, что его убьют, и мы знали это тоже. Так и случилось.

— Вы хотите сказать, что Гесс считал свою смерть неизбежной?

— Разумеется. Он знал это лучше других. Буквально через несколько месяцев после слов Горбачева Гесс внезапно совершает самоубийство в тюрьме. Но, молодой человек, самоубийство — это официальная версия. Такое заключение сделал врач из британского госпиталя в Берлине, и я уверен, что ему было приказано дать такое заключение. Поэтому я посоветовал сыну Рудольфа Гесса немедленно сделать вторую экспертизу.

— И?

— Сделали. Гесс не самоубийца. Он был убит — задушен. И я знаю, как это доказать. Вам нужно попасть в английские архивы и найти запись переговоров Гесса в Лондоне. Это — ключ к разгадке.

— А корону королевы мне не нужно для вас достать?

Берд сухо кашлянул, посмотрел слезящимися глазами на Романа.

— Нет. Мне достаточно вашей статьи с расшифровкой стенограммы. Это будет ваш звездный час, юноша.

Глава 6

Лондон. Отдел МИ-6

Большая комната, окон нет, только на потолке видны несколько непонятных решеток стального цвета. Дверь в комнату массивная, с фигурной металлической ручкой, на которой можно различить две кнопки. Нажатием кнопок дверь можно закрыть изнутри так, что любая внешняя связь — связь с внешним миром — будет исключена. Это специальное помещение для проведения совещаний, касающихся различных операций прикрытия, проводимых британской разведкой.

В этом помещении нет телефонной связи, стены изолированы специальными платами, которые отражают любые попытки воздействия извне или передачи изнутри любой информации с помощью звуковых волн или любых других средств. Посредине стоит небольшой круглый стол, на котором разложены листки бумаги, карандаши. Стоят несколько бутылок с водой, разовые стаканы. По правилам проведения подобных совещаний из комнаты запрещено выносить что-либо, все заметки, которые делаются во время совещаний, сдаются по его окончании руководителю. Использованные стаканы и бутылки остаются в помещении, которое убирается в отведенное время специальными сотрудниками фирмы. Обслуживающий персонал из фирм сервиса, не относящихся к разведке, не имеет права находиться в этой комнате. По обыкновению, ведет подобное совещание руководитель отдела, который также не пишет никаких протоколов, не отчитывается перед вышестоящими. Это высший уровень секретности, имеющий отношение к заданиям, данным политическим руководством страны.

В комнате сидели трое — руководитель отдела, офицер связи и специалист по внешним операциям, Вилли. Ему около пятидесяти лет, он лысоват и сильно близорук, что можно понять по тяжелым стеклам очков, которые он регулярно протирал клетчатым карманным платком. Одет Вилли в костюм-тройку немного устаревшего покроя. Шерстяной галстук и платок в нагрудном кармане завершали образ клерка. Тот, кто увидел бы его на улице, решил бы, что встретил бухгалтера из близлежащей конторы, который вышел в свой обеденный перерыв выпить маленькую кружечку пива и съесть яичницу с беконом. Между тем речь шла об одном из самых высококвалифицированных специалистов британской разведки, который выполнял особо важные операции за рубежом.

Вилли находился в комнате уже около десяти минут, он сразу понял, что ему предстоит очередная поездка.

— Вилли, — повернул к нему голову начальник отдела, — в этот раз ты поедешь в прошлое. Другими словами, мы даже не знаем толком, что тебе придется делать.

— Раз мы сидим в этой комнате, ждет что-то особое, — сказал, слегка улыбаясь, Вилли.

— Разумеется. В этот раз опять пойдет речь об интересах Великобритании.

— Я понимаю.

— Да нет, мы пока и сами еще не совсем понимаем. Не спеши. Нам поступила информация, что некие люди охотятся за нашими архивами.

— Некие? Так это здесь? В Лондоне?

— Нет, Вилли, не в Лондоне. Тебе придется поехать в Швейцарию. Там в архивах по давнишней договоренности между странами хранятся некоторые важные документы военного времени. Скажу открытым текстом: там стенограммы кое-каких совещаний, которые проводил Черчилль.

— По-моему, все, что говорил Черчилль, мы уже знаем.

— Про Черчилля — да, а вот про Рудольфа Гесса — нет.

— Вот как? Значит, эта история еще актуальна?

— Еще как! Черчилль и Гесс встречались несколько раз в годы войны. Они вели переговоры, а стенограммы этих встреч сохранились. В этих стенограммах есть нечто, что может очень сильно повредить Великобритании. Мы не должны допустить, чтобы кто-то добрался до этих архивов.

— Ты говоришь «кто-то», значит, есть подозрения?

— Мы не знаем пока точно, наша информация ограничена сведениями источника из Берлина. Бывший директор тюрьмы Шпандау, в которой сидел Рудольф Гесс, мог вступить в контакт с русскими.

— Даже так?

— Еще раз — мы этого не знаем. Мы знаем только, что он активно ищет возможности добраться до этих архивов. С этой целью старик ищет для себя подходящих исполнителей. Точнее, мы думаем, что он нашел одного русского, который и поедет в Швейцарию за архивами.

— А что в этом особого? Ну поедет какой-то русский — и хорошо, покопается в бумагах — и ладно. Почему вдруг это интересы Великобритании?

— Вилли, мы считаем, что эту операцию за спиной директора тюрьмы ведут русские, может быть даже, что старик об этом не знает. Его могут вести вслепую. Мы должны опередить их, встретить этого русского в Швейцарии и не дать ему возможности добраться до архивов. Ты можешь себе представить, какой поднимется шум, если русские доберутся до бумаг? Откроют архивы, а там Черчилль договаривается с Рудольфом Гессом об особом плане, который пока никому не известен. А ведь это может стать достоянием мира. А там наш толстяк договаривается с Адольфом о мире, причем тайно от всех. Скандал мирового масштаба. Британию тут же поставят в один ряд с нацистской Германией, и из победителей Гитлера мы станем его пособниками. Конец империи. Катастрофа. Короче — архив не должен попасть в руки русских.

— Все понятно, шеф.

— Ты летишь сегодня вечером, никакой связи по телефону, факсу и прочей электронной фигне. Работаешь в одиночку, у тебя есть все полномочия, да. Помогут наши из швейцарской полиции. Тебя встретит Густав, он не совсем в курсе, о чем идет речь, но поможет. Густав надежен.

— Знаю его хорошо, он ведь идейный?

— Нет. Он наш, и это намного надежней, чем идейный… Шутка… Пусть тебя это не волнует. Билет тебя ждет, вылетай немедленно.

Глава 7

Ставка Сталина. Конец мая 1941 года

У вождя было плохое настроение. Это началось еще с вечера. Заболела голова, пропал аппетит, разнылась старая рана на правой руке. В молодости в одной из драк финский нож проткнул ему руку до кости. Рана долго гноилась, остался некрасивый рубец, и в этом месте рука часто болела, иногда так сильно, что требовались обезболивающие таблетки или даже укол.

Сталин грузно ходил по кабинету, рассматривая невидимые пылинки на шторах и мебели. Он был одет в серый френч со стоячим невысоким воротником, подшитым мягкой белой атласной тканью. Он всегда надевал этот френч, который напоминал ему о первых годах власти после смерти Ленина. Сталин надел такой френч сразу после похорон вождя мировой революции и с тех пор считал эту одежду личным символом власти. Он не был суеверным, но приверженность символам была хорошо известна его окружению. Например, адъютанты никогда не приносили чай с четным количеством ломтиков лимона. Три или пять были нормой. Однажды немолодой майор, который в тот день принес чай, ошибся и ломтиков лимона на блюдце оказалось шесть. Вождь ничего не сказал, только молча глянул в сторону майора. Утром следующего дня майора увезли прямо из Ставки, и он больше никогда там не появлялся. Вот и френчи также играли для Сталина символическую роль.

У него было несколько совершенно одинаковых френчей, которые отличались только высотой стойки-воротника. В холодные осенние и зимние дни он выбирал высокую стойку, в которой ему было теплее и уютнее. Это для своего народа и, конечно, для своего окружения он был строг и ужасен, но для себя лично Сталин легко позволял маленькие приятности. Френч был символом и одной из немногих личных слабостей вождя. Правда, Сталина смущало происхождение этого «пиджака», как он привычно называл френч своим помощникам, готовившим ему гардероб на день. Сталина раздражало то, что это название «пиджака» вообще-то принадлежало британскому фельдмаршалу Джону Френчу, который и придумал этот китель с четырьмя карманами, хлястиком сзади и широкими плечами для погон. Кроме того, Сталину было неприятно, что Черчилль, которого он особенно не любил, тоже охотно носил подобный гардероб.

Однажды, это было в 1925 году, на съезде ВКП(б), Зиновьев, увидев Сталина в новеньком френче с красной оторочкой по верху воротника, насмешливо отдал честь и сказал:

— Да тебе френч идет больше, чем Керенскому.

Сталин сделал вид, что не понял иронии, но в душе у него все закипело. Ведь все хорошо знали, что моду на френчи в Российской империи ввел Александр Федорович Керенский. Сталин не выносил никаких сравнений, а намек на Керенского просто вывел его из себя. Тем более взбесила его ирония Зиновьева, который при случае всегда задевал будущего вождя нации своими шутками и прибаутками. Сталин промолчал, не желая нарваться на новые шутки. Но Зиновьеву не простил…

Сталин оперся двумя руками о стол, наклонил голову и на несколько мгновений замер, так что со стороны могло показаться, что он спит стоя. Нет, он не спал. Он вообще не мог спать последние дни, даже если ложился в кровать в пять утра. Ему докладывали ежедневно все более грозные новости о возможном начале войны с Германией. Конечно, страха у него не было, Сталин был уверен, что за месяц разобьет Гитлера и войдет в Берлин. Его мучила мысль о том, что Гитлер может напасть не один, а в компании других стран. С кем будет Англия? Вот этот вопрос занимал ум вождя.

— Пусть зайдет Тимошенко, — поднял он трубку внутренней связи.

Через минуту высокая дубовая дверь тихо при всей своей массивности отворилась, вошел Поскребышев.

— Товарищ Тимошенко сейчас будет, он как раз в Ставке.

Сталин кивнул и прошел к креслу с высокой спинкой, стоящему вплотную к столу.

Опять появился Поскребышев.

— Товарищ Сталин, маршал Тимошенко.

Тимошенко вошел, слегка сутулясь, держа в руке тонкую папку с несколькими листами бумаги.

— Садись, — сказал тихо Сталин, показав рукой на стул, стоящий напротив его кресла.

Маршал сел, положил папку на колени, открыл.

— Товарищ Сталин, ситуация на сегодня благоприятна для нас…

Сталин сердито махнул рукой.

— Не надо. По-другому…

Тимошенко удивленно посмотрел на вождя. Сталин взял в руки любимый синий карандаш, покрутил его в пальцах.

— Что там у Англии?

— У Англии? Хочу доложить о ситуации на границах. Там, где немцы сейчас копят силы.

— Потом… Что в Англии?

— Товарищ Сталин, оперативные разработки мы ведем по контактной линии с немцами…

Сталин ткнул карандашом в сторону маршала и недовольно проворчал:

— Потом, я сказал. Меня интересует, что делают англичане…

— У них сейчас одна задача — от немецкого люфтваффе прятаться, — попытался отшутиться Тимошенко.

10 мая 1941 года люфтваффе бомбило Лондон особенно интенсивно. Тысячи пожаров, около трех тысяч погибших жителей британской столицы. Именно это и имел в виду маршал Тимошенко.

Но этот ответ вызвал у Сталина особенное раздражение. Он встал из-за стола, подошел почти вплотную к маршалу. Тот сделал попытку встать, но Сталин жестом усадил его на место.

— Гесс сейчас в Англии. Он, наверное, в кабинете Черчилля и спит. Неслучайно он полетел туда почти сразу после этой бомбежки.

— Так точно, товарищ Сталин.

— Что «так точно»? Он с кем встречался и о чем говорил? Почему он там, кто его послал? Гитлер?

Тимошенко ощутил, как с каждым словом недовольство вождя возрастает, и решил не играться более словами.

— Товарищ Сталин, разрешите, я приглашу для доклада разведку?

Вождь сверлил колючим взглядом фигуру маршала, который внезапно потерял весь лоск и уверенность в себе.

— Не надо. С разведкой я сам поговорю… — Сделал паузу и продолжил: — Гесс! Вот где ключ в Англии… Идите. — Посмотрел вслед уходящему маршалу и тихо пробормотал: — Не с кем говорить… Не с кем.

Сел в кресло, опять включил внутреннюю связь.

— Принесите чаю. Покрепче…

Глава 8

Тайна Гесса. Май 1941 года

Здание, в котором находился кабинет Гесса, ничем особым не отличалось. Длинный, хорошо освещенный коридор без окон на улицу. Несколько дверей, задрапированных темно-бордовыми гардинами. На них, в верхнем левом углу, — черные свастики.

Рудольф Гесс — высокий худощавый мужчина средних лет. Глаза глубоко посаженные, брови густые и кустистые. Он был одет в эсэсовскую форму. Гесс любил аксессуары, которыми славится вся нацистская верхушка, — строгие мундиры, знаки отличия, повязка со свастикой на рукаве. Кабинет он обставлял с шиком модного кутюрье, с неким оттенком ориентального лоска. Гесса очень многое связывает с Египтом и с Африкой, и различные статуэтки животных, священных скарабеев с давних времен украшают его жилище и кабинеты.

На столе стоит маленькая модель пирамиды с начертанной на ней арабской вязью. У окна на стене — карта лунного ландшафта и несколько литографий звездного неба.

За спиной Гесса висит портрет Гитлера с размашистой надписью: «Моему лучшему другу по борьбе».

Гесс сидел в кресле за столом и крутил в руках маленькую золотую статуэтку, изображающую орла. Посмотрел на папку для бумаг, лежащую на письменном столе. Папка — из красной кожи, с эмблемой орла, держащего в когтях венок со свастикой.

Гесс подвинул папку к себе и поставил золотую статуэтку на эмблему. При этом он старался совместить проекции орла на статуэтке и на эмблеме.

В кабинет вошел шеф службы безопасности Гесса оберфюрер СС Пфенкер — молодой, энергичный, невысокий, полноватый, краснощекий. В левой руке он нес потертый черный кожаный саквояж. Правая рука прижата к боку, ей он поддерживает фуражку. Его походка несколько напряжена, он сосредоточен. С Гессом он дружил давно, оба увлекались астрологическими прогнозами. В прошлом он был близким другом Эрнста Рэма и возглавлял охрану шефа штурмовых отрядов СА. В ночь «длинных ножей» Пфенкер укрылся в доме Гессов да так и остался служить у него секретарем и шефом службы безопасности НСДАП.

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — ответил Гесс, не вставая и не поднимая руки.

Пфенкер говорил очень тихо, собеседнику приходилось напрягаться, чтобы его услышать.

— Я получил шифровку из Лондона.

— Я понял. Есть что-то для фюрера?

Пфенкер сел на стул, выпрямил спину и посмотрел в глаза своему шефу.

— Ситуация складывается очень тревожная. Черчилль не намерен ни с кем советоваться. По крайней мере именно такие ходят разговоры в его кабинетах. Хотя наше «Вохеншау» уже прокричало, что Лондон разрушен.

— Ну, я не думал, что вы там всерьез слушаете истерические крики Геббельса.

— Не слушаю, а обязан слушать.

— Ну и что Черчилль? Хочет воевать дальше? Он готов с нами договориться, но боится, что об этом узнают. Представляете, оберфюрер, какой шум поднимет Москва, если узнает?

— Какую цену заплатим, рейхсминистр?

— Какую? Никакую, дорогой мой. Британия больше нашего заинтересована в мире, а то, что мы им предлагаем, — это просто подарок. Они его возьмут и будут долго нас благодарить.

— Шеф, вы забыли про наш договор с русскими. Если что-то станет известно, Сталин разорвет договор и нам придется воевать на два фронта. Я не утверждаю, а высказываю мои сомнения. Как человек, который занимается безопасностью партии и вашей тоже, я должен высказывать сомнения, простите меня…

— Во-первых, русские договор будут соблюдать. Кроме всего, осталось совсем немного и этот договор можно будет вообще забыть.

На лице Гесса мелькнула быстрая гримаса — улыбка.

— Неужели фюрер решится воевать на два фронта?

— Вы, конечно, моя безопасность, но даже вам я не скажу больше того, что нужно. Считайте, что я пошутил.

Пфенкер поднялся со стула.

— Разрешите? — Достал из саквояжа, стоящего у ног, плотный лист бумаги и тихо прочитал: — «Советский Союз будет уничтожен в течение двух месяцев. План “Барбаросса”. Предполагаемое начало: середина июня».

Гесс вскочил и почти закричал:

— Как вы могли решиться читать мою личную почту? Вас надо было расстрелять вместе с Рэмом!

Пфенкер покраснел еще больше.

— Вы можете это сделать в любой момент, хотя я рассчитывал на большее доверие ко мне, — он положил лист на стол Гессу. — Это донесение моего человека из Лондона. Вашу почту я обычно не трогаю, — добавил он обиженно, — тут все, как вы хотите…

Выдержал паузу и медленно произнес:

— Это опасный план.

Гесс молча посмотрел в глаза Пфенкеру, протянул руку к статуэтке орла и накрыл ее своей ладонью. Затем медленно взял лист и стал читать вслух:

«Совершенно секретно. Исполнено в одном экземпляре. После прочтения уничтожить.

По нашей информации, Черчилль готов к прямым переговорам с Германией. Его целью является прекращение и недопущение военных действий Германии против Великобритании. Он считает, что Германия должна объявить войну Советскому Союзу, не оглядываясь на второй фронт. Однако Черчилль не готов к встрече с фюрером и категорически против любых попыток организовать подобную встречу. По нашим сведениям, посредником в организации подобной встречи либо подписания соглашения может стать лорд Гамильтон. Черчилль доверяет ему, знает, что лорд имеет тесные контакты с нами, не возражает выступить посредником. Черчилль очень осторожен и в любой момент может отказаться от плана.

Важно! Наш источник сообщает, что план подписания подобного соглашения либо устные договоренности, имеющие силу соглашения, лорд Гамильтон предлагает назвать “Гесс”. Лорд считает необходимым проведение подобных переговоров именно через Рудольфа Гесса. Он лично знаком с Гессом и дружит с ним долгие годы, встреча Черчилля и Гесса намного безопасней, чем прямой контакт Черчилля и Гитлера. Черчилль, вероятно, не захочет вести переговоры с человеком рангом ниже, чем он, и в необходимости этого его может убедить лорд.

Важно! В Лондоне ожидают Гесса в течение ближайшего месяца».

Гесс положил листок на стол, откинулся в кресле и прикрыл глаза рукой. Несколько секунд он сидел неподвижно, казалось, что он уснул.

Пфенкер молча стоял рядом. Он приучен ждать в длинных паузах, которые присущи Гессу.

Гесс открыл глаза, вновь взял листок с донесением, его губы зашевелились. Затем он вложил листок в тяжелую кожаную папку, лежащую у него на столе, взял золотого орла и поставил сверху на папку. Гесс поднялся из кресла:

— Иду к фюреру.

Глава 9

Цюрих, 1991 год. Кто вы, Вилли?

Зал прилета аэропорта Цюриха похож на зал прилета любого другого европейского аэропорта. Длинные стеклянные переходы, перемежающиеся какими-то тупиками, в которых теснятся, налепленные один на другой, маленькие бутики и кофейни. Вдоль стен коридора, как обычно, расставлены кресла и небольшие столики, на которых можно разложить свои документы, поставить чашечку кофе. Иногда, когда приезжают высокие делегации из далеких стран, часть кресел убирают, освобождая проходы.

По коридору шел среднего возраста европеец. Он был одет в серый строгий двубортный костюм, светлая голубая рубашка оттенялась темным, в коричневую клетку галстуком. В руке он держал небольшой саквояж, издалека похожий на сумку сельского доктора, — коричневый, кожаный, слегка потертый и пузатый.

Шел он не спеша, по сторонам не оглядывался, видно было, что он не первый раз в этом аэропорту.

Проходя мимо газетного киоска, незнакомец остановился и стал рассматривать газеты, разложенные на приставном столике рядом. Он приподнял за уголок всю газетную пачку и вытащил из стопки «Берлинер цайтунг», потом положил на витрину банкноту и, не дожидаясь сдачи, пошел дальше. Продавщица, миленькая девушка лет двадцати, закричала ему вслед:

— Господин, господин, сдачу!

Мужчина оглянулся и хлопнул себя ладонью по лбу, как обычно делают дети, когда обнаруживают пропажу игрушки.

— Ой, забыл, да! — Он возвратился к киоску и взял протянутую ему мелочь. Однако он оставил на витрине несколько монеток и двинулся дальше. Девушка с интересом посмотрела вслед респектабельному европейцу.

Тем временем он направился прямо к выходу из зала. Уже около двери его неожиданно окликнул пожилой невысокий, полный мужчина в клетчатом берете на голове.

— Вилли, Вилли, я тут!

Мужчина оглянулся, радостно улыбнулся и ответил:

— А я решил, что ты ждешь меня на стоянке.

Ответил на хорошем немецком языке, но английский акцент спрятать было невозможно.

— Густав, рад видеть тебя, — Вилли легко коснулся плеча толстяка, приветствуя его.

— Ну что ты, мы виделись совсем недавно. Или ты уже забыл? Мы тут с тобой хорошо пообедали, да и выпили неплохо. — Густав громко засмеялся и продолжил: — Ты что вдруг на немецком заговорил? Можем на английском, так проще.

— Да, да. И помню, помню нашу последнюю встречу. У меня еще на следующий день были серьезные проблемы с желудком. С трудом кушаю я вашу жирную немецкую пищу. Предпочитаю все-таки пару вареных яиц да совсем немного бекона.

— Во-первых, не немецкую. А во-вторых, скучно у вас, у англичан. Каша, яйца вареные, хотя бекон я тоже люблю. — Густав взял Вилли под руку и повел к выходу.

Вилли глянул в упор на своего собеседника и быстро спросил:

— Ты все мне подготовил? Я думаю, что ты понял — они ищут архивы Гесса.

— Да знаю я, правда, очень приблизительно, но знаю. Но архивы надежно упрятаны у нас. Ты знаешь, что швейцарские архивы — это покруче швейцарского банка. Все, что лежит там, недоступно для посторонних. Честно говоря, даже не понимаю, почему вы так волнуетесь по этому поводу. Как-то я тебе уже говорил: архивы спрятаны. Кроме владельцев архивов, а это вы, никто доступа к ним не получит.

Вилли остановился и повернулся к Густаву.

— Проблема, Густав, не в надежности ваших архивов. Проблема в том, что русские хотят эти архивы добыть.

— Русские? Откуда ты это знаешь? Сколько раз вы уже морочили нам голову своими архивами. Никто никогда за ними не приезжал.

— Ну, в общем-то, ты прав. Я точно не знаю, русские это или кто другой. Мы получили информацию, что Берд опять прилетит к вам в поисках этих архивов.

— Берд? Он стар и болен. Зачем ему эта забытая история?

— Он стар. Это правда, но он нашел себе партнера — молодого и энергичного. Он и прилетит сюда, так мы полагаем. Проблема в том, что он имеет немецкий паспорт и он еврей.

— Это другое дело. Хотя слово «еврей» звучит не очень красиво в этом контексте.

— Вот именно. Теперь понимаешь, зачем я срочно прилетел?

— Вилли, а что тебя так волнует его еврейское происхождение? Ты так говоришь, как будто родился во времена Третьего рейха. Уж не переметнулся ли ты к наци?

— Не говори глупости. Он журналист, который занимается холокостом. Мешать евреям в таком деле опасно, поднимется шум, нас за-долбают либералы, израильтяне, да и немецкие правозащитники. Ведь знаешь, что в этих архивах могут быть не самые лучшие факты о доброй старой Англии.

Вилли слегка подтолкнул Густава, и они вместе двинулись в направлении автомобильной стоянки.

Глава 10

9 мая 1941 года. Фюрер не верит никому

Гитлер не любил весну. Ему всегда было прохладно, он любил фрукты, которых весной ему всегда не хватало. Иногда в нем просыпался художник. Он хотел бы измазаться в акварели, промывать кисти и любоваться еще не готовой картиной, в которой только он мог угадать будущие контуры своего произведения. Но такие минуты были очень редки, быстро заканчивались и всегда переходили в состояние крайнего возбуждения. Он начинал ненавидеть себя за минутную слабость, ему казалось, что в такие минуты над ним смеются. Он даже своего адъютанта подозревал в том, что тот тайком посмеивается над этой его слабостью. Гитлер не мог этого позволить себе! Он ведь вождь, он фюрер!

Тогда он начинал быстро ходить по кабинету, заложив одну руку за спину, размахивая другой так, как будто в ней он держал нож, или кортик, или штык-нож, который обычно носили на поясе солдаты вермахта.

Хождение по кабинету продолжалось несколько минут, в это время его возбуждение нарастало, он что-то бормотал себе под нос, и этот приступ всегда заканчивался криком. Он подбегал к столу, нажимал кнопку громкой связи и кричал:

— Сколько можно ждать? Почему никто не реагирует? Я всегда жду вас!

Это вопрос повторялся несколько раз, пока адъютанты, которые хорошо знали о вспышках ярости фюрера, спокойно заходили в кабинет:

— Да, мой фюрер, я тут. Может, принести вам чаю?

И это был очень важный момент, потому что они знали — предлагать нужно только чай. Почему-то любые другие напитки, которые иногда предлагали неопытные помощники, воспринимались Гитлером как личное оскорбление. Он начинал еще больше кричать, вновь бегать по кабинету, и заканчивалась эта психическая атака вызовом личного врача, приемом успокоительного средства. После этого Гитлеру приносили его чай, он делал глоток, успокаивался и уже ровным голосом требовал от адъютанта то, что ему необходимо.

Сегодня у него было особенно плохое настроение. На улице светило яркое солнце, даже занавешенные светлые шторы не скрывали весеннего дня. Гитлеру было плохо. Войну против Советского Союза он собирался начать в ближайшее время. Однако все необходимые приготовления, запланированные им лично, все еще не были полностью исполнены. Даже самый важный для него вопрос — война на втором фронте — оставался подвешенным. Он сам для себя не мог решить, боится ли он такой войны или готов на все ради тысячелетнего рейха. От своих приближенных он уже давно не ждал реальной оценки ситуации. С некоторых пор он не до конца доверял даже Гиммлеру, не говоря уже про самоуверенного и нахального Геринга, крикливого и льстивого Геббельса. Он начал свой поход, когда все вокруг кричали о скором триумфальном вхождении в Париж, Лондон, да и в Москву. Гитлер понимал, что может рассчитывать на поддержку даже тех кругов, которые официально считались противниками НСДАП. К ним он относил так называемую культурную элиту и, разумеется, часть генералитета. Почти за два года войны ситуация не сильно изменилась, но доверие Гитлера к своему окружению заметно поменялось. Его все больше и больше беспокоило будущее. Нет, не то будущее, которое он называл тысячелетним рейхом. В рейх он, конечно, верил, но все-таки относился к этому как к идее, которая должна вдохновить немецкий народ на многолетний труд для рейха. В жизни его часто занимали совсем другие проблемы: личное здоровье и особенно взаимоотношения с близким окружением. По мере того как приближался час войны с СССР, его фельдмаршалы, начиная с Геринга, все больше напоминали стаю крикливых ворон, которые каркают, но не знают зачем. Гитлер очень боялся Сталина. Он не понимал этого азиата и ждал подсказок от Гиммлера и Геринга. Но они только и говорили, что о скорой победе.

Гитлер им не верил. Он понимал, что они произносят только те слова, которые он хотел бы слышать. Иногда он мечтал о дне, когда к нему зашел бы Геринг и сказал: «Фюрер, не надо идти на русских. Останемся тут». Но заходил Геринг и кричал с порога: «Мы победим этих славянских рабов!»

Был только один человек в Третьем рейхе, с которым Гитлер мог откровенно говорить о своих страхах и опасениях. Это был Рудольф Гесс. Гесс, которого он знал уже несколько десятилетий. Гесс, с которым он сидел в одной тюремной камере и который честно работал на благо национал-социализма. Ему Гитлер верил.

Глава 11

Кафе «Кранцлер». Ноябрь 1991 года. Санитар Гесса рассказывает

После разговора с Бердом Роман решил встретиться с санитаром, который обслуживал Гесса. Санитара звали Абдулла Мелки. Роман знал, что санитар живет в Берлине, но после смерти Гесса ни с кем не общается, интервью не дает.

Берд, который был близко дружен с Абдуллой, договорился о разговоре и назначил встречу с санитаром в кафе «Кранцлер», на самом углу Курфюрстендамм и Иоахимсталлерштрассе.

В 1825 году венский кондитер открыл в Берлине первую кондитерскую «Кранцлер». После того как в 1944 году здание кафе во время бомбежки было разрушено, «Кранцлер» закрыли, но через несколько лет открыли на Курфюрстендамм. Излюбленное место для того, чтобы выпить кофе, съесть сладкое венское пирожное, провести переговоры со своим партнером, встретиться с любовницей. И при всем при этом остаться незамеченным для других.

Роман поднялся на второй этаж и заметил Берда, сидящего за столиком в самом дальнем углу зала. Большие витринные окна кафе, несмотря на ноябрь, были приоткрыты, свежий осенний ветерок шевелил листья декоративных карликовых пальм, расставленных прямо на полу.

— Здравствуйте, Роман. Кофе?

— Лучше капучино, битте.

В это время в зал вошел Абдулла и приблизился к столику.

Абдулла — высокий, худой, немного сгорбленный мужчина, типичный южанин. Черная, вперемежку с сединой шевелюра обрамляла его блестящую лысину, которая начиналась от лба и заканчивалась далеко на затылке.

Он молча сел. Все трое переглянулись. Берд обратился к санитару:

— Ты можешь говорить очень откровенно. Этот парень — русский, никакого отношения к американцам или англичанам не имеет. Он журналист и поможет нам достать архивы Гесса.

— Да, вы можете говорить откровенно, — вступил в разговор Роман.

Кельнер принес чашечку кофе Абдулле. На блюдце лежал кусочек сладкого кекса. Абдулла взял его двумя худыми пальцами с аккуратным маникюром и отправил в рот. Затем сделал глоток кофе, вполоборота повернулся к Берду.

— Все знаю… Помню хорошо… И все равно как-то странно об этом рассказывать. Для меня в этот день закончилась часть моей жизни.

Абдулла говорил на отличном немецком языке, без акцента и без ошибок.

Роман удивленно глянул на санитара. Ему показалось, что Абдулла лукавит.

— Думаете, я притворяюсь? — Абдулла разгадал взгляд Романа и укоризненно покачал головой. — Я был личным санитаром Рудольфа Гесса больше пяти лет. Не могу сказать, что мы были друзьями. Однако я привык к этому старику, в общем, жил с ним ежедневно по много часов. Кстати, я не был единственным санитаром. К нему приходили врачи, а когда меня не было в тюрьме, там находился другой санитар.

В разговор вмешался Берд.

— Гесс называл его личным санитаром, вы должны понимать, что в устах вечного пленника — так мы называли его — это было наивысшим проявлением признательности и доверия.

— Это так. У нас сложились, правда, непростые отношения, извините, должен сказать. Он иногда замыкался и неделями молчал. Потом говорил без остановки, даже не глядя на меня. Может быть, он доверял мне, потому что я не немец? Он знал мое происхождение, а, как вы знаете, с Тунисом и Египтом его связывало очень многое.

Роман хотел бы уже приступить к конкретному разговору. Рассуждения о том, почему Гесс так хорошо относился к санитару, интересны, но ничего не добавляли к рассказу директора тюрьмы.

Абдулла ощутил настроение журналиста и сразу стал конкретен.

— Вы наверняка читали сообщение прессы? Во всех сообщениях указано, что Гесс повесился на шнуре от электролампы. Такая лампа действительно была в помещении садового домика. Этот домик обставлял ему я, лампа — это тоже моя инициатива. Ее дали ему, когда я увидел, как ему тяжело с глазами — они слезились, были вечно воспалены, но очки он не носил принципиально. Вернее, носил, но очень редко, когда думал, что его никто не видит. Там были еще небольшой деревянный стол, стул, электрическая лампа, на стене — лунная карта. Больше ничего в домике не было. Так вот что я вам скажу. Не мог Гесс повеситься на этом шнуре. Когда я вбежал в домик, Гесс лежал на полу. Но шнур торчал в розетке, точно так же, как это было всегда. Там не было никакого другого шнура, никакой второй лампы. Лампа стояла там, где она всегда и была.

Роман сидел молча, не показывая никакой реакции. Он понимал, что эта деталь начисто разрушает официальную версию о самоубийстве Гесса. Однако рассказанного ему было мало для новой версии этой смерти. Поэтому Роман решил задать пару наводящих вопросов.

— Вы утверждаете, что шнур торчал в розетке. Может ли это быть так? Вы делаете массаж сердца и в это время рассматриваете, где торчит шнур лампы? Не очень правдоподобно… Нет, нет, я верю, — кивнул Роман в сторону санитара, заметив его недовольную гримасу, — может быть, вы не обратили внимания? Не было никакого шнура в розетке, а только ваша фантазия?

— Я не обижаюсь. Вы не первый, кто такие вопросы задает. Нет, шнур торчал в розетке — это я помню точно. И не мог Гесс завязать на шее шнур, даже если бы оторвал его от лампы. Дело в том, что Гесс был глубокий старик, последние лет двадцать он ужасно страдал от тяжелого артрита. Завязать узел на собственной шее кабелем? Да он не мог физически! Когда он одевался, мы застегивали ему пуговицы на пальто. Мы завязывали шнурки на его ботинках. Его руки, его пальцы ему давным-давно не подчинялись, он не мог сам ничего делать. Я не врач, но санитар и могу точно сказать, что Гесс не мог повеситься физически. Оторвать шнур от электролампы, обрезать, обвязать вокруг собственной шеи, другим концом привязать к ручке окна и повеситься в сидячей позе? Чушь и ерунда. Поверить в это могли только идиоты, которые не знали Гесса, не видели его, не были в этом садовом домике, а пишут всякую чушь. Кватч![2]

Берд поддакнул:

— Помните, Абдулла сделал прямо там, где нашли тело, набросок места гибели Гесса? На нем все четко нарисовано — положение тела, мебели, другая обстановка. Посмотрите, где шнур на эскизе — он торчит в розетке!

Роман слушал все еще недоверчиво. История с артритом и шнуром звучала очень правдиво, но этого все еще было мало. Берд понимал, что Роман не очень доверяет санитару, и решил вмешаться.

— Что вы делаете на выходных? — спросил он Романа.

— Да ничего особенного.

— Тогда у меня есть к вам предложение — мы поедем в Мюнхен.

— В Мюнхен? Зачем?

— Я дам вам уникальную возможность… Вы сможете прочитать предсмертную записку Рудольфа Гесса. Я думаю, это убедит вас в том, что он был убит.

— Есть неизвестная записка Гесса? И вы можете мне ее показать?

— Почему неизвестная? Очень даже известная, но не всем. Она у Вольфа-Рюдигера, сына Рудольфа Гесса. Он живет в Мюнхене, мы едем туда.

Глава 12

Германия. 10 мая 1941 года. «Мессершмитт» для Гесса

Гесс был отличным летчиком. Он летал еще в Первую мировую и считался если не асом, то опытным и грамотным пилотом. Для него был подготовлен специальный «Мессершмитт». На нем Гесс собрался полететь в Англию. Гесс, в шлеме, с большими очками, одетый в серый военный комбинезон без знаков отличия, шел по короткой бетонной взлетной полосе по направлению к самолету. У самолета суетились несколько механиков, которые завершали предполетную подготовку. Рядом с кабиной стоял оберфюрер Пфенкер. Его лицо, как всегда, было красно, он был напряжен, но стоял ровно, почти навытяжку.

— Рейхсминистр, самолет готов!

Гесс молча пожал ему руку и прошелся вдоль самолета, остановился у правого крыла.

— Дополнительный бак поставили?

— Яволь.

Гесс довольно кивнул, сделал шаг к небольшому настилу, на котором лежал подготовленный для него парашют в зеленой сумке.

— Найн, — проговорил он недовольно, взвесив тяжелую экипировку в руке, — полечу без парашюта. Зачем он мне?

— Да вы что? Никогда, шеф! Это специально для вас сшитый парашют. Я так вас не отпущу, — заволновался Пфенкер.

Гесс удивленно посмотрел на своего помощника.

— Что? Вы волнуетесь больше меня? Сняли вы, кстати, все пушки и пулеметы? Никакого вооружения! Я лечу с миром, они это знают.

Гесс, кряхтя, надел парашютную сумку, механики помогали ему молча. Щелкнула застежка замка, Гесс повернулся к Пфенкеру и улыбнулся.

— Как, оберфюрер?

Пфенкер молча подал ему черный, отполированный за долгие годы руками самого Гесса пистолет. Это был личный парабеллум Гесса, с рукояткой из слоновой кости, редкого желтого цвета. Гесс взял оружие и проверил магазин. На рукоятке виднелась гравировка в виде орла, держащего в когтях свастику.

— Люблю этот аппарат, — он щелкнул затвором, аккуратно вставил пистолет в кобуру, закрепленную на бедре так, как это делают немецкие фельдъегеря, — намного ниже пояса, но в зоне досягаемости руки.

— Пфенкер, это и есть оружие, которое я беру с собой. Если все состоится, подарю лорду. — Гесс хлопнул по плечу оберфюрера. — Или застрелюсь на крайний случай…

— Рейхсминистр?!

— Ладно, ладно, шучу. Все будет отлично, я рассчитал…

Пфенкер вскинул руку в приветствии и проводил взглядом своего шефа, который взбирался по лесенке в кабину «Мессершмитта».

Гесс, сидя в уже закрытой кабине, покрутил рукой, показывая, чтобы все покинули полосу, и самолет начал рулежку по взлетной полосе.

Глава 13

10 мая 1941 года. Кабинет Гитлера

Гитлер и его секретарь стояли напротив друг друга. Лицо фюрера было бледно, он шевелил губами, но молчал. Сегодня он был одет в гражданский шерстяной костюм серого цвета. В петлице прикреплен значок члена НСДАП. Золотая заколка на галстуке исполнена в виде стрелы, похожей на половину знака СС.

Шмидт ждал указаний, но внешне не показывал своего нетерпения. В руках он держал привычный блокнот и карандаш.

Гитлер едва слышно проговорил, глядя прямо в глаза секретаря:

— Когда он будет там?

— Пфенкер сообщил, что полет длится больше часа. Гесс вылетел в шесть вечера, Пфенкер рассчитывает, что около девяти Гесс приземлится в Шотландии.

— Сколько? Туда лететь два часа, не более.

— Так точно, мой фюрер. Однако придется лететь в обход зенитных батарей. Это может занять много времени.

Гитлер спрятал руки в карманы пиджака.

— Зенитных батарей? Англичан?

— И наших тоже… Позволю напомнить, мой фюрер, что вы отдали приказ никому не сообщать о миссии Гесса.

Гитлер подошел к столу, оперся руками на его край и случайно смахнул на пол несколько листков бумаги, лежавших на нем. Не обращая на это внимания, сказал в сторону адъютанта тихо, глядя на большой глобус в углу помещения:

— Gott mit uns[3].

Глава 14

10 мая 1941 года. Самолет Гесса над Шотландией

Полет проходил на высоте около трех километров. Уже поздно, смеркалось, и Гесс не мог ориентироваться по местности — Шотландия использовала светомаскировку. Никаких огней на земле, никаких маяков Гесс не видел.

Он пытался рассмотреть компас и одновременно свериться с картой, которая освещалась лампочкой на приборной доске самолета.

Но раздался громкий хлопок, самолет подбросило на несколько метров вверх, он завалился на бок и перешел в режим снижения. Это местная ПВО обнаружила «Мессершмитт» Гесса и повела по нему беспорядочный огонь. Снаряды рвались совсем рядом с кабиной, самолет трясло, и Гесс понимал, что каждый следующий снаряд может попасть в машину. Он бросил взгляд на приборы, подумал, что лучше выпрыгнуть с парашютом, чем погибнуть вместе с самолетом, и решительно открыл фонарь кабины. Ворвавшийся воздух вырвал карту, компас, еще какие-то мелкие вещи и унес все в темноту. Гесс с трудом перевел штурвал в левое крайнее положение, пытаясь перевернуть самолет фюзеляжем вверх, чтобы по старой привычке летчика времен Первой мировой безопасно выпасть из кабины. Это сразу не удалось, но в какой-то момент, в крайнем боковом положении, Гесс все-таки вывалился наружу.

Через семь секунд купол парашюта рвануло вверх, Гесса сильно дернуло, он прокричал в темноту:

— Шайзе, шайзе! Готт, хелфе мир![4]

…Сильный удар о землю, его потянуло по полю за парашютом. Через мгновение купол сложился, и Гесс обессиленно откинулся на спину. Он не чувствовал правую ногу, были разбиты губы, на руках ссадины. Гесс отрезал стропы большим десантным ножом, который был закреплен у него на голени, сел и начал осматривать раненую ногу. Голова у него гудела, пот стекал из-под шлема на глаза, и он ничего не мог увидеть. Нестерпимая боль от раненой ноги стала подниматься выше, к груди. Гесс понял, что еще несколько минут — и он потеряет сознание.

Тут он услышал звук мотора, а вскоре увидел и машину, которая медленно двигалась по полю в его сторону. Казалось, что на него наползает большая тень от облака, и только две горящие фары выдавали в этом чудовище военную машину с высоким кузовом. Гесс радостно приподнялся и громко закричал:

— Я тут, их бин хир! Хэлло, я Гесс, их бин хир!

Из машины выскочили вооруженные люди, но к Гессу подходить близко они не стали. Можно было различить, как несколько человек, стоящих впереди, о чем-то совещаются между собой.

До него долетели слова:

— Ты немец? Брось оружие!

— Я Гесс! Гесс!

— Брось оружие и лицом вниз!

— Их бин дойче! Меня ждут!

— Считаю до трех и стреляю!

Гесс покорно перевернулся лицом вниз и протянул руки вперед. Солдаты подбежали, грубо заломили ему руки за спину и крепко связали.

Гесс закричал от боли, но солдат это никак не впечатлило. Тогда он прокричал, теперь уже по-английски:

— Я заместитель фюрера. Меня ждут. Немедленно оповестите лорда Гамильтона!

— А может, папу римского? — загоготал высокий парень, который минуту назад скручивал ему руки.

Солдаты, громко и довольно смеясь, запихнули Гесса в крытый кузов. Машина, натужно скрипя всеми своими жестяными плитами, укрывавшими кузов, двинулась по полю в обратную сторону.

Глава 15

10 мая 1941 года. Черчилль не верит Гессу

Черчилль любил комфорт. Ежедневная сигара после обеда и немного виски — его визитная карточка. Но он знал толк не только в «Кохибе». Множество картин окружали его, где бы он ни был — в кабинете или в спальне. Даже в его личном самолете находилось несколько акварелей. И еще Черчилль много читал. Для него готовили ежедневные краткие сводки, напечатанные крупным шрифтом, по одному донесению на страницу машинописного текста.

Но особой любовью у Черчилля пользовалось кино. Он не пропускал ни одного нового фильма, и его киноархив мог поспорить с лучшими лондонскими кинотеатрами. Рядом с кабинетом был оборудован зал, где стояли несколько диванов и кресел, обитых мягкой красной буйволовой кожей. В этот день Черчилль был в особенно плохом настроении: побаливала голова, да и фильм был какой-то дрянной — ни о чем. Он посмотрел на экран, покачал головой и произнес:

— Ничего интересного, но смотреть все-таки можно.

В зал вошел секретарь.

— Господин премьер-министр, к вам лорд Гамильтон, говорит, по очень срочному делу.

— Пускай позвонит. Или он хочет лично?

— Он тут, я скажу ему, что вы не против…

Секретарь подошел к двери, приоткрыл ее и впустил лорда.

Высокий, элегантный, подтянутый, лорд Гамильтон быстрым шагом почти вбежал в кабинет премьера.

Лорд Дуглас Гамильтон разительно отличался от хозяина кабинета. Он был молод, спортивен и рядом с Черчиллем выглядел как Аполлон. Приталенный серый костюм подчеркивал его выправку.

Черчилль даже не поднялся из кресла, а только махнул рукой, приглашая Гамильтона сесть рядом с ним. Лорд принял приглашение и, не спрашивая Черчилля, налил себе в стакан немного коньяка.

— Сэр, важная новость. Мы получили карт-бланш. Вы не поверите откуда! Из Германии. Рудольф Гесс прилетел в Англию. Он ранен. Сейчас у меня в поместье.

Черчилль с интересом глянул на лорда.

— Если бы я не знал, что вы британец, я бы решил, что вы немец, — сказал иронично премьер.

Гамильтон кивнул.

— Возможно. Мы с Гессом друзья.

— Мы — это кто? Британия?

Лорд не ответил.

— Молчите? Все-таки вы очень похожи на немца — блондин с голубыми глазами, тонкие губы, широкоплечий — ну ариец и все, — опять съязвил Черчилль.

Лорд оставался спокоен и невозмутим.

— Он выпрыгнул с парашютом.

— И для этого вы меня отвлекаете?

— Это — Рудольф Гесс, заместитель Гитлера.

— Вы хотите сказать, что заместитель фюрера прилетел в Англию?

— Именно так.

Черчилль кряхтя встал и пошел к столику, на котором стояла шкатулка с сигарами. Достал одну, показал Гамильтону:

— Вам?

Гамильтон отрицательно покачал головой.

Черчилль:

— И что ему нужно?

— Он привез план. Очень важный. Это наш шанс.

— План? В планшете?

— Вы даром язвите, сэр. Это план Гитлера. Вы обязаны его принять.

— Да вы с ума сошли! Глава правительства королевства будет встречаться с каким-то заместителем придурка фюрера? Вы за кого меня принимаете? — Премьер почти закричал: — Какой там план? Он обстреливает Лондон, этот помешанный нацист, и хочет, чтобы я читал его план? Нет. Никакой встречи не будет. Гесс или не Гесс — мне все равно, я хочу досмотреть свой фильм!

Черчилль успокоился, посмотрел на Гамильтона и скрипуче засмеялся.

— Мое дело — предупредить. — Лорд поднялся, слегка поклонился и вышел.

Премьер зло сломал сигару и нажал кнопку связи.

— Догоните лорда. Пусть везет своего пленного. И предупредите: ни слова никому! Ни слова! Я сам дам распоряжения — куда, когда и как!

Черчилль взял новую сигару, обрезал кончик, длинной спичкой зажег ее и сел в кресло. Закрыл глаза и пробормотал:

— Досмотрю фильм.

Глава 16

Декабрь 1991 года. Сын Гесса открывает карты

Роман уселся удобнее, нажал сильнее на педаль газа. В дороге легко думается, а автобан был почти пуст.

Накануне поездки Берд позвонил ему и сообщил о своей внезапной болезни. В его возрасте наличие болезней — норма, ничего удивительного в том, что у него вдруг поднялось давление, не было. Роман воспринял это спокойно и к Гессу поехал один. Его даже устраивало — никто не будет мешать в разговоре, который он считал определяющим. Расскажет что-то новое Гесс — будет сюжет, нет — просто потеря времени.

Окраина Мюнхена, небольшой фешенебельный поселок. Роман остановил машину у дома Гесса. Три этажа, большие витринные окна, высокий забор, за которым угадывался просторный участок. На входной двери из массивного дерева, над звонком, маленькая табличка: «Гесс». Роман нажал кнопку звонка, дверь открылась, и на пороге появился высокий, тучный, с редкими светлыми волосами, пожилой человек.

Он посмотрел на Романа исподлобья и протянул ему руку.

— Гесс. Проходите.

Дом внутри оказался очень просторным. Роман увидел гигантский зал со старинной мебелью на высоких ножках. Рабочий секретер, рояль и несколько мягких пуфиков стояли в небрежном строе.

Хозяин повел Романа за собой на террасу. Роман ощутил какую-то неловкость и стеснение — Гесс был не очень разговорчив.

На террасе на деревянном простом столе стоял кофейник, несколько чашек и открытая коробка конфет. Роман сел на скамейку у стола, а Гесс разлил в чашки кофе. Затем сделал несколько глотков и обратился к Роману:

— Давайте к делу. Я хочу показать вам предсмертное письмо моего отца. Именно этот документ является важнейшим доказательством фальсификации его смерти.

Роман взял в руки серый лист бумаги, который подал ему Гесс.

— Формат А4, — произнес Роман машинально, перевернул лист и увидел на обороте рукописный текст. — Что это?

— Отец написал записку на обратной стороне моего письма, которое он получил за месяц до смерти, почитайте…

Роман положил листок на стол перед собой и тихо прочитал вслух:

«Просьба передать директору тюрьмы.

Написано за несколько минут до моей смерти.

Я благодарю вас всех, мои любимые, за все, что вы для меня сделали.

Фрайбург говорит, что я причинил ей страдания, что я вел себя так, будто мы незнакомы. Мне не оставалось ничего другого, как вести себя именно так, иначе все попытки остаться на свободе были бы вообще невозможны.

Я так обрадовался, когда вновь увидел вас всех вместе, — я просмотрел все фотографии, что вы мне передали.

Ваш Великий».

Роман молчал некоторое время и затем удивленно посмотрел на Гесса.

— Это все?

Гесс покачал неодобрительно головой.

— Да, немного… И все-таки… Что вы думаете?

— Судя по всему, он хотел уйти из жизни, — осторожно произнес Роман.

— Почему вы так решили?

— Знаете, когда пишут о родных и рады их видеть… Это очень типично для многих самоубийц — писать именно так, — неуверенно сказал Роман.

Гесс посмотрел на него страдающим взглядом и, прихрамывая, пошел по террасе.

Роман:

— Почерк вашего отца?

— Да, несомненно, это писал отец.

— Почему же у вас есть сомнения? Не хотите ли вы сказать, что его заставили написать это письмо?

— Нет, так я не думаю, но это не предсмертное письмо моего отца.

Роман возбужденно смотрел на собеседника. Встал из-за стола и подошел к Гессу.

— Вы знаете больше, чем я, это само собой, но скажите тогда и мне — в чем дело?

— Доказать это очень легко.

— Как?

— Скажите, а что вам самому может показаться странным в этом письме?

Роман вновь взял в руки листок, осмотрел его.

— Так, чернила и бумага не мой профиль. Давайте посмотрим почерк… Строки достаточно ровные, но каждая буква имеет разную высоту и ширину — писал старый и больной человек. Артрит? Это мы знаем… Буквы «с» и «о» во всех словах написаны твердо и достаточно ровно — признак внутренней уравновешенности. Знаете, пожалуй, есть важная деталь.

— Так, так, — оживился Гесс, — дальше, пожалуйста.

— Он пишет вначале о том, куда должна попасть записка… — Роман поднял глаза на Гесса. — А зачем писать, кому надо передать записку, если она и так предназначена родным?

Гесс хмыкнул, но не ответил.

— Вот это… Вот это совсем непонятно. Кто такая Фрайбург? Это мне непонятно.

— Это как раз понятно. Фрайбург — это бывшая секретарша отца.

— Да? — удивляется Роман. — Еще жива? А что за проблема с процессом?

— Когда в Нюрнберге слушалось дело отца, ее пригласили как свидетеля. Она много лет с ним работала, боготворила его, он доверял ей больше, чем моей матери… На процессе он сделал вид, что не знает ее. Вроде как потерял память, вы знаете, конечно, эту историю на трибунале. Он играл сумасшедшего. Играл неплохо, все ему верили. Кроме Геринга. Но отца это не смущало, и он играл свою роль дальше.

Для Фрайбург это была трагедия, она поверила, что он болен, и расплакалась прямо в суде… Много лет потом говорить и встречаться не хотела даже с нами. Потом рассказала нам, какую глубокую рану нанес ей отец, когда якобы не узнал. Она говорила, что многие годы плакала, вспоминая трибунал. Ей казалось, что ее предал близкий человек, а она любила отца и боготворила его.

Роман показал Гессу на пустую чашечку кофе.

— Можно еще?

— Конечно. — Гесс продолжил: — Потом они помирились…

— Кто?

— Отец и Фрайбург. Он лет двадцать тому назад передал ей через нас извинения. Она приняла. Но до конца так и не простила.

— Да? Ну хорошо, а что это говорит нам о его предсмертной записке?

— Вы, видимо, не поняли, они помирились очень много лет тому назад.

— Ну и что?

— Ладно, тогда смотрите дальше.

Роман продолжал смотреть на листок.

— Покажите мне фото, о котором пишет ваш отец.

Гесс вскинулся.

— Вы почти у цели.

— Так где же фото?

— Понятия не имею.

— То есть?

— Это фото отец получил от меня еще в октябре семьдесят второго года, и где фотография, я не знаю.

— Что? Вы хотите сказать…

— Да, я хочу сказать, что это письмо было написано много лет тому назад, а никак не за час до смерти в восемьдесят седьмом году!

Роман молча откинулся на спинку кресла и горящими глазами посмотрел на Гесса.

— Итак?..

— Да, я повторю: это письмо было написано не перед смертью…

— Вы так думаете или вы уверены?

— Уверен. В семьдесят первом у него случилась прободная язва, отца тайно вывезли в больницу для операции. Он был уверен, что умирает, и написал эту записку с просьбой отдать Берду. Но все прошло неплохо, его вернули в тюрьму, а записку нашли при обыске. После убийства подложили эту записку в его вещи как предсмертную. Вот и все — повесился, написал записку. Все поверили и сделали основной версией его смерти. Только этой записке уже много, много лет. Именно тогда, много лет тому назад, он и помирился с Фрайбург. И она дала ему то самое фото, о котором он пишет. Теперь вам понятно, что убийство очень умело выдали за самоубийство?

Гесс отвел взгляд, кашлянул каким-то сухим звуком и взял в руки документ, который они только что изучали.

— Скажите, вы не случайно интересуетесь смертью моего отца?

— Если я скажу, что случайно, — поверите?

— Не надо лукавить… О вас просил Юджин.

— Юджин был другом вашего отца, но врать не буду — мне было очень интересно.

— У нас обычно не принято говорить о семейных делах с чужими. — Гесс посмотрел Роману в глаза. — Кроме этого, вы русский, а я их не люблю.

— Почему?

В это время открылась дверь и вошла молодая женщина. Она была одета в спортивный костюм, а сумка с теннисной ракеткой ясно указывала на ее намерения.

— Вы говорите очень громко, — не здороваясь, тихо произнесла она, — снизьте тон или пройдите наверх.

Роман, несмотря на подчеркнутую холодность вошедшей, поднялся и слегка поклонился ей.

— Гутен таг.

— Я знаю про вас, — слегка улыбнулась женщина.

Гесс тоже привстал.

— Извините, это моя жена Сильвия. Сильвия, это тот журналист, я ему уже кое-что рассказал.

Сильвия налила себе чашечку кофе.

— Да. Речь идет об убийстве, и после того что вы услышали, вы тоже в зоне риска, — обратилась она к Роману.

— Почему так? Мною руководит в первую очередь профессиональный интерес. Почему это может стать опасным?

— Давайте-ка мы все-таки пройдем вначале наверх, там намного тише. А здесь очень много шума с улицы. А кофе мы возьмем с собой…

Гесс и Роман направились вслед за этой энергичной женщиной, которая взяла инициативу ведения разговора на себя. Наверху, кроме спальни, прямо у лестницы расположился большой кабинет, куда они все вместе и вошли.

— Продолжим, — Гесс сел напротив Романа. — Оставим все в стороне и расставим кое-какие акценты. Налейте себе кофе, а я немного расскажу… Отец летел в Англию, говорил на английском, знал английскую историю и считал, что англосаксы ближайшие братья германцев по крови. Однако именно англичане упрятали его в тюрьму. Они же убили его — я в этом уверен. Отец не кончал жизнь самоубийством.

Роман не выдержал:

— Хорошо, допустим, письмо подставное, но ведь результаты экспертизы не доказывают, что это убийство. И потом, все знают, что у Гесса были большие проблемы с психикой, он был не в себе. Как можно верить словам психически больного?

— Я попрошу помолчать, — недобро проскрипел Гесс, — отец никогда не страдал от психических проблем, его мозг работал до последнего дня как часы. Это британцы пичкали его психотропными и думали, что выбили ему мозг. Он был здоров, юноша. Отец очень хорошо играл роль сумасшедшего, даже Черчилль поверил в это. Иначе его никогда не привезли бы на трибунал, а уничтожили бы еще в Англии. Зачем им свидетель? А вот придурок им не страшен. Оказалось, что страшен. И не придурок. Итак, вы готовы меня слушать?

— Да, разумеется.

— В начале восемьдесят седьмого мы поверили, что отец может оказаться на свободе. Многие годы это было невозможно из-за Советов. Американцы многократно говорили, что отца можно выпустить хотя бы по гуманитарным соображениям. С учетом его тюрьмы в Англии, он отсидел в одиночке тридцать лет. Разве это недостаточно?

Гесс смотрел на Романа, словно ожидая выражения сочувствия, но тот сидел неподвижно, с интересом слушая собеседника.

— Об отце словно забыли, а вспомнили, когда Рейган обратился к Горбачеву. И, как это ни странно, Горби откликнулся. То есть впервые за много лет Советы не сказали «нет». Когда я сообщил отцу, что Советы могут дать добро на его освобождение, он неожиданно замкнулся и не стал мне отвечать. Потом он сказал мне, что боится смерти. Я не поверил и спросил его почему. Он был всегда немногословным. И в этот раз ответил мне очень просто: «Англичане не выпустят меня живым. Им Черчилль дороже, чем какой-то Гесс».

Роман махнул рукой, показывая жестом, что не согласен.

— Верю, — спокойно ответил Гесс, — верю, что вам это кажется неправдой, но это так. Однако все-таки я хотел бы продолжить. Ответьте тогда и на мой вопрос честно. Что вас привело сюда?

— Важно ли это?

— Да, конечно.

— Продолжайте лучше вы сами…

— Да нет, мы уже и так далеко зашли, ответьте, зачем вы занимаетесь этим делом?

Роман недобро улыбнулся.

— Я отвечу, если вы хотите. Ваш отец был правой рукой Гитлера. А мою семью уничтожили немцы во время войны. Евреев не оставляли в живых. Поэтому все, что касается того времени, меня волнует и интересует.

Гесс подошел к большому секретеру из светлого дерева и достал бумажную папку. Сел в кресло и протянул папку Роману.

Роман отставил чашечку с кофе на столик, раскрыл папку. На первом листе прочел надпись: «Повторная патологоанатомическая экспертиза. Берлин. 20 августа 1987 года».

Глава 17

Агент Вилли встречается с Густавом

Вилли и Густав сидели в маленькой кафешке в аэропорту Цюриха. На столе в симпатичных тарелочках несколько круассанов, кофе в маленьких фарфоровых чашечках и большая бутылка минеральной воды.

Вилли облокотился локтем на столик, держа в левой руке чашечку с кофе. Он внимательно смотрел на Густава, слегка улыбаясь.

— Густав, Густав, сколько раз мы уже участвовали с тобой в особых операциях?

— О, раза три, наверное.

— Четыре, Густав, четыре. Ты должен это хорошо помнить, я надеюсь, что память тебя не подводит.

— Что это ты вдруг про память? Мы с тобой всегда хорошо ладили.

— Да нет, просто подумал, что хороший заработок в наше время не так просто найти.

Густав криво улыбнулся, тоже взял кофе, сделал глоток и, не глядя на Вилли, ответил:

— Зачем ты про это? Все уже давным-давно ясно, я и не скрываю, что деньги мне нужны.

— Ну что ты, родной. Я совсем не собирался тебя подкалывать. Просто в нашей работе иногда нужно напоминать о ее условиях. Я ведь тоже за свою работу получаю деньги. Так что, старина, не обижайся. Сегодняшнее задание не из самых простых, ну и гонорар будет неплохой. Поэтому и спросил.

— Вилли, что с архивами, будем искать или охранять?

Вилли легко постучал пальцем по столику и укоризненно посмотрел на Густава.

— Давай все-таки зайдем в вашу богадельню и поговорим там. Это, правда, не специальное помещение контрразведки, а всего лишь комната для допросов таможни. Но там я тебе подробно объясню, кого мы ждем и что мы будем делать.

Глава 18

18 мая 1941 года. Сталин недоволен

Сталин был в плохом настроении. Он сидел в кресле, правой рукой держал телефонную трубку белого цвета, слегка прислонив ее к уху.

В трубке слышался голос секретаря, бодрый и четкий:

— Товарищ Сталин, пришла шифровка: Рудольф Гесс был взят в плен в Англии.

— Что ви мне кусочками докладиваете? — с сильным акцентом, раздраженно ответил Сталин. — Он бил у Черчилля?!

— Так точно. В шифровке пишут: встреча с Черчиллем длилась около часа.

Сталин грузно поднялся с кресла, но трубку не бросил. Постоял несколько секунд молча.

— Мне нужно все. Все по делу Гесса. Скажите Фитину, что это опасно для нас. Если Германия договорится с Лондоном, то ситуация для нас станет очень тяжелой, — говорил он очень размеренно.

Сталин медленно положил трубку, встал и прошелся по кабинету, подошел к окну, занавешенному толстым темным плюшем. Кажется, что вот он отдернет занавес и в окно хлынет солнечный свет. Это обманчивое ощущение. Во-первых, ночь. Во-вторых, помещение для встреч в узком кругу находится на самом нижнем этаже Ставки в Кунцево. Сверху всего несколько деревянных строений, окрашенных в зеленый цвет, и, если бы не высокий забор с колючей проволокой наверху, никто бы и не понял, что тут, в центре Москвы, располагается одна из резиденций Сталина. А уж как глубоко в землю уходят лифты в шахтах, ведущих в секретные помещения, знают всего несколько человек.

— Гэсс, — с ударением на «э» произнес Сталин протяжно.

Несколько минут тянутся бесконечно, затем Сталин продолжил.

— Надо. Надо знать, зачем он там и что эти нэмэцкые фрицы затеяли, — сказал он ровным, сухим голосом.

* * *

На столе чай, несколько сухарей. Перед Сталиным папка из тонкого картона, на лицевой стороне приклеен листок, на котором мелко написано: «Гесс». Верховный глотнул чаю, посмотрел на папку, но не открыл ее. Поднял трубку.

— Принесите мне все, что есть. Пусть лично мне доложат.

Сделал паузу, отхлебнул несколько глотков чая. — Черчилль. Мне нужен Черчилль.

— Все тут, товарищ Сталин.

В кабинет вошел Поскребышев, оставил дверь открытой, и в нее быстро вошли нарком обороны Тимошенко и начальник первого управления НКВД Павел Фитин.

— Черчилль. Мне нужен Черчилль, — повторил Сталин, не глядя на своих гостей.

— Разрешите, товарищ главнокомандующий? — обратился к нему Фитин. Сталин молча кивнул. — У нас нет пока точной информации о полете Гесса. Отрывочные донесения разведки подтверждают опасения, что Лондон ведет тайные переговоры с Гитлером. Наш источник сообщает, что Гесса могут уничтожить, чтобы не допустить его откровений по вопросу полета в Англию.

— Уничтожить… А что — это хорошая идея, — сказал Сталин, не выходя из-за стола. — Ми знаем, что Черчилль и Гитлер договорились о дружбе против нас. Зачем нам Гесс? Пусть его расстреляют.

Глава 19

20 августа 1987 года. Шарите. Вскрытие тела Гесса

Профессор Шранк прочитал протокол вскрытия тела Рудольфа Гесса, тщательно сложил листки в одну аккуратную стопку.

Секционный зал напоминал больше мойку овощей где-нибудь на складе, чем операционный зал морга. Помещение, метров семь на пятнадцать, делилось на две части большим металлическим столом, к которому крепились различные подставки с разложенными на них приспособлениями. Самая большая подставка была заполнена стандартными хирургическими инструментами — ножницами, скальпелями, зажимами. Внимание сына Гесса, который, бледный и потный, вместе с приглашенным нотариусом стоял напротив профессора, привлекла полка с электрической пилой.

— Зачем? — не удержался он от вопроса.

— Не задавайте глупых вопросов, — ответил профессор, — давайте оформим необходимые документы. В зале останутся мой помощник и сестра.

— Профессор, — голос сына Гесса стал глухим, — я буду ждать у вас в кабинете, нотариус оформит все необходимое для нотариального заверения результата. Помните, что врач из британской клиники написал?

— Зачем помнить? Я внимательно прочитал — самоубийство. Он, кстати, очень подробно все описал, но ляпы я все же увидел.

Гесс, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, вышел из зала. Профессор сочувственно посмотрел ему вслед.

— Профессор, почему именно вам предложили сделать экспертизу? — поинтересовался нотариус, который остался в зале.

Нотариус выглядел как манекен из витрины магазина «Все для бизнеса». Ослепительно яркий галстук, завязанный тугим узлом, на фоне темно-синего в мелкую светлую иголку костюма смотрелся как реклама этого же магазина. Двубортный пиджак был застегнут на все пуговицы, брюки с отворотами слегка покрывали темно-коричневые лаковые туфли. В одной руке он держал диктофон, а указательным пальцем другой руки, украшенным массивным перстнем, постоянно поддерживал массивную оправу очков.

Шранк повернул к нему голову.

— Интересно? Отвечу, и мне тоже этот ответ важен. Когда Гесс улетел в Англию, мне было пятнадцать. Однажды, в году, наверное, тридцать девятом или сороковом, мы стояли на торжественном параде гитлерюгенда. Это было в Мюнхене.

Нотариус не удержался от реплики:

— Думал, что вы моложе. Значит, гитлерюгенд…

— Вы на меня так не смотрите, — профессор выпрямил спину и чуть отошел от стола. — Все были молодыми партийцами, и я тоже. И верил Гитлеру. Почему я должен был не верить, если вся страна при «зиг хайль» вытягивала руку вверх? Так вот, на том параде был Гесс. Надо было видеть! Гесс — само воплощение арийца. Высокий, стройный, голубоглазый. Выступал мало и очень скупо. Я стоял в первом ряду, а он и еще несколько человек шли медленно вдоль шеренги. Мне трудно сейчас передать мои чувства тогда, но ощущение гордости от того, что мы с ним вместе, заполняло мои мысли… А потом он улетел. Геббельс заявил о его сумасшествии. Это была моя трагедия.

— И поэтому именно вам предложили экспертизу? — иронично переспросил нотариус.

— Нет, не поэтому. Мой отец преподавал историю и был хорошо знаком с Хаусхофером, тем самым, который был личным учителем и близким другом Рудольфа Гесса. Поэтому я не чужой для их семьи. Мне позвонил сын Гесса, и я согласился. Я помню его тогда, перед шеренгой…

— Вы что, до сих пор перед ним преклоняетесь?

Профессор посмотрел на собеседника колючим взглядом.

— В апреле сорок пятого я попал к американцам в плен. Нас повели в первый же день в Дахау… Я был не единственным немцем, который увидел концлагерь… Этого мне достаточно… Понятно, молодой человек?

В этот момент открылась широкая створчатая дверь из коридора, и медсестра ввезла на каталке тело, накрытое простыней. Шранк пошел к ней навстречу.

Сестра и помощник профессора быстрым движением стянули простыню и с трудом перенесли тело на стол.

— Это Гесс? — не удержался от вопроса нотариус.

— Я видел его лично один раз, — спокойно ответил Шранк, — да, это Рудольф Гесс. У меня нет оснований не верить сопроводительным документам. Кроме этого, мы получили тело от семьи покойного.

Профессор подошел к яркой лампе и просмотрел рентгеновские снимки, которые находились в папке с бумагами.

— Н-да-с, немного, немного. Вытащили все, что можно. Ну попробуем.

Нотариус нажал кнопку диктофона.

Профессор начал диктовать.

«Предварительные результаты

Труп одет в так называемую посмертную рубашку.

Речь идет о трупе мужчины. Труп имеет типичные следы проведенного посмертного вскрытия.

Длина тела составляет 185 сантиметров. Волосы на теле коричневого цвета.

Губы приоткрыты, бледно-розовые.

Шея длинная и худая. На шее отчетливо видны коричнево-красные следы, которые начинаются у подбородочной мышцы. Следы идут косо по направлению к середине шеи и дальше кольцеобразно. На левой стороне следы до 6 мм, а в середине — до 20 мм шириной».

Профессор поднял голову и поискал взглядом нотариуса.

— Дальше и делать ничего не надо.

— Почему? — выдавил из себя нотариус. Его тошнило от испарений формалина, перемешанных с трупным запахом.

— Потому что это следы… — профессор оборвал фразу и продолжил диктовать.

«Труп повернут на другую сторону и осмотрен. На обратной стороне шеи видна двойная полоса, проходящая почти горизонтально. Это выглядит таким образом, что две полосы темно-красного цвета сливаются в одну.

На спине отчетливо видны темно-фиолетовые трупные пятна. При давлении на них пятна не исчезают.

Грудная клетка ровная, на левой стороне видно пятно размером с чайное блюдце, цвет — желто-зеленый».

— Ставим точку, — тихо произнес профессор, — закроем эту главу и перейдем к внутренностям.

Экспертиза подходила к концу. Профессор снял перчатки, бросил их в таз, стоящий у стола, и присел на краешек стула, стоящего у маленького столика.

— Швестер, давайте самое важное. Запишем предварительные выводы.

«1. Повторная экспертиза тела Рудольфа Гесса показала, что имеющиеся изменения на теле, несомненно, произошли от силового давления в области шеи с применением удавливающего инструмента.

2. Экспертиза показала, что смерть наступила в результате применения силы и неестественным путем… Странгуляционная полоса параллельная, след идет кольцеобразно».

Профессор закончил диктовку и медленно пошел к выходу. Нотариус двигался рядом, опустив голову вниз. Сын Гесса, еще более бледный, чем в начале процедуры, смотрел им в лицо с надеждой, но вопросов не задавал. Нотариус молча кивнул Гессу, показывая, что экспертиза закончена.

…Шранк закурил и сел на краешек стола.

— Вы читали первое заключение?

— Конечно. Я поэтому и просил вас о втором.

— Значит, вы не верите, что смерть наступила от удушения в результате повешения, как это написал британский врач?

— Ни одному слову.

— Вот что, мой мальчик. Смерть вашего отца действительно наступила от удушения.

— Как?!

— Не спешите. Странгуляционная полоса на шее вашего отца параллельная, след идет кольцеобразно, — Шранк прижал кончик сигареты к столу и посмотрел на свои пальцы, на которых осталась тонкая полоска пепла. Достал из кармана пиджака платок, тщательно протер пальцы, словно после мытья рук перед операцией. И только потом продолжил: — Такой след может быть только при насильственной смерти! При повешении странгуляционная полоса неминуемо уходит вверх в том месте, где веревка или кабель поднимаются к месту своего крепления! У него она параллельная. Слышите, параллельная! Ваш отец был задушен!

Глава 20

28 мая 1941 года. Суп Гитлера

Гитлер ходил по кабинету быстрым шагом, сжав губы в тонкую полоску. Правой рукой он рубил воздух, а левую привычно заложил за спину. Со стороны казалось, что он насвистывает какую-то мелодию. Ходил он молча, зло. Дойдя в очередной раз до стола, раздраженно закричал в сторону телефона:

— Сколько ждать? Дерьмо!

Затем резким движением сорвал трубку и прокричал:

— Шмидт, я получу мой тыквенный суп? Что у вас там произошло сегодня? Мне давно надо обедать!

Гитлер бросил трубку, зло посмотрел на дверь, которая как раз в этот момент открылась. В дверь быстро вошел адъютант. Вслед за ним офицер в зеленой форме фельдъегеря катил обеденный столик.

— Мой фюрер, сегодня как раз отключался свет. Мы опоздали. Простите…

— Шмидт, это все отговорки! Я скажу Гиммлеру, чтобы разобрался!

Шмидт молча поклонился, тронул за рукав прислугу, и они вдвоем вышли из кабинета.

Гитлер подошел к столику, его лицо постепенно теряло злой вид, губы расслабились и растянулись в подобие улыбки, похожей на гримасу. На столике стояла суповая миска, накрытая колпаком. Рядом, на салфетке, по углам которой были видны вышитые красной нитью орлы, лежали несколько пшеничных сухарей.

Гитлер повел глазами по столику, и лицо его опять искривилось, он ожесточенно бросил салфетку на пол и почти побежал мелкими шажками к телефону.

— Витамины! Где витамины? Вы опять забыли мои таблетки, Шмидт! Я не буду есть это дерьмо без моих таблеток! — голос Гитлера стал плаксивым, он жалобно бросал в трубку: — Вы меня доконаете такой едой. Почему я должен вас просить? Уберите это. Если вы меня так не любите, зачем мне… — Гитлер перешел на визг: — Меня убивают. Я вождь, а вы, вы предатели! Юден! Кто мне готовит? Там есть юден?!

В кабинет опять вбежал Шмидт, хорошо знакомый с истерическими припадками Гитлера. Поднял салфетку и очень ровно, спокойно и уверенно произнес:

— Нет, рейхсканцлер. У нас все от Гиммлера, не надо бояться. Давайте я вам у окна накрою.

Подтолкнул столик к окну, снял колпак с супницы.

— Вот видите? Все нормально, мой фюрер, вы можете спокойно обедать. А таблетки вы не заметили. Они тут лежат, под салфеткой.

Гитлер кротко возвратился к столику, сел. Взял приборы, медленно начал есть и жалобно глянул на адъютанта.

— Идите, Шмидт, — сказал он неожиданно тихо и ровно, — идите.

Глава 21

Гесса прощупывает профайлер

Старинный особняк одной стороной упирался в лесной массив, заросший старыми елями, стоящими так густо, что пробраться через них человеку было бы практически невозможно. Дом был окружен высоким каменным забором, по самому верху которого тянулась едва заметная проволока, издали похожая на обыкновенную деталь архитектуры. На самом деле через проволоку был пропущен ток, так что смельчак, который захотел бы перебраться через забор, неминуемо был бы поражен током высокого напряжения. Ворота казались ажурными из-за кованой чугунной решетки, обрамляющей их. Однако увидеть через решетку, что находится во дворе, не получилось бы — обратная сторона ворот закрыта прозрачным материалом, похожим на стеклянные витражи. Это и есть стекло, но сделанное особым способом и выдерживающее без проблем удар пули из автоматического оружия большого калибра.

По дорожке, которая начиналась от ворот, шел грузный мужчина, на вид лет шестидесяти. Несмотря на теплую погоду, он был одет в длинное драповое пальто, в правой руке нес небольшой чемоданчик. У входной двери в дом его встретила прислуга — стройная средних лет женщина, одетая в платье до щиколоток и строгий приталенный жакет, застегнутый на все пуговицы.

— Добрый день, доктор, — открыла она перед ним дверь.

— Добрый день, — ответил он и вошел внутрь, оглядываясь и ища взглядом вешалку.

— Это тут, — прислуга открыла одежный шкаф, который находился слева от входной двери.

Доктор слегка поклонился, быстро для своей полноты снял пальто, поставив на секунду чемоданчик на пол, и направился по массивной дубовой лестнице на второй этаж особняка. Внизу, у самого начала лестницы, стоял охранник, что было понятно по большой кобуре, которая открыто висела на поясном ремне. Охранник не смотрел на доктора, но по тому, как он отступил на полшага назад, пропуская посетителя, было понятно, что он полностью контролирует ситуацию внутри дома. На втором этаже доктора ждала точная копия охранника с первого этажа — высокий, вооруженный, молчаливый. Однако он не пропустил доктора, а сделал знак рукой, показывая, куда идти.

У металлической двери, жестко контрастировавшей со стилем барокко, в котором был оформлен особняк, охранник остановил доктора.

— Вы знаете порядок?

Доктор молча поставил чемоданчик на стол, который находился в холле, открыл его. Охранник внимательно осмотрел содержимое. Это был стандартный набор врача — прибор для измерения давления, набор шприцев, какие-то медикаменты. Затем повернулся к доктору, который развел руки в стороны, позволяя охраннику провести быстрый, но тщательный личный досмотр.

Дверь открылась, и доктор вошел внутрь.

Это было помещение, в котором содержался Рудольф Гесс. Просторный зал с рабочим уголком — тяжелый дубовый стол, пара стульев. Напротив что-то вроде барной стойки, на которой стояли какие-то склянки с сушеными листьями, графин с водой, бутылка виски. На стене — большая карта звездного неба, на которой были видны сделанные карандашом линии, ведущие из разных углов к центру карты, к объекту, название которого нельзя было прочитать издали.

На небольшой изящной подставке, под картой звездного неба, стояла настольная лампа. Она была включена, желтый колпак, закрывающий лампочку, был развернут вверх, так что луч света от лампы падал на карту. Гесс стоял почти вплотную к карте, спиной к входной двери. В правой руке он держал большое увеличительное стекло на длинной деревянной ручке, через которое что-то внимательно изучал на карте.

— Здравствуйте, рейхсминистр, — тихо произнес доктор, не подходя к Гессу.

Гесс не реагировал, продолжая двигать рукой с лупой по карте неба.

— Сэр, — еще раз обратился к Гессу доктор, — сегодня у нас очередной разговор. Вы меня слышите?

Гесс повернул голову, не отрывая руки от карты.

— Абенд… Не вовремя, совсем не вовремя.

— Как же? Времени у вас много. Потом полюбуетесь небом.

Гесс выпрямил спину, повернулся.

— Вы не знаете нас, немцев, господин доктор. Вот вы встаете по утрам как рано?

— Как получится…

— А я ровно в половину шестого. Разница есть?

— Не вижу, рейхсминистр, если честно. Вы любите вставать рано, а я — поздно и не люблю будильник.

Гесс сухо кашлянул, достал из кармана френча платок, вытер нос.

— Надо быть арийцем. Тогда поймете. «Любите не любите» — для слабых. Ариец поднимается утром тогда, когда нужно.

— А нужно — это как фюрер скажет? — иронично заметил доктор.

— Рейх. Великий рейх диктует нам орднунг. Мы лишь воины.

Гесс отошел от карты и сел на стул.

— Кстати, фюрер тоже воин, и ваши ужимки неуместны.

Доктор не ответил на грубость Гесса, прошел к столу и поставил на него свой чемоданчик. Сел напротив Гесса так, что они почти соприкоснулись коленями. Доктор приходил к Гессу регулярно и проводил с ним по несколько часов. После встречи он прямо в особняке, в отдельной комнате связи, обычно диктовал шифрограмму о психическом здоровье Гесса, о его настроении, желаниях. Шифрограмма немедленно передавалась без промежуточных адресатов напрямую Черчиллю. К шифрограмме прилагались пленки с камер и микрофонов, которыми были напичканы все помещения, отведенные для Гесса.

— Выпьем? — доктор протянул руку к бутылке виски.

— Шнапс не пью.

— Не любите?

— Нет. Предпочитаю соки.

— И никогда не пили?

— Мужчина все должен знать. Пил. Один раз.

Доктор удивленно качнул головой:

— Я думал, что арийцы крепкий народ, пьют крепкие напитки и могут…

— Можете думать что угодно, — перебил его Гесс, — я не пью…

— Понятно. Мяса тоже не едите?

— Если вы иронизируете над фюрером — не стоит. Да, он не ест мяса. Я не пью, не курю сигары.

— Я не собирался вас обидеть.

Гесс не думал отступать:

— Зато Черчилль и ест все, и курит…

— И пьет, — вставил доктор.

— Да, и пьет. So ist es[5]. Мы живем по лунному ритму, вам это известно? — неожиданно спросил Гесс.

Доктор кивнул на карту неба:

— Гадаете?

— Да. И это тоже, — совершенно серьезно ответил Гесс. — Египтяне знали в этом толк и жили только по лунному календарю.

— Извините, не соглашусь. Вы в курсе, что египтян обучали евреи?

— Юден?

— Да, да. Евреи. Есть у евреев такая каста первосвященников, которые с древних времен знали все про небо, оживляли мертвых, уничтожали врагов.

— Коэны. Вы говорите о коэнах, — презрительно дернул плечом Гесс.

— О, вы в курсе? Конечно, коэны — это каста священников, которые передают свою магию и секреты только по мужской линии от отца к сыну.

— Не учите меня. Аарон был первым в этом ряду. Если вы думаете, что я не читал их ужасные книги… — Гесс привстал, налил себе стакан воды, залпом выпил. — Евреи все приписывают себе. А между тем они продали душу дьяволу. Мы решим этот вопрос.

— О да. Мы слышали про решение еврейского вопроса… Давайте-ка я измерю давление. Что-то вы волнуетесь.

Доктор достал аппарат, а Гесс привычно оголил руку.

— И сколько вы уже решили? — сквозь губы произнес доктор, не снимая стетоскоп.

— Не понял, что решили?

— Ну, сколько вы евреев уже… решили? Кто у вас там главный — Геринг, Гиммлер?

Гесс резко выдернул руку, вскочил со стула.

— Вы полный идиот. Евреи заслужили… Хотя…

— Что «хотя»?

— Я спас семью Маннов… В ноябре тридцать восьмого, я получил телефонограмму, что Геринг начал акцию в Берлине.

— Акцию? Убийства называются теперь акцией? Это была знаменитая своей жестокостью «хрустальная ночь»!

— Ладно, — неожиданно тихо ответил Гесс, — я дал указание вывезти семью Манна в безопасное место… Потом их переправили во Францию.

Доктор, не реагируя на примирительный тон Гесса, стал собирать чемоданчик. Гесс помолчал несколько секунд.

— Доктор… Нас рассудит история…

— Уже поздно, рейхсминистр. Молитесь лучше своим богам, пока бог евреев не пришел за вашими душами.

Доктор поклонился Гессу и вышел из комнаты. Он спустился по лестнице на первый этаж, прошел через узкий проход в подвальное помещение.

У тяжелой стальной двери стояли двое в штатском, один молча нажал кнопку на стене, и дверь бесшумно отъехала в сторону.

Маленькая комнатка три на четыре, рабочий стол с шифровальным аппаратом, два телефона без номерных дисков. Окон в помещении нет, слышен звук невидимого вентилятора. Шифровальщик молча склонился над машиной.

— Премьер-министру. Лондон, 17 августа 1941 года. Состояние пациента нормальное. Адекватен, память сохранена, эмоции соответствуют раздражителям. Признаков депрессии нет. Психофизиологическое состояние не вызывает опасений. В порядке превентивного лечения пациент получит таблетки для лечения язвы желудка. От приема таблеток пациент не отказался.

Глава 22

Гитлер отчитывает Бормана

Перед столом Гитлера стоял Мартин Борман.

Борман, полноватый, средних лет мужчина, был одет в свободный мундир серо-мышиного цвета без воинских знаков отличия. Только на кителе, застегнутом на все пуговицы, под самым воротником пришпилен крест за заслуги. На рукаве — красная повязка со свастикой. По лампасам на его тщательно выглаженных брюках можно было угадать генеральское звание.

Перед собой на вытянутых руках Борман держал бумажную папку, в которой можно было различить листы с крупным машинописным шрифтом.

Все знали, что Борман близорук, но он избегал носить пенсне, как это делали генералы Генштаба, и его доклады всегда печатались крупным шрифтом.

— Мой фюрер, по моим сведениям, Гесс предал рейх, — Борман сделал шаг к столу и продолжил: — Нет никаких сомнений в этом. Прошу разрешить принять меры к семье.

Гитлер, не глядя на Бормана, покрутил в руке карандаш, пытаясь его острием наколоть кусочек резинки, лежащей на столе.

— Говорите, нет сомнений, Борман?

— Нет, мой фюрер.

— Вы уверены? — Голос Гитлера был спокоен, только движения карандашом выдавали его состояние.

— Да. Все здесь, — Борман постучал пальцем по папке, показывая, где у него информация на Гесса.

— Тонковато. Тонковато, рейхсляйтер. Папочка очень тонкая. Это все, что у вас есть на Гесса?

Борман все еще не понимал злой иронии Гитлера.

— Тут достаточно, мой фюрер.

Гитлер вскочил, оперся обеими руками на стол и несколько секунд смотрел на Бормана молча, затем неожиданно начал кричать, жестикулируя одной рукой:

— Вы меня спросили? Вы мне пришли дать указания? Чушь. Вы городите чушь, Борман! Кто вас надоумил этой низости? Это не ваше дело — судить Гесса. Радуйтесь, генерал, что заняли его кресло. Вам мало этого?!

Борман вытянулся, принимая позу солдата, стоящего у флага рейха, быстро закрыл папку и вскинул правую руку вверх.

— Яволь, майн фюрер, зиг хайль!

— Вы идиот, Борман?

— Нет. Я понял теперь, что нам нужно. Понял.

— Поняли? — Гитлер неожиданно снизил тон. — Не уверен, Борман, не уверен.

Борман, поняв, что вспышка ярости фюрера позади, тихо вздохнул и опять открыл папку.

— Я понял, что это был ошибочный доклад. Точнее… Я неправильно оценил ситуацию. Конечно, Гесс делал все во славу рейха и вас, майн фюрер!

— Совсем не уверен, совсем. Все с самого начала!

Борман подошел ближе к столу, и было видно, как он боится гнева Гитлера, но голос его оставался ровным, руки не дрожали. Только взгляд, который Борман не отводил от папки, выдавал его внутреннее напряжение и страх.

— Разумеется, мой фюрер. Нам известно, что ваш заместитель…

— Ваш шеф, Борман. Ваш. Гесс в первую очередь ваш шеф, не забывайте ваше место, — спокойно заметил Гитлер.

— Конечно. Так точно! Рейхсминистр Гесс, по нашим сведениям, был ранен при приземлении…

— В него стреляли?

— Нет. Самолет был сбит. Ничего страшного, он здоров.

— Борман, откуда такие точные сведения?

— Наша сеть. Там есть наша сеть.

— Ваша или Гиммлера?

— Ваша, мой фюрер, это все наш рейх.

— Ладно. Что дальше?

— Гесс встречался с Черчиллем. Это нам известно. К сожалению, пленок нет, не было никакой возможности вести запись. Но есть доклад нашего источника. Это наш лучший парень в Британии.

— Ну? Почему не знаю про него ничего? Ладно, ладно, а что дальше? Давайте уже, докладывайте.

— Мой фюрер, разговор длился больше часа.

— О чем?

— Этого мы, к сожалению, не знаем.

— Почему?

— Поставить жучки нам не удалось. Мы — я и Гиммлер — обсудили это.

— Это и есть ваша ценная разведывательная информация?

— Мы считаем, что Гесс предал вас, мой фюрер, и рейх. Он мог только предать.

Гитлер откинулся на спинку стула.

— Откуда такая уверенность?

— Гесс летел без вашего ведома, Гиммлер не знал, я не знал…

— Гесс — рейхсминистр…

— Бывший, позволю сказать, мой фюрер. Он бывший теперь…

Гитлер согласно махнул рукой.

— Продолжайте… Бывший, может быть, но наш…

— Мы считаем, что он летел в Лондон, чтобы его признали фюрером. Ведь он руководил всей партией, был ее идеологом. Повторю, что у нас нет записей разговора, но встреча с Черчиллем — это уже предательство.

— Вы так думаете?

— Не только я, мой фюрер. Геббельс и Гиммлер меня поддержали. Мы должны арестовать его жену и заставить раскрыть нам детали. Она должна знать все, она его верная соратница.

Гитлер начал быстро ходить по кабинету, изредка поглядывая в сторону Бормана.

— Значит, никаких деталей ни вы, ни Гиммлер не знаете?

— Нет, к сожалению.

— Борман… Борман, я запрещаю. Слышите, запрещаю трогать семью Гесса! Мы ничего не будем делать, пока я не буду знать, о чем Гесс говорил в Лондоне. Идите…

— Яволь!

Дверь за Борманом закрылась, и Гитлер немедленно нажал кнопку вызова адъютанта.

Зашел Шмидт.

— Записывайте: «Гиммлеру, Герингу. Никаких репрессий против семьи Гесса. Перевезти семью в безопасное место, обеспечить средствами. Дать личную охрану, круглосуточно снаружи и внутри. Любая информация для газет будет идти только от Геббельса. Запрещаю ему делать заявления без согласования со мной». Записали?

— Да.

— Дальше: «Геббельсу. Распространить информацию, что Гесс душевно болен и полет совершил в состоянии психического расстройства. Никаких обвинений против Гесса не выдвигать, сообщения иностранной прессы не комментировать».

— Это все, мой фюрер?

— Да. Шмидт…

Адъютант легко щелкнул каблуками и пошел к выходу.

— Шмидт, еще одно.

Шмидт опять повернулся к Гитлеру.

— Прошу вас лично докладывать мне любую информацию о Гессе… И все, что узнаете от Геббельса и Гиммлера… И последнее… Вы свяжетесь с шефом охраны Гесса — Пфенкером. Все, что он вам скажет, — немедленно мне! Понятно?

— Разумеется.

— Мне не нужно говорить, что случится с вами, если об этом приказе станет известно Гиммлеру?.. Идите.

Глава 23

Сталин доволен. Февраль 1944 года

Сталин был в отличном расположении духа. В руках он держал большую дымящуюся трубку, глаза блестели. За длинным столом сидели несколько человек в военной форме. Перед ними — большие суповые тарелки, в корзинках пышные булочки. На столе несколько бутылок с красным вином.

— Армия Красная, и, значит, вино должно бить красным, — произнес Сталин весело.

Он остановил движением руки военных, которые при его появлении хотели встать.

— Сидите, товарищи. Сидите.

Подошел ближе к столу, налил в фужер вино и сделал большой глоток.

— Скажите еще раз, товарищ Фитин, что там делают союзники? Как эта река называется? Ну-ка покажите мне.

Фитин быстро вскочил с места и встал у большой карты Европы, расположенной на боковой стене. Взял указку и повернулся к Сталину.

— Британцы перешли реку Гарильяно. Это тут, смотрите, товарищ Сталин, — повел он указкой вдоль голубой линии на карте.

Но Сталин даже не взглянул на карту. Он медленно допил вино, поставил фужер на самый краешек стола и грузно двинулся в сторону Фитина. Остановился напротив, сделал затяжку.

— А скажите мне, какие у нас новости об этом немецком летчике?

Фитин понимал, про кого спрашивает верховный, и ответил немедленно:

— Рудольф Гесс все еще в Англии. По нашим данным, он не покидал Лондон. Неизвестно, были у него новые встречи с Черчиллем или нет.

— Он в тюрьме?

— Нет. Точное место, где его держат, нам неизвестно.

— А что ви вообще знаете про него?

— Очень мало, товарищ Сталин. Скудная информация поступила к нам из португальского источника.

— Из Португалии? Они какое отношение к Гессу имеют?

— Нет, товарищ Сталин. К Гессу никакого, но у них есть выходы на коммунистов из Лондона. Оттуда сообщили, что «высокий немецкий гость болен». Но мы сами предполагаем, что информация Геббельса о психическом расстройстве Гесса была дезинформацией. Вот наши британские друзья попались на эту уловку и поверили Геббельсу. Аналитики отрицают вероятность сумасшествия Гесса. Его психологический портрет совсем другой — он стойкий нацист. Придется отдать ему должное. Видимо, англичанам он очень нужен.

— Отдать должное… Что вы собираетесь ему отдать, Фитин? Может, ваши звезды на погонах?

Лицо Фитина залилось краской, на лбу выступили крупные капли пота.

— Я не это имел в виду…

— Знаю, что ви имели в виду. Хорошо, идите… Нет, постойте. Почему Черчилль не расстреляет Гесса? Это было бы так красиво для британской короны.

Фитин стоял молча, даже не пытаясь ответить.

— Я вам отвечу, товарищ Фитин…

Сталин опять прикурил погасшую трубку, прищурил один глаз и сказал с особенно сильным акцентом:

— Во-пэрвих, они нэ умэют стрелять так бистро, как русские. А во-вторых, Черчилль думает, что Гесс ему для каких-то козней еще пригодится. Согласни?

Фитин молча кивнул. Сталин издал гортанный звук, похожий на смех:

— Старий дурак этот Черчилль. Старий… Но хитрий…

Глава 24

Кинозал Черчилля. 1944 год

Премьер сидел в кресле и смотрел «Вохеншау». Новости шли на немецком языке без перевода, но он Черчиллю и не был нужен. Черчилль хотел видеть лица. Лица Гитлера, Геринга, Геббельса — он видел в этих лицах что-то важное, понятное только ему одному.

Черчилль сидел молча. Затем поднял трубку коричневого телефона:

— Зайдите.

Секретарь появился в кабинете молча, остановился перед премьером в ожидании указаний.

— Ничего записывать не нужно, мне нужен Томас Робертсон.

— Хотите, чтобы он пришел, или по телефону?

— Пусть придет.

Секретарь быстро вышел, а Черчилль сел в кресло и начал рассматривать картину на стене, изображающую бесконечную морскую гладь. Волны нереально бирюзового цвета собираются в тонкую гармошку у самого горизонта, где едва виден силуэт судна. Это была его картина. Он рисовал в стиле ранних импрессионистов и те картины, которые ему самому нравились, развешивал в своих кабинетах.

Уже через минуту дверь в его кабинет открылась и вновь зашел секретарь.

Черчилль, даже не поворачиваясь к нему, бросил:

— Как вам моя мазня?

— Сэр, да как вы…

— Ладно, ладно. Не надо говорить мне, какой я великий художник.

— Но правда, мне нравится.

— Мне тоже. Но я совсем не хочу, чтобы в будущем мои картины, не дай-то бог, сравнивали с мазней фюрера!

Секретарь сильно покраснел, и Черчилль, который повернулся к нему, это увидел:

— О, я вижу, что кое-кто уже так и думает?

Секретарь взял себя в руки:

— Господин премьер-министр, он в приемной.

— Пусть зайдет, я жду.

Томас Робертсон, начальник отдела дезинформации 1А, невысокий, полный молодой человек, держал в правой руке портфель. Он подошел к столу и вытащил из портфеля несколько листков.

— Что конкретно вас интересует? У меня тут полная информация.

— Расскажите мне поподробнее про Гесса — как его здоровье, как он себя ведет, что, в конце концов, с его психикой?

— Я был готов к этому вопросу и могу подробно ответить. За последний год он сильно сдал. Он мало ест, вообще отказывается от общения и стал очень забывчивым.

— Но фюрера он помнит?

— Он забыл, как зовут его детей. Самое главное, он не может вспомнить, как оказался в Лондоне. Но когда мы ему назвали имя Гитлера, в его лице что-то поменялось. Он сказал, что с этим человеком он дружен. При этом он не мог вспомнить, кто этот человек, чем он занимается.

Черчилль удивленно слушал, не перебивая.

— Врачи считают, что он страдает пресенильной деменцией. Она развилась у него на фоне сильного стресса, связанного с полетом. Это такой вид умственной деградации, который развивается у некоторых людей намного раньше, чем обычно.

Черчилль достал сигару, но не закурил, а отвернулся в сторону и затем спросил:

— Ему давали психотропные?

— Разумеется, ему давали сильные психотропные лекарства. Врачи считали, что у него есть и эпилепсия. По крайней мере, в начальной стадии.

По Черчиллю было видно, что он доволен этим рассказом. Он стоял почти вплотную к шефу контрразведки.

— Значит, так. Гесса посадить в одиночку, все документы, связанные с его полетом, обозначить грифом «Совершенно секретно» и закрыть в архив. Надолго. Скажем, лет на сорок-пятьдесят. Пусть к тому времени, когда мы их откроем, нас не будет на этой грешной земле.

— До 2010-го? — удивленно переспросил Робертсон. — Нас точно уже не будет.

— Или еще дольше. Пусть ни одна душа никогда и ничего…

Глава 25

Конспиративная квартира британской контрразведки

Доктор устало ходил по комнате и периодически вскидывал вверх левую руку, повторяя при этом:

— Ну? Ну что?

Гесс, заметно осунувшийся с момента первой встречи с доктором, сидел совершенно безучастно, глядя на зашторенное окно.

Доктор приехал на очередную встречу с Гессом и уже второй час пытался провести заключительный опрос пленника. Он должен составить отчет о состоянии Гесса, и на этом его работа с заместителем Гитлера заканчивается. Так ему сообщили в управлении контрразведки.

Доктор взял стул, поставил его напротив Гесса и молча посмотрел в его лицо. Челюсти Гесса плотно сжаты, глаза смотрят прямо, на виске едва заметно бьется маленькая жилка.

— Рейхсминистр, неужели вы мне не доверяете? Столько лет. Столько лет. Разве мы не друзья?

Лицо Гесса отразило страдание, он впервые посмотрел прямо на доктора.

— Друзья? Разве вы мой друг?

— Конечно. Я никогда не был врагом.

— Как вас зовут?

Доктор удивленно кивнул:

— Доктор. Вы меня всегда звали «доктор».

— Да? Вы доктор?

Гесс встал и, немного прихрамывая, пошел к барной стойке, показал длинным пальцем на графин с какой-то настойкой.

— Это вы сделали? Что тут?

В графине была настойка, которую Гесс сделал сам из сухих кореньев и трав, что ему принесли по точному перечню, составленному им самим.

— Травы. Это ваша настойка.

— Какие травы?

— Ну, вы просили корень пастернака, подорожник, еще что-то, — неуверенно ответил доктор.

— Вот, не знаете! Значит, вы не доктор. Если смешать растолченный корень пастернака, подорожник и настоять на спиртовом растворе, получится лекарство для желудка, — радостно сообщил Гесс.

Он ожесточенно потер одну руку об другую. Взял стакан и налил из графина немного настойки. Доктор наблюдал за манипуляциями и ничего не отвечал. Гесс отпил из стакана, сел на стул и закрыл глаза.

— Как зовут вашего сына?

Гесс не шевелился.

— А вашу жену? Она одна сейчас. Если Гитлер не расстрелял.

Гесс не открывал глаз.

— Кто это — Гитлер?

— Это ваш фюрер.

— Сын?

— Нет. Это ваш вождь, вы говорили, что он ваш лучший друг.

Гесс немного оживился и ответил:

— Да, конечно. Мы с ним воевали вместе, он тоже летчик, я помню.

— Нет, он канцлер Германии.

— Фон Папен. Рейхсканцлер — фон Папен. Вы путаете что-то.

— Нет. Не путаю, это вы меня путаете.

Доктор нервно вскочил, приблизился к столику, раскрыл свой чемодан, достал и открыл маленькую черную коробочку, покрытую изнутри замшей. Внутри лежало несколько пилюль, которые доктор высыпал себе на ладонь.

Гесс безучастно следил за манипуляциями. Доктор подошел к барной стойке, налил в оловянную кружку воду.

— Рейхсминистр, это таблетки для вашего желудка. Примите.

— Я пью мою настойку.

— Хорошо, но таблетки очень нужны.

— Не могу, я только выпил настойку. Оставьте на столе.

— Ну что вы? Пейте. — Гесс молча стоял у окна, отвернувшись от доктора. — Ладно. Не хотите сейчас, потом через часик примете, — доктор закрыл чемоданчик. — Прощайте, рейхсминистр. Теперь у вас будет другой доктор. — Повернулся к Гессу и раздельно произнес: — Я даже привык… Прощайте.

Доктор вышел из комнаты Гесса, не глядя на пленника.

— Ну что, доктор, что скажете? — В коридоре доктора встретил начальник управления дезинформации.

— Мне надо подумать, сэр.

— Нет времени. Давайте вашу оценку. — Контрразведчик подал знак охраннику, и тот молча ушел по лестнице на нижний этаж.

— Обычно я диктую…

— Конечно. И ваш доклад попадает потом ко мне. Но сегодня нет времени. Через час я должен доложить… — Он кивнул головой куда-то вверх, намекая на то, куда пойдет отчет.

Доктор вздохнул, сделал несколько шагов по коридору, аккуратно поставил чемоданчик на пол.

— Хорошо… Проблем со здоровьем у Гесса нет…

— О, даже так? Настоящий ариец?

— Я сказал про здоровье, имея в виду его физическое здоровье. У него проблемы с психикой. Это долго объяснять, попробую в нескольких словах. У Гесса наблюдается явная пресенильная деменция с прогрессирующей выборочной амнезией.

— Контрразведчик недоуменно поднял брови.

— Деменция — это возрастное слабоумие, обычно наступает после шестидесяти или семидесяти лет. Если слабоумие наступает раньше, то говорят о ранней, так называемой пресенильной, деменции. Гесс намного моложе, ему всего пятьдесят.

— Вы утверждаете, что Гесс слабоумен?

Доктор криво улыбнулся и кивнул.

— Первый диагноз ему поставил Геббельс еще в сорок первом. Мы смеялись тогда над немчурой, а он оказался прав. Гесс получал все нужные средства.

— Какие конкретно?

— Это нужно? Мы подобрали комбинацию из различных психотропных. Он потому так долго и держался.

— Когда вы начали давать эти лекарства?

— С первого дня.

— Он получал с первого дня психотропные?

— Что вас так удивляет? Я докладывал, кстати. И меня просили ваши коллеги давать ему что-то. Он ведь упрям, а с таблетками с ним было легко всегда.

Контрразведчик достал маленький блокнот и протянул доктору.

— Напишите сюда название.

Доктор отвел руку с блокнотом, сухо ответил:

— Вы знаете правила — делать записи запрещено. Только у шифровальщика, один на один.

— А потом это все мне на стол…

— Все равно. Я дорожу своим местом.

— Ладно. Вопрос: могли ваши таблетки спровоцировать деменцию? Ваше мнение, как его личного врача?

Доктор расстегнул воротник, достал платок, стал протирать вспотевшее лицо.

— Я тоже задаю себе этот вопрос… Вероятность есть…

— И?..

— Мы могли превысить дозу. Но не давать не могли. У него несколько раз были припадки, похожие на эпилепсию. Мы не смогли подтвердить диагноз, но без таблеток все было бы хуже.

— Что еще?

— У Гесса сильнейшие провалы в памяти. Странным образом к нему на время возвращается возможность говорить о прошлом, но все обрывками.

— Он помнит полет?

— Нет. Этот кусок исчез. Более того, он потерял отрезки с тридцатых и часто забывает, что у него есть сын. Это ужасно.

Контрразведчик спрятал блокнот.

— Хорошо, сократим нашу беседу. Гесс — психически ненормален и память его не восстановится?

— Нет. Но гарантии дать не могу.

— Окей, сэр. Идите в шифровальную и сделайте подробный отчет. Гесс свое отработал. Переведем его из дворца в тюрьму, так, доктор?

Доктор угрюмо кивнул.

Гесс стоял в комнате у двери, но разговор в коридоре ему не был слышен. Он остановился у стойки и налил в стакан воду, взял в правую руку оставленные доктором таблетки, поднес руку ко рту, намереваясь принять их. На мгновение остановился и сильно сжал таблетки пальцами. Несколько секунд он пил воду и продолжал давить таблетки. Затем поставил пустой стакан на полку и пошел к кровати. Грузно сел, опираясь при этом руками на края металлического матраса. Мелкая пыль от раздавленных таблеток оседала на пол, смешиваясь с грязью, оставленной ботинками доктора.

Гесс закрыл глаза и сквозь сжатые зубы произнес:

— Хайль Гитлер!

Глава 26

1992 год. Опасный вояж

Роман и его адвокат Ульрике проходили паспортный контроль. Ульрике, высокая немка, обладательница спортивной фигуры, шла первой. Она немецкая гражданка и могла пройти пограничный контроль быстро. Но там оказалась заминка. Очередь двигалась очень медленно.

— Ты веришь, что он был убит?

Ульрике быстрым движением руки поправила короткую стрижку и оглянулась на Романа.

— Лучше тут не болтать.

Роман согласно кивнул и незаметно окинул адвоката типично мужским взглядом. Ульрике — ухоженная шатенка с немецким понятием о женской привлекательности — нет яркого маникюра, одета в узкие джинсы до щиколотки. Темно-серый мужской, но сильно приталенный пиджак надет на спортивную футболку, которая не скрывает грудь, судя по всему не защищенную бюстгальтером. Адвокат взгляд заметила, но внимания на него не обратила.

Роману стало неловко от собственной наглости, и он опять обратился к Ульрике.

— Слушай, ведь, если это все правда, значит, британцы запачканы по горло.

— Ты думаешь, что фюрер и Черчилль договорились?

Ульрике давно помогала Роману. Бывшая гражданка ГДР, она прекрасно владела несколькими языками. С Романом их познакомила ее подруга, работавшая в одной из еврейских общин и содействовавшая Роману в его делах.

— Думаю, да. Главное, что мы знаем — Гесса убили. Кто в этом заинтересован?

— Да брось ты, смерть бывшего нациста — это нормально, — цинично ответила Ульрике.

— Ты как немка отвечаешь или это сейчас твое сердце стучит слева, как говорят немецкие коммунисты?

— Как человек, — сухо кивнула Ульрике.

Очередь на паспортный контроль вообще остановилась. Роман и Ульрике повернулись друг к другу и одновременно засмеялись. Ульрике закрыла рот рукой, приглушая свой смех.

— Рома, вот у тебя и есть время задавать вопросы. Или уже перехотел?

— Больше всего мне хочется в туалет, — улыбнулся Роман, — но выхода нет — будем ждать.

Он оглянулся по сторонам. Разномастная очередь, состоящая в основном из немцев, галдела, как группа туристов из Италии, — громко, не стесняясь окружающих. Некоторые уже достали запасенные бутерброды и поедали их, не глядя на соседей. Эта шумность и непринужденность немцев позволила и Роману говорить громко, не боясь, что какие-то слова могут быть услышаны окружающими.

Ульрике посмотрела на него.

— Давай перейдем на русский. Тогда точно никто ничего не поймет.

— Ты угадываешь мысли?

— С чего ты так решил?

— Откуда ты узнала, что я боюсь быть услышанным со стороны?

Адвокат улыбнулась, но ничего не ответила. Роман тихо спросил:

— Ты работала в Штази?

Ульрике начала хохотать так, что на них оглянулись. Затем резко остановилась, посмотрела в глаза Роману.

— Ты у меня уже столько раз про это спрашивал. Я тебе отвечала: нет, не работала.

— Слушай, ну ты делаешь такие аналитические прогнозы, вот, даже мысли угадываешь. Ну что я еще должен думать? Откуда у тебя такие знания? Кто тебя этому научил? Говорят, что в ГДР все работали на Штази.

Ульрике поправила короткую стрижку, достала из сумочки маленькое зеркальце, помаду и подкрасила губы.

Роман смущенно тронул ее рукой за плечо:

— Не обижайся, я правда много раз у тебя это спрашивал. Мне все равно — работала, не работала. Ты не похожа на обыкновенную канцелярскую, извини, немецкую крысу. Ты совсем другая — поэтому я и взял тебя с собой. Ты мой адвокат — и это главное.

Ульрике, которая уже привела себя в порядок, спокойно ответила:

— Ты взял с собой доверенность Гесса? Без этой бумажки с нами говорить не будут.

— Конечно. — Роман хлопнул рукой по портфелю, стоящему у его ног.

В это время очередь к пограничнику начала неожиданно быстро двигаться, адвокат прошла контроль быстро, но Роман все еще ждал своей очереди. Он нервничал. Вынул из сумки жевательную резинку, развернул ее, но в рот не положил.

— У меня все в порядке? — обратился он к пограничнику.

Военный что-то ответил, но Роман ответа не услышал. К кабине контроля подошли двое гражданских и пригласили Романа пройти с ними.

— Молодой человек, не волнуйтесь. Нам надо задать вам несколько вопросов. Пять минут — и вы свободны.

В маленькой комнатке, находящейся прямо в аэропорту, неподалеку от пропускного зала, обстановка была очень скудная — три стула и небольшой, похожий на журнальный, столик. Роман сел на предложенный стул, а женщина, которая уже находилась в комнате, когда его привели, стала задавать вопросы.

— Ваша цель приезда в Швейцарию?

— Я приехал как турист.

— Вы хотите что-то посмотреть, у вас есть какие-то особые цели?

— Нет, никаких особых целей у меня нет. Мы приехали буквально на два дня. Я впервые тут.

Роман отвечал спокойно, хотя сильно волновался. Лоб покрыла испарина. Женщина не спешила с вопросами, делала ручкой с красными чернилами какие-то пометки на листе, лежащем перед ней.

— У вас паспорт «чужака».

— Этот паспорт я получил в Германии, — быстро среагировал Роман.

— Но это не немецкий паспорт?

— Doch[6], Германия выдает их вместо вида на жительство.

Роман уже понял, что его паспорт могут не признать и тогда завернут обратно в Германию.

— Не стоит волноваться из-за паспорта, у вас все в порядке, — угадала его мысли женщина, — но нам кажется, что вы немного лукавите и приехали не просто как турист. Хотелось бы услышать от вас правдивый ответ.

— Какой ответ вы хотите от меня услышать? У меня нет никаких особых целей.

— Если у вас нет никаких особых целей, зачем вы взяли адвоката?

Швейцарская служащая говорила достаточно доброжелательно. Не грубила и не повышала голос, но с каждой минутой Роману становилось все некомфортнее. Его беспокоило то, что вопросы были совсем не пограничного толка, явно выходили за пределы общепринятого.

— Вы женаты?

— Какое-то имеет значение?

— Если мы спрашиваем, то имеет. Так вы женаты?

— Да, женат, у меня есть ребенок. Дальше что?

— Хорошо, хорошо. Никаких вопросов нет. Хотя есть вопрос. Кто вы по профессии?

— Я журналист.

— А что вы пишете, на какие темы?

— Я пишу обо всем.

— Не подскажете, где вы печатаетесь, в каких СМИ можно прочитать ваши статьи?

— Знаете, если вам это интересно, можете посмотреть в газетном киоске.

— Посмотрели. Почему-то ничего не нашли. Так где вы пишете?

Роман стал закипать. Все становилось похожим на допрос.

— Я не собираюсь отвечать на ваши вопросы, пока вы не ответите мне о причине моего задержания.

— Мы не обязаны вам это объяснять. Мы можем вас просто отправить обратно туда, откуда вы прилетели.

— Тогда пригласите моего адвоката. Она прилетела вместе со мной и находится где-то в зале прилета.

Роман потребовал показать документ, на основании которого его задерживают.

— Есть какое-то постановление? Или задержали просто так?

— Мы обязательно покажем вам документ. Но мы не все вам сказали. Проблема есть… Ваш паспорт — фальшивый.

— Фальшивый? Полная ерунда. Я получил этот паспорт в полицейском управлении по регистрации. Вы считаете, что немцы выдают фальшивые документы?

— Мы задаем вопросы, не вы.

Толстая дознавательница явно получала удовольствие от допроса.

— Вы задержаны на один день, на время экспертизы. Нам придется вас перевезти в специальное заведение. Уж извините, что не сможем предложить вам пятизвездочный отель.

Глава 27

Швейцария. Задержание Романа

Комната досмотра таможни аэропорта Цюриха. Густав сидел за столиком со скучающим видом, подобные процедуры явно были для него чем-то обыденным. Вилли, напротив, быстро ходил по маленькой комнатке. Остановился у столика, посмотрел внимательно на Густава и снова стал ходить туда-сюда. В какой-то момент глянул на свои часы и повернулся к Густаву.

— Итак, его самолет садится через тридцать минут. Ты хорошо запомнил все, что я тебе сказал?

— Конечно.

— Ты понимаешь, что я там появляться не могу. Слишком это опасно — не уверен, что мой фейс все еще не знаком дружественным службам.

— Дружественным?

— Ты уже перестал понимать иронию, — Вилли посмотрел на Густава и постучал костяшками пальцев по столу. — Ты меня слышишь?

— Конечно, слышу, — Густав широко улыбнулся, — все я понимаю, все помню. Не волнуйся.

Густав встал из-за столика и подошел вплотную к Вилли.

— Значит, так. Мы проверяем вещи, проверяем его документы. Потом находим какой-нибудь пустяк…

— Не пустяк, не пустяк — вы находите проблему в его паспорте. Я ведь тебе уже объяснил. Ваша задача — максимально его напугать, а напугать иммигранта проблемой с паспортом очень легко. Поэтому вы не пустяки ищите, цепляйте его за паспорт.

— Так точно, — шутливо приложил руку в голове Густав.

Вилли отвернулся и сделал несколько шагов по комнате, остановился и посмотрел в упор на швейцарца.

— Если ты ошибешься, ничего страшного не произойдет, мир не перевернется. Но у нас будут большие проблемы. А это значит, что проблемы будут у меня. И у тебя. Поэтому прошу тебя — постарайся.

Глава 28

Цюрих. Аэропорт

Романа увезли из здания аэропорта в большой, темного цвета машине с затемненными стеклами.

А в это время Ульрике обратилась на стойку информации в зале прилета.

— Скажите, мы прилетели несколько часов тому назад, но моего партнера задержали на паспортном контроле. Помогите уточнить его местонахождение.

Стойка информации совсем небольшая, половина ее занята проспектами, картами, газетами. Молоденькая, одетая в униформу служащих аэропорта девушка дружелюбно посмотрела на адвоката.

— Сейчас позвоню. Узнаю.

Она стала звонить по разным номерам. Затем положила трубку и несколько смущенно обратилась к адвокату:

— Извините, я не могу дать вам подробную информацию, ваш партнер задержан полицией. У него какие-то проблемы. Я не могу сказать, где он сейчас находится.

— Как вы не можете? Куда же идти?

— Извините, я не могу вам помочь.

Адвокат схватила портфель, который до разговора со служащей положила на полку, и быстро пошла к выходу из аэропорта.

На улице она подбежала к остановке такси и села в первую же свободную машину, назвала адрес гостиницы, которую они с Романом забронировали еще в Берлине.

В машине Ульрике решила позвонить своему знакомому, репортеру местной желтой газеты, и попросить о помощи.

— Симон, добрый день, это я, Ульрике.

— Бог мой, сколько лет, сколько зим! Значит, у нас сегодня кружечка пива или чего покрепче?

— Слушай, мне сейчас не до алкоголя, я прилетела с моим клиентом, его задержала полиция на паспортном контроле.

— Но это явно не ко мне.

— Мне никто не говорит, где он. Ты можешь мне как-то помочь, у тебя же есть связи в полиции?

— Ты где? Как всегда?.. Я подъеду.

Глава 29

Октябрь 1944 года. Ставка Сталина

В Москве было холодно. Шел дождь, но ветра почти не было, и крупные капли вертикально падали на асфальт. К большим воротам Ставки Сталина в Кунцево подъехал караван из восьми машин. Впереди двигался автобус военной раскраски, окна занавешены, разглядеть, кто находится внутри, было невозможно. За ним ехали два черных лимузина, почти вплотную друг к другу. Где-то в середине каравана держался громадный представительский лимузин, в котором сидел премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. Он прилетел к Сталину на личные переговоры. Это была их четвертая личная встреча.

У самых ворот эскорт притормозил, пропуская лимузин премьера, который, не снижая скорости, въехал на территорию.

Проехав около ста метров по булыжной мостовой, лимузин остановился у одноэтажного здания. Офицер в звании полковника быстро открыл заднюю дверь. Из нее не спеша выбрался Черчилль. Он был одет в серую тяжелую шинель. Горло закрывал белый шелковый шарф, на голове фуражка с кокардой ВМФ Великобритании.

Полковник отдал честь и проводил Черчилля ко входу.

Большой зал для совещаний в Ставке Сталина был ярко освещен. Массивные светильники в пролетах между окнами, закрытые матовыми стеклами, давали мягкий, но сильный свет почти дневного оттенка. И хотя в Москве стояла полночь, портьеры на окнах были отдернуты — светомаскировки давно уже не требовалось. Это единственный зал для совещаний, который находился на первом этаже головного здания Ставки. Все остальные помещения, включая рабочий кабинет Сталина, кабинеты его помощников и вспомогательного персонала, были под землей — туда можно было попасть только специальными лифтами.

Сталин не спеша ходил по залу, курил трубку, посматривал на часы. Он был одет в белый фельдмаршальский китель, на ногах — мягкие сафьяновые сапоги. Высокая, тяжелая двустворчатая дверь распахнулась, и появился полковник, идущий на полшага впереди Черчилля. Премьер тоже был облачен в военный китель, с множеством наградных нашивок на груди.

Сталин остановился, к нему быстро подскочил переводчик, который уже был в зале.

— Как долетели? Здравствуйте!

Черчилль слегка наклонил голову и, не дожидаясь переводчика, произнес:

— Добрый вечер. В Москве очень холодно.

Сталин смотрел на переводчика не мигая.

— Это он поздоровался? Нэ надо переводить, я понял. Давайте сядем. Выпьем чаю с настоящим лимоном из Абхазии.

Два лидера сели за широкий стол, накрытый плотной, вышитой русскими мотивами скатертью.

Сталин:

— У вас важный вопрос, если это так срочно. Мне передали вашу просьбу.

— Вы мою записку получили?

Сталин кивнул головой, затем прищурился и посмотрел на Черчилля с легкой улыбкой.

— Вот мы давно знаем друг друга… Давно…

Черчилль был знаком с манерой Сталина делать длинные паузы между словами, потому терпеливо ждал конца фразы. Сталин продолжил:

— А ведь мы так и не называем друг друга… никак. По фамилии — нет, по званию?.. Может, наконец решимся сломать еще одну границу? Мы ведь союзники? — Длинная пауза. — Или нет?

Черчилль спокойно пил чай из красивой фарфоровой чашки с резной ручкой.

— Согласен. Я — Уинстон.

— Хорошо. Я Йосиф, хотя вы меня называете Джо — пусть будет Джо.

— Окей, Джо, — засмеялся Черчилль.

Сталин тоже засмеялся, слегка хлопая правой ладонью по столу, затем неожиданно серьезно сказал:

— Хотя про союзников ты не ответил… — выдержал паузу. — …Уинстон.

— Сложности перевода, — усмехнулся Черчилль.

Сталин жестом предложил Черчиллю встать и пройти с ним к столику у карты Европы. На ней была очень четко видна линия фронта — как на востоке, так и на западе. Сталин взял со столика небольшой фужер, подал Черчиллю.

— Выпьем по нашему кавказскому обычаю за дружбу. Это не грузинский, но отличный армянский коньяк, — налил в фужер на донышко.

Черчилль охотно принял фужер и произнес:

— За дружбу!

Сталин выпил коньяк маленькими глотками, взял дольку лимона, посыпанную сахаром, с наслаждением съел, так что был слышен хруст сахаринок.

— Уинстон. Мы у карты. Знаю, что Англия хочет нам сделать предложение. Нэ руку и сердце, к сожалению, — Сталин явно потешался над британцем. — Другое. Какое?

Верховный поставил фужер, приблизил лицо к карте.

— Мне сказали, что ты предлагаешь разделить Европу. Это правда?

— Вы, русские, всегда выбираете грубые слова. Почему разделить? Точнее будет — управлять Европой.

— И как ты это представляешь?

Черчилль тоже поставил фужер на стол, согнал улыбку с лица.

— Основной план ты получил от меня на прошлой неделе. Я думаю, что мы могли бы согласовать наши интересы на Балканах.

— Да, мы знаем, что Англия имеет там свои интересы.

— Например, вы сейчас полностью контролируете Румынию и Болгарию. Нам это тоже важно.

Черчилль достал из внутреннего кармана небольшой листок, протянул его Сталину.

— Хотел дать тебе в руки. Без почты. Посмотри. Ты забираешь себе девяносто процентов влияния на Румынию, Англия — Грецию. Югославию делим пополам.

Сталин принял листок, отошел к столу, взял в руку синий карандаш и повел им по строчкам как указкой. Молчал несколько длинных секунд, затем одним движением перечеркнул весь листок жирной синей линией.

— Нэт.

Подвинул листок к краю стола, предлагая Черчиллю забрать его.

— Нет? Но это и ваши интересы!

— Нэт. Наши интересы — победить Гитлера. Что по пути, то хорошо. Но никаких дележек делать не будем.

Черчилль недоуменно качнул головой, нерешительно взял бумажку и затем опять подал ее Сталину.

— Джо, подумай. Возьми. А то получается, мы за коньяком Европу делили.

— Нэт. Забэры. Мне надо… — Сталин помолчал мгновение. — Скажи, Уинстон, где Гесс?

Пораженный вопросом Черчилль вскинул брови, посмотрел на Сталина.

— Гесс? Наверное, в тюрьме. Он сумасшедший.

— У нас другие сведения.

— Мне не хватает еще о нацисте думать, Джо.

Черчилль поклонился вежливо в сторону Сталина и повернулся, собираясь идти к выходу.

Сталин никак не отреагировал и, только когда Черчилль уже подходил к выходу, медленно и с расстановкой произнес ему вслед:

— С Гессом вы уже Европу один раз поделили. Советский Союз помешал. Теперь с нами хотите. Нэт. Мы не будем делить Европу. Русская пословица говорит, что не надо одним задом на двух стульях сидеть.

Черчилль пытался что-то ответить, но Сталин рукой остановил его:

— Но с Англией ми дружим. Верно…

Глава 30

Допрос

В комнату, где был заперт Роман, вошли трое сотрудников, которые уже говорили с ним в аэропорту. Среди них и Густав. Он отложил в сторону папку, которую принес с собой, и взял со стола бутылку с виски.

— Неплохой виски, — сказал он, внимательно рассматривая этикетку, — но я предпочитаю коньяк.

Произнесенная фраза сняла некую напряженность.

— Вы должны не коньяк пить, а водку, — задиристо бросил толстяку белокурый молодой человек из группы допроса, глядя в лицо знатока виски.

Толстый Густав благодушно засмеялся, но виски налил. Сделал глоток и с наслаждением поцокал языком, явно провоцируя своего собеседника на дальнейшие колкости. Он расстегнул пиджак, достал откуда-то громадный белый носовой платок и старательно промокнул себе мокрый лоб, затем допил виски до конца.

Женщина, которая вела в аэропорту допрос, брезгливо поморщилась и почти прокричала:

— Давайте работать! Один пьет, другой болтает! Вы, как истинный русский, пьете только водку? — обратилась она к Роману.

— Ну вот. Надеюсь, у вас нет претензий, и у нас нет претензий, — вмешался в разговор толстяк. — Поговорим? — Роман согласно кивнул. — Мы не пограничники… Как бы помягче сказать… Мы спецслужба.

— Понял. Разведка?

— Что вы! Какая разведка в спокойной и доброй Швейцарии? Скорее контрразведка, — хрипловато засмеялся толстяк.

Роман понял уже, что попал в какой-то переплет, но никак все еще не мог понять причину задержания. Никто, правда, на него не давил, не кричал, и это уже вселяло некоторый оптимизм. Однако вся обстановка не располагала к приятному разговору.

— Вы не могли бы мне конкретно объяснить, в чем меня обвиняют?

Густав повернулся к своим сотрудникам, сделал рукой жест, который можно было расценить как предложение выйти.

— Друзья, у меня будет небольшое rendezvous с молодым человеком, мы поговорим, а вы пока погуляйте — попейте кофейку.

Вся группа безропотно покинула помещение, а Густав сел напротив Романа.

— Хорошо, что не истерите. Вы можете нанести вред.

— Швейцарии? Издеваетесь?

— Нисколько. Не думаю даже шутить.

— Думаете, я привез бомбу?

— Да нет, бомбу мы бы нашли, — толстый засмеялся. Ему явно нравилась ситуация, в которой он мог играть роль шефа. — Вы ищете документы. Зачем? Документы не ваши. Мы не хотели бы, чтобы вы копались в наших делах.

— Вообще-то, я журналист, ваши секреты меня не интересуют.

— Какое отношение вы имеете к семье Рудольфа Гесса?

Роман, конечно, уже понял, что контрразведчиков интересует именно Гесс.

— Я пишу книгу. Про холокост. Это причина вашего беспокойства? — нагло ответил вопросом на вопрос он.

— Да ради бога. Если вы, конечно, пишете книгу. Или статью. Для кого вы это пишете, кстати?

— Что значит для кого? Пишу и все. Потом предложу журналу. Какому-то…

— У нас другие сведения. Не будем ходить вокруг да около. Мы думаем, что вы пишете книгу для русских.

Роман удивился:

— Вы считаете, что я агент КГБ?

— Не считаем, а знаем.

Густав сел напротив Романа, достал небольшую записную книжку, медленно пролистал странички.

— Вы ведь неоднократно беседовали с сыном Гесса. Какие документы он вам передал? Что вы привезли с собой?

— Вообще-то, это мое личное дело. Например, по немецким законам.

— Вы забыли, что вы в Цюрихе. И тут вынюхиваете. Откуда нам знать, враг вы или журналист?

— Это значит, что если я занимаюсь темой нацизма, то это вредит нейтральной Швейцарии? Как минимум это странно.

— Мы не очень нуждаемся в ваших ответах. В ваших документах мы нашли доверенность сына Гесса. Это опасная штука.

— Вы что…

— Помолчите, вас уже не спрашивают… Не стоит ковыряться в бумагах. Вы лезете не в свои тайны. Вы пытаетесь влезть в чужие тайны.

— Не пытаюсь, — все-таки вставил Роман.

— Очень опасно для вас, — коротко ответил толстяк.

Роман давно понял, что допрос зашел слишком далеко и все может закончиться для него очень плохо. Он не понимал до конца, что страшного в поиске архивов, но весь ход допроса, поведение толстяка явно показывали, что в лучшем случае его вышлют обратно. Задержание и арест Роман тоже не исключал.

— Откуда вы узнали о цели поездки? Имею право спросить?

— Нет.

— Почему вы думаете, что я враг? Я занимаюсь историей.

— Это вам кажется, что это история. Это действительно история, но не ваша. Не лезьте куда не нужно лезть.

Густав быстро ходил по комнате, не глядя на Романа. Кажется, он устал вести этот разговор.

— Слушайте, вы устали, мы устали. Давайте съездим куда-нибудь поедим?

Роман удивленно глянул в лицо Густава.

— Поедим после всего того, что вы тут мне наговорили?

Но Роман действительно проголодался и устал, поэтому после короткой паузы кивнул:

— Едем. Хорошо.

Глава 31

Гостиница. Цюрих

К вечеру духота в городе не спала, а стала еще невыносимей. Тяжелый, физически ощутимый, мокрый воздух принуждал делать минимум движений. Ульрике сидела в номере, разглядывая свой блокнот, который лежал перед ней на журнальном столике.

Она вскочила и налила в стакан воду, которую тут же залпом выпила. В дверь номера постучали. На пороге стоял пожилой мужчина, одетый в мятый твидовый клетчатый пиджак и джинсы. Он держал в одной руке пузатую бутылку, в другой — бумажный пакет с надписью «Наш бургер — лучший» и жирными следами, вероятно, от того самого бургера, который лежал в пакете.

— Ульрике, я надеюсь, ты голодна? — громко воскликнул мужчина сразу с порога.

— Сколько же можно тебя ждать? Я думала, ты не придешь.

— Если я обещал, то приду.

Репортер, а это был он, прошел в комнату и быстрым движением поставил на стол бутылку. Затем сел на стул, широко расставив ноги, и посмотрел на адвоката.

— Ну что, будем пить? Или ты уже хочешь мне рассказать свою историю? Я предпочитаю выпить.

Ульрике схватила его за плечи:

— Черт побери, ну как же здорово, что я тебя нашла!

Симон открыл бутылку, раскрыл пакет, в котором действительно оказался жирный бургер. Ульрике ходила по комнате, ежесекундно поправляя строгую прическу.

Симон:

— Пить будем или ходить?

Ульрике:

— Чем больше пьешь, тем больше потеешь. Ненавижу…

— Могли бы и кондиционер включить.

Ульрике села на стул.

— В общем, так. Мы ищем архивы Рудольфа Гесса. Они в Берне. Это мы знаем точно, но как туда попасть? Ситуация… Они засекречены. У моего клиента есть доверенность от семьи Гесса. В аэропорту его задержали, куда-то увезли… чувствую, что ситуация серьезная.

Симон внимательно слушал, не перебивая и ожидая, пока Ульрике закончит свой рассказ.

Она продолжила:

— Не понимаю, почему ваша полиция так перепугалась!

— Ты, видимо, давно не в теме. Тогда, в ГДР, ты всегда знала, что к чему. Рассобачилась, геноссе?

— Перестань. Дело слишком серьезно. Короче, попробуй по своим каналам узнать, за что его задержали и как его оттуда вытащить. Я тебя очень прошу.

Симон, жадно поедая бургер и с улыбкой глядя на Ульрике, сказал:

— А ты все еще погоны носишь… Все, все, не дергайся, больше не буду.

Ульрике шутливо погрозила ему пальцем с почти невидимым, неброским маникюром.

Глава 32

Трактир «Хакс»

Роман сидел на заднем сиденье рядом с Густавом. Машина остановилась у трактира, что на углу Шнеллештрассе и Зигфридгассэ.

Они прошли в трактир через заднюю дверь.

— Вы что предпочитаете? — спросил Густав, поворачиваясь к Роману, когда они уселись за стол в углу зала.

— Просто хочу поужинать.

— О, а я нет, я хочу съесть хороший кусок жареной свинины.

К ним подошел официант и раскрыл перед каждым меню.

— Что будете пить?

Роман:

— Мне, пожалуйста, безалкогольного пива.

Густав засмеялся.

— Мы вас угощаем, вы можете не стесняться, заказывайте что хотите.

Роман заказал стейк средней прожарки и большую тарелку свежего салата.

— Молодой человек, вы увидите, мы совсем не злые, — сказал Густав, — мы хотим с вами поговорить по-доброму.

Роман сделал несколько глотков пива, ему не хотелось опять вступать в перебранку.

— Ну хорошо, спрашивайте.

— Отлично. У нас остается один вопрос: для кого вы собираете свои материалы? Только не говорите, что вы журналист. Мы все равно не поверим. Давайте по пунктам: кто вы такой, откуда, кто ваш офицер?

— Офицер? Какой офицер?

Густав задавал вопросы, но не забывал про еду и ел, громко причмокивая, даже не глядя на Романа.

Роман посмотрел на него брезгливо, сделал несколько глотков пива.

— Давайте еще раз. Я действительно журналист, собираю материалы про Гесса. Знаете такого?

Швейцарец закатил глаза, показывая всю глупость вопроса. Роман продолжил:

— Я хочу прочитать протоколы допросов Рудольфа Гесса. В конце концов, он был нацист, а вы его защищаете? Почему я не могу попасть в архив, чего вы боитесь?

Роман говорил быстро, и его голос срывался на фальцет. Густав жестом остановил эту речь.

— Господи! Да никто не будет возражать. Почему вы думаете, что мы негодяи?

— Да ничего я не думаю, вы меня допрашиваете уже столько часов — что мне думать?

— У нас есть все основания считать, что русские вас попросили покопаться в архивах.

— Глупости. Я уже вам сказал.

Некоторые время они молча продолжали есть. Роман допил до конца свою кружку.

— Давайте так. Вы поможете мне добраться до архивов, я покажу вам, что меня интересует, а вы дадите мне это почитать. Когда у меня будет готова статья, обещаю, что вы первые получите ее для прочтения.

Густав, громко хохоча, постучал от удовольствия ладонями по столу. Посмеявшись, он обратился к Роману:

— Знаете, посидите тут, попейте еще пива. Я на минутку отойду, покурю.

Густав молча направился к выходу, даже не глянув в сторону Романа. Роман удивленно посмотрел ему вслед и увидел через стекло в двери, что он идет к машине, садится в нее. Машина уехала.

К Роману подошел официант:

— А ваш друг уехал. Он рассчитался. Можете не спешить, все оплачено.

— Позвонить можно?

— Да, аппарат вон там — у бара.

Роман направился к бару, порылся в карманах, нашел визитную карточку с телефоном своей гостиницы.

Набрал номер. На другом конце провода послышался женский голос:

— Роман? Тебя выпустили? Где ты?

— Да, это я, не волнуйся, я еду. У меня нет никаких документов. Забрали. Закажи мне такси и оплати, у меня и денег нет.

Роман положил трубку.

Глава 33

Транспорт от Гитлера

В комнате было жарковато, Густав и Вилли сняли пиджаки и сидели за маленьким столиком друг напротив друга. Вилли крутил в руках шариковую ручку, которой периодически постукивал по столу. Скорость постукивания ручкой увеличилась, как только Густав начал рассказывать подробности разговора с Романом.

— В целом ничего особенного. Парень, похоже, действительно журналист, с нашими тайными делами вряд ли знаком.

— Густав, два часа разговора, а ты уже делаешь вывод как настоящий контрразведчик.

— Вилли, а ты забыл, что я и есть контрразведчик? Да, я работаю в таможне, но только потому, что так нужно Швейцарии. И если ты думаешь, что история со старым нацистом мне безразлична, ты ошибаешься.

Вилли с удивлением посмотрел на Густава, который вдруг стал откровенничать.

— Густав, давай еще раз по порядку. Ты говоришь, что он не удивился проблеме с паспортом. А что же его удивило?

— Почему же, проблема с паспортом его очень даже испугала, он даже не понял, о чем идет речь. Но ты прав, по-настоящему он стал волноваться, когда я раскручивал его по делу Рудольфа Гесса.

— Вот это давай поподробнее. Причем, друг мой, меня интересует не столько то, что он отвечал, сколько как он отвечал. Волновался, запинался, какие-то вещи вспоминал, не имеющие отношения к Рудольфу Гессу?

— Да ничего не было подобного. Мы даже когда поехали обедать, он не понимал, в чем дело.

Густав несколько раз прошелся по комнатке, озабоченно почесал затылок и расстегнул рубашку еще на одну пуговичку. Потом повернулся к Вилли.

— Слушай, а ты прав. Он стал сильно волноваться в тот момент, когда мы заговорили о русских. Не думаю, что он имеет к ним какое-то отношение, не похоже по его ответам, что он предполагает участие русских.

— Участие? Мне важно понять, работает ли он на русских, или его используют втемную? Понимаешь, в чем дело, старик комендант, который направил его сюда, много лет проживает в Германии. За это время многое могло произойти. В том числе он мог переметнуться к русским. И они могли попросить его выполнить это задание — достать архивы Рудольфа Гесса.

— Вилли, ты загнул. Бывший сотрудник ЦРУ, охранявший нацистских преступников, давно пенсионер — будет работать на русскую разведку?

— Возраст не играет никакой роли.

Густав окинул оценивающим взглядом Вилли, как бы примеряя к нему слова о возрасте.

Британец понял взгляд, улыбнулся и опять постучал ручкой по столу.

— Ты не в счет. Да и что значат какие-то шесть с лишним десятков для такого крепкого парня, как ты? Давай подведем итоги нашего длинного разговора. Можем ли мы считать, что за этим журналистом стоит Россия? Точнее, русские интересы?

— Я уверен, что нет.

— А я уверен, что да. Скорее всего, его используют втемную, а это значит, что его действия в Швейцарии могут однозначно нанести вред и нам, и вам. Давай договоримся о следующем. С этого парня и его спутницы глаз не спускать. По крайней мере, одна-две машины должны следовать за ними в любую точку Швейцарии. Причем они должны это видеть. Нам наплевать, куда они поедут, мы должны их напугать, и они откажутся от дальнейших поисков архива. При необходимости можно использовать и жесткие методы.

Густав удивленно вскинул брови.

— Жесткие? Хочешь ли ты сказать…

— Ничего не хочу сказать. Если будет необходимо, ты сам решишь, что нужно делать, — ответил Вилли.

Густав помолчал мгновение, исподлобья глядя на Вилли. Было видно, как он борется с желанием ответить резко на неприкрытое давление англичанина. Врожденная сдержанность позволила ему удержаться от грубости, но плотно сжатые губы и затянувшееся молчание выдавали его внутреннее недовольство. Это не очень впечатлило Вилли, который продолжал сидеть как ни в чем не бывало и даже стал насвистывать какую-то народную английскую мелодию. Он повернулся к Густаву и пропел, улыбаясь:

Тебе я преданно служил

И потакать готов был вновь.

Я жизнь и землю положил

За милость твою и любовь.

Пропев эти слова, Вилли опять сел на стул.

— Люблю попеть старинные английские песни — успокаивают, да вроде как дома побывал.

Густав, который к этому моменту почти успокоился, вдруг подскочил почти вплотную к Вилли и сильно ударил кулаком по столу. Несколько бумажек, лежавших на столе, разлетелись по комнате. Вилли смотрел на него удивленно, а Густав сдернул с шеи галстук, сел к столу и обхватил голову руками.

— Да что с тобой? — удивленно спросил Вилли. — Ты в порядке?

Густав продолжал молча сидеть, слегка покачиваясь взад и вперед, как будто читал молитву. Посмотрел прямо в глаза своему партнеру.

— Транспорт. Транспорт, Вилли!

— Какой транспорт, чудак? Ты о чем? Ты себя чувствуешь нормально?

— Я чувствую себя нормально, — тихо ответил Густав.

Этот тихий ответ разительно контрастировал с еще недавней вспышкой злости и даже ярости Густава.

— Вилли, там тоже пели эту песню. Там пели эту песню…

— Да какую песню, чудак? Может, поедешь домой? Мне кажется, что ты явно не в себе. Странно реагируешь, говоришь какими-то загадками. Не дай бог еще все дело провалишь.

— Не спеши, Вилли, я в порядке. Сядь, время у нас еще есть. Я сейчас тебе расскажу кое-что, — Густав помолчал, испытующе посмотрел на Вилли и еще раз повторил: — Я тебе сейчас расскажу.

Затем он отвернулся и стал тихо рассказывать:

— Мне было восемь лет. Не знаю, как ты, а я хорошо помню себя именно в этом возрасте. В ноябре 1938 года мама устроила мне прекрасный день рождения. Собрала всех, кто еще остался, испекла маленький пирог с яблоками. Я до сих пор не знаю, где она в то время смогла найти муку, а в ноябре — яблоки. Пирог был очень сладкий, вкусный. Нам всем очень понравился. Моему старшему брату Хаиму и моей сестре Ребекке.

Вилли удивленно вскинул глаза. Он первый раз слышал о том, что у его давнего друга Густава есть брат и сестра, да еще с такими явно не швейцарскими именами.

— А ты не удивляйся, не удивляйся. В еврейской семье детей очень часто называют этими библейскими именами. А я из еврейской семьи. — Густав в упор посмотрел на своего собеседника.

Вилли собирался что-то ответить, но Густав движением руки остановил его.

— Да и я на самом деле совсем не Густав. Я Гершом… На иврите это имя означает «изгнанник». — Он криво ухмыльнулся. — Если бы моя мамочка знала, насколько это имя определило мою судьбу!

Вилли уже не хотел шутить и с интересом смотрел на Густава. Густав продолжил:

— Мы жили совсем недалеко от вокзала «Зоопарк» в центре Берлина. К этому времени немцы уже составили списки всех евреев, проживавших в Берлине. Наша семья, конечно, в этом списке стояла чуть ли не в самом верху. Папа известный врач, мама учитель пения и языка, большая квартира с балконом, который выходил на внутренний дворик с красивым ухоженным садиком. В этом садике умудрялись даже выращивать несколько деревьев. В том числе яблоню. Я так думаю, что яблочный пирог был сделан из яблочек, которые в небольшом количестве это деревцо каждую осень нам приносило. Мама собирала эти яблочки с нашей помощью и до глубокой зимы варила из них компот или делала пироги.

В тот день мама уже утром сказала мне, чтобы я собрал свои вещи в маленький чемоданчик, потому что мы поедем на длинную прогулку. А мне нечего было собирать, поэтому я положил в чемоданчик свою тетрадь для рисования и несколько карандашей. А мама сверху положила какие-то рубашечки, несколько пар теплых носков, которые она сама мне и вязала. Я хорошо помню, что было светло. Не знаю, было это до обеда или после, но было еще светло, мы пошли пешком. До вокзала «Зоопарк» надо было идти минут пятнадцать-двадцать.

Когда мы уже подходили к вокзалу, мама остановилась, присела передо мной на корточки, поцеловала меня несколько раз и сказала, что я должен хорошо вести себя. «Мама, — спросил я, — а куда мы идем — в зоопарк?» Мама ничего не ответила. Мой брат и сестренка остались дома, и я был уверен, что мы погуляем и вернемся домой. И тут мама сказала мне. Да, она сказала мне… — Густав сделал длинную паузу. — Она сказала мне, что я уеду. Я должен уехать надолго, так нужно. «Никуда я не поеду! — закричал я и вырвал руку у мамы. — Никуда! Я хочу в зоопарк!» Я очень хорошо помню, что кричал именно эти слова, причем кричал я громко, так что немногие прохожие на улице удивленно на нас оглядывались. Хотя какие прохожие были в Берлине в декабре тридцать восьмого года? Евреям вообще лучше было не показываться на улице. Мама шикала на меня, просила, чтобы я замолчал, а я размахивал руками и кричал, что никуда не поеду, что хочу домой. Что хочу пойти в зоопарк.

Вилли недоумевающе спросил:

— Почему ты никогда мне этого не рассказывал?

Густав махнул рукой и продолжил:

— Потом, уже на вокзале, мама завела меня в вагон поезда. Я удивился: там были одни дети. Такие, как я, и чуть-чуть постарше. В вагоне мама подвела меня к какой-то тете, эту женщину я вообще не знал. Та кивнула головой, взяла меня за руку и повела внутрь вагона к свободному месту. И начала петь: «Тебе я преданно служил…»

Маму я увидел еще один раз. В окно, когда поезд тронулся, я увидел ее, одиноко стоящую на платформе. Я опять закричал, громко плакал, стучал руками и ногами под сиденьем. Но было поздно, поезд уехал. Всю дорогу мы пели: «Тебе я преданно служил». Именно эту английскую песенку.

— Это был тот самый транспорт? — тихо спросил Вилли.

— Да.

— Ты был там?

— Да.

— Бог мой, почему ты никогда об этом не говорил?!

— А что я должен был тебе рассказывать? После «хрустальной ночи» в Лондоне решили, что могут спасти какое-то количество еврейских детей. Было понятно, что евреям не жить в Германии. Было понятно, что евреям вообще не жить. И тогда какой-то лорд — я до сих пор не знаю его имени — принял решение, точнее, провел решение о том, что некоторых еврейских детей нужно забрать из Германии, привезти в Великобританию и отдать там на усыновление. И так несколько тысяч еврейских детей из Германии, Австрии, Чехии были вывезены из рейха в Лондон и отданы там в семьи. И я был одним из них. Самое страшное, что я всю жизнь, по крайней мере до тех пор, пока не закончилась война, считал, что мама меня отдала потому, что я был капризным. Я вел себя плохо, часто кричал — и она отдала меня в чужую семью. Я долгие годы ненавидел ее, моего брата, мою сестру. Я ненавидел их всех. И только через много лет я узнал, что по программе этого транспорта из семьи могли забрать только одного ребенка. В моей семье выбрали меня — я был младшим. Я всю жизнь ненавидел их… Они, Вилли, сгорели в Освенциме… «За милость твою и любовь, за милость твою и любовь…» Вот так, Вилли…

Густав молча плакал, Вилли сидел словно окаменевший.

— Теперь я понимаю, откуда ты так хорошо знаешь английский язык.

— Да, — ответил уже спокойно Густав, — меня усыновили замечательные люди. Они дали мне все, что дают родному ребенку.

— А как ты оказался в Швейцарии?

— Совсем другая история. Учился в Европе, в Цюрихе. А дальше ты знаешь, как это обычно происходит. Однажды к тебе приходит средних лет мужчина или женщина, напоминает тебе, что ты подданный ее величества, и предлагает послужить на благо британской короны. Так же было у меня. Из Гершома я стал Густавом. Хотя, честно говоря, не знаю, почему ты задаешь эти вопросы? В моем личном деле все это наверняка есть.

Вилли прошелся по комнате.

— Да, есть, — подтвердил он, — но я никогда не вникал и не задумывался.

Густав, который к этому времени уже совсем успокоился, сел напротив Вилли и положил руки на стол.

— В общем, ты понимаешь, что некоторые истории я воспринимаю очень лично, особенно все то, что касается уничтожения евреев. Поэтому не удивляйся моей реакции. Впрочем, волноваться ты тоже не должен. Это никак не влияет на мою работу.

— Я не волнуюсь, знаю тебя давно. Просто удивлен. Мне, наверное, тяжело понять кого-то, кто считает своими родителями чужих людей, а потом оказывается, что его родные совсем не были плохими и любили его.

— Вилли, этот парень — русский, который еврей. Ты должен знать и понимать: я выполню многое, но не все. Есть вещи, через которые я переступить не смогу.

Вилли улыбнулся:

— Не переживай. Мы все прояснили, ненужное тебе поручать не будут. А теперь давай-ка сделаем пару глотков чего покрепче.

Глава 34

Гостиница. Цюрих

Мерно жужжал вентилятор над потолком, шторы на окнах были плотно задернуты. Роман и Ульрике сидели друг напротив друга, почти упираясь коленями.

Роман:

— Понимаешь, правильнее сказать, что я ничего не понимаю. Меня не били, не издевались, но ощущение было, что меня держат за преступника.

— Я хорошо знаю такую систему еще со времен ГДР. Психологическая пытка похуже физической.

— Да, но что они хотели от меня? Я предполагаю, что архивы — это какая-то бомба, так они боятся, что их кто-то увидит. Ну да ладно. Что тебе сказал твой репортер? Сможет он нам помочь? Нам послезавтра улетать.

— Он старый лис. Помочь он может, но нам обойдется это очень дорого. Я даже не знаю, сможем ли мы это оплатить.

— Дорого — это сколько? Тысяча? Две тысячи?

— Да нет, дорогой, ты не знаешь тарифов в таких делах. Дорого будет. У него какая-то тетушка работает в Берне, в архиве. Она теоретически может снять нам копии. Он такое проворачивал уже не один раз… Для меня.

— Да, но это противозаконно. Мы можем попасть в еще большие неприятности. А кстати, что он тебе искал, это интересно?

— Старая история. В неприятности попасть можем легко. Но за десять штук мы увидим архивы Гесса. Пленку он перешлет почтой. Легко и безопасно. Гарантирую.

— Десять?!

— И учти — пять я уже заплатила. Как аванс. Только вот что, Роман… Твой толстяк никуда не делся.

— В смысле?

— В простом смысле. Думаешь, тебя покормили, заплатили и отпустили?

— Так и есть.

— Рома, ты наивней, чем я думала. Они уже наверняка сидят у гостиницы в машине, покуривают свои сигаретки и ждут, пока ты поедешь за Гессом.

— Следить будут? Это ведь Швейцария, не Лондон.

— Конечно, будут. Это намного эффективней, чем кормить тебя жареной свининой. Поездят за нами, посмотрят, куда и к кому. Потом напишут отчет, как русский агент вынюхивал гостайну.

— Я не агент! — вскинулся Роман.

— А это никакой роли не играет. Им важно поймать русский след. Доложат своим, а копия уйдет в Берлин. Или того дальше — в Лондон.

— Эти шпионские игры глупость. Почему Швейцария будет докладывать что-то Берлину? Это независимое государство.

Ульрике громко рассмеялась, хлопая себя руками по ногам с мужской силой. Роман удивленно смотрел на нее. Ульрике осторожно промокнула легко накрашенные глаза.

— Так было всегда, Роман. Швейцария, конечно, имеет свою разведку, полицию, контрразведку. Но все это подчиненные структуры. Немцам подчиненные. Они никогда и ничего не делают без ведома немецких коллег. А те — без ведома американских.

Ульрике замолчала на мгновение, посмотрела уже без улыбки на Романа.

— Собирайся, идем. Через пять минут на улице убедишься, что я права. И не спрашивай про Штази больше…

Глава 35

Слежка

Поток машин был не очень большой, и Роман спокойно рассматривал из окна такси город. Ульрике повернула к нему голову.

— Ты уверен, что эти архивы стоят таких денег? Мы друзья, но я не работаю бесплатно.

— Если они так прячут, то уверен, что эти архивы стоят того, чтобы их искать. Я продам историю «Бильду» и заплачу тебе.

Ульрике тронула его за плечо.

— Еще раз вспомнишь про эту собаку Шпрингера, я улечу домой.

— Подожди, какую собаку?

— «Бильд». «Бильд», Роман.

Водитель такси кивнул куда-то в сторону. Роман непонимающе глянул на него. Таксист удивленно помахал рукой:

— Вы не ждете никого в гости? За нами уже минут десять едет машина, хорошо знаю номера — это полиция.

— Полиция? Ну понятно, меня выпустили, чтобы посмотреть, куда я пойду и с кем встречусь, так ты говорила? — он повернулся к Ульрике.

Ульрике кивнула.

— Мы не должны встречаться с Симоном, еще и сами попадем в переплет. Представь, если они узнают, за какие услуги мы ему заплатили такой гигантский аванс.

Роман внимательно рассматривал машину, следующую за ними. Она ничем не отличалась от обыкновенных такси, которых в этом районе города всегда полным-полно.

Глава 36

Февраль 1947 года. Ставка Сталина

Сталин был в отличном расположении духа. Все шло очень хорошо — война выиграна, союзники поняли всю мощь и силу Советского Союза. Осталось завершить несколько дел, которые пока не давали спокойно наслаждаться ролью победителя.

Сталин стоял у стены, на которой расположилась гигантская карта Европы. В правой руке он держал трубку, указательным пальцем левой руки провел одному ему понятную линию от Берлина куда-то на север. В том месте, где начиналась Англия, движение пальца остановилось. Сталин на секунду замер, потом повернулся и подошел к столу. Нажал кнопку вызова секретаря.

В кабинет быстрым шагом вошел молодой полковник в морской форме. Не доходя до Сталина двух метров, военный остановился.

В руках секретарь держал блокнот и карандаш. Он слегка наклонил голову вперед, поднял блокнот и замер, ожидая слов Верховного.

— Фитин тут?

— Товарищ Сталин, он ожидает в приемной.

— Пусть заходит… И закройте все входы и выходы, Лаврентий ничего не должен знать.

Сталин вернулся к своему столу и прикурил трубку, которую держал в руке. В кабинет зашел Павел Фитин. Подтянутый и энергичный, он ровным шагом приблизился к столу, держа ровно спину и почти не сгибая ноги в коленях.

— Товарищ Сталин…

Сталин движением руки прервал его.

— Садитесь.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

Фитин, молодой еще человек, держа спину все так же прямо, сел на стул, на самый его краешек. Слегка наклонившись вперед, положил руки на приставной столик и посмотрел на Сталина.

Сталин сделал несколько затяжек из трубки, исподлобья внимательно рассматривая молодого Фитина. Он помнил тот разговор у себя в кабинете, перед самым началом войны, когда Фитин, тогда в другой должности, докладывал ему о деле Рудольфа Гесса.

— Вы сейчас в самом центре Германии. Как там?

Сталин, прищурившись, разглядывал Фитина.

— Товарищ Сталин, у нас все нормально — наши люди работают. Мы вам докладывали, что наша сеть очень успешно работает и у нас, и в западной зоне.

— Да, я знаю. Я помню.

— Провалов нет, но, честно сказать, время сейчас не такое острое, как в войну.

— Да, это правда. Когда видели Гесса? — неожиданно спросил Сталин.

Фитина вопрос застал врасплох. Он ждал разговора о работе разведки в Германии. После своего освобождения от должности в Москве он уже больше года занимался безопасностью в советской зоне Германии. Но Гесс? Это было давно…

— Гесс… Да, с ним пришлось повозиться. Он сейчас в тюрьме Шпандау. Несколько раз я с ним встречался, говорить он не хочет.

— Мы так и не смогли понять, о чем он тогда говорил с Черчиллем? Или у вас есть другие сведения?

— Сведения у нас есть, товарищ Сталин. Подтвердить мы их не можем.

— Мне не нужно ваше подтверждение. Не в сберкассе. Мне нужно знать, о чем говорил Гесс с Черчиллем. Есть документы об этом? Я имею в виду, документы у вас, не у англичан.

— У нас есть донесение. Я об этом докладывал Берии.

— Зато с некоторых пор он мне не все докладывает.

Сталин встал, показал жестом Фитину, что он может сидеть, и медленно двинулся вдоль карты на стене. Подошел к центру карты и повернулся к Фитину.

— Что вы спрашивали у этого старого нациста?

— Мы задавали ему все вопросы: зачем он полетел, кто дал ему задание, как он его выполнял. Товарищ Сталин, он не ответил ни на один вопрос.

— Вы уверены в том, что нет никаких документов у англичан?

— Есть, но мы туда пока не можем добраться, товарищ Сталин.

— Тогда вот что… Дайте указание агентуре перестать заниматься делом Гесса. Англичане не дадут нам возможности прочитать их архивы. Они думают, что они хитрее нас. Пусть думают, что мы отказались от поиска. Ну и мы не дураки. Через пять или через шесть лет они забудут про этого нациста, да и про документы тоже. А мы не забудем. И вернемся к поиску в то время, когда это нам будет нужно. Лет через десять. — Сталин опять колюче посмотрел на Фитина. — Никто, еще раз скажу вам, никто не должен знать о нашем разговоре. Дело Гесса — это мое личное дело и Черчилля. Я сам хочу поставить Черчилля на место. Никто не должен мне мешать. Поэтому я поручаю это вам. И никому…

Через полгода Фитина сняли с должности. А в 1953 году Сталин умер, и вопрос об архивах, связанных с полетом Рудольфа Гесса в Англию, так и остался нерешенным.

Глава 37

Отрываться от слежки можно…

Неизвестная машина продолжала неотступно следовать за такси.

Роман и Ульрике уже поняли, что это слежка. Адвокат обеспокоено постучала водителя по плечу:

— Вы город хорошо знаете?

— Конечно, я тут родился.

— Я заплачу вам двойную цену, но вы привезете нас в гостиницу без наших сопровождающих.

— Достаточно будет двадцати фунтов, я и так не люблю, когда за мной ездит полиция.

Таксист резко добавил газ, но это не помогло, слежка не отстала. На одном из поворотов водитель неожиданно въехал на закрытую парковку. Дорога вела через небольшой туннель, который заканчивался у внутреннего шлагбаума. Но машина, которая преследовала их, не отставала и ехала за ними. У шлагбаума водитель нажал кнопку на стойке при въезде и быстро вкатился на парковку. Шлагбаум за ними опустился, и такси выиграло несколько секунд. На парковке были сотни машин, проехать между ними не так просто. Однако таксист, хорошо знающий расположение парковки, проехал первый ряд, резко свернул влево, в узкий проход, над которым висела табличка «Рабочее помещение». Рабочее помещение оказалось небольшим переездом в следующий зал. Таксист проскочил переезд, сделал поворот и остановился у дальней стены.

Полицейская машина на мгновение тоже остановилась у таблички, затем медленно двинулась дальше, в дальний конец парковки.

— Ну что? Я ведь говорил, — таксист, улыбнулся, — пусть теперь нас поищет, он ведь не знает, что из этого рабочего помещения есть выезд на параллельную улицу. Это знают только свои.

Адвокат радостно хлопнула водителя по спине…

— Ты заработал свои деньги, отлично.

Таксист подъехал к выходу, о котором он рассказывал, оглянулся по сторонам и резко выскочил на совершенно пустую улочку, которую использовали доставщики продуктов в расположенный наверху супермаркет.

Роман все еще не верил, что ему удалось оторваться от слежки, осмотрелся, но никаких подозрительных машин не заметил. Он повернулся к Ульрике.

— Я думаю, наша поездка закончилась. Мне все это не нравится.

— А ничего. Сейчас поднимемся в номер, выпьем вина, и все забудется.

— Да нет. Я совсем о другом. Мы улетаем.

— Что значит улетаем? Мы вечером встречаемся с Симоном.

— Ни с кем уже не встречаемся. Все стало слишком опасным. Я говорю, что мы немедленно летим в Берлин.

— Подожди, а Симон?

— Извини, Ульрике, надо позвонить Симону и сказать, что мы улетаем. Ну как по-другому?

— Некрасиво так. Некрасиво. Я знаю Симона — он будет ужасно расстроен.

— Извини.

— Я боюсь, что мы его подставим, он наверняка продолжит искать нам пленки.

Она отвернулась, расстроенная, от Романа и замолкла обиженно.

Глава 38

Рейс Цюрих — Берлин

Роман и адвокат сидели в креслах самолета «Люфтганзы», следующего в Берлин. Они молчали. По проходу между креслами шла стюардесса, толкая перед собой столик с едой и напитками. В «Люфтганзе» кормят хорошо, и друзья, немного успокоившись после приключений, решили пообедать.

Роман заказал горячий сэндвич с лососем и баночку икры. Адвокат ограничилась бокалом сухого вина.

— Хотите и вы что-нибудь выпить? — стюардесса мягко притронулась к плечу Романа.

— Разумеется.

— Что вам — вино, водку?

— Рюмку холодной водки, если есть.

— Окей, — улыбнулась стюардесса, достала из столика небольшую стопку и молниеносным движением плеснула туда прозрачную жидкость.

Роман откинулся в кресле, выпил залпом рюмку.

— Эй, да ты алкоголик, — посмотрела на Романа Ульрике.

— Нет. Хочешь, я расскажу тебе, как нужно пить водку в самолете?

Роман отщипнул кусочек сэндвича.

Адвокат с интересом наблюдала за приготовлениями.

— Смотри — пить надо быстро, закусывать легко.

Ульрике засмеялась, а Роман выпил еще одну рюмку и медленно съел кусочек сэндвича. Затем взял салфетку, просушил губы и сказал:

— Слушай, мы выползли из такого переплета!

— А себя не жалко? Потеряли время, потеряли деньги. Стояли уже рядом с архивами.

— Ты, видимо, так и не поняла, где мы стояли. Пока меня допрашивали наши добрые британцы, я уже обо всем успел подумать. Конечно, мне очень хочется добраться до архивов. Но, видно, не судьба.

Роман откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Глава 39

Симон в опасности

Симон шел по городу, за спиной у него висел небольшой рюкзак, который он то и дело ощупывал руками, словно проверяя, на месте ли тот.

Он не оглядывался, сосредоточенно рассматривал витрины магазинов, прохожих, которые шли ему навстречу. Около небольшого газетного киоска он остановился, посмотрел на витрину, заклеенную рекламами местных газетенок. Затем наклонился в окошко к продавцу.

— Марки почтовые у вас есть?

Продавец открыто улыбнулся и хлопнул ладонями по прилавку.

— Конечно. У нас все есть. Вам сколько марок?

— Точно не скажу, мне нужно отправить бандероль в Германию.

— Купите на всякий случай на полтора франка — этого должно хватить.

Симон быстро снял рюкзачок, достал кошелек и протянул продавцу монеты. Тот улыбнулся и оторвал от большой пачки несколько почтовых марок.

— Сами наклеите?

— А вы можете это сделать? Отправите это по назначению?

— Вообще-то, почта через дорогу, но если вы спешите, я могу по дороге домой сбросить бандероль в их почтовый ящик. Мне не сложно, — продавец продолжал все так же добродушно улыбаться.

Симон достал из того же рюкзачка бандероль, наклеил на нее марки, протянул ее продавцу.

— Спасибо вам большое.

Он надел рюкзачок на спину и с довольным выражением на лице двинулся дальше по улице. Пройдя несколько десятков метров, Симон оглянулся и увидел двух высоких парней, которых он заприметил, еще когда покупал марки.

— Ну дебилы, — пробормотал он тихо и ускорил шаг. На самом углу он резко свернул у светофора, который как раз горел ярким зеленым светом. Но он не решился перейти улицу и остановился на самом краю тротуара. В это время двое парней оказались практически у него за спиной. Свет светофора поменялся, автомашины пришли в движение. Симон все еще стоял. Один из парней сделал широкий шаг и сильным резким ударом локтя в спину толкнул Симона на проезжую часть. Тот не смог удержаться на ногах и упал прямо под колеса большого легкового автомобиля, который как раз набирал скорость.

Глава 40

17 августа 1993 года. Микропленка

По улице имени 17 июля двигалась группа молодых неонацистов, громко крича какие-то лозунги. В этот день нацисты всегда выходили на демонстрацию памяти Гесса. 17 августа 1987 года, по официальной версии, Рудольф Гесс покончил жизнь самоубийством в тюрьме Шпандау. Нацисты считали, что его убили, и отмечали это событие чествованием своего, как они считали, героя.

В первых двух рядах шли парни в одинаковых серых двубортных костюмах. За ними, уже не соблюдая правильность рядов и что-то скандируя, двигались остальные. В руках они несли портреты Гесса с надписями на лентах: «Гесс — герой». Череда машин выстроилась вокруг площади, оцепленной полицией, водители терпеливо ждали, пока колонна демонстрантов пройдет мимо.

В темно-красном «Опеле», который стоял первым у въезда на площадь со стороны Энтластунгштрассе, сидел Роман и с интересом вслушивался в выкрики демонстрантов.

«Гесс убит! Гесс убит!» — скандировали они.

К машине Романа подошел полицейский из оцепления и знаком попросил опустить стекло.

— Вы стоите неудачно, — сказал полицейский негромко, — отъезжайте в сторону, вон туда, на стоянку, и ждите там. — Он показал на небольшую площадку, куда уже отъехали несколько автомашин.

— А что так? Почему бы вам нацистов не попросить уйти?

Роман понимал, что не следует нагло напирать на полицейского, но вид нацистской демонстрации с портретами Рудольфа Гесса вызывал у него ярость.

Полицейский, однако, и не думал обижаться. Он с пониманием посмотрел на Романа, покачивая головой.

— Меня можно не просить, я бы с удовольствием. Но есть закон — мы обязаны соблюдать.

— Да-да, для одних закон есть, а для законопослушных его нет.

Тем не менее Роман не собирался дальше спорить с полицейским и проехал на стоянку.

Он понимал, что полиция еще долго не даст зеленый свет, и решил пока почитать свежую почту, которую он захватил с собой из бюро.

Роман заглушил двигатель, открыл все окна — в Берлине было душно. Вытащил из портфеля стопку писем, несколько газет. Не спеша пролистал газету, останавливаясь на каждой странице. Затем приступил к письмам, вслух называя отправителей.

— Письмо от читателя, которого я не знаю. Можно выкинуть. Счет за электричество — это важно. Это письмо я знаю — программка Берлинской оперы. Они всегда присылают мне в августе программку до конца года.

Так прошло несколько минут, Роман скучно продолжал просматривать свою почту. Под очередным письмом он увидел небольшую бандероль — чуть пухленькую, как будто заполненную стопкой бумаг, на ощупь с каким-то предметом внутри. Его внимание привлекли почтовые печати, сделанные не немецкой почтой. Он внимательно рассмотрел печать — «Цюрих».

Роман уже давно ничего не ждал, история с Гессом была для него закрыта, и, если бы не сегодняшняя демонстрация, он бы вообще забыл про его существование. Роман открыл бандероль и нашел в ней листок бумаги и несколько негативов, разрезанных на кусочки по четыре кадра, проложенных твердым картоном. На листке несколько слов на английском: «Я обещал Ульрике ЭТО. Извини, что так долго. Но вы мне должны — не забывайте. Можно водкой. Симон».

Роман осторожно взял первый негатив в руки, стараясь не запачкать пальцами пленку, и попытался на свет рассмотреть, что там изображено. Однако изображение было слишком мелким, он не мог прочитать текст. Роман вспомнил, что в портфеле у него всегда лежит увеличительное стекло, немедленно достал его и просмотрел первый кадр негатива на свет.

Под стеклом, при ярком свете он прочитал:

«Совершенно секретно. 21 мая 1941 г. Стенограмма встреч Уинстона Черчилля и Рудольфа Гесса. После прочтения уничтожить».

Он перестал слышать крики нацистов, гудки водителей, полицейский перед капотом его машины стал похож на непрозрачную стену. Роман держал в руках пленку, ради которой они с Ульрике ездили в Цюрих. Пленку, которая, возможно, скрывает одну из самых загадочных и трагических историй столетия.

Роман спрятал все в карман пиджака и съехал с площади на боковую улицу. Демонстрация нацистов двигалась прямо к машине Романа. До него доносились крики: «Гесс убит! Гесс герой! Мы с тобой!»

Чем ближе была толпа, тем оглушительней становились их крики.

Роман закрыл окна.

Глава 41

Берлин,1993 год. Разгадка

Роман и Ульрике рассматривали негативы, которые Симон все-таки смог достать и переправить им в Берлин.

Роман был одет в темные джинсы и рубашку в тон, рукава по-американски закатаны до локтей. В очередной раз схватив со стола стакан с водой, он сделал несколько глотков. Взял большое увеличительное стекло, наклонился низко над негативом, прочитал следующую фразу и громко повторил ее, глядя на Ульрике:

— «Германия прекратит любые военные действия против Великобритании»! Ульрике, ты слышишь? Гесс говорит Черчиллю прямым текстом, что не будет воевать. Не будет! Гитлер ему обещал!

Ульрике была спокойна, она слушала Романа с интересом, но без заметной эйфории.

— Ну что ты так кричишь? — обратилась она к Роману.

Он, не слушая ее, продолжал читать отдельные абзацы стенограммы с негатива:

— «Вы сохраните влияние Лондона на эти регионы и страны» — это он Черчиллю! Он прилетел с планом или придумал все на ходу, как думаешь?

— А что там дальше?

— Вот, слушай. «Как Гитлер узнает, что мы договорились?» — это Черчилль говорит Гессу! Ульрике! «Мы договорились»! Как тебе это?

— Никак, — сухо ответила адвокат. — Именно за это дерьмо мы отправили Симона под колеса машины?

Роман пораженно вскинул глаза и отложил увеличительное стекло.

— Не понимаю. Что случилось, что не так?

— Да все не так. Бедный парень успел отправить нам эти чертовы негативы, но они его все-таки достали.

Роман закричал:

— Ты думаешь, они его убили?!

— А ты в этом сомневаешься? Конечно, убили, убили и не задумались. Счастье наше, что они не знали про пленку. Они были уверены, что он только идет за ней. Он парень опытный, хорошо знает, извини, знал, чем рискует. В прошлом он часто помогал мне, он понимал — это точно, понимал, — что это не просто пленки.

Роман обреченно посмотрел на Ульрике и обхватил голову руками.

— Извини, извини. Мне и в голову это не приходило. Ну теперь уже поздно. Мы должны с этими пленками сделать то, что должны.

Ульрике встала со стула, сделала несколько шагов по комнате.

— Понимаешь… Как бы тебе это объяснить? Мне, немке, неприятно понимать, как нас, немцев, продали все. И этот жирный Черчилль… И фюрер дебильный.

Роман подошел к ней, неожиданно обнял за плечи.

— Ульрике… Ты тут при чем? Немцы. Британцы… — Отвернулся и подошел к столу, взял пинцетом негатив. — История-то, оказывается, другая. Немцев обманули, да… А евреев уничтожили. Шесть миллионов. Ты можешь представить себе эту цифру? Шесть.

— Не надо, Роман. Я все знаю.

— Нет, надо. Гитлер договорился с Черчиллем, фактически они заключили союз против всех. Понимаешь? Это хуже, чем пресловутый Мюнхенский сговор. Они разделили между собой жизни наших отцов и матерей… Твоих и моих…

— Может, все не так было?

Роман молча смотрел в сторону.

— Нет, все было так. Тут, — показал на негативы, — есть все. Черчилль обещал Гитлеру тянуть время, пока он будет СССР уничтожать. Не открывать второй фронт… Одним жирным задом сел на два стула. Когда увидел, как Сталин бьет немцев, понял, что надо менять свое слово. И изменил. Гесса — под трибунал, открыл второй фронт.

— Думаешь, Сталин знал?

— Не знаю. Думаю, знал, что британцы Гитлеру помогают. Думаю, знал…

Глава 42

Май 1941 года. Черчилль и Гесс

В кабинете сидел премьер, на стульях у стены — сотрудники его секретной службы.

На кушетке, которая стояла почти у окна, расположился стенографист, держащий в руках блокнот и карандаш. Рядом на кушетке лежали несколько запасных, остро отточенных карандашей разного цвета.

Черчилль был одет в военный френч, застегнутый наглухо. Из рукавов выглядывали обшлага рубашки с металлическими запонками, больше похожими на старинные пуговицы.

На стуле напротив премьера сидел худой, высокий мужчина средних лет, в синем костюме из тяжелой ткани. Правая рука на перевязи. Это был Гесс. Он сидел, держа спину ровно — по-военному. Гесс смотрел прямо в лицо Черчиллю, не мигая и не шевелясь. У него оказался очень сильный баварский акцент, голос глуховатый, сочный. Он начал свою фразу тихо, теряя при этом первое слово, заставляя собеседника особенно внимательно вслушиваться в его короткий спич.

— Фюрер не считает Британию врагом. Я рассказал вам. И лорд Гамильтон знает все.

Гесс оглянулся по сторонам, ища Гамильтона. Но его не было.

— Мы прекратим налеты… Это вынужденно было, — продолжал Гесс. Черчилль хмыкнул, но не ответил. — Германия прекратит любые военные действия против Великобритании. Мы не будем воевать. Мы остановим все… Это фюрер решил. — Черчилль посмотрел в сторону. — И мы не будем совершать никаких шагов в Средней Азии и Индии, которые могли бы уменьшить влияние Лондона в регионе.

Премьер молчал и никак не реагировал.

Гесс на неплохом английском раздраженно обратился к одному из мужчин, сидящих у стены:

— Он меня понимает вообще? Может, он ничего не слышит?

Внезапно ответ дал сам премьер:

— Слышу… Хорошо слышу. Bitte weiter[7], — неожиданно для всех он перешел на немецкий.

Гесс хрипло откашлялся, взял стакан с водой, стоящий перед ним на столе, сделал несколько глотков. Слышно было, как стенографист шуршит листами своего блокнота.

— Господин премьер-министр, я рад, что вы готовы выслушать. Этот план одобрен фюрером. — При этих словах Черчилль кисло сощурился. — А с лордом Гамильтоном мы давно проговаривали детали… Итак…

Германия прекращает все военные действия против Великобритании. Мы не будем претендовать на Среднюю Азию и Индию. Вы сохраните влияние Лондона на эти регионы и страны.

Черчилль приподнялся.

— Германия будет нам разрешать, где влиять?

Гесс, не замечая иронии, ответил:

— Конечно. Мы начнем войну против СССР, а вы не станете открывать второй фронт.

— Сталин раздавит Германию за месяц. Да и первого у вас нет. Какой второй фронт?

— У Сталина не осталось генералов, — заметил Гесс.

— Да, да. Это мы знаем, всю армию как немецких шпионов продали русским. Их всех расстреляли или кто-то остался?

Гесс тихо смеялся, прикрывая рот рукой:

— Нет, не всех. Русские очень недоверчивы к своим. Одной дезы достаточно, чтобы Сталин расстрелял генерала. Мы отлично работаем, правда, герр премьер-министр?

— Абвер? — спросил Черчилль.

— И гестапо, — улыбнулся Гесс.

— Идите в задницу с вашим гестапо!!! — взорвался Черчилль, вскакивая слишком резво для своих пропорций. — Зачем вы привезли мне этого нациста? — закричал он на шефа контрразведки.

Гесс покраснел. Молча поднялся, вытянул руки по швам, сухо и четко произнес:

— Оставьте ваши оскорбления. Это вы хотите смерти Сталина и Советов. Это вы подстрекали Польшу, это вы пошли на соглашение в Мюнхене. Вы считаете себя, наверное, идеалистом и борцом с коммунизмом? Ошибаетесь. Англия всегда хотела владеть миром. Для этого вы готовы на все. Вам плевать на всех — на русских, на нас, немцев. Да и на свой народ вам плевать. Корона империи превыше всего — вот что движет вами. Гонор, помноженный на тупую самоуверенность. Не хотите говорить с нацистами? Будете говорить с коммунистами… Если они вам, конечно, дадут в камере такую возможность.

Гесс сел, положил руки на колени и опять выпрямил спину.

Черчилль отвел взгляд.

— Ладно. Оставим. Будете курить?

Гесс отрицательно качнул головой.

— Я продолжу. Никакой войны между нами не должно быть. И вам будет выгода еще — ваши банки дадут нам деньги. Вам — проценты, нам — сталь и танки. Военные действия на севере Африки должны быть сведены к минимуму.

Черчилль молчал, крутил в руках отрезанный кончик сигары. Встал, опять сел.

— Окей. Вы останетесь у нас, пока весь план не будет выполнен. Пока Сталина и Советов не станет… Это наша гарантия. А вы просто заложник. Как такой план вам, эсэсовцу? Вы ведь генерал?

Гесс приподнялся.

— Яволь… То есть согласен… Я рейхсминистр — это выше генерала. — Гесс поднял подбородок. — Не думайте, что вы меня обидели. СС — это лейб-войска фюрера. Я горжусь… Дас ист… гроссе классе — лучшие…

Черчилль скривился, его губы сложились в трубочку, будто он хотел засвистеть мелодию. Но он взял себя в руки.

— Как Гитлер узнает, что мы договорились?

Гесс:

— Вы сами сказали — я буду посажен в тюрьму. Это будет сигнал фюреру, что Англия согласна.

Черчилль взглянул на него с интересом:

— Даже так? Ладно, сделаем так.

Премьер встал, показывая, что разговор закончен, и отвернулся от немца.

Гесс в сопровождении двух военных покинул помещение. Черчилль подошел к стулу, на котором только что сидел Гесс, взял за спинку и двинул с такой силой, что стул опрокинулся. Черчилль, не показывая никакой реакции, вполголоса произнес:

— Значит, Гитлер скоро начнет…

Глава 43

Лондон. Приказ закрыть план «ГЕСС»

Вилли выглядел усталым. Он уже рассказал обо всех подробностях своей поездки и привычно ожидал похвалы начальства. Практически поручение выполнено, архивы остались на своем месте.

Шеф отдела смотрел на Вилли, одобрительно улыбаясь.

— Еще раз расскажите про швейцарского журналиста.

— Про Симона?

— Плевать, как его звали. Мне важно понять, что он не добрался до архивов.

— В этом можете не сомневаться. Как я сказал, архивы на месте. Правда, Симона пришлось успокоить.

— Вы в этом уверены?

Вилли поднял обе руки вверх и очень твердо ответил:

— Он попал под колеса автомобиля. Врач скорой помощи установил смерть на месте. Справка подшита в общем отчете. Таким образом, мы предотвратили возможность в будущем все-таки добраться до архивов.

— Не слишком-то хвалитесь. Нет Симона, появится другой.

— Да, шеф. Вы правы, но пока появится другой, мы можем спокойно работать. Русские не получили архивов.

Глава 44

17 августа 1987 года. Тюрьма Шпандау

Несмотря на теплую погоду, Гесс сидел в наглухо застегнутом пальто в садовом домике, находившемся на территории тюрьмы. Перед ним лежали карты лунного ландшафта, которые он молча рассматривал.

Очков на нем не было — несмотря на возраст, а ему за девяносто, он все еще хорошо видел.

Раздался легкий скрип, дверь приоткрылась, и Гесс повернулся на звук.

В домик молча вошли двое незнакомых ему военных.

— Wer sind Sie?[8] — скрипучим голосом старика спросил Гесс.

Военные стояли молча, не отвечая.

Гесс поднял голову и сделал попытку встать со стула.

— Da sind Sie doch. Das habe ich erwartet… Bitte, nur schnell…[9]

Более молодой скривил рот и на ломаном немецком ответил:

— Gruβ vom Britanien. Ja? Verstanden?[10]

Второй молча сделал шаг к Гессу и легко опрокинул его вместе со стулом на пол. Гесс, лежа на полу лицом вниз, попытался подняться, но военный прижал его коленом к полу. Затем достал из кармана длинный шнур и быстро закрутил его на шее лежащего Гесса.

Гесс захрипел, руки непроизвольно дернулись и застыли.

Военный осмотрелся, кивнул второму, и они вышли из домика. Снаружи стоял вахтер и с болезненным любопытством смотрел на военных. Молодой положил вахтеру руку на плечо:

— Вызовите санитара. Что-то вашему подопечному плохо стало.

Телетайпная лента:

СРОЧНО! Сегодня в тюрьме Шпандау в Берлине покончил жизнь самоубийством наци номер три, рейхсминистр Гитлера — Рудольф Гесс.

Примечания

1

Довольно, хватит (нем.).

2

Чепуха! (нем.).

3

С нами бог (нем.).

4

Дерьмо! Боже, спаси! (нем.).

5

Так и есть.

6

Все-таки да (нем.).

7

Пожалуйста, продолжайте (нем.).

8

Кто вы? (нем.)

9

Вы все-таки тут. Я ждал. Пожалуйста, только быстрее (нем.).

10

Привет из Британии. Понятно? (нем.)

Content

Александр Сосновский
«ГESS». Тайный план Черчилля

Отзывы о книге

Глава 1 17 августа 1987 года. Берлин

Глава 2 Ноябрь 1991 года. Генконсульство СССР в Берлине

Глава 3 25 апреля 1941 года. Гитлер разрешает операцию «ГЕСС»

Глава 4 Берлин. Ноты Вагнера

Глава 5 Берлин, 1991 год. Признание полковника Берда

Глава 6 Лондон. Отдел МИ-6

Глава 7 Ставка Сталина. Конец мая 1941 года

Глава 8 Тайна Гесса. Май 1941 года

Глава 9 Цюрих, 1991 год. Кто вы, Вилли?

Глава 10 9 мая 1941 года. Фюрер не верит никому

Глава 11 Кафе «Кранцлер». Ноябрь 1991 года. Санитар Гесса рассказывает

Глава 12 Германия. 10 мая 1941 года. «Мессершмитт» для Гесса

Глава 13 10 мая 1941 года. Кабинет Гитлера

Глава 14 10 мая 1941 года. Самолет Гесса над Шотландией

Глава 15 10 мая 1941 года. Черчилль не верит Гессу

Глава 16 Декабрь 1991 года. Сын Гесса открывает карты

Глава 17 Агент Вилли встречается с Густавом

Глава 18 18 мая 1941 года. Сталин недоволен

Глава 19 20 августа 1987 года. Шарите. Вскрытие тела Гесса

Глава 20 28 мая 1941 года. Суп Гитлера

Глава 21 Гесса прощупывает профайлер

Глава 22 Гитлер отчитывает Бормана

Глава 23 Сталин доволен. Февраль 1944 года

Глава 24 Кинозал Черчилля. 1944 год

Глава 25 Конспиративная квартира британской контрразведки

Глава 26 1992 год. Опасный вояж

Глава 27 Швейцария. Задержание Романа

Глава 28 Цюрих. Аэропорт

Глава 29 Октябрь 1944 года. Ставка Сталина

Глава 30 Допрос

Глава 31 Гостиница. Цюрих

Глава 32 Трактир «Хакс»

Глава 33 Транспорт от Гитлера

Глава 34 Гостиница. Цюрих

Глава 35 Слежка

Глава 36 Февраль 1947 года. Ставка Сталина

Глава 37 Отрываться от слежки можно…

Глава 38 Рейс Цюрих — Берлин

Глава 39 Симон в опасности

Глава 40 17 августа 1993 года. Микропленка

Глава 41 Берлин,1993 год. Разгадка

Глава 42 Май 1941 года. Черчилль и Гесс

Глава 43 Лондон. Приказ закрыть план «ГЕСС»

Глава 44 17 августа 1987 года. Тюрьма Шпандау

Примечания