Марина Крамер

Мертвые хризантемы

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Крамер М., 2022

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

* * *

Тело молодого мужчины лежало в кустах недалеко от дороги. Хорошая чистая одежда, дорогие туфли, рядом – кожаный коричневый портфель.

Эксперт, присев на корточки, внимательно осматривал труп.

– На первый взгляд никаких следов. Давайте перевернем, если снимки сделали, – попросил он и, когда тело перевалили на другой бок, присвистнул: – А вот и… – он пальцем указал на едва заметное отверстие ромбовидной формы на левой стороне груди мужчины. – И кровь вся под телом… и края разреза какие-то… ну-ка, снимите крупно, – обратился он к фотографу. – Никогда такого не видел…

– Погодите, как это – «никогда»? – чуть склонившись, перебил фотограф. – А два месяца назад в карьере?

Эксперт поднял голову и пару секунд изумленно смотрел на фотографа, даже рот приоткрыл.

– Слушайте, Слава… – обратился он к широкоплечему оперативнику в кожаной куртке, изучавшему только что вынутый из портфеля убитого паспорт, – а ведь он прав. Два месяца назад, в карьере… тоже молодой мужчина, хорошо одет, ничего не похищено… Он прав, Слава, совершенно верно… только крови тогда под телом не было, – снова склонившись над трупом, пробормотал эксперт.

– Аркадьич, я тебя умоляю – давай ты в помещении охать продолжишь, – произнес у него за спиной второй оперативник, шмыгнув носом. – Ну, холодно ведь, заканчивайте, следователь уехала уже, а мы все тремся…

– Илья, что вы ноете? – невозмутимо отозвался эксперт, продолжая рассматривать порез. – Все кусты обшарили уже, все осмотрели? Ничего не нашли? Ну, идите, в машине погрейтесь, закончу – поедем. А следачка уехала, даже до конца осмотра не осталась – думаете, так правильно? Ей, смотрю, вообще все равно, я с ней не первый раз выезжаю – никакого интереса, как будто номер отбывает.

– Ага, а должна мордой в труп окунаться…

– Не мордой, конечно, это не ее работа, а вот интерес проявить – да, должна бы, если раскрыть хочет, а не висяк очередной получить.

– Молодая, научится…

– Нет, Илюша, не научится. Потому что не хочет. Все, идите, грейтесь, там термос на заднем сиденье, жена кофе с собой сделала. Я скоро закончу.

Следователь

Полина Дмитриевна Каргополова сидела на подоконнике, чуть приоткрыв окно, и курила, высунув руку с сигаретой на улицу. Избавиться от вредной привычки удалось только на время беременности и полгода после родов, а потом Полина сперва перестала кормить сына грудью, а затем и вовсе вышла на работу, доверив ребенка заботам сестры и мужа. Это, кстати, было его идеей – Лев считал, что бизнес отлично идет и без его ежедневного присутствия, а Полина без работы зачахнет.

– Не муж, а золото, – всякий раз вздыхала сестра-двойняшка Виталина. – Ну кто другой стал бы терпеть бабу, вместо декрета ринувшуюся опять копаться в трупах и ловить убийц?

– Ты, Вита, ошибаешься, – тут же заступался за Полину Лев, аккуратно прижимая к груди уснувшего на его руках сына. – Тут вопрос правильно расставленных приоритетов, вот и все. В семье надо поддерживать друг друга и понимать потребности. Так уж случилось, что твоей сестре плохо дается домашнее хозяйство, зато отлично – ловля преступников. А я могу даже хлеб испечь, не говоря уже обо всем остальном, и бизнес мой от этого не пострадает, потому что все отлажено и может контролироваться телефонными звонками и парой визитов в офис в неделю. Ну так почему я должен настаивать на каких-то гендерных предрассудках? Почему она должна в ущерб тому, что умеет и любит, делать то, что у нее не получается и не приносит никакого удовлетворения? Не в том ли заключается любовь, чтобы не давить, а помогать и поддерживать?

– Ты, Лева, такой пафосный, – хихикала Виталина, испытывая, однако, радость за сестру.

Лев был надежным, умным и понимающим, он так относился к Полине, что впору было завидовать, но между сестрами никогда не возникало такой проблемы, как мужчина. Виталина была замужем, счастлива в браке и воспитывала двоих детей, успевая еще и помогать Полине и Льву присматривать за тринадцатилетней Инной и полуторогодовалым Иваном.

Полина с тех пор, как вернулась на работу, занималась только особо тяжкими преступлениями, начальство не нагружало ее кражами или чем-то подобным. Но в их довольно небольшом городе такие преступления совершались редко, хотя убийств хватало, так что сегодняшнее распоряжение о выезде в командировку в Осинск Каргополова восприняла почти спокойно, только поинтересовалась, почему именно на нее пал выбор.

– Тамошний мэр надавила какие-то кнопочки, и из министерства распорядились послать тебя, – объяснил прокурор. – У них там два трупа со схожим способом убийства.

– А меня, выходит, назначили специалистом по маньякам?

– Ну после твоего успеха с Нифонтовым…

– Какой там успех… – криво усмехнулась Полина. – Если бы я не дала ему вскрыть себе артерию…

– Но ведь ты его вычислила, ты из него вытянула все…

– Ничего я не вытягивала, он сам все рассказал – такие любят перед смертью душу облегчить. Так что моей заслуги в этом никакой.

– Но в Осинск, дорогая, поедешь все равно ты, так уж вышло. Иди, получай все, что положено, гостиница заказана, билеты тоже, в общем, сегодня свободна, собирай вещи.

– А материалов никаких не прислали?

– Только фото. – Перед ней возникла стопка снимков, которую Полина молча сгребла со стола и отправилась в свой кабинет.

Там, разложив фотографии, она долго всматривалась в изображенные на них тела и их более крупные фрагменты, пытаясь понять, есть ли на первый взгляд хоть что-то общее. Таковым было только одно – место входа орудия убийства в виде небольшого ромба между четвертым и пятым ребром, сантиметра на полтора левее грудины.

– Интересно, что это может быть? – бормотала Полина, поднося снимки к глазам и вновь отстраняя их. – Что бы это ни было, оно не плоское… на нож не похоже… и маленькое по сечению, ромб виден только на увеличенных снимках…

Она несколько раз отрывалась от рассматривания фотографий, закуривала, усевшись на подоконник, снова брала снимки.

– Не хватает данных… не хватает… – бормотала она. – Кто эти мужики, что они делали далеко за городом в такой неподходящей для лесных прогулок одежде? И почему именно они?

Ответы на эти вопросы она могла найти только в Осинске.

– Лева… – Полина виновато смотрела на мужа, привычно загружавшего посудомойку после ужина. Новость о командировке супруги он воспринял спокойно, но ей казалось, что Лев недоволен, просто хорошо это маскирует, чтобы она не подумала, будто он против. – Лева, это важно, понимаешь? Там уже два трупа с одинаковым почерком, может быть серия…

– Поля, ты, похоже, оправдываешься? А за что?

– Ну…

Лев развернулся от раковины, вытер руки полотенцем и посмотрел на жену, забравшуюся с ногами на табурет:

– Мы ведь договаривались, Поля. Работа есть работа, и у тебя она – такая. Почему ты оправдываешься?

– Но Ваня… и у Инки школа, уроки… ты и так все время с ними…

– И ты, значит, чувствуешь свою вину? – насмешливо спросил муж, щелкая кнопкой чайника. – Тогда пиши заявление, сиди дома и воспитывай Инку и Ваню, а преступников пусть ловит тот, у кого детей нет – так? Почему ты постоянно себя за что-то грызешь, Поля? Сидела в декрете – страдала, что без тебя кто-то делает твою работу. Вышла из декрета – переживаешь, что без тебя я воспитываю наших детей. А равновесие найти – никак? Вот просто для себя взять и уложить все так, чтобы не колыхалось?

Полина опустила голову. Лев был прав – она постоянно испытывала угрызения совести. Ей казалось, что она свалила все домашние дела на мужа, что дети растут без ее участия, что она мало внимания уделяет и им, и Льву.

– А как же наш уговор о том, что мы делаем то, к чему у каждого лежит душа? – Муж присел на корточки перед табуретом и взял Полину за руку. – Ты работаешь, я совмещаю. В этом нет ничего страшного. Надеюсь, дело не в общественном мнении, а? – Он щелкнул Полину по носу.

– Нет, конечно, просто… не знаю, Лева, я все время сомневаюсь, ты прав. Можно ли быть хорошим профессионалом и одновременно хорошей матерью… другие-то могут, а у меня не получается.

– У них голова иначе устроена, и результаты другие. Прекрати, Полина, ну, серьезно. Мне казалось, что мы давно обо всем договорились. Куда ты едешь?

– В Осинск.

– В Осинск?! С ума сойти…

– Почему?

– Потому что я очень давно там не был и только на днях думал, что неплохо бы сгонять хоть на выходные.

– А… что у тебя там, в Осинске этом?

– Я там практику студенческую проходил на местном цемзаводе. Градообразующее предприятие, там все пылью цементной пропитано, – усмехнулся Лев. – Но ты знаешь, это было самое счастливое время – молодые, здоровые, беззаботные. Отработали день – и весь вечер и всю ночь гуляй, пиво, дискотеки, девушки… – он мечтательно закатил глаза, и Полина в шутку ткнула его кулаком в плечо:

– Ты не заговаривайся, отец семейства! «Девушки»!

– А что? Это до нашего знакомства было. Но знаешь, что самое любопытное? Мой одногруппник Витька Филатов теперь этим цементным заводом руководит. Мы иногда по работе перезваниваемся, так что, если хочешь, я ему позвоню и попрошу, чтобы устроил тебя по-человечески. А то знаю я вашу контору – поселят в какой-нибудь дыре.

– Ой, Лева… какая разница, куда ночевать приходить?

– А мы бы могли с детьми как-нибудь в выходной к тебе приехать, – нанес решающий удар Лев, и Полине пришлось согласиться:

– Ладно, черт с тобой. Только давай так – я сперва осмотрюсь, прикину, что там к чему, а потом сама позвоню твоему приятелю, если в этом будет необходимость.

Лев только головой покачал. Полина иной раз до смешного хотела быть самостоятельной, не пользоваться поддержкой и решать вопросы без помощи мужа, и Лев уважал это стремление, хотя в некоторых случаях считал его излишним. Что, например, плохого в том, чтобы сейчас принять помощь Филатова и устроиться с комфортом в нормальной гостинице вместо той, что может позволить мизерный бюджет прокуратуры? Но у Полины свои резоны, и с этим Лев тоже привык считаться.

– Когда едешь? – спросил он, вставая и вынимая из шкафа две чашки.

– Завтра. У меня билеты на вечерний поезд, утром буду на месте. Заселюсь в гостиницу, приму душ – и к коллегам.

Психотерапевт

Комплекс утренних упражнений выполнялся автоматически, сам собой, словно тело действовало в полном отрыве от головы – так надо, так привычно, так правильно. Через полчаса – контрастный душ, потом чашка кофе и просмотр почты, беглое чтение новостей и телефонный звонок. Можно, конечно, и не звонить, но… Так надо, так привычно, так правильно.

– Доброе утро. Как твое самочувствие?

– Доброе утро. Спасибо, все хорошо. Как ты?

– Я в порядке, собираюсь на работу.

– Хорошего дня.

– И тебе.

Положить трубку, задержать дыхание, зажмурить глаза, посидеть так, считая до десяти, а потом резко выпустить из себя воздух с шумным звуком – словно сбросить негатив, затопивший изнутри, как воду с плотины. Все, можно собираться.

Эти ритуалы, такие обыденные, незатейливые, давно не приносили ничего – ни удовольствия, ни раздражения. «Так надо, так привычно, так правильно», – повторяя это, было легче совершать какие-то действия – всегда, с самого детства. И сейчас, в тридцать четыре, это тоже помогало, как тогда – в семь, в двенадцать, в двадцать.

Звякнул телефон, сообщая о пришедшем сообщении. Читать некогда, и так уже опаздывает. «Ничего, на работе прочитаю, вряд ли что-то срочное».

Машина, ухоженная серебристая «Ауди», стояла прямо у подъезда, приветливо моргнула стоп-сигналами, разблокировав двери. Бросить ноутбук на переднее сиденье, туда же – сумку, укрепить в держатель на панели телефон, включить навигатор – не для того, чтобы проложить курс, а для контроля дорожной обстановки – не хватало еще и в пробку попасть, раз уж и так опаздывает. Все, можно ехать.

Небольшой отреставрированный двухэтажный дом в самом центре города, историческое здание – бывший особняк купца Михайлова, местного благотворителя и фабриканта, после революции сбежавшего с семьей куда-то в Европу. Теперь – Центр психотерапии и коррекции веса, так выгоднее. Арендовали пополам с партнером, бывшим однокурсником, однако конкуренцию друг другу не создавали, у каждого – свои пациенты, их потоки даже не пересекались, на первом этаже – две стойки, за каждой – свой регистратор, даже форма у них разного цвета. Всем удобно, всем выгодно, никаких трений. С партнером можно выпить кофе в маленьком ресторанчике через дорогу, если вдруг совпадут «окна» в расписании, поболтать о том о сем… А можно не видеться месяцами, тоже удобно.

У двери кабинета на втором этаже – приветливая, улыбчивая секретарь Маша:

– Доброе утро. До первого клиента осталось ровно пятнадцать минут, сварить кофе?

– Доброе утро, Маша. Спасибо, кофе не нужен. Клиент придет – сразу запускайте.

– Хорошо. Я цветы сменила в вазе.

– Спасибо.

Цветы в вазе, цветы в вазе… тоже привычка. В любое время года в кабинете должны быть свежие цветы, что бы ни случилось. Да, вот они – белые, нежные, похожие на стайки невест.

«Карандаши в стакане разного размера, непорядок. – Два, те, что меньше остальных, летят в ведро под столом, из ящика вынимается пачка новых и точилка. – Вот теперь все правильно».

Неплохо бы перед приходом клиента просмотреть записи по прошлой беседе, освежить в памяти причину обращения и ход терапии. В открытом ежедневнике – фамилия. «Уварова, Уварова… кто же это? Никаких ассоциаций… когда же она была в прошлый раз, неведомая Уварова?» Отлистать назад, неделя, две…

– Маша, зайдите ко мне.

Секретарь возникла на пороге почти мгновенно:

– Слушаю.

– Кто такая Уварова?

– Ну как же… это ведь дочь той самой Уваровой… ну владелицы турфирмы, помните?

– Не помню.

Маша смотрела удивленно:

– Ничего не случилось? С вами все в порядке?

«Кажется, нет. Но не признаваться же в этом секретарю».

– Да. Просто напомните мне, по поводу чего ко мне сейчас придет эта Уварова.

– К ней муж является. Покойный, – уточнила Маша после паузы.

– Ну действительно… муж ведь, покойный… такое не забудешь… все, Маша, спасибо, можете идти.

За секретарем почти бесшумно закрылась дверь. «Сейчас бы лечь на диван и задремать минут на тридцать-сорок». Чтобы не поддаться соблазну, пришлось открыть ноутбук и найти файл с данными на Уварову Валентину Павловну, тридцати двух лет. «Да, так и есть – ночные кошмары, сопровождающиеся видениями и голосами. Что у нас в терапии… ага, все верно… странно, что на таких дозах она по-прежнему видит и слышит то, чего не должна».

В кабинет постучали, и тут же, не дожидаясь ответа, на пороге появилась ярко накрашенная блондинка в голубом брючном костюме и серебристых туфлях на высокой шпильке:

– Доброе утро, доктор! – Она привычным движением скользнула к кушетке и опустилась на нее, сбросив туфли. – Еле дождалась понедельника, ей-богу! Посмотрите, как трясусь! – Она вытянула перед собой руки и растопырила пальцы с ярко-красным лаком на ногтях. – Видите? Он снова приходил, снова! Почему, спрашивает, ты мне ремень в брюки не вставила, я теперь ходить быстро не могу, они сваливаются! А куда ему там ходить, скажите, доктор?!

– Видимо, загробная жизнь вашего супруга столь же активна, как и мирская. – Шутка, конечно, третьесортная, но надо ведь как-то остановить этот словесный поток. – И потом, Валентина Павловна, мы же, кажется, договаривались, что вы перестанете запивать выписанные вам препараты спиртными напитками.

Блондинка резко села, округлив глаза:

– Да вы что?! Какими напитками?! Я же… да как можно…

– Ну-ну, Валентина Павловна, кого вы хотите обмануть? Ведь запах же…

– Запах?! Да это духи!

«Как же – духи! Шанель, Диор и Хьюго Босс в одном флаконе… Коньяк это, причем не особенно дорогой, видимо, такой лучше забирает».

– Если вы не прекратите это, у нас с вами два пути развития отношений. Первый – я отменяю все препараты, а второй – вы ищете себе другого специалиста. Я очень не люблю, когда мои назначения и предписания не выполняются, а уж тем более – злостно нарушаются. На сегодня наш сеанс окончен, я не вижу смысла разговаривать, когда вы не совсем трезвы. Визит можете не оплачивать, но если решите прийти снова, запомните – никакого алкоголя. Либо ищите другого врача.

Уварова от неожиданности приоткрыла рот, вцепилась пальцами в обивку кушетки:

– Доктор… да как же… мне казалось, мы с вами начали добиваться результатов… он ведь уже реже приходит, ну доктор… как же я буду? Где найду другого специалиста?

– Тогда, Валентина Павловна, вам придется выполнять все, что я рекомендую. До свидания.

Клиентка посидела еще пару секунд, сунула ноги в туфли и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Значит, наверняка запишется на следующий прием, иначе хлопнула бы так, что штукатурка бы посыпалась – в самом начале лечения именно так и делала, когда ей что-то не нравилось.

«Почему мне всякий раз хочется помыть руки после клиента? Я ведь не терапевт, пальпацию не провожу». На такой случай в столе всегда лежала большая пачка влажных салфеток. К вечеру корзина под столом была наполнена использованными кусочками пропитанной спиртовым раствором ткани почти доверху.

Мэр

– Анита Геннадьевна, вы не забыли о пресс-конференции? Журналисты соберутся ровно в одиннадцать. – Голос референта по интеркому вывел ее из состояния молчаливого созерцания. Небольшой фонтанчик, установленный в самом углу кабинета, позволял настроиться на работу и убирал негативные мысли, мерное тихое журчание воды помогало думать.

– Я помню, Юля, спасибо.

– Тогда я занесу вам справку, которую прокурор прислал?

– Минут через десять, когда чай будешь делать.

– Поняла.

Интерком умолк, и Анита с облегчением выдохнула. Черт бы побрал эту пресс-конференцию, но и проигнорировать запрос было нельзя. Два убийства, о которых довольно подробно рассказывали оба местных телевизионных канала и писали все газеты и интернет-порталы, вызвали нездоровый ажиотаж, нужно как-то реагировать, раз уж она тут мэр.

Насколько ей было известно, к этому моменту местная полиция не продвинулась в расследовании ни на шаг, не было подозреваемых – словом, ничего. Два трупа с похожим способом убийства – тут наверняка нужен тот, кто разбирается в таких делах или уже расследовал подобное и успешно довел до конца. И она нашла такого специалиста, воспользовавшись своими связями. То, что следователем оказалась довольно молодая женщина, Аниту не смутило – она всегда считала, что в подобных делах именно женская интуиция и внимание к мелким деталям могут сыграть важную роль. Она добилась, чтобы следователя Каргополову прислали в Осинск, и надеялась, что в скором времени все прояснится, а убийцу, кем бы он ни был, поймают и посадят за решетку.

Снова зажужжал интерком:

– Анита Геннадьевна, к вам Дина Александровна.

«О, только не это! – мысленно простонала Анита, хватаясь за виски пальцами. – Только не сейчас! За что, господи?»

Дверь кабинета открылась, и в проеме показалась невысокая молодая женщина с черными волосами, гладко убранными в пучок на затылке. На брюнетке был безукоризненно сидящий на тонкой фигурке брючный костюм лимонного оттенка, дополненный легким бирюзовым шарфиком.

– У тебя что-то срочное? – спросила Анита, по-прежнему не отрывая пальцев от висков.

– А у вас, матушка, как всегда, мигрень при моем появлении? – насмешливо спросила вошедшая, выдвигая стул и бросая на него мягкую желтую сумку.

– У меня пресс-конференция, – процедила Анита, сдерживая рвущееся раздражение. – Если ты пришла по делу, говори, а если нет…

– …то убирайся вон, угадала? – рассмеялась женщина, не трогаясь с места. – Не волнуйтесь, сейчас уйду, я действительно по делу. Вы мои ключи не видели?

– Какие ключи?

– Ну от дома, какие еще? Хватилась утром – не могу связку найти. Вы не прихватили по ошибке?

– Я не ношу с собой ключей, ты ведь знаешь.

– Неужели потеряла? – Лицо молодой женщины выразило озабоченность.

– Кику, не морочь мне голову. Возьми запасные у Галины Васильевны, сделай дубликаты – что угодно, только сейчас не изводи меня подобной ерундой! Ты ведь знаешь, что в городе неприятности, мне сейчас придется отвечать на вопросы журналистов, а я должна отвлекаться на ерунду с потерянными ключами! Ты ведь не ребенок, реши хоть что-то сама! – чуть повысив голос, произнесла Анита.

Женщина смерила ее насмешливым взглядом:

– Можно? Вы разрешаете мне решить что-то самой? Какая щедрость с вашей стороны, матушка.

– Кику! Я прошу тебя – уходи!

– А то что? – змеиным броском подавшись в сторону Аниты, так, что та невольно отпрянула, прошипела женщина. – Что вы сделаете, матушка? Позовете охрану? Не-ет! Не позовете, вам духу не хватит, потому что вы знаете… знаете…

Анита почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, вцепилась в столешницу и постаралась взять себя в руки:

– Уходи, Кику, я… прошу тебя…

– Едва не подавились просьбой, матушка? – насмешливо спросила та, вставая, наконец, из-за стола и подхватывая свою омерзительно-желтую сумку. – Ну, раз уж вы просите… я, разумеется, уйду, тем более – у меня встреча.

Женщина покинула кабинет легкой походкой, высоко вздернув голову, а у Аниты затряслись руки. Она встала, заходила по кабинету, разминая ставшие ледяными пальцы, пытаясь согреть их и унять дрожь. «Даже таблетку выпить не могу – в сон начнет клонить, а у меня эта чертова пресс-конференция… Вот же дрянь, как она ухитряется выбирать такое время, чтобы выбить меня из колеи? Будто в ежедневник мой заглядывает – обязательно перед важным мероприятием что-то выкидывает. Надо положить этому конец. Надо, надо, невозможно ведь уже…»

Успокоившись немного, Анита вернулась за стол, выдвинула самый нижний ящик стола и достала оттуда небольшую рамку с фотографией, поставила перед собой и, положив голову на скрещенные руки, устремила взгляд на снимок импозантного мужчины в черном костюме и галстуке. «Не смотри на меня так, дорогой. Я просто не могу больше терпеть все это».

Следователь

В Осинск предстояло ехать поездом, который отходил почти в полночь. Полина настояла на том, чтобы Лев не провожал ее, а доверил это водителю, которого прислал прокурор. Муж недовольно заворчал:

– А поцелует тебя у вагона тоже водитель?

– Ну без этого, пожалуй, обойдусь. – Полина держала на руках уже задремавшего Ванечку и наблюдала за тем, как Лев записывает в ее ежедневник телефон своего одногруппника. – Но согласись – тащить с собой детей ночью на вокзал вообще нет смысла, а оставлять дома одних – еще хуже.

– Инке тринадцать, она вполне справится.

– Лева… ну мы ведь договорились.

– Все-все, договорились, не шуми, Ваньку разбудишь. И вот тогда точно придется ехать всем вместе.

Полина осторожно заглянула в личико сына, убедилась, что тот крепко уснул, и на цыпочках направилась в комнату, уложила мальчика в кроватку и, включив небольшой ночник, вышла, прикрыв за собой дверь. Из-под двери соседней комнаты пробивалась тонкая полоска света – дочь читала что-то, устроившись в постели. Видимо, услышав шаги матери, девочка выбралась из кровати и открыла дверь:

– Ты уже поехала?

– Нет, машина будет только через час.

– А ты надолго?

– Не знаю, Инна. Как пойдет…

Девочка вздохнула, теребя бантик на пижаме:

– Понятно… сложное дело?

– Пока не знаю, на месте разберусь.

– Но если вызвали тебя, значит, сложное… и это надолго.

Полина притянула дочь к себе, обняла, прижалась щекой к макушке:

– Я буду очень стараться как можно скорее все раскрыть. Я ведь тоже скучаю без вас и уже давно никуда не уезжала. А Ваню вообще впервые оставлю… ты уж тут постарайся папе помочь по мере возможностей, ладно? Тетя Вита, конечно, будет приезжать, но ты ведь понимаешь…

– Ты, мам, не волнуйся, – серьезно сказала дочь, – мы справимся.

Полина погладила девочку по волосам, закрывавшим спину почти до талии, и вздохнула. Превратившаяся в ершистого подростка Инна временами удивляла ее вот такими совсем взрослыми заявлениями, давая понять, что и на нее тоже можно положиться, а не только на сестру и мужа.

– Я знаю, доченька. Ты у меня совсем взрослая стала.

– Мам, ты только постарайся там побыстрее, ладно?

– Конечно. Но папа сказал, что вы сможете приехать ко мне на выходные – у него в Осинске живет одногруппник, папа давно с ним встретиться хотел. Ну и вас с Ваней возьмет, мы там погуляем, вместе побудем.

– О, круто! – обрадовалась дочь. – А мы поездом или на машине?

– Это как папа решит. Все, Инка, мне собираться нужно, я еще не все вещи уложила.

Девочка послушно вернулась в постель и снова взяла в руки книгу. Полина бросила беглый взгляд на обложку, рассчитывая увидеть что-то из современных подростковых романов, но это оказался том из собрания сочинений Чехова.

– Чехов? – удивленно переспросила она, и дочь кивнула:

– Да. Театральная студия спектакль готовит, а я хочу на него отзыв написать для конкурса молодых журналистов. Вот материал изучаю…

Полине стало стыдно. Она совсем забыла, что Инна вот уже второй год занимается в школе юных журналистов, организованной местной газетой, мечтает писать о театре, а теперь, значит, еще и в конкурсе собирается участвовать. А Полина, как настоящая мать-кукушка, в пылу своих рабочих забот даже не интересуется тем, как и о чем пишет дочь.

– Почитать наброски дашь?

Инна удивленно вскинула голову:

– Почитать? Ну дам, конечно… только…

– Ну электронную почту никто не отменял, верно?

– Тогда я тебе утром скину, хорошо? – просияла дочь, и Полина снова устыдилась собственного невнимания к ее интересам.

– Обязательно. Но имей в виду – я свое мнение выскажу честно, хоть ты и моя дочь, – предупредила она, и Инна согласно закивала:

– Конечно!

– Все, детка, я пошла. – Полина закрыла дверь комнаты и побрела в спальню, где ее ждал наполовину собранный чемодан.

Психотерапевт

Обеденный перерыв наступал ровно в тот момент, когда организм подавал первые признаки голода. При соблюдении режима дня это случается примерно в одно и то же время, потому расписание составлялось таким образом, чтобы в этом промежутке пациентов не было. Напротив Центра располагался хороший ресторан испанской кухни, где можно было не просто перекусить чем придется, а вдумчиво выбрать в меню именно то, что хотелось бы съесть в данный момент. Сегодня это оказалась паэлья – ее подали в чугунной сковородке, как это делалось в Барселоне, например. Вкус, правда, напоминал барселонскую паэлью весьма отдаленно, но кто же будет требовать полной аутентичности от блюда, приготовленного из размороженных морепродуктов… Однако еда была не настолько плохой, чтобы испортить настроение. «Сейчас бы бокал вина не помешал. Если бы на работу не возвращаться… Нет, нельзя. Лучше дома, вечером. Правда, к тому времени я уже вряд ли буду хотеть вина».

В ресторан влетела молодая женщина в лимонном брючном костюме. Бирюзовый шарфик на шее развевался, как флаг на ветру. Она сразу же направилась к столику и, плюхнувшись на стул, заговорила:

– Слушай… такое дело – ключи не могу найти. Вот уверена, что это матушка их припрятала, спит и видит, чтобы я из дома убралась!

– Не кричи, что ты возбужденная такая, господи? Люди ведь кругом, ну…

– Люди? Ой, подумаешь! Знали бы они, за кого на выборах голосовать собираются! Что мне делать-то?

– Домработница откроет, не проблема…

– Ну, сегодня откроет, завтра… а послезавтра я ночью вернусь – и что? Стучать-звонить, пока полиция не приедет? С матушки станется, ты ведь знаешь…

– Кику, ну почему ты из любой мелочи раздуваешь трагедию? Ну невозможно же…

– Это для тебя мелочь, у тебя квартира своя, никто тебя оттуда не выгонит. А я того и гляди на улице останусь.

– Так уйди сама. Есть же деньги, отец оставил. Купи квартиру в городе и живи спокойно. Но ты словно нарочно нарываешься. Тебе так нравится жить с ней бок о бок?

– Да ты не представляешь даже, какое это удовольствие – видеть на ее лице страх, – понизив голос и нагнувшись к столу, произнесла Кику. – Я сегодня в мэрию зашла, так думала – матушка прямо в кабинете своем на пол уляжется в обмороке. Нет, я ни за что из дома не съеду, не дождется. Уехать – и облегчить ей жизнь? Да с чего?! Нет уж, за свои грехи каждый рассчитывается, так этот мир устроен. И даже госпожа мэр не исключение!

– Ты можешь не кричать, а? Ну голова же болит, а мне еще полдня прием вести…

– Ладно-ладно, я так забежала, пожаловаться. Все, пойду, надо еще на почту успеть, мне такую хризантему новую прислали – закачаешься! – Кику встала и, одернув пиджак, произнесла громко: – Вот, кстати, еще одна причина, по которой я никак не смогу жить в городской квартире. Все, я побежала, – и, изобразив воздушный поцелуй, она стремительно вышла из зала.

«Ну вот почему сегодня? За что мне все это, а? После обеда у меня сложная клиентка, а тут Кику со своей ненужной экспрессией… что за человек, ничего не может спокойно решить, без эмоций».

До начала следующего приема оставалось еще минут пятнадцать, значит, можно немного пройтись по бульвару и восстановить настроение и равновесие хотя бы отчасти. Нет ничего хуже, чем вот такие спонтанные встречи и истеричные женщины, склонные к экзальтации.

Бульвары в Осинске были чем-то вроде местной достопримечательности. Они тянулись от небольшого озера, чудом оставшегося в самом центре города, вниз, к улице Цементной, где располагались основные административные здания и несколько офисных центров. За деревьями, кустарниками и цветочными клумбами ухаживала специальная бригада озеленителей, прикрепленная исключительно к бульварам, ее так и называли «бульварной» – слегка двусмысленно, но зато верно. Газоны и клумбы содержались в идеальном порядке, растения на них были высажены таким образом, чтобы смена сезонов отражалась и здесь. До первого снега на бульварах что-то цвело, и это придавало месту какой-то особенный шарм. Скамьи вдоль дорожек почти никогда не пустовали – то мамаши с колясками, то старички с газетами или шахматными досками, то компании подростков с колонками и танцами прямо на брусчатке. Даже сегодня, в будний день, мест на скамьях практически не было. «Да и времени на посиделки у меня нет, к сожалению. А вот не помешало бы…»

Чувство усталости в последнее время не покидало, хотелось в отпуск и к морю, лежать на пляже и ни о чем вообще не думать. Но отпуск в этом году получится взять только в декабре, а что делать на море зимой? Лететь же за границу не особенно хотелось, так что придется ограничиться профилакторием под Осинском, ничего не поделаешь. Правда, и там можно неплохо отдохнуть – массажи, бассейн, прогулки по лесу… да просто сон, в конце концов. Да, пожалуй, такой вариант тоже вполне подойдет. Главное, чтобы Кику не узнала об этом, а то обязательно увяжется следом, и тогда точно – прощай, отдых. Нет, надо молчать…

Мэр

Всю ночь Анита ворочалась в постели. Ей казалось, что внизу, в подвале, где располагались бассейн и тренажерный зал, кто-то ходит. Вполне возможно, это была Кику, она любила плавать ночью, но звуки мешали уснуть. На утро была назначена встреча со следователем, и это тоже не добавляло спокойствия. В их городе давно не происходило ничего подобного, а уж о серийных убийствах вообще никто не слышал, и теперь Анита понимала, что не может позволить себе накануне выборов такую рекламу. Значит, нужно сделать все, чтобы дело раскрыли тихо, без шумихи и огласки, чтобы никаких сводок в новостях и – не дай бог – никаких статей в прессе уровнем повыше местной. Как раз для этого ей нужна та Каргополова из Хмелевска, потому Анита и постаралась поднять все свои связи, чтобы именно ее, неместную, прислали сюда для расследования.

«Я постараюсь держать руку на пульсе, сделаю все, чтобы следователь сперва докладывала о результатах мне, и… ах, как же это все не вовремя! Хотя бывает ли такое – вовремя?»

Анита выбралась из постели и подошла к окну, отодвинула плотную штору. Двор освещался фонарями, и в их свете поблескивали стекла большой оранжереи – еще одна идиотская причуда Кику. «Саша-Саша, ты слишком много позволял своей дочери, вот она и выросла в совершенно неуправляемую особу с неприятными привычками и взбалмошным характером. Как бы хорошо было, если бы она захотела жить отдельно от меня… я была бы счастлива, даже денег дала бы ей на любую квартиру – только бы не встречаться с ней вообще. Но она, как назло, пустила корни здесь – в буквальном смысле этого слова. Куда она от своей оранжереи? Вот же выбрала увлечение – как нарочно. Такое ощущение, что она существует ради того, чтобы не дать нормально жить мне. Словно я виновата в чем-то».

Очень захотелось закурить, но Анита подавила в себе это желание и взяла из вазы карамельку, но в последний момент, когда уже почти развернула фантик, решила не делать и этого. Сначала карамелька, потом захочется чаю, а утром лицо будет отекшим, и это ничем не замаскируешь. «Любые страсти можно обуздать, тем более такие мелкие, как желание закурить или съесть конфету среди ночи, – подумала она и тут услышала, как внизу что-то грохнуло и разбилось. – Черт побери эту девчонку! – с раздражением беря со спинки кровати халат, подумала Анита. – Ну ведь не подросток уже, взрослая женщина, пора остепениться и не бунтовать, как в четырнадцать, но нет! Как же повезло ее матери, что она не дожила до этого… Был бы жив Саша, и Кику вела бы себя потише, все-таки его она уважала и не позволяла себе таких выходок. А кто я? Мачеха? Ну тоже фигура – можно вообще внимания не обращать. Кстати, лучше бы так оно и было», – спускаясь по лестнице в подвальный этаж, рассуждала она.

Однако внизу было пусто, в бассейне не горела подсветка, в тренажерном зале – тоже, и Аните стало жутковато. «Что же тогда здесь разбилось? – растерянно оглядывая коридор, освещенный тусклыми светодиодными шнурами вдоль стен, думала она. – Ведь я же отчетливо слышала, как что-то упало». Рукой она нашарила выключатель в тренажерном зале, зажгла свет, внимательно осмотрела все и убедилась, что ничего не разбито, а весь инвентарь лежит на своих местах. Точно так же Анита решила осмотреть и бассейн, и вот там, на дне, увидела осколки своей любимой вазы – напольной, из красно-черной керамики. Ее она привезла из поездки в Венецию, очень тогда разозлила этой покупкой мужа, Саша никак не соглашался тащить эту негабаритную вещь, возиться с таможней, но Анита настолько влюбилась в вазу, что не обращала внимания. И вот теперь черепки ее разбитого сокровища лежат на дне бассейна. «Кику, больше некому, – вздохнула Анита, выключая свет и поднимаясь по лестнице в свою половину дома. – Вот дрянь…»

За завтраком Кику как ни в чем не бывало намазывала на тост джем и не прятала взгляда от мачехи, даже спросила, в чем дело.

– А ты не знаешь? – стараясь не раздражаться, отозвалась Анита и натолкнулась на открытый, честный и непонимающий взгляд падчерицы:

– Нет. А что?

– И ты ничего не слышала ночью?

– Я выпила таблетку снотворного и уснула около двенадцати. Да что случилось?

– То есть ты не знаешь, каким образом моя любимая ваза оказалась на дне бассейна? – внимательно наблюдая за реакцией Кику, спросила Анита.

Падчерица уставилась на нее в упор, раздула ноздри маленького носика, прищурила глаза:

– Матушка, вы меня снова в чем-то обвиняете? Я же сказала – таблетку выпила. Уснула, в вашу половину дома не заходила после ужина. Какая ваза?

– Кику… я не хочу ссориться с утра…

– Так не стоило начинать эту тему! – отрезала та. – Я вашу вазу в бассейн не бросала, что еще за детский сад?

«Ну да – ты бы с удовольствием ее об мою голову разбила, – зло подумала Анита и тут же устыдилась подобной мысли – Кику при всех ее странностях все-таки не была агрессивной. – Господи, когда это закончится?»

По дороге в мэрию она вдруг спросила у водителя, живущего всю неделю в небольшой комнате, мимо которой нельзя незамеченным проникнуть в подвальный этаж:

– Скажите, Сережа, ночью… никаких звуков не слышали?

– Как вы вставали и вниз ходили, слышал, – отозвался водитель. – Еще подумал – чего это Анита Геннадьевна среди ночи в бассейн пошла?

– И… все?

– Да. А что еще?

«Похоже, у меня паранойя. Я стала слышать то, чего не слышат другие. Но ведь ваза абсолютно точно лежала на дне бассейна, а я забыла сказать домработнице, чтобы спустила воду и убрала осколки. Как же я так… Ладно, не до вазы мне сейчас, надо настроиться на встречу со следователем. Есть дела поважнее черепков на дне бассейна. У меня в городе трупы находят, а я о какой-то ерунде».

Следователь

Женщина-мэр была миниатюрной, как принято говорить – статуэточной, и напоминала выставленную в витрине одного из ресторанов фарфоровую гейшу – не хватало разве что кимоно. Она поправила тяжелый узел черных волос, мягко улыбнулась:

– Присаживайтесь, пожалуйста.

Полина села, вынула из сумки ежедневник и ручку:

– Анита Геннадьевна, меня зовут Полина Дмитриевна Каргополова, я старший следователь по особо важным делам.

– Я это знаю. Вас в наш город привели эти ужасные убийства.

– Да, я приехала расследовать…

– Я знаю, – перебила мэр все тем же мягким голосом. – Извините, что вам пришлось вместо отдыха сразу ехать сюда, но я привыкла контролировать все, что происходит в городе, не полагаясь ни на кого. У нас никогда ничего подобного не случалось, и, конечно, люди шокированы и испуганы. Я больше всех заинтересована, чтобы в городе снова воцарился порядок, а потому хочу контролировать ход расследования лично, если вы не против.

– Абсолютно не против. Но, в свою очередь, могу ли я рассчитывать на вашу помощь, если она потребуется?

– Разумеется. Я дам вам свой мобильный, можете обращаться, когда возникнет необходимость. А ежедневник вы достали… уже есть вопросы? – легко кивнув в сторону Полининого синего блокнота, спросила мэр.

– Простите, это привычка. Как только сажусь за стол, так машинально выкладываю. Вопросов пока нет, с материалами ознакомлюсь, на места съезжу – тогда буду думать.

– Я распоряжусь, чтобы вам выделили машину с водителем.

– Это лишнее…

– Поверьте, Полина Дмитриевна, вы не представляете, куда вам придется ездить. Это за городом, туда не ходит общественный транспорт, а таксисты в сложившейся ситуации, сами понимаете, не слишком настроены на подобные поездки. Так что от машины не отказывайтесь.

Полина пожала плечами, решив, что возражать дальше не стоит.

– Анита Геннадьевна, а почему вы считаете, что убийства совершены приезжим?

– Видели мое интервью? – чуть улыбнулась мэр. – Да, я считаю, что подобное могло прийти в голову только извращенному маньяку.

– И в вашем городе таких быть не может?

– Конечно, нет. И потом… вы заметили, что все убитые не являлись жителями нашего города?

– Заметила.

– Мне кажется, что это спланированная акция. Через полгода заканчивается срок моих полномочий, и кому-то очень выгодно скомпрометировать меня в короткий срок, чтобы не было возможности реабилитироваться. И подобный хаос – прекрасный способ. Следствие по таким делам может длиться годами.

– И потому вы нажали какие-то кнопочки в министерстве, чтобы расследовать дело прислали меня?

– Разумеется, – улыбнулась Анита Геннадьевна, едва заметным легким жестом поправляя узел волос. – Говорят, что в области лучше вас никто такое дело не раскрутит.

«Специалист по маньякам! – хмыкнула Полина про себя. – Не собиралась я получать такую узкую специализацию».

– Я постараюсь оправдать ваше доверие, – сказала она вслух. – И, если у вас больше нет ко мне вопросов…

– Да-да, конечно! – Мэр встала, поправила лацканы пиджака. – Сейчас распоряжусь, вас отвезут в гостиницу.

– Я бы прогулялась, если вы не возражаете. Хочу посмотреть ваш город.

– Ну как хотите. Вот моя визитка, на обратной стороне мобильный, звоните, если что-то будет нужно.

Полина вышла из мэрии со странным чувством. Непоколебимая уверенность мэра в том, что убийства совершены с целью дискредитировать ее работу, казалась ей странной. Это каким надо обладать извращенным сознанием, чтобы ради такой цели лишать жизни людей? Но, с другой стороны, убийства происходят и по более приземленным мотивам, а пытаться понять логику маньяка – дело вообще бесперспективное. «Нет, я не желаю думать, что тут действует психически неуравновешенный человек. Не хочу – пока проще ограничиться версией мэра. А сейчас надо не на прогулку, а в прокуратуру, поговорить со следователем, ведущим это дело сейчас, и попросить вызвать оперативников и экспертов», – решила Полина, шагая к ожидавшей ее машине.

– Куда вас, Полина Дмитриевна? – спросил водитель, вышедший открыть ей дверь машины.

– В прокуратуру, – попросила она, а про себя отметила, что водитель назвал ее по имени-отчеству. – Простите, как вас зовут?

– Вадим.

– А по отчеству?

– Да ну что вы, просто Вадим, – чуть смутился водитель. – Я второй шофер мэра, буду в вашем распоряжении, когда понадоблюсь, Анита Геннадьевна распорядилась. Вы телефончик мой запишите, и если нужно – не стесняйтесь, в любое время звоните, я мигом…

– Спасибо. Скажите, Вадим, а в городе что-то говорят об этих убийствах? – спросила Полина, глядя в окно.

– Конечно! Еще бы не говорить… оба мужика явно не местные, одеты хорошо, а вот что делали в таких странных местах – непонятно. Люди разное болтают…

– Что, например?

– Ну… что маньяк завелся.

– Думаю, это преувеличение. Что общего у убитых? Только то, что оба не из Осинска?

– Этого я не знаю. Но люди болтают…

– Да… люди болтают… – задумчиво повторила Полина.

Пока ехали до прокуратуры, она успела немного рассмотреть город, и он ей понравился. Уютный, довольно старый, в центре много двухэтажных домов сталинской постройки, отремонтированных и оснащенных новыми окнами, конечно, но архитектурный стиль все же сохранился и хорошо прослеживался. Много магазинов – не огромных торговых центров, а небольших, занимающих первые этажи. Полине очень приглянулся бульвар на центральной улице – там, видимо, приятно гулять в жару, а зимой наверняка много подсветки. В целом Осинск произвел на Каргополову приятное впечатление и даже напомнил чем-то ее родной Хмелевск. «Хорошо бы Лева приехал с детьми на выходные, было бы где погулять».

Но пока до полноценных выходных было далеко, а за тяжелыми дверями здания прокуратуры ее ждало новое дело. И, между прочим, следователь, у которого это дело забрали, чтобы передать Каргополовой, и теперь непонятно, как ее здесь встретят – с агрессией, как захватчицу, или с облегчением, как спасительницу.

Следователем оказалась совсем молодая девушка, представившаяся Светланой Ивановной Ползухиной.

– Вы присаживайтесь вот сюда, здесь будет удобнее, – она указала за второй стол у окна, – а то ко мне сейчас свидетель придет по другому делу. А кабинетов у нас на всех не хватает, мой сосед выехал в район, так что… Вот материалы, смотрите, – она плюхнула на стол папку.

– Светлана Ивановна, а как бы нам пообщаться по делу? Бумаги-то я посмотрю, но ваши впечатления куда актуальнее, – сказала Полина, выдвигая стул.

– Даже не знаю, – наморщила лоб Светлана, – может, после работы? Мне еще кое-куда доехать нужно… у меня семь дел в производстве, ничего не успеваю… Вы в какой гостинице остановились, в «Осинских огнях», наверное?

– Да.

– Тогда… может, я вечером, попозже, подскочу туда, и мы в баре посидим? Ну совершенно нет времени, честное слово…

– Хорошо. Тогда я почитаю пока, а потом, с вашего позволения, мне бы оперативников, работающих по делу, опросить. И хорошо бы эксперта.

Ползухина постаралась скрыть недовольство, но Полина успела заметить, как ее лицо слегка скривилось:

– Давайте я вам телефоны напишу, а вы сами уж позвоните и вызовите, хорошо? А то у меня свидетель сейчас… – она быстро написала несколько номеров, положила листок на стол перед Полиной и вернулась на свое место, нацепила на нос очки в круглой черной оправе и громко сказала:

– Сенченко, заходите, пожалуйста.

Полина не стала вникать в разговор следователя со свидетелем, невысоким щуплым пареньком лет двадцати, а погрузилась в изучение материалов по делу о двух убийствах.

Примерно к середине папки Полине стало понятно, что места происшествия были обследованы формально, не хватало деталей, да и осмотр обоих трупов оставлял много вопросов. «Придется звонить сначала эксперту». Она взяла листок и мобильный и, стараясь не шуметь, вышла в просторный холл первого этажа, где у рамки металлоискателя при входе скучал дежурный полицейский.

«Архипов Антон Аркадьевич, судмедэксперт» – было написано острым неровным почерком на листке, и Полина набрала этот номер первым.

– Добрый день, Антон Аркадьевич, – произнесла она, услышав в трубке глухое «Алло», – меня зовут Полина Дмитриевна Каргополова, я старший следователь по особо важным делам, здесь в командировке по делу об убийстве Колыванова и Урванцева.

– А-а, вы – та самая дама, что поймала «хмелевского хирурга»? – сразу оживился Архипов. – Очень рад буду познакомиться.

– Почему – хирурга? – удивилась Полина.

– Ну это мы его тут между собой так назвали. Орудие убийства – скальпель, ну вот и…

– Оригинально. Антон Аркадьевич, мы могли бы с вами увидеться? У меня есть ряд вопросов, и, поскольку дело передали мне, то я бы хотела… – но эксперт перебил:

– Конечно! У меня есть что вам рассказать и показать. Вы сейчас можете в морг подойти?

– Подойти? Я не знаю город.

– А тут и знать нечего. Вы ведь в прокуратуре? Тогда выходите, на углу направо и дальше прямо, никуда не сворачивая. Упретесь в старое трехэтажное здание белого цвета – оно тут одно. Это и есть наше бюро, а морг у нас в подвале.

– Хорошо, я сейчас приду.

– Я вас на крылечке встречу.

Полина вернулась в кабинет и взяла свою сумку и папку, в которую аккуратно упаковала дело, жестом показав следователю Ползухиной, что берет его с собой.

– Вы уходите? – спросила та, оторвавшись на минуту от допроса свидетеля.

– Да, договорилась с экспертом.

– Вы с ним аккуратнее, он у нас того… со странностями, – и Ползухина как-то совсем уж по-детски покрутила пальцем у виска. – Вы еще вернетесь?

– Конечно, мне ведь дело нужно сдать.

– Можете взять с собой, у нас все следователи так делают. Главное – в канцелярии скажите, они пометку сделают, что оно у вас.

– А где…

– Канцелярия? По коридору налево до конца, там металлическая дверь, не промахнетесь. До завтра, – и она снова повернулась к сидящему на самом краешке стула свидетелю.

Полина вышла в коридор, нашла канцелярию и, показав там удостоверение, написала расписку, что берет дело с собой. Сидящая за столом кудрявая блондинка улыбнулась:

– Так вы и есть Каргополова из Хмелевска? Мы тут о вас много слышали.

Полина пожала плечами:

– Не было счастья… Скажите, а у вас при таком порядке никогда дела не пропадали?

– Да вы что! – возмутилась блондинка. – У меня строго. Вот попробуйте завтра утром мне дело не показать.

– Понятно. То есть утром я сперва к вам должна зайти?

– Если дело берете – да. А если нет, то сразу можете в рабочий кабинет проходить. Вас же к Светке Ползухиной определили?

– Да.

Блондинка покачала головой, но больше ничего по этому поводу не сказала, хотя во взгляде ее сквозило явное неодобрение.

– Вы с операми лучше поговорите, на этом деле толковые ребята работают – начальник убойного Слава Кучеров и лейтенант Речковский, он хоть и молодой, но очень умный, – посоветовала она, и Полина кивнула:

– Спасибо, я учту.

Оказавшись на улице, Каргополова закурила, постояла пару минут у крыльца прокуратуры и, повернув направо, отправилась на поиски бюро судебно-медицинской экспертизы.

Психотерапевт

«Интересно, почему мне никогда не приходило в голову завести хотя бы кота? Ждал бы меня по вечерам, терся об ноги, мурлыкал… Нет. Кот – это шерсть, порванная когтями диванная обивка, запах. Дискомфорт, короче. И потом – меня постоянно нет, а животному, как ни крути, нужно внимание и общение, а мне после рабочего дня хочется только тишины и одиночества. Какой уж тут кот, зачем?»

В последнее время мысли об одиночестве посещали все чаще, и их все труднее было отогнать. Всегда легко решить подобную проблему пациента, поговорить, объяснить, как-то направить, предложить варианты выхода из ситуации, а вот помочь себе значительно сложнее. Да что там – практически невозможно. За долгие годы одинокого существования выработались какие-то привычки, ритуалы – и представить, что все это придется менять в угоду какому-то другому человеку или просто живому существу вроде кота, было абсолютно невозможно и даже страшно.

«Надо бы в супермаркет заехать, купить кое-что, холодильник-то пустой, даже на завтрак ничего, кажется…»

Набор продуктов в корзине практически всегда был одинаков – потому что так правильно, незачем нарушать привычный режим питания, устоявшийся годами и позволяющий хорошо себя чувствовать и не испытывать проблем со здоровьем. Порой, конечно, хотелось себя побаловать и купить что-то вредное, но вкусное, но такие порывы возникали редко и легко гасились усилием воли. Во всем должна быть целесообразность, а какова она, например, в пакете чипсов? Через час случится изжога, удовольствия на десять минут, а дискомфорта на всю ночь, так зачем?

Никаких полуфабрикатов – ну это было непреложным правилом с самого детства, мама, как бы ни была занята на работе, всегда готовила домашнюю еду. В холодильнике всегда были пельмени ручной лепки, вареники – все свое, домашнее, приготовленное из понятных продуктов. Эта привычка тратить один выходной на подобного рода домашнее производство въелась настолько, что даже сейчас не изжила себя. «Стратегический запас» – так это называлось и служило хорошей помощью в те дни, когда прием заканчивался поздно.

Через час в квартире пахло куриными зразами, в которые мама научила класть кусочек сливочного масла, смешанного с зеленой чесночной стрелкой, ее тоже заготавливали собственноручно – соседка привозила с дачи огромный пакет, из которого получалась пара банок соленой массы. Румяные круглые зразы выглядели так аппетитно, что даже гарнира не хотелось, но так неправильно – нужны овощи.

Ужинать лучше всего при свечах, в гостиной, включив тихую музыку без всякого текста, чтобы эти новомодные бессмысленные словосочетания не отвлекали от приема пищи. Бокал белого вина, вкусная еда, покой и умиротворение – что может быть лучше после дня, наполненного чужими маниями, фобиями и психозами?

Телефон зазвонил как раз в тот момент, когда посуда отправлялась в посудомоечную машину. Разумеется, это оказалась Кику – ну а кто еще…

– Алло.

– Ну, что ты думаешь? Ключи я так и не нашла, а эта грымза Галина Васильевна категорически отказалась дать мне запасной комплект!

– Тише, пожалуйста… ну, что же ты кричишь-то, невозможно ведь…

– А как, скажи, мне не кричать?! Я осталась без возможности уйти и вернуться, когда захочу! Нет, каково! Домработница – пуп земли! Она решает, кто и когда входит и выходит!

– Так скажи об этом Аните.

– Что?! Аните?! Ты в своем уме?!

– А что?

– Да я сегодня у нее была, рассказывала же! Она меня к грымзе и отправила, сказала, что сама ключей не носит! А эта…

– Кику, что ты от меня-то хочешь? У меня ваших ключей нет.

– Да при чем тут… с тобой совсем невозможно разговаривать!

– Но ты же тем не менее звонишь мне по любому поводу, не считаясь ни со временем, ни с тем, что мне, возможно, просто неудобно разговаривать.

– Ах, так?! Ну спасибо за поддержку! – и Кику сбросила звонок.

«Истеричка. Ну почему она такая? У человека все хорошо в жизни, все есть, всегда все было. А она… Ну, в самом деле, почему она считает, что все в мире вертится вокруг нее? Или должно вертеться? Избалованная взбалмошная истеричка, весь вечер испортила…»

Мэр

Следователь Каргополова показалась Аните умной, спокойной и дотошной, такой, пожалуй, можно доверять и быть уверенной в том, что дело расследуют так, как нужно, преступления раскроют и убийц найдут. А возможно, и заказчиков. Анита была убеждена, что все обстоит именно так – кто-то пытается дискредитировать ее работу на посту мэра, имитирует разгул преступности. А кому такое может быть выгодно? Верно – конкурентам по предвыборной гонке.

Анита с раздражением открыла на компьютере сайт, на первой полосе которого красовалась ее фотография под броским заголовком «Трупы множатся, а мэрия молчит». Сайт финансировался одним из ее конкурентов, потому материал явно был заказным – сама Анита никаких комментариев и интервью по факту обнаружения трупов не давала, но в статье именно это и вменялось ей в вину – молчание и отсутствие четкой информации о ходе расследования. «А где вообще сказано, что мэр города обязан отчитываться по каждому уголовному делу перед представителями прессы? Сколько уголовных дел сейчас в производстве у следственных органов? Я что – должна знать о каждом? И потом – кто вообще решил, что эти два убийства связаны между собой? Надеюсь, следователь разберется во всем, и тогда я смогу развеять слухи и опровергнуть обвинения в мой адрес. Как будто это я их убиваю, в конце концов! И, кстати, если расследование затянется, мои конкуренты начнут меня обвинять и в этом – с них станется. Что ж за год-то такой…»

Анита свернула окно сайта и взялась за телефон, но в последний момент передумала – звонить прокурору пока не с чем, надо дождаться сообщения от Каргополовой. И вообще хорошо бы ее держать в поле зрения и поближе, чтобы иметь возможность получать информацию сразу. «Приглашу ее завтра на ужин. В домашней обстановке говорить всегда проще», – решила Анита и сделала пометку в настольном календаре: «Позвонить Каргополовой насчет ужина».

– Анита Геннадьевна, машина ждет. – В дверях кабинета возникла секретарь.

– Машина? Какая и зачем?

– Ну как же? У вас ведь выездное совещание с работниками жилтреста. По вопросу благоустройства бульваров…

– Ох ты… – Анита легонько хлопнула себя по лбу и встала. – Как же я забыла… что-то сегодня все наперекосяк.

Она схватила из шкафа плащ и, на ходу стараясь попасть в рукава, стремительно вылетела из кабинета.

Погода для выездного совещания выдалась на редкость удачная – светило солнце, золотистая листва деревьев казалась подсвеченной крошечными лампочками, а температура приближалась к двадцати градусам, и Анита даже порадовалась, что догадалась оставить плащ в машине. Она неспешно шла по бульвару в окружении своего первого заместителя, представителей жилтреста и главы районной администрации. Только одно лицо было ей незнакомо – мужчина средних лет с толстой кожаной папкой в руках. Слушая вполуха рассказ главы района о том, как именно он видит будущее преобразование бульваров, Анита все пыталась определить, кто этот незнакомец и как он попал на выездное заседание мэрии.

– А вот, кстати, и представитель бизнеса у нас, – вплыл в ее сознание голос главы района, и незнакомец, выдвинувшись вперед, слегка поклонился. – У него бизнес-план, и мы в районе считаем, что предложенная им инициатива очень поможет нам развить здесь инфраструктуру.

– И что же предлагает нам представитель бизнеса?

– Позвольте, я сам расскажу, – не дожидаясь ответа главы, сказал незнакомец. – Для начала – меня зовут Николай Евгеньевич Мишин. – Он попытался поцеловать руку Аниты, но она отдернула ее:

– Николай Евгеньевич, здесь совещание, а не светский раут.

– Да-да, извините, – слегка смутился Мишин. – Так вот. У меня к районной управе следующее предложение. Бульвары передаются мне в аренду на двадцать пять лет. Я, в свою очередь, инвестирую в их реконструкцию вот эту сумму, – он развернул папку и показал Аните листок с написанной цифрой. Пересчитав количество нулей, Анита вздернула бровь:

– Серьезно?

– Конечно! – подтвердил Мишин, закрывая папку. – Это место преобразится и начнет приносить прибыль не только мне, но и району.

– А вам не кажется, что разрушать имеющийся ансамбль как-то… неэтично, что ли?

– Анита Геннадьевна, да побойтесь бога! Что здесь сохранять? Эту колхозную брусчатку? Или кривые деревья? Лавки вот эти с коваными спинками? Ну каменный век же! Мы сделаем здесь зону, привлекательную для молодежи – интернет, пространство для катания на скейтах, мягкие диваны! Вырежем эти уродливые деревья, натянем тенты от солнца, положим искусственный газон, сделаем веревочный парк… – воодушевленно рассказывал Мишин.

– Так, стоп, минуточку! – перебила Анита, направляясь к ближайшей скамье, на которой расположилась небольшая компания молодых людей, по виду – студентов расположенного неподалеку строительного колледжа. – Ребята, добрый день, – обратилась она к молодым людям, и те, увидев представительную компанию, чуть присмирели и вразнобой ответили на приветствие. – Меня зовут Анита Геннадьевна Комарец, я мэр Осинска, и у меня к вам вопрос по благоустройству. Вам нравится то, как сейчас выглядят бульвары?

– Да! – твердо ответил худощавый парень с рюкзаком за плечами. – Это наше любимое место, мы всегда тут зависаем в перерыв, да и просто так встречаемся, вечером. Нам тут нравится.

– И вы не хотели бы здесь что-то изменить? Ну если здесь появятся зоны с интернетом, скейт-парк, тенты вместо деревьев?

– Что? Что это за дичь? – удивился молодой человек, и его приятели согласно закивали головами. – Если здесь деревья вырубить – в центре вообще зеленых зон не останется. А дышать как же? По вай-фай? – Компания засмеялась удачной шутке.

– Погодите… – вмешался Мишин. – Но вы ведь не представляете, как это все будет. Я сейчас покажу вам проект. – Он вынул из папки сложенный в несколько раз лист. – Помогите, пожалуйста, – протянул один конец молодому человеку, а второй взял сам. – Вот, смотрите.

Компания встала со скамьи и обступила развернутый план. Анита, прикусив нижнюю губу, нетерпеливо постукивала носком туфли по брусчатке, а глава района, наклонившись к ней, шепнул:

– Ну, и зачем вы это, Анита Геннадьевна? Кому нужно мнение каких-то подростков?

– А для кого, по-вашему, этот план писался? Как раз для них. Это – будущие посетители, так почему нам не узнать мнение потенциальных пользователей заранее?

Глава вынул из кармана пиджака платок и вытер лоб. «Волнуется, – отметила Анита. – Скорее всего, взял денег за мое согласие, а обеспечить его не может. Теперь придется возвращать. Надо его убирать, а перед этим проверку инициировать, похоже, в управе дела идут не так, как должны».

– Но послушайте… это же варварство! – вдруг произнес тот самый молодой человек, что разговаривал с ней. – Это же вековые деревья! Вы хоть знаете, сколько им лет?! Как можно их уничтожать?!

– Но вы сами посудите, молодой человек – они просто не вписываются в ансамбль. Мы ведь планируем что-то современное, модное – и вдруг эти уродливые почерневшие стволы! – защищался Мишин.

– Ерунда это, а не ансамбль. На бульварах и сейчас все отлично – убирают, моют и, заметьте, не мусорят! А вы уничтожить это хотите.

Мишин обернулся к Аните, ища поддержки, но та развела руками:

– Я здесь ни при чем, хотя и поддерживаю мнение молодых людей. Думаю, обсуждать проект дальше нет смысла – или вы хотите, чтобы мы устроили народное голосование? Есть возможность организовать это на сайте мэрии. – Она повернулась к заместителю, и тот быстро черкнул что-то в блокноте:

– Сделаем, Анита Геннадьевна, это хорошая мысль. Молодые люди, а вам как кажется?

– Да… мы бы проголосовали… клевая идея, – раздалось со всех сторон. – Нам бульвары нравятся… не хотим инноваций этих…

Анита повернулась к Мишину:

– Ну что же, народ хочет голосование – оно будет. Думаю, с этим вопросом все. Спасибо вам, ребята, за неравнодушие. Можем продолжать? – обратилась она к главе района, и тот закивал:

– Да-да, у нас еще есть пара вопросов.

Краем глаза Анита увидела, как Мишин быстрыми шагами удаляется по бульвару вниз, к парковке. «Разозлился, – отметила она. – Но ничего, переживет. И глава, кстати, тоже».

Они уже почти дошли до конца бульваров, как вдруг из-за деревьев показались несколько человек, быстро развернувших плакаты с написанными красной краской лозунгами «Долой Комарец!», «Мэр покрывает убийц», «Народ имеет право знать» и «Маньяка в тюрьму». Рядом суетилась съемочная группа, и в тот момент, когда сотрудники администрации остановились, камера быстро повернулась на них.

– Это еще что?! – заорал глава района, оборачиваясь назад. – Где начальник РУВД?! Что за митинг еще? Кто разрешил?!

Митингующих уже задерживали два дежуривших здесь наряда полиции, но Анита не могла оторвать взгляда от упавшего на землю плаката с надписью «Долой Комарец!», словно написанного кровью жертв.

Следователь

Эксперт Архипов оказался невысоким полным мужчиной лет пятидесяти, с окладистой бородой пшеничного цвета и голубыми, чуть прищуренными глазами. Он ждал Полину на крыльце, курил, зажав сигарету каким-то медицинским инструментом.

– Если не ошибаюсь, Полина Дмитриевна? – сразу заговорил он, едва Каргополова поставила ногу на нижнюю ступеньку. – Рад, очень рад! Архипов я, Антон Аркадьевич, судебно-медицинский эксперт.

– Очень приятно. Где бы мы могли поговорить, Антон Аркадьевич?

– А давайте вон там на лавочку присядем, – он указал рукой на небольшой скверик левее здания экспертизы. – А то, знаете ли, душно в помещении, да и запахи у нас… ну сами же знаете, чего я рассказываю.

– Хорошо, давайте посидим там. А материалы?

– Так чего ж… вот они, тут все, – и эксперт постучал себя пальцем по лбу. – Не сомневайтесь, я не первый день тут тружусь, круг вопросов, который обычно следователей интересует, знаю отлично.

Архипов разжал над урной инструмент, и окурок упал вниз, а импровизированный мундштук отправился в карман халата эксперта. Проворно скатившись по ступенькам, Архипов взял Полину за локоть и повел к лавке:

– Вам ведь интересно, как именно были убиты эти двое, правильно?

– В том числе.

– Так вот что я вам скажу, любезная Полина Дмитриевна, – смахивая с лавки пыль и усаживая даму, продолжил Архипов, – ранки там пустяковые на первый взгляд – точечный удар колющим предметом, даже крови не так много. Но! – он сел рядом и поднял вверх указательный палец. – Но! Удар точный, прямо в сердце. И хорошей силы, скажу я вам.

– Колющим предметом? – нахмурилась Полина, прикидывая, что это может быть. – Типа спицы?

– Ну похоже, только спица-то круглая, а здесь ромбовидная рана. Есть листочек?

Полина вынула ежедневник и ручку, и эксперт нарисовал ромб примерно два на три миллиметра.

– Вот так. И я ума не приложу, что бы это такое могло быть. И вот еще что… в карманах пиджаков обоих убитых – в верхних, где платок полагается носить, – у каждого хризантема была. Живая, – уточнил Архипов, возвращая Полине ручку и ежедневник. – В первом случае белая, во втором – сиреневая. Подувядшие, конечно, цветочки, но живые. Не думаю, что мужики эти сами себе такие аксессуары подобрали.

– То есть это убийца оставляет? Я еще от кубиков не совсем отошла, – призналась Полина, вспомнив дело Бориса Нифонтова, – а тут на подходе любитель флоры…

– Наверняка хочет, чтобы ему какое-то красивое прозвище в прессе дали, – усмехнулся эксперт, вынимая пачку сигарет. – Ничего, если я закурю?

– Я тоже курю, не напрягайтесь. – Полина быстро записывала в ежедневник информацию, полученную от Архипова. – А на трупы есть возможность взглянуть?

– Конечно. Сейчас вот покурим и пойдем. А вы, значит, любите трупы самолично осматривать?

– Работа такая, – пожав плечами, ответила Полина. – При чем тут «любишь – не любишь»? Эксперт смотрит своим взглядом, опера – своим, а следователи…

– Вот бы кто-то донес эту светлую мысль до нашей Светочки Ползухиной, – вздохнул Архипов, вкусно затягиваясь дымом. – Что человек на следствии делает – вообще непонятно. Она на месте преступления только протокол пишет под диктовку, стенографистка, ей-богу.

– Но на эти-то трупы она выезжала?

– Выезжала. А что толку? Думаете, она мне хоть один вопрос задала? К трупу подошла, на корточки рядом присела? Нет, дело не царское. Опера с ней работать не любят, кстати. Сидит в кабинете, лишний раз не повернется, все ей подайте на стол, – эксперт махнул рукой, – так что даже хорошо, что вас прислали, а то шансов найти убийцу было ноль целых хрен десятых.

– Ну я пока только материалы получила, даже не представляю, о чем речь. Но вот про орудие убийства мне очень интересно. У вас как у эксперта есть какие-то догадки?

Архипов вытряхнул из своего импровизированного мундштука окурок:

– Дурацкая привычка курить при помощи корнцанга, никак не могу отучиться. Догадки… да вот черт его знает, если честно. Что-то тонкое, довольно длинное – там глубина проникновения девять сантиметров… для спицы, как я уже сказал, острие нехарактерное…

– А шило, например?

– Ну как вариант… – Архипов пожал плечами и поднялся с лавки, подавая Полине руку. – Как вариант, – повторил он. – Но шило, как правило, толще, хотя… может, для каких-то более ювелирных работ используют инструменты потоньше, конечно. Идемте, в общем, в мою тихую обитель, там еще подумаем.

Морга Полина не боялась никогда, хотя даже от коллег слышала, что им бывает не по себе в этом заведении. В Осинске оно ничем не отличалось от тех, где она бывала раньше, – те же секционные со столами, те же шланги для мытья этих столов, холодильная камера, где дожидались своей очереди никуда уже не спешащие клиенты.

– Проходите, Полина Дмитриевна, – пригласил Архипов, входя и направляясь к самой дальней камере. – Вот тут у нас ребята и хранятся. Кого первого смотреть будем?

– Да все равно.

– Ну тогда по алфавиту – Колыванов Максим Игоревич. – Эксперт выдвинул полку и открыл мешок. – Прошу.

Полина подошла и взглянула в белое лицо покойника. Молодой мужчина лет тридцати пяти, темные волосы, высокий рост, нормальное телосложение. На груди слева едва заметное отверстие.

– Других повреждений нет?

– Нет, – подтвердил Архипов, вытягивая вторую полку. – А вот второй фигурант, Урванцев Константин Сергеевич. Как видите, рана такая же.

Полина повернулась и осмотрела второго убитого. Да, рана была такая же, но даже не это бросилось ей в глаза, а то, что оба покойника внешне походили друг на друга – рост, цвет волос, телосложение.

– Вам не показалось, Антон Аркадьевич… – начала она, и эксперт тут же подтвердил:

– Мне – показалось, а вот Ползухиной – нет. Она вообще отмахнулась, когда я намекнул, что ребятки убитые один на другого здорово смахивают.

– Надо посмотреть, что там оперативники накопали, нет ли еще какой-то связи. А в крови у них ничего не обнаружено, случайно?

– Нет. Оба были трезвы и девственно стерильны в смысле наркотических средств. Вполне благополучные ребятки-то, осматривать было одно удовольствие – и костюмчики приличные, и бельецо новое, и носочки без дырок, – усмехнулся эксперт. – Любо-дорого. Знаете, как говорила моя преподаватель судебно-медицинской экспертизы? Веселая была старуха… всегда нас учила: выходите из дома – белье смените, чтобы трупик ваш осматривать экспертам приятно было в случае чего. – Он откинул голову назад и расхохотался. – До сих пор это помню, надо же…

– Ну такое вряд ли забудешь, – улыбнулась и Полина. – А эти граждане, выходит, так и поступили, хотя вряд ли собирались на свидание с судебными медиками.

Она договорила фразу и вдруг подумала, что убитые вполне могли собираться на свидание с женщинами, например. И просто не добраться. И нужно искать таксистов, которые могли везти их куда-то. Если, конечно, убийца сам не таксист. «Интересно, оперативники эту версию не отрабатывали? – думала Полина, шагая вслед за Архиповым к выходу. – Как-то же эти двое попали за город, где поблизости нет ничего вообще? Карьер – ну, вот что там делать вечером приезжему человеку? Надо срочно звонить начальнику убойного отдела».

Попрощавшись с экспертом и записав его мобильный телефон, Полина свернула к той самой лавке, на которой они перед этим сидели, и вынула свой ежедневник, где были телефоны оперативников. Позвонить она решила Кучерову, рассудив, что от беседы с рядовым оперативником пользы будет куда меньше.

– Вячеслав Кириллович? Добрый день, вас беспокоит старший следователь Каргополова Полина Дмитриевна. Вы не уделите мне пару минут? – сказала она, когда в трубке раздался суховатый мужской голос.

– Здравствуйте, Полина Дмитриевна. Мне сейчас не совсем удобно говорить, я на трупе. Кстати… а труп, похоже, из ваших.

– В каком смысле? – не поняла Полина.

– Способ убийства и место обнаружения, – коротко объяснил оперативник. – Хотите поприсутствовать?

– А что, Светлана Ивановна выехала уже?

– Нет. Я так понял, что теперь вы этим делом занимаетесь, как раз собирался искать контакты, а тут вы сама… Так подъедете? Я машинку организую, скажите, откуда вас забрать.

– Я у бюро судебно-медицинской экспертизы.

– Вообще здорово, сейчас подъедет водитель. Как вас найти?

– Меня искать не нужно, я сижу на скамье, на мне форма и темно-синий плащ.

– Понял, – коротко бросил Кучеров, – тогда жду вас здесь, мы пока осмотримся.

Полина сунула телефон в карман плаща и задумалась. Значит, третий труп… Ну что ж, выходит, все-таки серия, если совпадает способ убийства и обстоятельства гибели. Наверняка убитый – темноволосый высокий мужчина нормального телосложения. «Между прочим, в свежем белье, – усмехнулась Полина, закуривая и вспоминая слова эксперта Архипова. – Похоже, надо поискать в сторону каких-то романтических знакомств. Может, сайты какие-то, что-то еще – ну не знаю, где сейчас люди друг друга находят? И таксистов надо отработать».

Психотерапевт

Утром во время зарядки свело судорогой правую руку, да так, что казалось, шея не поворачивается, а боль в правой половине тела не давала покоя даже под душем. «Ну возьми себя в руки, на работу ведь… Пациентам все равно, что и где у тебя болит, у них свои заболевания. А ты врач, ты не имеешь права раскисать и показывать свои слабости».

Уговоры не очень помогли, пришлось позвонить приятелю-реабилитологу и попросить принять немедленно, до всех его клиентов. К счастью, центр реабилитации располагался через улицу, если поторопиться, даже не работу не опоздаешь.

После блокады стало полегче, но настроение все равно было испорчено – собственное нездоровье всегда переносилось с трудом. Маша встретила неизменной улыбкой и фразой:

– Цветы я поменяла.

– Спасибо. Кто у нас первый сегодня?

– Ваша любимица Уварова, – усмехнулась Маша. – Карточка на столе.

– Почему же любимица? Я ко всем одинаково отношусь… хорошо, как придет – приглашайте, пусть проходит. Интересно, сегодня трезвая явится? Она, кстати, рецепт у вас не просила?

– Рецепт? Нет, а что?

– Да так… выпивает она, вот что. Боюсь, что однажды запьет препараты спиртным – и привет… Не хотелось бы.

– Ой, да она, мне кажется, больше симулирует, – скривилась Маша.

– Было бы неплохо, но, увы, это не так. Ладно, Маша, пойду я… пока время есть, настроюсь на Уварову.

Пациентка явилась минута в минуту, привычным жестом скинула туфли, устроилась на кушетке и поджала под себя босые ноги:

– Погода-то какая, а? Вы это замечаете, доктор? Как будто лето, только желтого цвета. В такие дни хорошо пить глинтвейн где-нибудь на природе…

– Мы ведь договаривались насчет «пить», помните? Я, Валентина Павловна, отменю вам все препараты, если это не прекратится.

– Вы шутите? – Уварова округлила глаза и прижала к груди руки. – Доктор, так нельзя, это же не по-человечески! Я спать не могу… ко мне муж приходит…

– Опять?

– Да! Я увезла на кладбище его ремень, закопала там, а через два дня муж опять явился и говорит – ремень, мол, не тот, по цвету к костюму не подходит! А самое ужасное… – Уварова всхлипнула, порылась в сумке и, не найдя там платка, сдернула шейный и прижала к глазам. – Знаете, доктор, что самое ужасное? Я не помню, в каком костюме его похоронила! Как же я теперь ремень-то подберу?

– Ну ремень не галстук все-таки, его под пиджаком не особенно видно.

– Вы не понимаете! Мой муж был педантом, знаете, до одури… Это просто психическое что-то было, – Валентина округлила глаза. – Он подбирал носовые платки в цвет носков, представляете?

– Возможно, ему так было комфортно.

– Да?! А мне было комфортно бегать по бутикам в поисках носков и платков одного цвета? Он даже после смерти заставляет меня заниматься черт знает чем!

– Так не занимайтесь. Для него это уже не имеет значения.

– Конечно! Он тогда совсем меня замучает своими визитами! – перешла на фальцет Уварова. – Как я без таблеток это переживу, скажите?!

– Успокойтесь, Валентина Павловна. Если обещаете не пить спиртного, я таблетки отменять не стану.

Через час, когда Уварова ушла, накатила вдруг такая усталость, словно это был не разговор, а разгрузка вагона с цементом. «Нет, так просто невозможно. Зачем я пытаюсь вести с ней какие-то беседы? Какой в этом смысл? Может, проще назначить ей такую дозу препаратов, чтобы она спала сутками и прекратила эти свои беседы с усопшим о несоответствиях в его гардеробе? А еще лучше бы отдать ее кому-то. Может, правда, сосватать Уваровой кого-то из коллег? Устроить диверсию конкурентам? Неэтично, конечно, но своя-то голова дороже. А то через месяц плотного общения я тоже начну видеть ее покойного мужа и выбирать ему ремни к брюкам для удобства загробной жизни».

– Вам кофе сварить? – в дверном проеме возникла головка Маши.

– Мне бы водки граммов сто…

– Водки нет, но есть коньяк, – совершенно серьезно сказала секретарша.

– Это была шутка. У меня весь день забит, как я с перегаром работать буду? Дина Александровна, кстати, не звонила? У меня мобильный выключен.

– Нет. А должна?

– Может. Если вдруг позвонит, скажите, что меня сегодня нет и вообще не будет. И где я – вы не знаете.

Маша понимающе кивнула и закрыла дверь, но потом вернулась:

– Так кофе-то варить?

– Да. И покрепче.

Мэр

В себя Анита пришла только в кабинете, не помнила даже, как добралась туда. Наверное, Славцев с водителем привезли, как же иначе. Она нажала кнопку интеркома, и Натан тут же отозвался:

– Слушаю, Анита Геннадьевна.

– Зайдите, пожалуйста, ко мне.

Славцев шагнул в кабинет и замер у двери. Этот молодой парень работал референтом у мэра уже три года, Анита сама пригласила его, когда проводила встречу с выпускниками местного филиала юридического института. Молодой человек задавал ей такие толковые и грамотные вопросы, что Анита даже слегка терялась. После встречи она сама подошла к нему и спросила, как он отнесется к ее предложению поработать в мэрии на должности ее референта, и Натан согласился. Это место давало ему хорошие перспективы и возможности, для выросшего в довольно бедной семье парня то был отличный старт, и Славцев старался изо всех сил, довольно скоро став для Аниты незаменимым. Натан умел все – от варки изумительного кофе до ведения деловой переписки, содержал в порядке все документы и мог не глядя вытащить любой из них по первому требованию. Он знал всех сотрудников мэрии по именам и в лицо, даже дежурных полицейских на рамке металлоискателя, его обожали гардеробщицы и уборщицы, с которыми он был точно так же вежлив и предупредителен, как и с Анитой, например. Человеческие качества Натана Анита ценила, пожалуй, даже больше деловых.

– Натан, позвоните, пожалуйста, в ГУВД, узнайте подробности задержания протестующих на бульварах.

– Вы хотите конкретные имена?

– Я хочу узнать, кто все это организовал. И, кстати, кто пригласил туда телевизионщиков, – раздраженно бросила Анита, представляя, как в вечерних новостях увидит свое испуганное лицо и эти мерзкие надписи на плакатах. Пережить подобное во второй раз казалось ей просто непосильным.

– Да, я сейчас же все выясню, – кивнул Славцев. – Может, вам капелек успокоительных принести?

– Спасибо, не надо. Лучше кофе.

Через пять минут Натан принес чашку кофе, а еще через пятнадцать – присланную из ГУВД справку о задержанных. Ни одна из фамилий ей ни о чем не говорила, но ожидать, что кто-то из ее конкурентов окажется среди протестующих, было бы по меньшей мере наивно.

– А что вообще говорят, кто организатор? Кто-то ведь явно оплатил эту акцию. – Анита брезгливо отбросила распечатку на угол стола. – Все задержанные не старше тридцати, думаете, им нечем больше заняться? Я в том смысле, что бесплатно они вряд ли согласились бы. Так кто все это финансировал?

Натан пожал плечами:

– Пока сведений нет.

– Да их и не будет! – раздраженно огрызнулась она. – Никто работать не хочет!

– Ну вам ведь не нужно, чтобы подобные показания были получены путем давления? Правозащитники поднимут вой, потому что все это сразу же станет им известно. Не уверен, что такая реклама…

– Прекратите, Натан! – Анита даже по столу ладонью хлопнула, возмущенная таким предположением. – Существует масса иных способов это узнать!

– Я вас понял, – коротко ответил Натан и склонил голову. – Могу идти?

– Да. И, пожалуй, действительно принесите мне успокоительных капель.

Решить вопрос с телеканалом не удалось, но Анита даже не сомневалась, что так и случится – еще бы, горячий материал, мэр сталкивается нос к носу с оппозицией и совершенно не понимает, как себя вести. Значит, выпуск новостей увидят все – его показывают трижды, а это значит, что ее растерянное испуганное лицо появится на экранах во всех квартирах города. Отличная поддержка перед выборами…

«Как же я хочу сейчас лечь в ванну и ни с кем ни о чем не говорить! – думала Анита, рассеянно глядя в окно машины, везущей ее домой. – Но ужин… и Кику… Это Саша завел традицию собираться за ужином всей семьей, так как ни завтракать, ни обедать вместе не получалось из-за разницы в расписаниях. Но ужин – это для него было святое, нерушимая традиция. И теперь, когда Саши нет, мы с Кику вынуждены ее соблюдать, хотя терпеть друг друга становится все тяжелее. Я устала от ее выходок, от ее манеры себя вести и разговаривать. Она бесит меня и выводит из равновесия, возле нее всегда даже воздух наэлектризован, одно неловкое движение – и разряд. Почему она не хочет уехать? Купила бы квартиру, жила бы в центре, зачем ей всякий раз ездить на окраину? Но нет – она словно нарочно никуда не переезжает, чтобы иметь возможность изводить меня своим присутствием».

Вдруг Аните пришло в голову, что падчерица может быть как-то причастна к сегодняшним безобразиям на бульварах. А что? Деньги у Кику водились, она запросто могла оплатить такой митинг – отец оставил именно ей две трети своих денежных сбережений, об этом Анита с неприятным удивлением узнала только после оглашения завещания. Сумма была приличная, и Анита долго обижалась на мертвого супруга за такую несправедливость. От этой обиды ей иногда даже слышался Сашин глуховатый голос, убеждающий ее в том, что Кику не справится одна, ей непременно нужна помощь, в том числе и финансовая, а она, Анита, взрослая, умная и сильная женщина, способная позаботиться о себе сама. Можно подумать, речь шла о несмышленом ребенке, а не о взрослой женщине за тридцать! Кику получила хорошее образование, могла бы работать, писать научные статьи – но предпочитала заниматься разведением цветов, которые больше отнимали, чем приносили взамен. Однажды Анита осторожно спросила, почему Кику не выставит на продажу хотя бы то, что у нее в нескольких экземплярах, ведь коллекционные сорта стоят дорого, но получила такую отповедь, что зареклась вообще подходить к оранжерее.

Отношения с падчерицей не сложились с первого дня, и, хотя Анита честно пыталась как-то это изменить, ничего так и не вышло. Прошло двадцать лет, а они так и остались чужими друг другу, более того – враждебное отношение Кику стало вызывать у Аниты ровно такую же реакцию. «Две женщины с неустроенной личной жизнью не должны жить под одной крышей, – думала Анита, пока машина въезжала в ворота ее дома. – Кику могла бы выйти замуж, например… а мне сейчас не до этого. Да и статус вдовы профессора нравится мне куда больше, чем звание чьей-то жены. Второго Саши в моей жизни уже не будет. Ах, если бы не Кику… все могло сложиться совсем иначе…»

Ей никогда не приходило в голову, что ее увлеченность политикой и карьерой могла стать причиной гибели мужа. Удобнее было считать, что Саша не смог перенести поставленного ему диагноза, а потому свел счеты с жизнью. Анита бессознательно снимала с себя ответственность за состояние мужа, за то, что не заставила его вовремя обратиться к врачам, не потребовала этого, не поддержала, в конце концов, настаивавшую на этом Кику – вдвоем они могли бы уговорить Сашу, и тот был бы теперь жив. Но Анита, панически боявшаяся врачей, болезней и больниц, всеми способами гнала от себя мысли о Сашином нездоровье, а потом оказалось слишком поздно. Но, конечно же, политика и карьера были тут ни при чем – так она думала. А Кику, маленькая дрянь, разумеется, затаила на нее злобу и за это – в кои-то веки она была согласна пойти на компромисс, а Анита его отвергла.

«Мой собственный дом напоминает мне не надежную крепость, а тюрьму, где в камеру в любую секунду может войти палач, – тяжело поднимаясь по ступенькам на второй этаж, размышляла женщина. – Как такое может быть – в дом, строившийся и отделывавшийся с такой любовью, нет никакого желания возвращаться? Разве так должно быть? Это ведь чудовищно».

Но изменить что-либо она не могла – не вышвыривать же падчерицу из ее половины. Кстати, домработница отказалась дать Кику запасные ключи, и это, конечно, наглая девица тоже использует против нее – как будто Анита отдала такое распоряжение Галине Васильевне.

«Живу так, словно хожу не по дороге, а по горячим углям. На работе неприятности, дома нет возможности расслабиться – как долго я просуществую в таком режиме? И эти убийства…»

После ванны Анита устроилась с чашкой чая в гостиной, укуталась в плед и включила телевизор. Новости оказались еще хуже, чем она могла себе вообразить. И дело было вовсе не в сюжете, где она выглядела растерянной и испуганной, а в том, что за городом нашли труп еще одного молодого мужчины.

Следователь

Полицейская «дежурка» привезла ее на окраину города, к заброшенным складам цементного завода – их давно перенесли в другое место и сделали современными, отвечающими всем требованиям. Эти же несколько ангаров постепенно разваливались. Данную информацию Полина получила от пожилого усатого сержанта, сидевшего за рулем «дежурки». Он с интересом поглядывал на Полину в зеркало заднего вида и попутно рассказывал о тех районах Осинска, которые они проезжали, заодно упомянув и о месте нового преступления.

– И что же – на этих складах вообще никто не бывает? – спросила она, и сержант подтвердил:

– Даже бомжи не ночуют. Там же все в пыли цементной, дышать долго невозможно. Вот что этого терпилу туда понесло, как вы думаете?

– Ну, видимо, что-то понесло, раз его там нашли. Вопрос в другом – как именно он туда попал, приехал же на чем-то? В городе много фирм такси?

– Крупных две, а частники у нас извозом не занимаются, так уж повелось. Кто дорожит своей жизнью и машиной, те с обочин людей не подбирают.

– Это почему еще?

– А потому, что у нас тут строго с этим. Есть легальные фирмы – там и катайтесь, – уклончиво ответил сержант и умолк, а Полина поняла, почему он не хочет говорить – явно «легальные» фирмы платят дань, как в старое доброе время, кому-то, кто убирает с дороги конкурентов.

Когда машина остановилась у одного из ангаров, к ней сразу направился огромный широкоплечий мужчина в распахнутой кожаной куртке и темно-серых джинсах. У него было открытое простое лицо с какими-то рублеными чертами и глубоко посаженными глазами.

– Это за вами, – сказал сержант. – Майор Кучеров, начальник убойного.

Тот уже открыл дверку и подал Полине руку, помогая выйти:

– Очень хорошо, что вы приехали. Я майор Кучеров Вячеслав Кириллович, можно просто Слава.

– Тогда я тоже просто Полина. Итак, что мы имеем? – спросила она, шагая вслед за Кучеровым в ангар.

– Имеем труп мужчины, на вид лет тридцати пяти – сорока, одет в синие джинсы, кожаную куртку и черную футболку. Смерть, по словам эксперта, наступила вчера вечером, около двадцати одного – двадцати двух часов, не раньше. В пятом межреберье слева – колотая рана, нанесенная острым предметом. В принципе, все как под копирку, – отчитался майор. – Да вон, смотрите сами. Зря Архипов не приехал, кстати, я как-то не догадался, взял дежурного эксперта, но он заключение напишет, а вскрывать уже Никитич будет. Вы, я так понял, познакомились?

– Да. Я и трупы осмотреть успела.

– Оперативно, – оценил Кучеров. – Ну и как? Ваши клиенты?

– Знаете, Слава… то, что я однажды раскрыла серию убийств, вовсе не сделало меня большим специалистом в этой области, – сказала Полина, останавливаясь. – И, если уж быть честной до конца, мне не особенно нравится, когда меня таковым считают. Я раскрыла и довела до суда довольно много дел, иначе, наверное, не продвинулась бы по службе. А дело Нифонтова было для меня ровно таким же, как и все остальные. Не моя вина в том, что журналисты – в том числе и сам Нифонтов – сделали все, чтобы придать ему огласку.

– Послушайте, Полина, а почему вы так оправдываетесь, словно не поймали убийцу, а на свободу его выпустили?

– Наверное, потому, что на суд его вывести так и не смогла, – с досадой ответила Каргополова.

– Ну бывает. Главное-то вы сделали – нашли его, вычислили, остановили. В чем же себя винить?

– Давайте, Слава, лучше насущными вопросами займемся, а о деле Нифонтова в другой раз поговорим.

Кучеров поднял вверх обе руки:

– Я понял, извините. Тут, пожалуйста, аккуратнее, кругом кирпич битый, не споткнитесь. Давайте я впереди пойду. – Он обогнул Полину и углубился в полумрак ангара.

Полина двинулась следом, стараясь смотреть под ноги – кирпичные обломки торчали тут и там, представляя реальную опасность. «Хорошо, что у меня нет привычки выезжать на место преступления в туфлях на каблуке – сейчас бы точно ногу сломала», – подумала она и тут же оступилась, едва не потеряв равновесие. Кучеров вернулся и, молча взяв Полину за руку, повел за собой. Каргополова вдруг поняла, что покраснела, и разозлилась на себя за то, что не испытывает желания руку высвободить.

– Ну вот наш новый убиенный, – остановившись, сказал Кучеров.

Полина вышла из-за его спины и увидела лежащего на спине мужчину с темными волосами. Рядом с трупом на раскладном табурете сидела полная немолодая женщина в хирургическом костюме и накинутой на плечи куртке. Она что-то записывала в протокол осмотра и даже головы не подняла, не обратила внимания на подошедших.

Полина присела на корточки и осмотрела рану на груди убитого.

– Тот же ромбовидный след? – спросила она, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Не знаю, что вы имеете в виду под словами «тот же», – откликнулась эксперт. – Но рана ромбовидной формы, размеры примерно два на три миллиметра.

– Понятно. Никаких иных повреждений?

– Визуально – нет. Кровь надо смотреть, возможно, какой-то препарат. Но это уж пусть Архипов занимается.

Полина поднялась:

– Скажите, Слава, документы какие-то есть?

– Паспорт на имя Венгерова Игоря Михайловича, одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения. Прописан в областном центре.

– Тоже, значит, иногородний… давайте искать связь. В первую очередь я бы таксистов отработала. Ваш сержант-водитель меня просветил насчет здешних порядков в этой сфере, так что, думаю, на обе фирмы уйдет не больше суток, так ведь?

– Лейтенант Речковский как раз туда выехал сегодня. Мне тоже показалось, что с этого стоит начать – как-то ведь они попадали за город, потерпевшие-то? Мы, правда, два предыдущих места обнаружения прочесали на предмет следов от протекторов, но… – Кучеров развел руками. – Здесь, конечно, тоже посмотрели, результат отрицательный. Но это не значит, что Венгеров сюда пешком пришел. И потом – что делать иногороднему человеку в заброшенных ангарах? Сомнительная достопримечательность.

– Но ведь его могли убить не здесь, правда?

– Нет, – решительно сказал майор. – Его убили здесь, кровь была под ним, он на животе лежал, это уже мы его после всех процедур перевернули для осмотра. Там просто темновато, но вот возьмите, посмотрите.

Полина взяла протянутый оперативником фонарик и осмотрела то место, которое ей ручкой указала эксперт. Крови было немного, она давно свернулась и выглядела коричневым пятном неопределенной формы. Полина распрямилась, и луч фонарика упал на лацкан куртки убитого. Там что-то заблестело, и Каргополова, присев рядом, внимательно всмотрелась в это место.

– Вот здесь смыв возьмите, – попросила она криминалиста, худого долговязого мужчину, возившегося у своего раскрытого чемодана.

– Зачем?

– Посмотрите, – она перевела луч фонарика на второй лацкан, но там ничего не поблескивало. – Видите? Здесь следы какого-то вещества, надо проверить.

Криминалист взял смыв, упаковал пробирку с тампоном:

– Хорошо, посмотрим.

– И осмотрите, пожалуйста, вещи других потерпевших на предмет наличия такого же вещества.

– Сделаем, – коротко бросил криминалист.

– Что-то нашли? – Кучеров, прижав щекой к плечу мобильный, повернулся к Полине.

– Да, блестит куртка справа.

– Если там что-то есть, наш Индиков это непременно обнаружит, да, Витенька? – Эксперт только головой кивнул, не удостоив майора ответом. – Вот видите, Полина, какой он немногословный? Зато исполнительный и въедливый.

– Кучеров, отстань! – огрызнулся криминалист. – У тебя дел нет больше? Так поезжай к себе и там на подчиненных упражняйся в остроумии.

– А я тебя хвалил следователю… – Кучеров махнул рукой и скроил расстроенную мину. – Ладно, Полина, оставим спеца в покое, посмотрим лучше, что тут и как, да протокол напишем.

– Погодите… а цветок?

– Что – цветок?

– Ну цветок есть у него в кармане?

Криминалист молча показал ей полиэтиленовый пакет, в котором лежала увядшая бледно-розовая хризантема.

Из ангаров они вернулись поздно, Полина попросила отвезти ее в гостиницу, чтобы в тишине иметь возможность почитать материалы и свести их с тем, что она узнала и увидела сегодня. Кучеров проводил ее до номера и сказал, что утром зайдет в прокуратуру с отчетом Речковского о таксистах.

В номере Каргополова в первую очередь встала под душ, а уж потом, закутавшись в халат, устроилась в кресле с телефоном, чтобы позвонить Льву.

– Поздновато гуляете, дамочка, – сказал муж. – Заработалась?

– Пока я пыталась понять, что произошло с первыми двумя, погиб третий, – удрученно пожаловалась Полина. – Чувствую себя виноватой.

– Если не сама его убила, то не терзайся, – рассмеялся Лев.

– Лева, это вообще не смешно. Третий человек погиб…

– Да ты еще толком материалы не изучила, а уже себя винишь в бездействии! Там что – без тебя никто не работал?

– Нет, что ты… оперативники тут отличные, и судмедэксперт… следователь, правда, молодая совсем и, кажется, не очень опытная. Но я разберусь, конечно. Сейчас вот прочитаю все, что уже есть, начну выяснять связь между убитыми…

– Ты поела хоть раз? – перебил муж, и Полина только теперь вспомнила, что выпила утром кофе с каким-то бутербродом – и все. – Молчишь? Значит, не ела вовсе. Поля, мне что – звонить тебе трижды в день с напоминанием о необходимости поесть?

– Ой, Лева… я заработалась просто. Сперва к мэру, потом в прокуратуру, оттуда сразу в морг, а там дернули на новый труп. Пока все осмотрели, расписали… Сейчас закажу ужин в номер, честное слово, – пообещала она, и муж тут же потребовал:

– Мне пришлешь фото ужина. И не спорь.

– Домостроевец!

– Будь это так, ты бы сейчас дома суп варила и уроки у дочери проверяла.

– Ладно-ладно, я все поняла. Как дети?

– Иван давно спит, а Инка все пишет и пишет, как Пушкин.

– Да скорее как Баженов.

– Это кто еще?

– Театральный критик девятнадцатого века, – объяснила Полина, сама узнавшая о существовании такового только в поезде по дороге в Осинск.

– Это куда же дочь наша метит-то? В богему? – притворно ужаснулся Лев. – Но, с другой стороны, это лучше, чем в прокуратуру.

– Лева!

– Ладно, шучу. В общем, пишет весь вечер.

– Ты ей напомни, что она мне обещала прислать на почту свою статью, – попросила Полина. – Пора мне ужин заказывать и за дело браться. Целую. Завтра позвоню.

– Буду ждать.

Заказав ужин и действительно отправив мужу снимок сервированного столика, Полина, конечно, тут же забыла о его существовании и углубилась в чтение материалов, даже не заметив, как за окном совсем стемнело и зажглись фонари.

Психотерапевт

«Отпуск мне нужен. Хороший такой отпуск, полноценный, со сменой обстановки. Полететь куда-нибудь… да, к морю бы хорошо, еще ведь можно купаться. Или просто лежать на пляже, прихватив плед и какую-нибудь книгу. Да, точно. Так будет правильно. Человек должен отдыхать, невозможно при моей профессии не перезагружать голову, иначе сравняешься с пациентами. Чужие проблемы и странности заразны, кто бы что ни говорил. И от них всегда хочется отмыться – что после работы, что в отпуске. Поэтому я так люблю море».

Море… огромная сине-зеленая водная гладь, простирающаяся на многие километры, так, что не видно очертаний берега. Так хорошо отплыть подальше, лечь на спину, раскинуть руки и смотреть в небо, которое является словно бы зеркальным отражением. Море снизу, море сверху… Жаль, что нет возможности туда поехать, да и вообще за всю жизнь подобное удалось лишь пару раз.

Опять звонила Кику, истерила, как обычно, без повода. Откуда вообще в женщине может быть столько истерики? Как в таком небольшом теле помещается такое количество негативной энергии? Даже не разрушительной – какой-то бестолковой, ненужной? Любую проблему можно решить спокойно, но Кику, конечно, всегда была иного мнения. По-настоящему ее любил только отец. Да, отец… а сейчас у нее есть лишь старенький садовник Аристарх Соломонович, который, кажется, жалеет Кику и считает ее не совсем нормальной. Положа руку на сердце так думает не он один. Даже секретарша Маша порой позволяет себе сказать, что Дина Александровна ведет себя как подросток в пубертатном периоде. Кстати, это она в точку – похоже, Кику остановилась в эмоциональном развитии где-то в возрасте четырнадцати лет. Она делает все, чтобы вывести из себя мачеху, и при этом никак не желает жить от нее отдельно. У них классический конфликт отцов и детей, с той лишь разницей, что Кику уже тридцать четыре.

В телефоне звякнуло оповещение – пришло письмо. Почтовый ящик наверняка полон, вчера и сегодня не было времени проверять, это неправильно. Во всем должен быть порядок и система, нельзя заставлять людей ждать ответа, это неприлично.

«Откуда у меня в лексиконе взялось это слово – „неприлично“? Так вообще никто не говорит давно. Собственно, само понятие о приличиях размылось так, словно было написано на песке. Тьфу – ну точно, в отпуск пора, все сравнения пошли с морем… Прилично, неприлично… кто теперь вообще задумывается об этом? Все руководствуются собственными желаниями, пусть даже сиюминутными. Мне удобно – значит, так правильно, и не волнует, что это может мешать кому-то другому. Зачем учитывать чужие интересы? Это энергозатратно. Но, может, так и надо, а мои теории устарели? И я подхожу к клиентам не с той меркой, что должна работать сейчас? Я даю неактуальные советы и закладываю устаревшие установки? Нет… это просто усталость. Отпуска не было два года, столько навалилось… Надо, надо куда-то ехать».

Но пока о море оставалось лишь мечтать, а в реальности, которая диктовала свои условия, было мятое крыло машины, которое нужно срочно заменить и покрасить, потому что ездить с таким дефектом неприлично. «Вот, опять! Опять это „неприлично“, как будто кому-то есть дело до моей машины! Почему я не могу избавить себя от этих замшелых представлений, от этих комплексов? Ведь в этом тоже есть что-то нездоровое, вот в такой зацикленности на чистоте, на аккуратности, на внешнем виде… Почему я хочу и могу помочь всем, но только не себе? Потому, что мне так комфортно, и я это признаю, да. Только так я чувствую покой».

Звонок в автосервис и последовавший разговор со знакомым автослесарем вернул душевное равновесие – машину заберут сегодня и вернут через три дня в самом лучшем виде, в этом можно не сомневаться, авария была не первая. Искусство вождения автомобиля давалось ему с трудом, но тут скорее была вина окружающих – даже если ты едешь, соблюдая все правила, всегда найдется автохам, действующий с ними вразрез. «Ну все, машинка моя будет в порядке, с новым крылом. Лёха ее хорошо покрасит, так, что не отличишь. А пока придется пешком».

Кику позвонила около двенадцати – для этой женщины понятие времени, похоже, вообще не существовало. Она могла побеспокоить и среди ночи, абсолютно не считаясь с тем, что людям с утра на работу, так что звонок в полночь – это еще хорошо.

– Ну что еще у тебя стряслось?

– Что за дурацкий вопрос? Ты психотерапевт или кто?

– В двенадцать ночи я «или кто», потому как хочу спать, что тут удивительного?

– А мне нужна помощь. Срочно.

– У тебя всегда все срочно. До утра не подождет?

– Нет! Мне сейчас надо с кем-то поговорить.

«Ох ты ж… ну почему ты хочешь говорить именно со мной, у тебя что – никого больше нет?»

– Хорошо, говори, я слушаю. Если услышишь в трубке храп – не удивляйся, продолжай.

– Вечно ты… Слушай, меня пригласили на свидание. Ну, что ты молчишь-то?

– А что сказать? Вау, повезло? Ты красивая интересная женщина, почему бы кому-то не пригласить тебя на свидание?

– Да? Ты так считаешь?

– Странно, почему так не считаешь ты. У тебя зеркало есть? Так загляни в него и убедись – оттуда на тебя посмотрит ухоженная, красивая женщина с тонкими чертами лица, прекрасной кожей и очаровательной улыбкой. У нее восхитительные волосы, изящные запястья, длинные тонкие пальцы. А если она улыбнется, а не сведет брови к переносице, то будет просто красавицей. Кику, откуда в тебе эта неуверенность?

– Не знаю… похоже, что только ты говоришь мне такие слова и лишь ты замечаешь эту красоту. Ее не вижу даже я.

– Вот потому ее и не видят остальные. Ты должна показать другим, как нужно тебя любить, – но это возможно только в том случае, если ты будешь делать это сама. Это же просто, Кику.

– Не знаю…

– Ты слишком много времени проводишь со своими цветами. Может быть, пора сменить окружение? Живые люди тоже, знаешь ли…

– Ой, прекрати! Цветы не могут обидеть или предать. Они могут только отцвести, но ведь в следующем году распустятся снова. А люди… от них только и жди подвоха.

– Кику, перестань. Если тебя позвали на свидание – сходи, от тебя не убудет.

– Ты говоришь это для того, чтобы сейчас я от тебя отстала? Хорошо. Спокойной ночи! – и Кику бросила трубку.

«Истеричка… И меня же еще обвинила. Не надо было вообще отвечать на этот звонок, ведь было понятно, чем кончится».

Мэр

– Зачем вы входили в оранжерею, матушка?

Голос Кику сегодня звучал особенно отвратительно – у Аниты с утра разболелась голова, и теперь истеричные нотки и требовательный тон падчерицы только усугубляли и без того не самое лучшее состояние.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – деревянным голосом ответила Анита, вяло помешивая в чашке чай с ромашкой.

– Ах, не понимаете?! Ну еще бы! Это ведь не ваша оранжерея, не вы вкладываете туда деньги и труд!

– Особенно труд, – не смогла удержаться от едкого замечания Анита. – Что же тогда делает Аристарх Соломонович, если трудишься, оказывается, ты?

– Это не ваше дело! – отрезала падчерица. – Его труд, кстати, на вашем месте я бы тоже уважала! Или вы цените только тех, кому платите сами?

– Кику… я не в состоянии спорить, у меня голова болит, а мне выезжать через час. Мало мне скандала с этим митингом, так тут еще ты с каким-то глупостями!

– С глупостями, значит? Понятно. Разумеется, огромные транспаранты с надписью «Долой Комарец» произвели на вас куда более сильное впечатление, чем моя оранжерея, правда? – Кику прищурила глаза, вся подобралась и стала похожа на готовую к броску кобру – того и гляди, метнется через накрытый к завтраку стол и вцепится Аните в горло.

– Неужели я права, и это твоих рук дело? – зашипела в ответ Анита, чувствуя, как задрожали пальцы на скатерти.

– Что именно?

– Митинг этот на бульварах!

В глазах Кику на секунду мелькнули недоумение и растерянность, но она тут же взяла себя в руки и расхохоталась:

– Мне чужих лавров не нужно! Нет, матушка, к митингу я, к сожалению, не имею никакого отношения. Но спасибо за идею, я подумаю, в каком направлении ее развить. – Она встала из-за стола, но, на мгновение задержавшись, бросила злым шепотом так, чтобы не слышала вошедшая в столовую горничная Юля: – Еще раз подойдете к оранжерее – пожалеете.

Смешно семеня ногами в сандалиях на высокой деревянной подошве, она удалилась из столовой, а Анита откинулась на спинку стула, едва сдерживаясь, чтобы не зарыдать. В собственном доме она больше не чувствовала себя хозяйкой.

Отвлечься от неприятных мыслей удалось только на работе. Анита была настоящим трудоголиком, и все, за что бралась, делала тщательно и хорошо. Должность мэра давала ей простор для деятельности, и за время нахождения в этом кресле она успела сделать для города довольно много, не забыв, однако, и о собственном благополучии. Анита не зарывалась, действовала осторожно, астрономических сумм не брала, но даже такая тактика позволила ей положить ощутимые деньги в один из европейских банков. Она собиралась перебраться в Европу насовсем, выбрав для этого Чехию. Открыть там практику – по образованию Анита была адвокатом, специализировалась на гражданских делах, – купить квартиру и жить так, как она хочет, не завися от капризов Кику или необходимости держать себя в рамках из-за занимаемой должности. Обрести наконец свободу от всего и от всех. Она уже сдала экзамен на языковой сертификат, узнала, какова процедура подтверждения диплома, – словом, подготовила все, чтобы уехать. Но желание отложить еще немного денег было все-таки сильнее, потому она и решила избираться на следующий срок.

– Натан, что нового по делу об убийствах? – спросила Анита у Славцева, когда тот в четыре часа принес ей кофе.

– Я утром справлялся у начальника ГУВД, пока вроде ничего, только то, что все три убийства между собой связаны.

– А эта следователь… Каргополова? Она что?

– Она работает. Была в бюро судмедэкспертизы, потом выехала на третий труп, провозилась там с группой до позднего вечера, вернулась в гостиницу, в номере всю ночь горел свет, – отчитался Натан, и Анита с удивлением спросила:

– Вы что же – приставили к ней слежку?

– Скажем так – наружное наблюдение и в некотором роде охрану, – улыбнулся Славцев. – Чужой для нее город, убийца это серийный опять же… зачем подвергать опасности приезжего следователя? Ну и нам спокойнее – все под контролем.

– Смотрите, Натан, как бы не получилось неприятностей.

– Анита Геннадьевна, ну о чем вы? Все очень аккуратно.

Анита только головой покачала, но осталась довольна расторопностью референта. Наверное, Натан прав – так действительно будет лучше. «А пока надо бы познакомиться с этой Каргополовой поближе и лучше сделать это в неформальной обстановке». Подумав так, Анита сняла трубку и позвонила на мобильный телефон Полины, который та оставила по ее просьбе.

– Каргополова, слушаю, – глуховатый голос следователя раздался буквально через пару гудков.

– Добрый день, Полина Дмитриевна, это Комарец.

– Здравствуйте, Анита Геннадьевна.

– Я не отниму у вас много времени, понимаю, что вы работаете. Но завтра суббота, я бы хотела пригласить вас к себе на обед. Как вы смотрите на такое предложение?

Повисла пауза, потом Каргополова неуверенно произнесла:

– Даже не знаю… удобно ли это?

– Разумеется! Вадим вас отвезет. Тогда, скажем, в час, да?

– Хорошо. Спасибо за приглашение.

– Пустяки. Хочу познакомиться с вами поближе. До завтра, Полина Дмитриевна.

Следователь

К утру Полина, забыв про сон, успела составить несколько таблиц в ежедневнике, написать целую страницу вопросов, которые собиралась задать оперативникам и экспертам, а также прикинуть еще пару заданий, выполнением которых предстояло заняться Кучерову и Речковскому. Сама она собиралась выяснить личности убитых и попытаться узнать, что, кроме внешнего сходства, могло их связывать.

К ее удивлению, у гостиницы ее ждала машина с водителем – тем самым Вадимом, который отвозил ее из мэрии. Он курил, облокотившись на багажник, и не сводил взгляда с дверей гостиницы.

– Доброе утро! – приветливо сказал он, едва Полина спустилась с крыльца. – Куда поедем?

– А вас Анита Геннадьевна прислала?

– Я откомандирован в ваше полное распоряжение до конца следствия, – отрапортовал Вадим, открывая ей заднюю дверь. «Надо же – запомнил, что вчера я назад села», – отметила про себя Полина, и на душе стало почему-то тепло от такого вроде пустякового открытия.

– Вы кофе по утрам пьете? – спросил Вадим, выезжая с парковки.

– А то ж, – вздохнула Полина. – При моей работе без кофе с утра совсем невозможно.

– Если хотите, заедем в кофейню, у нас тут есть одно местечко – кофе варят выдающийся.

– С удовольствием бы, но времени нет совсем, дел много.

– Ничего, я вам навынос возьму, по дороге попьете.

Кофе из кофейни «Вкус далекого берега» оказался действительно выдающимся – крепким, с терпким привкусом и приятной бархатной пенкой.

– Вы, Вадим, открыли мне совершенно новый вкус кофе.

– Да разве же это я? Это владелец кофейни – настоящий бразилец. Учился в Москве, женился, а супруга отсюда, из Осинска. Вот они приехали, она врачом работает, а он открыл маленькое дело, торгует кофе и заодно под настроение сам варит. А меня знает, потому что Анита Геннадьевна часто сюда по утрам заезжает, тоже без кофе не может, – объяснил Вадим.

– Вы давно у нее водителем работаете?

– Три года. Я же не основной водитель, так, на подхвате, если вдруг Сергей заболеет или в отпуск уйдет. А так я все больше для поручений – что-то отвезти, кого-то встретить. Работа не тяжелая, зарплата хорошая, да и машина всегда под рукой, если нужно. Вот и приехали, прокуратура. – Вадим остановил машину у крыльца и, проворно выскочив из-за руля, открыл Полине дверку и подал руку, помогая выйти. – Я тут, на парковке, встану. Если буду нужен – не стесняйтесь, отвезу в любое место, вы ведь все равно города не знаете.

– Спасибо, Вадим.

Следователя Ползухиной на месте не было, и Полина почему-то испытала облегчение, оказавшись в кабинете одна. Разложив на столе материалы, она позвонила Кучерову.

– А я как раз хотел сам к вам подскочить, но тогда по телефону доложу. Таксистов опросили.

– Есть что-то?

– Как говорится, отрицательный результат – тоже результат. Ни в одной из двух фирм никто пассажиров в те места, где найдены трупы, не подвозил. Фотографии были предъявлены всем водителям, никто их не опознал.

– Н-да… – Полина вычеркнула из своего списка слово «таксисты». – Это, конечно, осложняет нам поиски, я надеялась, что именно водители нам помогут. Вопрос о том, как именно убитые попали туда, где их нашли, остается открытым. Знаете, Слава, о чем я ночью подумала? Надо посмотреть соцсети. У нас ведь есть все данные, почему бы не попробовать поискать связь между убитыми там?

– Хорошо бы, – одобрил Кучеров. – Сейчас Речковского в кабинете усажу, у него все равно насморк, ходит тут, ноет и жалуется, а так хоть при деле будет.

– Тоже верно. Я сейчас с вашим криминалистом хочу связаться, узнать, что там по пятну на куртке, вдруг какая-то зацепка…

– Я тогда пока по другому делу отвлекусь, а к вечеру к вам заеду, может, уже и Илья что-то накопает.

Сбросив звонок Кучерова, Полина полезла в ежедневник, где вчера записала мобильный телефон криминалиста Индикова. Виктор сухо и неприветливо сообщил, что пришлет результаты в прокуратуру, но Полина попросила огласить хотя бы предварительные данные, и он, проворчав что-то нечленораздельное, сказал:

– На лацкане куртки обнаружены следы порошкообразного вещества с мерцающими вкраплениями, напоминающего дамскую пудру.

– Пудру?

– Именно. Только не такую, которую в спрессованном виде продают, эта какая-то рассыпчатая, белая. Пока все.

– Спасибо, Виктор, – но он уже бросил трубку. – Странный тип, – посетовала Полина вслух. – Но пудра… порошкообразная белая пудра – я такую не видела никогда. – Она взяла телефон и вошла в интернет, забила в поисковик «порошковая пудра» и углубилась в изучение неведомого прежде продукта.

За этим занятием ее и застала вернувшаяся откуда-то Ползухина:

– Здравствуйте, Полина Дмитриевна. Новости читаете?

– А стоит?

– Если вы о вчерашнем трупе, то нет, не стоит. Сегодня что-то еще молчат, не пронюхали, видимо, только телеканал подсуетился вчера. Или скандал с мэром затмил все остальные происшествия. – Светлана аккуратно повесила в шкаф бежевый плащ и сразу прошла к небольшому столику, где стоял чайник. – Вы кофе хотите?

– Нет, спасибо. А что случилось с мэром?

– Как?! – Светлана даже развернулась, держа в руке бутылку, из которой собиралась налить воду в чайник. – Да вчера все местные новости надрывались! Прямо во время выездного заседания откуда-то возникли митингующие с плакатами, что-то вроде «Долой мэра» и про вашего маньяка тоже. А Комарец стояла и только рот разевала как рыба да глазами хлопала. Такой сюжет вышел – красота!

– Не понимаю вашей радости по этому поводу.

– А что мне – плакать? Мэрша села в лужу – это же интересно. Да и про маньяка, кстати, зря они стараются умолчать, люди все равно разговаривают.

– Я, например, тоже против такой огласки, это не несет никакой практической пользы, а панику сеет очень хорошо, – заметила Полина, сворачивая очередную страницу с описанием рассыпчатой пудры. – Или у вас другое мнение?

– У меня – да, другое. Я считаю, что это замалчивание не на пользу делу, оно в интересах лично мэрши, чтобы ей предвыборную кампанию не портить, – желчно заявила Светлана, щелкая кнопкой чайника. – А надо о таких вещах говорить честно. Есть факт – должна быть и информация.

– В некоторых случаях давать информацию вредно. И предвыборная кампания вашего мэра тут ни при чем. Можно ведь спугнуть убийцу, он затаится на время, а потом снова примется за старое. А есть еще и другой вариант – когда преступник, обозлившись, начнет убивать чаще, количество жертв еще вырастет – как вам такое развитие событий?

– Я так не думаю! Любого преступника можно поймать достаточно быстро, если понять его логику.

– Как же вы собирались его ловить, если из написанных вами протоколов невозможно выявить связь между убитыми? А серийники не убивают спонтанно, всегда есть общая черта, что-то, объединяющее жертв. Вы ведь даже тела как следует не осмотрели, в деле нет подробного описания ран, нет даже предположений о том, чем и как они могли быть нанесены! Вам не пришло в голову опросить таксистов, на этом потеряли несколько дней.

– Насколько я знаю, опросы таксистов ничего не дали, – заявила Ползухина, усаживаясь за свой стол с чашкой. – Встретила сегодня Речковского, он сказал, – пояснила она, заметив, как удивленно смотрит на нее Полина. – Так что еще неизвестно, кто из нас время потерял, может быть, вы, заставив опера сидеть в фирмах и разговаривать с каждым водителем?

– Понятно. – Полина поднялась и, сунув папку с делом в сумку, направилась к дверям. – Если кто-то будет меня спрашивать, я уехала на место происшествия.

– На какое из? – с иронией спросила Ползухина, размешивая ложечкой сахар.

– На последнее.

– А вы уверены, что оно последнее?

На это Полина отвечать не стала, вышла из кабинета и решила действительно съездить в ангар, не совсем понимая, почему ее туда потянуло.

По дороге она позвонила Кучерову – в последний момент решила, что лучше поставить его в известность, и оперативник тут же заявил, что тоже подъедет:

– Я сейчас как раз неподалеку, на окраине, так что увидимся на месте. Мне тоже что-то не дает покоя, такое впечатление, что вчера в темноте мы недостаточно внимательно все осмотрели.

– Вот и у меня такое же чувство, – призналась Полина. – Тогда постараемся это исправить.

– Хорошо, – рассмеялся Кучеров, – встретимся в ангаре.

Вадим смотрел в зеркало заднего вида и был явно заинтригован услышанным. Полина ждала, что он начнет задавать вопросы, однако не приняла во внимание место его работы – у водителей, работающих с людьми ранга мэра, не принято задавать своим пассажирам какие бы то ни было вопросы, кроме тех, которые касаются сугубо выбора маршрута. Все, о чем говорится в салонах их машин, остается там же – таково правило.

К ангару они подъехали раньше Кучерова, Полина вышла, прошлась немного, разминая ноги. Спать не хотелось совершенно, хотя за всю ночь она не сомкнула глаз. Зато можно пока позвонить мужу – время есть, а у Льва сейчас обеденный перерыв.

– А ты чего не на работе? – удивился муж.

– Почему ты решил, что я не на работе? Я стою недалеко от места происшествия, жду оперативника, будем делать повторный осмотр. Но пока не занята, решила тебе позвонить.

– У нас все в порядке, – отчитался Лев, – Инка ушла в школу, Иван у Виталины, я после работы заеду и заберу. Утром капризничал немного, вставать не хотел, но ничего, справились.

– А ты сам как?

– А что я сам? Мне не полтора года. Сижу вот, жду договор с поставщиком, обедать собрался. Ты, кстати, завтракала?

«А черт его знает», – едва не ляпнула Полина, но вовремя прикусила язык:

– Да. А еще меня тут поят очень классным кофе, если соберетесь на выходные приехать – я тебе покажу эту кофейню.

– В эти выходные не получится.

– А я вас в эти и не ждала. Кроме того, завтра я приглашена на обед в мэрский особняк, – сказала Полина, вытягивая сигарету из пачки.

– Ого, какие знакомства… надо тебя с Филатовым срочно свести, вдруг ему твои связи пригодятся?

– Думаешь, у него без меня их нет? Градообразующее предприятие… кстати, я сейчас стою у бывших складов цементного завода, тут нашли третий труп.

– Не порти мне аппетит, умоляю! – попросил Лев жалким голосом. – Ты ведь знаешь, как я не перевариваю этих разговоров о трупах и кровавых разборках.

– Ну крови тут почти не было, – сладострастно сообщила Полина, затягиваясь сигаретным дымом, – зато полно цементной пыли… Та-ак… Лева, мне пора, прости, родной. Приятного аппетита! – Она сбросила звонок и устремилась навстречу выбирающемуся из машины Кучерову.

– Заждались? – поинтересовался тот.

– Нет, мы тоже только подъехали. Слава, давайте посмотрим с той стороны ангара, вчера в темноте мы не очень тщательно это сделали.

– Лучше давайте во-он туда отойдем, я покажу, что нашел. – Кучеров махнул рукой в сторону второго ангара.

– А там что?

– А там следы протекторов. Машина там стояла, легковая.

– Значит, все-таки кто-то Венгерова сюда привез, и это не такси. У Речковского было его фото?

– Конечно, первым делом я ему скинул. Никто из таксистов его не опознал.

– А ловить «левака» у вас в городе, говорят, не принято?

– Ну есть такое. Ловить принято, останавливаться – нет.

– Получается, Венгерова привез кто-то знакомый? Иначе где он взял машину?

– У него нет даже прав, не говоря уже об автомобиле. – Кучеров взъерошил волосы на затылке. – В двух предыдущих случаях никаких следов машин мы не находили, это точно, я лично всю территорию облазил.

– А это не может быть случайная машина? В смысле – не имеющая к нашему делу никакого отношения?

Кучеров вдруг присел на корточки и ковырнул пальцем металлическую обшивку стены:

– Посмотрите-ка…

Полина тоже присела и, присмотревшись, увидела на металле след краски.

– Думаете, автомобильная?

– Видите, тут вмятина от соприкосновения с автомобилем. Тот, кто приехал сюда, при развороте ударился о стену. Повреждение у машины должно быть пустяковое, но краска содрана.

– Да такое повреждение можно найти на каждом втором автомобиле – мало ли тех, кто неаккуратно разворачивается? – возразила Полина, наблюдая за тем, как Кучеров складным ножом счищает остатки краски в пакет.

– Отвезу Витюне, пусть поколдует, лишним не будет.

– Лишним не будет, – эхом откликнулась Полина, – зато теперь можно попробовать поискать какие-то знакомства в Осинске. Я присоединюсь к Речковскому и тоже покопаюсь в соцсетях, мне почему-то кажется, что разгадка кроется там.

– Возможно, вы правы. Тогда это должен быть общий знакомый у всех троих.

– Или знакомая. Индиков сказал, что следы порошка на лацкане куртки Венгерова – это пудра. Я все утро рылась в интернете, пытаясь понять, какая именно, потому что ваш эксперт категорически настаивает на том, что она какая-то специальная, а не из тех, что в магазинах продаются. – Полина поднялась и вдруг замерла: – Театральный грим. Понимаете, Слава, – театральный грим! Рассыпчатая белая пудра!

– Ну необязательно…

– А вдруг?! В Осинске есть театр?

– Даже два – драматический и юного зрителя, находятся через улицу, – сказал Кучеров, глядя на Полину с интересом. – А вас часто вот так торкает во время разговора? Даже глаза загорелись.

– Правда? Ну мне не видно, – смутилась Каргополова. – А идеи иногда неожиданно приходят, это правда, и я увлекаюсь, мне хочется скорее все проверить. Так что – поедем в театр?

Кучеров только рукой махнул:

– Вы ведь поедете сама, если я откажусь? Кстати, давайте отпустим водителя. К чему две машины гонять?

Полина согласилась, однако наткнулась на возражения Вадима, который никак не соглашался поехать по своим делам или в гараж:

– Я откомандирован к вам, что же скажет Анита Геннадьевна, когда узнает, что я всю вторую половину дня бездельничал?

– Если понадобится, я ей все объясню, а на одной машине нам с майором Кучеровым действительно удобнее. Спасибо, Вадим, можете быть свободны. – Полина не собиралась разводить с ним дискуссии, вообще не привыкла к тому, что ей возражают, да еще так активно, но про себя отметила – водитель не хочет, чтобы мэр знала о его отлучке, видимо, получил какие-то инструкции по этому поводу. На всякий случай не стоит при нем вести разговоров о деле, даже косвенных.

Начать решили с театра драмы, и Полина, оказавшись перед зданием, в котором он располагался, замерла в восхищении. Этот стиль архитектуры назывался «сталинский ампир», его невозможно было перепутать ни с чем, и казалось странным, что подобное здание вообще появилось в таком небольшом провинциальном городке, а уж как оно могло сохраниться в почти первозданном виде – и вовсе непонятно.

– Нравится? – спросил подошедший сзади Кучеров.

– Даже дыхание перехватило, – призналась она, не отрывая взгляда от лепнины на фасаде.

– Между прочим, это одно из немногих зданий довоенной постройки, которые используются так же, как и тогда. Оно строилось для театра, им и осталось, его даже в девяностые никто не смог перекупить. Видите фигуры на фасаде? Это персонажи «Оптимистической трагедии», – объяснил Кучеров, указывая рукой. – Ради них даже звезду и герб, непременные атрибуты стиля, сместили на самый верх, их и не видно почти.

– Красота, конечно, невероятная. А внутри так же величественно?

– Почти. Там, конечно, реконструкцию проводили, ремонт капитальный, но фойе сохранилось, даже паркет лежит тот же – представляете, какая износоустойчивость?

Внутри театр оказался почти таким же, как все провинциальные театры, включая тот, что в ее родном Хмелевске. Пожилая вахтерша встала монументом, преградив им путь, потом долго и придирчиво изучала удостоверения и сличала фотографии в них с оригиналами, и Кучеров не выдержал:

– Евдокия Максимовна, что вы там хотите найти? Код банковской ячейки?

– Ты, Кучеров, как был грубияном, так и не изменился, – отрезала вахтер, возвращая удостоверения. – К кому идете?

– Нам бы к гримерам вашим попасть, они на месте? – спросила Полина, пряча удостоверение в сумку.

– Где же им быть. Чаи гоняют у себя, пока репетиция идет. Второй этаж, налево по коридору, третья дверь.

– Там написано, – вмешался Кучеров, разворачивая Полину к лестнице, и вахтер бросила им в спину:

– Можно подумать, Кучеров, ты сможешь эту надпись прочесть!

Оперативник захохотал и, когда они поднялись на второй этаж, объяснил:

– Это моя первая учительница.

– Какая славная женщина…

– Ага. Из таких и выходят лучшие на свете вахтеры – у них мухи и то по пропускам летают.

В гримерной, судя по доносившимся оттуда веселым голосам и взрывам смеха, что-то происходило. Кучеров постучал, и смех стих, зато послышалась возня и звук чего-то упавшего на пол. Дверь открылась, и на пороге появилась невысокая женщина в черном переднике с карманами, из которых торчали кисти:

– Вам чего?

Кучеров снова вынул удостоверение:

– Убойный отдел, майор Кучеров. Нам бы поговорить.

– Убойный? – нахмурилась женщина. – Кого убили?

– Не волнуйтесь, здесь пока никого. Так мы можем войти?

– Да, входите. Только… у нас тут… – она отступила назад, и Полина, войдя первой, поняла, в чем дело – в гримерной был накрыт стол и вовсю что-то отмечалось.

– Мы вас надолго не задержим, – пообещала она. – Я старший следователь Каргополова Полина Дмитриевна. Скажите, в театральном гриме используется белая рассыпчатая пудра?

– Конечно, – мгновенно ответила одна из трех женщин, сидевших за столом.

– А мы могли бы получить образцы той, что у вас есть?

– Да берите, нам не жалко. – Женщина встала и сняла с полки над зеркалом запечатанную банку.

– Нет, мне бы ту, что используется, не новую. И если у вас в работе несколько вскрытых упаковок, будьте добры предоставить все. Изъятие мы оформим.

– Да зачем вам? – спросила женщина, вынимая из гримстолов две вскрытые банки. – Вот.

Кучеров аккуратно упаковал обе в пакеты и, подмигнув гримерам, заговорщицки прошептал:

– Будем насыпать на хвост преступникам, чтобы следы более четкие оставляли.

– Спасибо, дамы, – произнесла Полина. – И последний вопрос: кто-то может взять из ваших владений что-либо, не сообщив вам? Иными словами – вход в гримуборные свободный?

– Да вы что! Мы всегда на ключ запираем, иначе тут все порастащат, дай им волю. Ключи есть у нас троих и один на вахте. Ну а с нашей вахты ключ рискнет взять только смертник, – улыбнулась старшая из женщин.

– Это я уже поняла, – улыбнулась в ответ Полина. – Спасибо, извините, что помешали.

Оказавшись на улице, Кучеров поднял пакеты с банками на уровень глаз:

– В обычном магазине не купишь, нужен специализированный.

– Сейчас это не проблема – можно в интернете заказать. Теперь надо сравнить с нашим образцом. Что – в ТЮЗ?

– Да, повторим наш удавшийся эксперимент. К счастью, там на вахте мои бывшие учителя не трудятся, – захохотал Кучеров, увлекая Полину на другую сторону улицы.

Психотерапевт

– Мне очень нужно с тобой поговорить.

Голос в трубке звучал так отчаянно и безнадежно, что невольно сжалось сердце.

– С тобой все в порядке?

– Нет! Нет, со мной не в порядке, не в порядке!

– Успокойся, пожалуйста. Мы все разберем, проговорим, решим. Не нужно так отчаиваться. Я тебе помогу. Когда ты сможешь приехать?

– Я не могу сейчас приехать, дверь заперта, а ключей нет.

– Так, спокойно. Сядь на диван и сделай глубокий вдох и резкий выдох. Так… еще раз… Теперь давай сделаем комплекс упражнений – помнишь его? Я помогу. Выполняй то, что я говорю, хорошо? Ищи в комнате пять предметов, которые ты можешь увидеть. Перечисляй вслух.

– Люстра… телевизор… кресло… диван… картина…

– Так, отлично. Теперь четыре вещи, которые можешь потрогать.

– Газета… телефон… книга… чашка…

– Хорошо. Теперь три вещи, которые можешь услышать.

– Телевизор… телефон… магнитофон…

– Ты молодец. Осталось немного. Две вещи, которые можешь понюхать.

– Цветок… кофе в чашке…

– И, наконец, одну вещь, которую можно попробовать на вкус.

– Шоколад. – В трубке раздался вздох облегчения: – Уф… кажется, отпустило.

– Теперь давай поговорим спокойно. Что произошло?

– Она ушла и заперла дверь. А у нас такой замок, что его открыть можно только ключом. Моей связки тоже нет.

– Но тебе ведь нужно на работу?

– Наверняка она позвонит и что-то придумает, она всегда так поступает.

– Была причина для такого поведения?

– Конечно, нет. Ей же не нужна причина, я рассказывал тебе. Вышла утром из душа – и понеслось.

– Влад, я не понимаю, почему ты не уйдешь. Я сейчас не как психотерапевт с тобой разговариваю, а по-человечески. Ну ведь это не жизнь. А если она тебя серьезно покалечит когда-нибудь?

– Я не могу… понимаешь, если я уйду, то никогда не увижу дочь – она категорически сказала, что так будет. Кроме того… господи, я даже говорить об этом не могу… я ведь тебе рассказывал, что у нее есть диктофонная запись… она пустит ее в ход, и я окажусь еще и насильником, и садистом, и домашним тираном, избивающим жену.

– Если дойдет до разбирательства, я могу выступить свидетелем и рассказать все, о чем мы говорим.

– Ты что?! А как я объясню, кто ты и откуда все знаешь?!

– Я – твой психотерапевт, к которому ты обратился, когда понял, что сам с этим не справляешься. Что тут такого?

– Ни один настоящий мужик не обращается с семейными проблемами к врачу! Неужели ты не понимаешь, что это стыдно?

– Нет, не понимаю. Просить помощи стыдно, а быть битым собственной женой и подвергаться ежедневному унижению на глазах у дочери – нормально. Что за дикая логика, Влад?

– Я не знаю, как тебе это объяснить… все, мне пора заканчивать, она вернулась, – и в трубке повисла тишина.

Настроение оказалось испорчено. Звонки Влада всегда выбивали из колеи на целый день. Это был тот случай, разобраться в котором оказалось несложно, а вот помочь практически невозможно, и это очень раздражало и расстраивало. Молодой, симпатичный, высокий и производящий впечатление очень уверенного в себе человека Владислав на деле оказался маленьким мальчиком, которого за малейшую провинность наказывает строгая и жестокая мамаша. А он принимает все молча и покорно, боясь потерять дочь. Веками складывавшиеся стереотипы о канонах поведения «настоящего мужика» не давали ему возможности попросить о помощи открыто, не прибегая к уловкам и ухищрениям. Он не мог представить себе, что громко заявит: жена ежедневно унижает его морально, бьет, шантажирует и всячески издевается, а он терпит это и даже оправдывает поведение супруги.

– Ты понимаешь, ее с самого детства избивали – сперва отчим, потом сожитель. Я очень хотел показать ей, что бывают другие мужчины – нежные, внимательные, заботливые. Которые никогда не позволят себе поднять руку на женщину. Я хотел, чтобы она снова начала верить людям.

И бесполезно было объяснять ему, что жена вымещает на нем свои прошлые обиды на мужчин, а допускать этого просто нельзя – Влад собственными руками сделал из жертвы агрессора, когда впервые спустил ей данную в машине пощечину.

– А что мне было делать? – оправдывался он. – Ударить в ответ?

– Нет. Взять за руку, развернуть к себе и, глядя в глаза, жестко сказать: «Ты никогда больше не позволишь себе подобного, иначе останешься одна». Поверь – если она тобой дорожила, то запомнила бы это на всю жизнь. Если же нет – надо было расходиться, а не рожать ребенка.

– Ты не понимаешь… она хорошая. Она замечательная хозяйка, заботливая мать…

– И это не оправдывает того, что она позволяет себе в отношении тебя.

Такие разговоры обычно заканчивались тем, что Влад бросал трубку. Но проходило несколько дней – и он звонил снова.

Хотелось помочь ему, но выхода, кажется, не было…

Мэр

Вечер пятницы Анита провела в бассейне, плавая туда-сюда вдоль бортика и сбрасывая таким образом накопившиеся за неделю раздражение и усталость. На краю бассейна стоял поднос, на нем – бокал вина и нарезка фруктов и сыра, и Анита, почувствовав усталость, подплывала туда, чтобы сделать глоток и сунуть в рот кусочек бри или виноградину. Она давно взяла себе за правило ни о чем не думать пятничным вечером, выбрасывать из головы все рабочие вопросы, все неприятности, произошедшие за неделю, все, что способно отвлечь и лишить полноценного отдыха. В субботу мог позвонить Натан, если были срочные дела, а в воскресенье, как правило, ее совсем не трогали, если только не происходило что-то из ряда вон выходящее, требовавшее ее непременного присутствия. Если не отдохнуть как следует в выходной, вся неделя пойдет наперекосяк, Анита верила в это свято, а потому придерживалась правила, заведенного еще во время первого срока на посту мэра.

Послышались шаги, гулко отдающиеся в просторном помещении бассейна, и Анита обернулась ко входу. Ну так и есть – Кику. Подошла к краю, изящно опустилась на колени и, тронув воду рукой, спросила:

– Не возражаете, матушка, если я тоже окунусь?

«Можно подумать, если я скажу, что возражаю, ты откажешься от желания поплавать и уйдешь к себе!» – с сарказмом подумала Анита, а вслух произнесла:

– Давай, я уже собиралась выбираться.

Кику скинула свое кимоно и, оставшись в купальнике, бесшумно нырнула в воду. У нее были хорошие легкие, позволявшие надолго задерживать дыхание, потому под водой Кику пробыла довольно продолжительное время, вынырнула у противоположного края бассейна и, убрав назад намокшие волосы, спросила:

– У вас все в порядке?

– Ты же знаешь, что нет, к чему вопросы?

– Не ершитесь, матушка, я спросила без задней мысли. Сегодня в кафе слышала, что будет какой-то опрос по поводу реконструкции бульваров? – Кику снова окунулась и быстро преодолела расстояние до Аниты, оперлась о бортик и взяла с подноса виноградину. – Это правда?

– Да. И что еще слышно по этому поводу?

– Я сидела рядом с компанией студентов, они очень оживленно об этом спорили. Но большинство, как я поняла, за то, чтобы бульвары остались в первозданном виде. – Она взяла еще виноградину, повертела в пальцах и забросила в рот. – А в чем там вообще суть?

Анита посмотрела на падчерицу с подозрением – такие задушевные разговоры в последнее время они вели редко, но сегодня Кику казалась нормальной и даже заинтересованной.

– Нашелся инвестор, хочет вложить большую сумму и все там переделать. Если честно, я тоже против.

– Да? Почему же? – прищурилась Кику, и Анита поняла, что сейчас получит, как в боксе, раз открылась. – Или мало отката предложил?

«Ну вот оно, конечно. Было странно надеяться, что Кику интересуют мои проблемы. Ей бы только уколоть побольнее, поиздеваться».

– Я взяток не беру.

Хохот падчерицы неприятно резанул слух, эхо бассейна разнесло его с утроенной силой, и Анита непроизвольно зажала уши руками.

– Вы это серьезно, матушка? – отсмеявшись, спросила Кику, вытирая покатившиеся от хохота слезы. – Вы действительно думаете, что я в это поверю?

– Мне все равно, поверишь ты или нет.

– Да? А напрасно… я ведь могу помочь вашим конкурентам – такая мысль не приходила вам в голову?

– Что ты имеешь в виду? – стараясь говорить спокойно, спросила Анита, надеясь, что Кику не заметит в неярком свете того, как наверняка побледнело ее лицо.

– Только то, что могу согласиться на весьма заманчивое предложение, поступившее мне на днях.

– Кому нужны твои голословные обвинения?

– Ну не такие уж голословные. – Кику повертела в пальцах ломтик сыра, вернула его на поднос. – Не такие уж они голословные, матушка… есть пара документов, которые все подтвердят. А ведь больше-то избирателям и не требуется, верно? – Она подмигнула и опустилась под воду, а Анита поймала себя на желании наброситься сверху и держать ее там до тех пор, пока Кику не перестанет сопротивляться, обмякнет и уйдет на дно навсегда. Но – нельзя, нельзя, к сожалению…

Кику вынырнула на поверхность, снова откинула назад волосы и рассмеялась тем своим смехом, что неизменно вызывал у Аниты какой-то животный страх – в такие моменты ей казалось, что Кику действительно нездорова психически.

– Как жаль, что вы не можете видеть своего лица, матушка! Что же вы так побледнели? Значит, есть что скрывать? А я знаю, что есть. И на вашем месте я бы подумала хорошенько, прежде чем со мной ссориться и пытаться выжить меня из дома. Я имею право жить здесь, и оно ровно такое же, как у вас – половина дома моя по завещанию папы. Попробуйте это оспорить.

– Тебя никто не выживает, – процедила Анита. – Живи, но не нарушай правил. Они установлены твоим отцом, а не мной, если уж на то пошло. А я стараюсь придерживаться их в память об Александре.

– Ну хоть сейчас-то отца не впутывайте, – зло проговорила Кику, хватаясь руками за лестницу. – Память! Зачем вам память о человеке, которого вы все его последние годы просто ненавидели? Мечтали, чтобы он исчез! Вам ведь нужен был только статус жены ученого, уважаемого человека – ну не за сантехника же вам замуж было выходить, чтобы хоть как-то репутацию свою отмыть…

– Замолчи! – сорвалась Анита и заметила мелькнувшее во взгляде Кику удовлетворение. – Замолчи, дрянь! Что ты вообще знаешь о моей жизни?! Что ты…

– Знаю, – спокойно отрезала та, выбираясь из бассейна и подхватывая кимоно со спинки ротангового кресла. – Я знаю столько, что могу утопить вас. И не в бассейне, как вы мечтали сделать со мной только что. – Тут Аните по-настоящему стало страшно, казалось, руки и ноги парализованы, и она вот-вот пойдет на дно камнем. – Я могу уничтожить вас в глазах ваших дорогих избирателей и коллег, и в этом городе никто и никогда не подаст вам руки, понятно? Так что прекратите свои попытки выжить меня из дома, говорю еще раз.

Кику сунула маленькие ступни в деревянные сандалии на высоких перекладинах и, виляя бедрами, так и пошла в купальнике и с перекинутым через руку кимоно к выходу из бассейна.

Анита в бессильной злобе смотрела ей вслед и, когда Кику уже почти скрылась из вида, крикнула:

– У меня завтра обед с важным человеком, сделай, пожалуйста, доброе дело – не появляйся!

В ответ раздался только хохот, и Анита поняла, что совершила сейчас стратегическую ошибку. Теперь Кику непременно явится и выкинет что-то из своего обычного репертуара, чтобы поставить ее, Аниту, в неловкое положение перед гостем, кем бы он ни оказался.

«Надо было молчать! – думала Анита, стоя под струями горячего душа. – Ну зачем я вообще заикнулась об обеде? С самого утра Кику убралась бы из дома, а теперь… Я даже представить боюсь, что она скажет и сделает».

Следователь

Утром, уложив волосы в аккуратную прическу, Полина вытянула из шкафа брючный костюм, не требовавший глажки, и туфли на удобном каблуке. «Ну и куда ты вырядилась? – спросила она у своего отражения, стоя перед зеркалом в небольшой прихожей гостиничного номера. – Просто обед, никаких церемоний». Но никакой другой одежды, кроме джинсов, пары свитеров и форменного комплекта с погонами, она с собой не брала, резонно рассчитывая, что приемов и званых ужинов в командировке не случится, так что выбора все равно не было.

Машина ждала на том же месте, что и вчера, водитель так же стоял, опираясь на капот, и смотрел в сторону выхода из гостиницы, чтобы не пропустить Полину.

– Добрый день, Вадим, – поприветствовала она его, спускаясь с крыльца.

– Добрый день. Как спалось?

– Отлично, учитывая, что за двое суток это был мой первый полноценный отдых, – улыбнулась она, садясь в машину. – Надеюсь, у вас вчера не было неприятностей?

– Удалось избежать. – Вадим устроился за рулем и повернул ключ в зажигании. – Здесь не очень далеко до дома Аниты Геннадьевны, пробок нет, суббота же.

– Вы и там будете меня ждать?

– Конечно. Иначе как вы попадете назад, в гостиницу?

– Понятно.

Ехали молча, Полина перебирала в голове разговоры с гримерами театра и пыталась представить, где еще можно поискать следы злосчастной пудры, потому что поздно вечером Индиков позвонил и сообщил, что те образцы, которые они с Кучеровым привезли в лабораторию, не соответствуют найденному на месте преступления ни по одному из параметров. Словом, театральная пудра отпадала, как и сотрудники театра, имевшие к ней доступ. «Опять пустышка… а время идет. Представляю, как будет злорадствовать Ползухина, если обнаружится очередной – не дай бог – труп. Приехала тут, понимаешь ли, специалист по серийным убийцам, а людей как убивали, так и продолжают», – хмуро думала Полина, глядя в окно.

– Мы на месте, Полина Дмитриевна. – Голос Вадима заставил ее отвлечься от мыслей и с удивлением обнаружить, что машина припаркована во дворе, окруженном высоким красно-коричневым забором. – Идемте, я вас к дому провожу.

Хозяйка ждала гостью в просторном холле трехэтажного кирпичного особняка. Войдя внутрь, Полина ощутила, как много воздуха в этом холле – этому способствовали панорамные окна и полностью стеклянная стена. Справа от входа вверх поднималась винтовая лестница из темно-коричневого дерева с резными балясинами перил, а с потолка свисали на разной высоте матовые круглые плафоны. У левой стены стояла мягкая мебель – большой диван и вращающееся кресло с цветастыми подушками, между ними – стеклянный журнальный стол, на котором располагалась большая плоская ваза с цветочной композицией.

– Очень рада видеть вас в моем доме, Полина Дмитриевна, – произнесла Анита и неуловимым движением поправила волосы. – Я довольно редко имею возможность пригласить кого-то в гости вот так, по-простому. Совершенно не осталось друзей после того, как я избралась на первый мэрский срок, – объяснила она. – Знаете, как это бывает – стоит только вскарабкаться на вершину, как понимаешь, что стоишь там совершенно одна. Остальные отсеялись по дороге – кто от зависти, кто от злости, а кто-то и просто так.

– Говорят, что так бывает всегда на пути во власть.

– Давайте сразу в гостиную пройдем, там удобнее будет и разговаривать, и обедать, – пригласила Анита. – Дом у нас своеобразный, снаружи кажется большим, но это довольно обманчивое впечатление. Из просторных помещений тут только холл, гостиная и помещения в подвале. Комнаты средние, да и куда нам, двум женщинам.

– Вы живете не одна?

– Да, со мной живет падчерица, дочь моего покойного мужа от первого брака.

Они вошли в довольно просторную гостиную, и Полина увидела тяжелый дубовый стол, накрытый скатертью только до половины. Три стула были отодвинуты, стояли три прибора, а посреди стола – почти такая же цветочная композиция, как и в холле, но гораздо меньшего размера. Присмотревшись, Полина поняла, что цветы в ней живые, а причудливые коряги тоже природного происхождения.

– Какая красота, – произнесла она с восхищением, но ответить Анита не успела.

За спиной Полины раздались странные цокающие шаги, и взгляд хозяйки устремился туда, вмиг став не то испуганным, не то растерянным. Обернувшись, Полина даже вздрогнула. На нее в упор смотрела невысокая женщина в красном кимоно, разрисованном взлетающими журавлями и головками белых лохматых цветов. Но ее лицо… Полина смутно припомнила, что нечто подобное видела в каком-то фильме о японских гейшах, но никогда не думала, что доведется встретить такое в небольшом провинциальном городке. Лицо и шея женщины были выбелены до состояния бумажного листа, тонкие брови нарисованы карандашом – просто две линии, вокруг глаз – красные тени, как пятна, а по центру губ, тоже выбеленных чем-то, нанесен кроваво-красный мазок. Все это создавало впечатление жуткое и даже отталкивающее.

– Кику… – взявшись за виски пальцами, протянула Анита.

– Слушаю вас, матушка, – вошедшая склонилась в поклоне, и мэр застонала:

– Умоляю – прекрати, тебе уже давно не пятнадцать!

– Что я сделала не так? – удивилась женщина, распрямляя спину каким-то изящным движением. – У нас гости, я должна встретить их так, как подобает.

– Еще раз прошу – прекрати! Что подумает о нас Полина Дмитриевна? Не дом, а филиал психбольницы!

Женщина в кимоно пожала плечами и засеменила к столу – узкие полы кимоно не позволяли ей делать широких шагов, и оттого казалось, что она плывет над полом, аккуратно отодвинула стул и села, описав при этом телом диковинную траекторию. «Мне ни за что этого не повторить», – подумала Полина про себя.

– Нас не представили, Полина Дмитриевна, – заговорила женщина, чуть опустив глаза, но так, чтобы хорошо видеть реакцию Полины. – Меня зовут Дина, но все называют Кику. Можете обращаться ко мне так.

– Кику? Это что-то означает?

– Да. По-японски это хризантема. Если хотите, я вам покажу мою оранжерею – уверяю, больше нигде вы не увидите таких хризантем, как здесь. Я много лет посвятила составлению этой коллекции.

– Вы выращиваете их сама? – По тонким белым пальцам Кику с идеальным неброским маникюром не было похоже, что она много времени проводит в оранжерее, пересаживая цветы.

– Мне помогает садовник, разумеется. Аристарх Соломонович делает основную работу, а я занимаюсь поиском новых сортов и составляю композиции так, чтобы они несли смысл. Такое не доверишь человеку без специальных навыков, согласитесь?

– А вы учились этому?

Кику наконец вскинула на Полину глаза, обведенные красными тенями:

– Конечно.

– Кику у нас искусствовед, специалист по Востоку, – вмешалась напряженно молчавшая до этого Анита. – Закончила университет, стажировалась в Японии, там и увлеклась икебаной и…

– …и всей прочей ерундой, что так отравляет вам жизнь, матушка, – закончила Кику с язвительной ноткой в голосе.

Полине в этом вдруг почудилось что-то от поведения дочери в последний год. Инка стала раздражительной, реагировала на любое замечание бурно, а фраза «то, что вас бесит, мне непременно понравится» стала ее жизненным кредо. Лев проявлял чудеса терпения, стараясь объяснить и Полине, и дочери, что все это со временем непременно пройдет. Но Инке было тринадцать, а сидевшей напротив женщине – не меньше тридцати. «Похоже, Лева заблуждается, и это проходит не у всех», – подумала Полина и тут же отогнала от себя мысли о собственной семье, чтобы не потерять нить разговора за столом.

– Понимаете, Полина Дмитриевна, – продолжала Кику, кажется, даже не заметив, что собеседница отвлеклась на какой-то момент, – мой папа тоже был искусствоведом и занимался Востоком. Я, так сказать, продолжаю его дело.

– Ваш отец умер?

– Он повесился.

– Простите… – произнесла Полина и вдруг заметила, какой взгляд Кику бросила на Аниту – будь это нож, он пронзил бы сидевшую напротив женщину. «Однако… а тут явно что-то происходит. Похоже, конфликт вовсе не в том, что Кику играет в гейшу, а в чем-то другом».

– Ничего, мы это уже пережили, – сказала Анита, аккуратно обходя взглядом падчерицу.

– Еще бы! – с вызовом подхватила Кику. – Теперь никто не мешает матушке строить блестящую политическую карьеру. Не пристало мэру иметь в мужьях чудаковатого профессора, помешанного на старинных гравюрах, кимоно и кинжалах.

– Кику, прекрати! – чуть повысила голос Анита, и Полина поспешила вмешаться, чтобы семейная ссора не нарушила ее планов:

– Ваш отец коллекционировал предметы старины?

– Фу, как казенно звучит… Папа коллекционировал японские гравюры не моложе шестнадцатого века, а также женские кимоно и кинжалы, которыми пользовались самураи. Кстати, вот это кимоно, что на мне, предположительно изготовлено в восемнадцатом веке. – Кику благоговейно коснулась пальцами ткани в районе плеча. – Если присмотритесь, то поймете, что роспись на нем ручная, а не штампованная, да и материал совершенно иной, не такой, что производят сейчас.

– А вы не боитесь надевать такую ценную вещь?

– Я училась носить кимоно в Японии, у одной старой женщины, которая до войны была гейшей в Ёсиваре – знаете, что это такое?

– Нет, – призналась Полина, и Кику, мечтательно прикрыв глаза, объяснила:

– Это так называемый «веселый квартал» – знаете, что это?

Каргополова неуверенно кивнула, не желая открыто демонстрировать невежество, и, похоже, Кику это поняла, потому что не стала углубляться в тему, а просто пожала плечами и принялась за обед.

Анита, по всей видимости, тоже успокоилась и перевела дух, поняв, что падчерица утратила интерес к собственному представлению. Выражение ее лица перестало быть напряженным, как и острые худые плечи, да и поза из натянутой превратилась в более расслабленную и удобную.

После обеда Кику предложила прогуляться по оранжерее, проигнорировав устремленный в ее сторону взгляд мачехи. Полина согласилась – ей не терпелось вытащить сигарету, а делать это в доме, где не курят, было неудобно.

Оказавшись на крыльце, Каргополова вдохнула воздуха и обернулась к Кику, чтобы попросить разрешения закурить, но с удивлением увидела, как та достает из-за пояса кимоно небольшую, явно старинную, трубку.

– Вы не стесняйтесь, Полина Дмитриевна, я же вижу, что мучаетесь, – раскуривая трубку, пригласила Кику. – Матушка терпеть не может запаха, и тут я иду на уступки – у нее астма, нельзя не учитывать такие вещи, потому на ее половине я не курю.

– А дом как-то поделен? – вынимая сигареты и зажигалку, поинтересовалась Полина.

– Да. У нас общий вход и те помещения, что расположены на первом этаже и в подвале – там бассейн, тренажерный зал и кинозал. На второй этаж ведет лестница, и вот там уже дом разделен: слева – матушкины апартаменты, справа – мои. Когда был жив папа, он распорядился спланировать дом именно так. Не хотел, чтобы я съезжала, но и не желал, чтобы мы сталкивались чаще, чем обе хотели бы. По-моему, это разумно, вам так не кажется?

– Похоже, ваш отец понимал, что вы с Анитой Геннадьевной друг друга, мягко говоря, недолюбливаете?

Кику молчала, скрестив на груди руки, в одной из которых дымилась трубка. Ее лицо вдруг стало задумчивым и печальным, странноватый грим придавал ему даже трагическое выражение – как в театре.

– Нет. Папа об этом ничего не знал, – произнесла она медленно. – Пока он был жив, все было иначе. Да, я никогда не любила матушку – с чего мне ее любить? Более того… – она осеклась, бросив искоса взгляд на Полину, и продолжила: – Это неважно. В общем, пока папа был жив, мы напоминали нормальную семью. Может, не такую глянцевую, как хотелось бы Аните, но… А теперь у меня нет причин ей подыгрывать. Я живу так, как считаю нужным, а уж нравится ли это ей, меня совершенно не волнует.

Кику выбила пепел прямо на дорожку и предложила, пряча трубку обратно за пояс:

– Так идем в оранжерею? Могу поклясться, что таких цветов вы никогда не видели.

И она оказалась права. На пороге оранжереи Полина остановилась и даже приоткрыла от изумления и восхищения рот.

– О господи… – потрясенно выдохнула она, переводя взгляд с одного яркого пятна на другое и пытаясь охватить всю цветовую гамму сразу. – Сколько же их тут?

– Сорок два вида, – скромно опустила глаза Кику. – Ровно столько их сейчас насчитывается в мире, если верить последним статьям. У меня есть все.

– Вы ничего не делаете наполовину, да, Кику?

– Конечно, – радостно подтвердила женщина, довольная тем, какой эффект произвела ее оранжерея на приезжего следователя. – Иначе какой смысл браться за дело, если остановиться на полпути? Я люблю хризантемы, так почему бы мне не иметь их все? Это не бриллианты, в конце концов, хотя некоторые виды довольно редкие и дорогие. Но как сравнить деньги и то, что вы видите сейчас? Вот поэтому осень – мое любимое время года. Цветут хризантемы, и я абсолютно счастлива.

Полина заметила, что в дальнем углу оранжереи оборудовано что-то вроде зоны отдыха – подвесное плетеное кресло, в котором лежит клетчатый плед, рядом – небольшой столик с кофемашиной и металлическая стойка, на которой висят две чашки, а под ними – блюдца и ложки, там же – несколько упаковок чая и кофе. Видимо, именно здесь Кику проводит свободное время, наслаждаясь за чашкой чая или кофе неторопливым созерцанием своих почти сказочных цветочных владений. «Я бы тоже не отказалась здесь пару часов провести – красиво, тихо, никто не мешает. Наверное, работалось бы тут отлично, ни на что не отвлекаешься», – подумала она и услышала, как Кику негромко говорит:

– Я здесь диссертацию написала, о влиянии голландского искусства на старинную школу японской гравюры.

– Почему – голландского?

– Потому что голландцы в свое время одними из первых начали пробивать брешь в закрытую страну. Разумеется, они не могли не оказать влияния на разные стороны жизни Японии, и на гравюры – в том числе.

– Скажите, Кику… – решилась Полина, – а вот вы упомянули гейшу из Ёсивары… это правда? Мне казалось, что это все сродни легендам.

– Нет, что вы! – Хозяйка оранжереи сразу оживилась и неуловимым движением вынула из-за пояса сложенный веер, раскрыла его и обмахнулась. – Ёсивара как культурный объект существует до сих пор, просто в совершенно ином виде, скорее как музей. Основан квартал был аж в начале семнадцатого века в Эдо, возле дороги Токайдо, это был основной торговый путь в Японии. Но вскоре квартал очень разросся, и правительство перенесло его в район Асакусы, на север. Там Ёсивара и просуществовала до начала двадцатого века, когда пострадала в пожаре тринадцатого года, а затем была почти полностью разрушена землетрясением в двадцать третьем. Закрыли ее только в пятьдесят восьмом году. – Кику томно обмахнулась веером и посмотрела на Полину: – Вам интересно?

– Очень! – искренне призналась та, пораженная глубиной знаний и серьезным отношением к профессии, которых с начала знакомства она в Кику не рассмотрела. Молодая женщина показалась ей капризной, взбалмошной и истеричной. – Скажите, Кику, а почему все-таки вас не зовут по имени?

– Меня так папа назвал, когда я родилась. Я была сразу лохматая и напомнила ему головку игольчатой хризантемы, есть такой сорт, называется Линда вайт, – улыбнулась выбеленными уголками рта женщина и указала рукой на цветущий белый куст. – Вот она. Я была блондинкой, но, как вы понимаете, такой цвет волос в Японии встретишь нечасто, а папа с детства научил меня любить все, что связано с этой страной. Потому волосы я крашу лет с четырнадцати.

– И как ваша родная мать реагировала на подобное?

– Она умерла, потому не увидела этого. – Лицо Кику стало замкнутым и отстраненным, и Полина интуитивно почувствовала, что за этим непременно что-то кроется. Что-то, о чем Кику наверняка не станет сейчас говорить.

– Простите…

Кику сделала неуловимый жест веером, и выражение ее лица сменилось, как декорация на сцене – женщина снова улыбалась как ни в чем не бывало.

– История моей семьи выглядит как справочник психиатра. Но я не хотела бы говорить об этом здесь, чтобы не портить ауру. Цветы ведь все впитывают. Вы замечали когда-нибудь, что в некоторых помещениях букеты и живые цветы вообще практически не стоят? Они вянут уже спустя сутки. А в других, напротив, радуют глаз продолжительное время? Это, поверьте, зависит вовсе не от воды в вазе или почвы в горшке. Это – аура, и цветы ее тонко чувствуют.

«Запахло шапочками из фольги. – Полина внутренне поежилась, не любила разговоров об ауре и тонких материях. – Как она это делает? Минуту назад была нормальной – и вот уже про душу цветов рассказывает. Точно подметила про справочник психиатра, судя по ее поведению, тут просто поле непаханое для специалиста».

Но Кику не стала развивать эту тему, а, свернув веер, вдруг спросила, глядя на Каргополову в упор:

– Вы ведь приехали, чтобы расследовать эти убийства, да?

– Да, – подтвердила Полина. – Анита Геннадьевна нажала нужную кнопочку.

– Нажимать нужные кнопочки – это ее основное умение. Для нее люди делятся на тех, у кого есть такие кнопочки, и тех, у кого она их пока не обнаружила, но непременно найдет. Так что остерегайтесь, Полина Дмитриевна. Матушка всегда умела добиваться того, что ей нужно и выгодно.

– И что же ей может быть выгодно сейчас?

– Чтобы вы развеяли ее сомнения в том, что убийства – дело рук ее политических оппонентов. Она искренне считает, что кто-то из ее соперников на предстоящих выборах пытается дискредитировать ее таким образом. Наши местные правоохранительные органы не могут разобраться – или не хотят, вот она и сделала все, чтобы здесь появились вы.

– А как вам кажется, подозрения Аниты Геннадьевны имеют под собой почву?

– Мне все равно, – пожала плечами Кику. – От ее мэрского кресла лично мне никакой выгоды – равно как и от его отсутствия. – Однако в глазах мелькнуло злорадное выражение, всего на секунду, однако Полина заметила это. – Но знаете что… – вдруг произнесла Кику, устремив на Полину серьезный взгляд, – насколько я успела заметить, анализируя обрывки разговоров и разные городские сплетни, а также фотографии, которые… ну это неважно… так вот, убитые мужчины чем-то напоминают моего отца.

Мэр

Анита стояла у большого витражного окна в своем кабинете и, приоткрыв створку, наблюдала за тем, как в оранжерее перемещается красное пятно – это Кику гуляла по своим владениям в компании прибывшего следователя. «Наболтает сейчас всякого, – злилась Анита, понимая, что не может контролировать неуправляемую падчерицу. – Запомнила мои вчерашние слова, специально осталась дома, с утра ведь собиралась в музей…»

Но изменить уже ничего было невозможно – Кику полностью завладела вниманием гостьи, и вмешательство Аниты теперь будет выглядеть странно.

Телефонный звонок, прозвучавший так резко, словно через усилитель, ударил по нервам, и Анита от неожиданности резко дернулась в сторону, попутно зацепив локтем стоявшую на треножнике вазу с сухоцветами. Та с грохотом разлетелась на черепки и – Анита увидела это отчетливо – повредила дорогой паркет. «Да что за день-то!» – простонала мысленно она, хватая телефон:

– Да, я слушаю!

– Анита Геннадьевна, это Славцев. Простите, что беспокою в выходной, – раздался голос ее референта, – но дело срочное. Вы сегодняшний «Осинский цементник» видели?

– Кажется, нет, – она начала перебирать стопку газет на углу письменного стола. – А что там?

– Статья о том, как бездействует местная власть, пока по городу разгуливает убийца.

– Кем подписана? – Анита не нашла газету и теперь собиралась вызвать горничную Юлю, в чьи обязанности входило приносить в кабинет свежую прессу до того, как Анита закончит завтрак. Сегодня же газеты не было и после обеда, странно…

– Ну а вы как думаете? Калинкиной, конечно, она у нас спец по политическим «заказухам».

– Так, Натан, сделайте доброе дело, найдите Калинкину и уточните, откуда она вообще взяла эту информацию. Сдается мне, что работать она стала на кого-то из конкурентов, и неплохо бы выяснить, на кого именно – на Зимина или на Святченко.

– Хорошо, Анита Геннадьевна, постараюсь как можно быстрее.

Анита бросила трубку и опустилась в кресло, сжав виски пальцами. Вот уже пару месяцев она чувствовала, как вокруг словно сжимается кольцо из недоброжелателей. Кресло мэра многим казалось лакомым куском, но Анита занимала его вот уже два срока и отдавать просто так никому не собиралась.

«Еще срок, только один срок – и я смогу, наконец, уехать отсюда навсегда, поселиться там, где всегда мечтала жить так, как давно хотела. А главное – никогда больше не видеть эту идиотку в кимоно. Да – никогда больше не вздрагивать, если рядом оказывается эта умалишенная девка с ее театрализованными представлениями. Я знаю, Саша, что ты бы этого не одобрил, но ведь и я выходила замуж за профессора и перспективы, а не нанималась ухаживать за тяжело больным стариком, медленно выживающим из ума, – думала она, глядя на портрет мужа в рамке, стоящий прямо перед ней на столе. – Нет, дорогой… и твоя идиотка-дочь продолжает портить мне нервы, словно ей все еще пятнадцать. Я не могу так больше. И не хочу, я заслужила свое право жить по-человечески».

Она вернулась к окну, но ни Кику, ни Каргополовой уже во дворе не обнаружила. «Интересно, куда эта ненормальная увела гостью? И, главное, о чем они разговаривают? У Кику длинный язык, она запросто наболтает такого, о чем лучше молчать». Анита грызла костяшку указательного пальца и чувствовала, как внутри растет отчаянье.

Так бывает – просыпаешься воскресным утром и понимаешь, что кругом одно и то же, каждый день похож на предыдущий, и у тебя нет сил жить так, как вчера и позавчера, а изменить ничего невозможно. Нет выхода. И от этого в душе образуется пустота – гулкая, страшная, бесконечная, потому что тебе ее не наполнить. Нечем – у тебя уже нет вчера, но еще нет завтра, и непонятно, будет ли.

Это чувство безысходности маленькая Анюта Горюнова из крошечного поселка на Сахалине испытывала лет с шести. Центральная улица заканчивалась практически в море, и в пасмурную погоду на поселок словно опускалась пелена непроглядной тоски и невозможности что-то изменить. Анюта чувствовала это острее, чем взрослые, но пыталась сопротивляться, заявляя, что вот-вот уедет из поселка. Никто, конечно, не верил – куда уедет внучка полуслепой старой местной знахарки? У них и денег-то никогда нет, Анька, хоть внешне и напоминает диковинную куколку, одета всегда в чьи-то обноски – пенсия по утрате кормильцев не позволяла разгуляться. Ее родители погибли в шторм, пытаясь спасти оторвавшуюся лодку, но были так пьяны, что не смогли оценить опасность этого мероприятия. Пятилетняя Аня осталась с бабушкой, пенсию помог оформить глава поселкового совета, а сотрудники опеки не баловали своими визитами крошечный поселок на самом берегу Охотского моря. Бабушка научила Аню ненавидеть море – по ее рассказам, именно оно забрало у девочки родителей. Об истинной причине бабушка молчала, но, став взрослее, Аня и сама догадалась, как это произошло – в поселке пили почти поголовно все, потому что чем заняться, когда рыболовный сезон окончен?

Однажды Аня предприняла отчаянную попытку вырваться из безрадостной серой жизни. В очередное, похожее на все прочие воскресенье она серьезно заявила подружкам, что завтра уезжает – нашелся родственник на материке, и она будет жить в большом городе, закончит там школу, поступит в институт. Увлекаясь и видя, как зачарованно внимают ее рассказам девчонки, Аня фантазировала о будущей прекрасной жизни, полной интересных событий, красивых вещей и людей, жизни, где больше не будет штормов, пасмурного низкого неба и отвратительного запаха гниющей рыбы. Когда же, опомнившись, Аня замолчала, то поняла, что теперь у нее нет выхода. Если завтра она придет в школу, то станет врушкой и изгоем, а это в поселке, где не так много жителей, самое страшное. У нее не осталось выбора, и, стащив из бабушкиной шкатулки остатки пенсии, четырнадцатилетняя Аня Горюнова отправилась на поиски новой жизни.

Поймали ее в Южно-Сахалинске, куда она каким-то чудом ухитрилась добраться. Бабушка выдрала ее ремнем, а подружки долго сочувствовали, слушая рассказы о том, что родственник, приехавший встретить Аню в Южно-Сахалинск, умер от сердечного приступа. В глазах четырнадцатилетних девчонок Анька стала героиней. Но своего решения уехать она так и не оставила. Те сутки, что Аня провела в Южно-Сахалинске, убедили ее, что действительно есть совсем другая жизнь, в которой обязательно найдется место и для нее. Осталось только придумать, как именно туда попасть.

Психотерапевт

Кику появилась к вечеру, как обычно, даже не удосужившись позвонить.

– Тебе телефон для чего?

– Ой, не придирайся, я забыла, что ты трепетно относишься к своему времени! – отмахнулась Кику, сбрасывая туфли и плащ. – Но по субботам у тебя не бывает приемов, ты просто лежишь на диване и тупишь в потолок. Решила составить компанию.

Она действительно плюхнулась на диван в гостиной и сложила руки на груди, устремив взгляд в белоснежный натяжной потолок.

– Ну что ты? Присоединяйся! – скомандовала она через минуту и подвинулась к спинке.

– Я не хочу лежать. И вообще… Кику, тебе не кажется, что приличные люди сперва звонят? У человека могут быть планы…

– Ты говоришь как матушка, – фыркнула Кику. – Что такое приличия, по-твоему? Вот как по мне, так просто удобная отговорка, когда напрямую отказать неудобно, а хочется.

– Не все такие прямолинейные, как ты.

– И это, знаешь ли, очень затрудняет общение. Как вы живете, все время подбирая слова, боясь что-то не то сделать, не туда наступить? Не жмет такая жизнь? Все время в рамках! А ведь эти рамки у вас в головах, не более. У вас – а вы стараетесь других в них загнать. – Кику села и поджала под себя ноги. – Вот скажи – тебе станет проще, если я начну звонить, спрашивать разрешения, выбирать слова, врать все время?

– Ну врать-то тебя кто просит?

– Да вы все и просите! Вам правда не нравится, она неприличная. Вы хотите в своем целлулоидном мире только гладкое видеть.

– Ты откуда слово такое знаешь?

– У меня богатый словарный запас, я кандидат наук, между прочим! Почему ты вечно как кактус – вроде цветешь красиво, а понюхать нельзя, колючки кругом? Не понимаю…

– Прекрати, Кику… совершенно нет настроения ругаться или что-то объяснять.

– Настроения, значит, нет… – протянула Кику, прищурившись. – А вино есть хотя бы?

– Ты сюда напиться приехала?

– В том числе, – абсолютно серьезно подтвердила она. – А заодно переночевать.

– Что вдруг?

– Передоз у меня, боюсь сорваться. Пусть эта грымза одна в доме посидит, подумает. Представляешь, она сегодня на обед следователя пригласила – ну ту, что из Хмелевска приехала.

– Которая дело о трех трупах расследует?

– Ты уже тоже про третий знаешь? У матушки чуть клыки не выросли, когда ей доложили, – расхохоталась Кику.

– Могу представить…

– А следачка эта, похоже, умная баба. И слушать умеет.

– Ты, конечно, ей мозг задурила своими пристрастиями?

– С чего?

– Да с того – у тебя на шее остатки грима.

Кику провела пальцем по шее и поднесла его к глазам:

– Вот черт… да ладно, подумаешь. Ты не представляешь, какое лицо было у матушки, когда я в столовую завалилась в кимоно и полном раскрасе! – снова расхохоталась она, откинув голову. – Мне кажется, ее когда-нибудь инфаркт хватит.

– Да от твоих выходок он кого угодно хватит. Никак я не пойму, зачем ты это делаешь, какая цель?

Кику села очень прямо, вытянулась в струнку и, прищурив глаза, зашипела:

– Цель?! Цель, говоришь?! Да она отца в петлю загнала – как перед этим мать! Никогда не прощу этой дворняжке, никогда! Сперва родителей на тот свет отправила, теперь меня из дома выживает! Нет уж, со мной ей не справиться! Она же не знает, что я давно нашла все то, что она так тщательно прятала от всех, – загадочно добавила она после секундной паузы.

– Кику…

– Ну что?! Я же сказала – родителей ей не прощу!

– Дело твое… но ты просто подумай, что ненависть – слишком затратное чувство, оно сжигает весь внутренний ресурс.

– Расслабься, я не пациентка, ты не врач, сегодня суббота.

– А я не как врач сейчас.

– Да какое тебе дело вообще?! – разозлилась Кику, став похожа при этом на ощерившегося пекинеса.

– Ты мой близкий человек, я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Тогда сегодня я переночую у тебя, а то действительно что-то случится. Ты не представляешь, как она меня ненавидит. Вчера в бассейне я прямо почувствовала, что еще секунда – и она в меня вцепится, будет под водой держать до тех пор, пока я сопротивляться не перестану, – округлив глаза, прошептала Кику и даже оглянулась на дверь, словно там могла появиться Анита.

– Ну, не перегибай…

– Да какое! Знаешь, какие вибрации идут от человека, который сдерживает себя от неверного шага? Как ток. Меня даже через воду обожгло.

– Фантазерка ты… Анита одной комплекции с тобой, ты моложе…

– Ой, можно подумать, ты не в курсе, как ярость утраивает силы! А уж как действует в таких случаях ненависть… мне вот порой кажется, что я могла бы ее убить. Особенно когда она про папу начинает говорить. Таким, знаешь, скорбным тоном – вдова, мать ее… я в такие моменты физически ощущаю свои руки на ее горле, – шепотом призналась Кику, и ее глаза стали совсем темными, как будто зрачки исчезли. – Мне кажется, это было бы самое прекрасное ощущение на свете – чувствовать, как она слабеет и перестает дышать…

– Ты с ума сошла! Прекрати немедленно!

Кику рассмеялась каким-то странным смехом, от которого по спине побежали мурашки. «Она точно ненормальная… Аните стоит быть более осторожной. Такая ненависть – даже страшно. Хотя… понять могу, пожалуй…»

– Так я останусь? – отсмеявшись, спросила Кику. – Идти реально некуда, а домой – ну, ты понимаешь?

– Оставайся… а то в самом деле натворишь еще чего-нибудь.

– Обожаю тебя! – Кику вспорхнула с дивана и побежала в ванную, где на крючке всегда висело ее хлопчатобумажное кимоно – другой одежды в стенах квартиры она не признавала.

Влад позвонил в половине первого, когда Кику в соседней комнате уже улеглась и нацепила наушники с аудиокнигой – любила на ночь послушать что-то японское, язык знала отлично.

– Да! – Надо бы говорить потише, мало ли…

– Извини, что я так поздно… но мне нужно поговорить, – сдавленным шепотом произнес Влад.

– Погоди секунду, я закрою дверь.

– У тебя кто-то есть?

– Да, но это неважно… просто не хочу, чтобы кто-то слышал. Что случилось?

– Она бросилась на меня с ножом…

– О, господи… ты не ранен? Может, в больницу?

– Я не могу… она выгнала меня на балкон и заперла дверь изнутри… телефон в кармане был, вот тебе звоню.

– Выбей стекло, кричи – что угодно, пусть полицию вызовут!

– Да ты что?! Я не могу… ты не понимаешь…

– Влад! Я понимаю только то, что ночью будет холодно! Ты физически в порядке?

– Кажется, кровь сочится откуда-то… подожди, я посмотрю… да, справа…

– Так, все, я сейчас приеду!

– Куда?! Ночь на дворе!

– Ты истечешь кровью на балконе! Хватит, не спорь, здесь езды по пустой дороге минут тридцать.

– Не надо… я тебя умоляю – не делай этого. Будет только хуже!

– Тогда зачем ты позвонил, если отвергаешь любую помощь?! – Изнутри начала подниматься совершенно неконтролируемая ярость.

– Ты не можешь помочь… мне нужно было просто поговорить… но ты понимаешь все как-то неправильно…

– Да что тут непонятного?! Человек с резаной раной остался на ночь запертым на балконе! Влад, ты идиот или тебе нравится так жить?! – А вот этого говорить, конечно, не стоило, но слова вырвались непроизвольно, ужасная картина стояла перед глазами, и совладать с эмоциями становилось все труднее. – Влад, прости… – но он бросил трубку и, видимо, отключил ее.

«Черт! Ну, вот что мне делать? Садиться в машину и ехать? В какую, на фиг, машину, она в сервисе?! Такси вызвать? Ну приеду – и что? Надо хоть в полицию позвонить, адрес-то я знаю… номер дома… а там уж увидят, разберутся».

Дежурный принял сообщение о драке в одной из квартир, записал улицу и номер дома, вымышленное имя звонящего и пообещал выслать наряд. Стало немного легче, захотелось выпить вина, чтобы окончательно расслабиться.

– Ну, и кому это мы полицию вызывали на чужое имя? – послышалось за спиной, и от этого голоса даже волосы зашевелились:

– Кику, ты совсем больная?! Так же можно действительно до инфаркта довести!

– А что ты орешь? Твой молодой организм от инфаркта вроде пока далек, – насмешливо произнесла она, входя в комнату и усаживаясь на кровать. – Так кому полиция?

– Не угомонишься – вызову и тебе.

– Очень страшно. Так не скажешь?

– Это по работе.

– Да? А я думала, ты психотерапевт.

– Прекрати, наконец!

– Пойдем выпьем, а? Уснуть не могу, и ты еще со своими странными звонками…

– Знаешь, дорогая, пора бы признать, что не все в мире крутится вокруг твоей персоны. Если хочешь знать, есть люди куда несчастнее тебя.

– Фу, какая пошлость! Я вовсе не несчастна, если что. А сравнивать чьи-то жизни… – Кику пожала плечами. – Мне казалось, психотерапевтов учат не делать этого. Самое страшное ведь – когда сравнивают. Как в детстве – а вот Маша молодец, на пятерки учится, а ты несчастная троечница. А вот Даша на пианино играет, а ты не смогла даже первый класс музшколы окончить. И у ребенка формируется комплекс – он хуже Маши-Даши, он не достоин любви, потому что ничего не добился в сравнении с Машей-Дашей. Разве не так это устроено?

– Так… но тебе не пять лет, и я не сравниваю тебя с Машей и Дашей, а говорю, что есть люди, которым сейчас хуже, чем тебе, – так понятно?

– Так – понятно, – кивнула Кику. – Но вино-то осталось или нет?

– Осталось… идем, мне бы тоже выпить, не усну, наверное…

– Так не скажешь, что случилось?

– По работе.

– Ну, как знаешь.

Следователь

Визит в дом мэра оставил у Полины двоякое ощущение. С одной стороны, с самой Анитой пообщаться ей удалось мало, каким-то непостижимым образом Кику завладела ее вниманием и увлекла рассказами о Японии и хризантемах, тем самым отрезав от мачехи. С другой – сама Кику произвела на Полину очень странное и сильное впечатление. Молодая женщина порой казалась просто ненормальной и одержимой, в то же время внушая уважение и вызывая интерес своими рассказами и манерой себя вести. И потом, Полине показалось, что в этом с виду респектабельном и уютном доме явно что-то не так. Во всяком случае, отношения Аниты и Кику далеки от идеала, скорее они враждуют и с трудом выносят общество друг друга. Кику проговорилась, что их семейная история напоминает справочник психиатра – таких оговорок обычно не совершают люди, у которых нет скелетов в шкафу. И было еще кое-что…

Полине не давала покоя мысль о хризантемах, которые так благоговейно разводила Кику. Было ли случайным совпадением то, что в карманах жертв находили именно эти цветы, или убийца знал, что в доме мэра хризантем целая оранжерея? Может, Анита не так уж неправа, говоря о происках конкурентов? Но тогда совсем дикая картина…

«Что-то здесь не так, – думала Каргополова, пока Вадим вез ее обратно к гостинице. – Такой символизм на ровном месте не возникает, должно быть четкое объяснение. Убитые – мужчины одного типа, в карманах у всех увядшие хризантемы – это не может быть простым совпадением. Молодые мужчины, одетые так, словно направлялись на свидание с возможным интимом – ну не на стол же патологоанатома они собирались, если вспомнить шутку Архипова. Надо позвонить Речковскому, вдруг что-то дельное нашел?»

Она вынула мобильный, но, бросив быстрый взгляд в зеркало заднего вида, заметила, как Вадим внимательно смотрит на нее и мгновенно опускает глаза, поняв, что она это увидела, а потому звонить передумала. «Сделаю это из холла гостиницы на всякий случай», – решила она, убирая мобильный.

Лейтенант Илья Речковский в телефонном разговоре показался ей совсем молодым, однако, когда через час Полина спустилась в холл гостиницы, то обнаружила за столиком мужчину лет тридцати. Она даже засомневалась, тот ли это человек, что ей нужен, но он встал из кресла и направился к ней:

– Полина Дмитриевна? Лейтенант Речковский, – и протянул руку.

– Очень приятно, – пробормотала она, чуть смутившись – настроилась на разговор с молодым парнем, а тут вполне состоявшийся человек. – Здесь поговорим?

– Давайте лучше прогуляемся, – предложил Речковский. – Погода отличная, сколько еще такая осень простоит? Так кабинет надоел – ужас.

– Хорошо, идем.

От гостиницы Илья сразу свернул направо, потом еще раз, и они оказались в небольшом парке. Множество лавочек, детский городок, крошечный круглый прудик, площадка для игры в городки – и на ней действительно играли несколько бодрых пенсионеров, пара длинных столов, за которыми примостились шахматисты, – Полина рассматривала все это с удивлением, ей казалось, что подобный вид досуга ушел в прошлое.

– Так вот, Полина Дмитриевна, – начал Речковский, вынимая из кармана куртки блокнот и перелистывая измятые странички в поисках нужной, – я просмотрел все соцсети убитых. Нашел, мне кажется, то, о чем вы говорили. Все трое зарегистрированы на одном из сайтов знакомств. Бинго?

– В принципе… а там есть возможность посмотреть, с кем они переписывались?

– К сожалению, у всех закрытые профили, нужна регистрация, чтобы просмотреть хотя бы тех, кто у них в друзьях, а на переписки нужен запрос, и не факт, что нам такую информацию предоставят, вы же понимаете, – развел руками Илья.

– Примерно так я и думала, – огорченно произнесла Полина.

– Погодите… нам же надо только понять, есть ли у них пересечения, правильно? Мы ведь это не сможем в качестве доказательств использовать?

– Нет.

– Предлагаю хакнуть страницы. Клиентов нет в живых, ничьих прав не нарушим.

– А тех, с кем они переписывались?

Речковский почесал в затылке:

– Тогда надо шевелить компьютерщиков… долго… я бы все-таки попробовал. Нам ведь нужны только фигуранты из Осинска, не думаю, что их там сто человек.

– То есть вы тоже думаете, что к преступлению причастна женщина?

– А что тут думать? Это же старая схема – знакомятся в интернете, заманивают, а тут дружок – или парочка. Карманы чистят, карты забирают, деньги – и привет.

– Все верно, только у убитых ничего не пропало, – заметила Полина, – карты, паспорта, права, деньги и часы – все на месте. Нет только телефонов, но это как раз объяснимо в случае, если знакомства происходили в соцсетях. Сейчас они все на смартфоны установлены.

– Тогда непонятна цель. Зачем убивать-то?

– Вот я тоже об этом думаю. Все примерно одного типажа… иногородние… что-то еще должно быть общее. Удалось еще какие-то данные найти?

Речковский кивнул и начал зачитывать подробно о каждом убитом. Полина слушала, стараясь вычленить какой-то признак, который мог бы объединить эту троицу, но ничего не находилось до тех пор, пока Речковский не дошел до семейного положения. Все трое оказались женаты и имели детей – девочек от пяти до семи лет.

– Погодите, Илья, – остановившись посреди дорожки, сказала Полина, – то есть что у нас получается? Женатые мужчины заводят аккаунты на сайтах знакомств?

– И что? – не понял оперативник, шелестя листками блокнота. – Сплошь и рядом мужики изменяют своим женам, а в интернете это сделать куда проще – познакомился, место для встречи выбрал – и привет.

Полина поморщилась. Нет, она вовсе не была пуританкой и предполагала, что подобное случается, однако ее собственная семейная жизнь убеждала ее в том, что нормальные мужчины все-таки существуют.

– Придется нам ехать по адресам, Илья.

– Запросто, – на удивление легко согласился тот. – Два адреса в соседнем закрытом городе, туда нужен спецпропуск, но с этим проблем не будет, а один – километров двести отсюда, тоже рядом. Можем хоть завтра. Только надо майора в курс дел ввести.

– Разумеется. Было бы, кстати, неплохо, чтобы он тоже с нами поехал.

– И не сомневайтесь, поедет, – ухмыльнулся Илья. – Скажите, Полина Дмитриевна, а вы замужем?

– А что? Хотите мне предложение сделать? – улыбнулась она.

– Я – вроде нет, а вот майор, похоже… – и Илья хлопнул себя по губам: – Вот разболтался… Кирилыч мне язык отрежет… Вы уж меня не выдавайте, Полина Дмитриевна…

– Хорошо, не буду. И, если что, я замужем, и у меня двое детей, – усмехнулась Каргополова, за которой уже давно никому не приходило в голову «приударить», как называла подобное ее бабушка.

– Облом, короче, начальнику… так и проходит весь век волком-одиночкой.

– Надо же, я думала, он женат.

– Не сложилось. Была у него женщина, но до свадьбы так и не дошло, она не смогла смириться с тем, что Кирилыч из убойного уходить не хочет.

– Понятно… с нашей профессией, Илья, очень трудно найти человека, который сможет смириться с ночными отлучками, дежурствами, трупами…

– Но вы-то замужем.

– Мой муж – очень хороший человек, тактичный и умный, он понимает, что для меня работа так же важна, как и семья, как же тут выбирать? – Полина достала сигарету, закурила. – Другой бы на его месте, наверное, давно ушел. Вот даже сейчас – я здесь, в Осинске, а он дома с двумя детьми, младшему полтора года. И ведь у него еще и свой бизнес… – Полина вдруг поняла, что рассказывает о своей жизни человеку, с которым едва знакома, и это ее очень удивило. Быстро прокрутив в голове все, что сказала, она успокоилась и подумала, что лейтенант Речковский каким-то неведомым способом сумел настолько расположить ее к себе, что ей захотелось рассказать о своей семье. Это было ценным качеством для оперативника – умение вот так, исподволь, разговорить человека, задавать ему интересующие вопросы и не вызывать при этом никаких подозрений и отрицательных эмоций. Похоже было, что Речковский преследовал вполне определенную цель – выяснить ее семейное положение и оценить шансы своего начальника на взаимность. От этой мысли почему-то стало весело, и Полина, улыбнувшись, добавила: – Вот такой у меня муж.

– Уважаю! – протянул Илья. – Я б так не смог.

– Но мы увлеклись. Так что – завтра с утра и поедем?

– Я доложу Кучерову, как он решит… Но процентов девяносто восемь, что поедем завтра, я вам попозже вечером позвоню, хорошо? Вы спать во сколько ложитесь?

– Как пойдет. Но вашего звонка дождусь непременно.

– Тогда я вас в гостиницу провожу и поеду к начальству.

Оказавшись в номере, она сразу позвонила в Хмелевск. Муж долго не брал трубку, и она забеспокоилась, не случилось ли чего-то с Ванечкой.

– Алло, – раздалось наконец, и она выдохнула:

– Лева… ну что же так долго…

– Наш сын растет бандитом, – сообщил Лев, посмеиваясь. – Спрятал мой телефон, звонок идет, а я найти не могу. В ящик с кастрюлями засунул, представляешь? Если бы ты не позвонила, я б даже не сразу хватился.

– Я уже черт знает что подумала…

– А зачем? У нас все в порядке, сегодня Витка приезжала, привезла нам сумку всяких вкусностей. Мы погуляли, выспались, скоро пойдем ванну принимать и укладываться.

– А Инна где?

– На спектакле со своим кружком. Слушай, дочь-то всерьез увлеклась, сидит за книгами, пишет все время, на улицу не выгнать.

– Ой, да и слава богу. У нее сейчас такой возраст, что лучше пусть с Чеховым в обнимку, чем…

– Ну все, не пугай меня и себя, – перебил Лев. – У нас нормальная, неглупая девчонка, с чего бы ей вдруг свихнуться? Но ты права – хорошо, что она так увлеклась театром и книгами. Я вот думаю – может, ей абонемент купить на весь сезон?

– И правда… а ты можешь?

– Поля, конечно. И есть мысль на зимних каникулах в Москву ее свозить, сводить там в театры покруче нашего местного – как думаешь?

– Если полугодие без троек закончит.

– Предлагаешь торговаться? – рассмеялся Лев.

– Почему торговаться? Это договор, у каждой стороны свои обязательства. Инка учится, мы обеспечиваем досуг. Поездка в Москву, билеты в театры – сам понимаешь, сколько это стоит. Должна же она это оценить.

– Ну уж поездку и билеты я как-нибудь осилю. Но насчет учебы ты, пожалуй, права. Как бы это ее увлечение не вышло боком другим предметам, она и так в математике не очень… репетитора придется нанимать.

– Дальше будет видно. Лева… может быть, вы приедете в следующие выходные, а? – вдруг жалобно попросила Полина. – Тут так… даже не знаю… вроде городок неплохой, красивый… а какое-то ощущение у меня от него странное. Здесь даже в доме мэра какие-то скелеты в шкафу. А ее падчерица мне сегодня наверняка во сне приснится, я даже ложиться боюсь.

– Что произошло?

– Ты когда-нибудь видел одержимых людей?

– Живу с такой, – засмеялся муж, но Полина шутку не приняла:

– Я серьезно. Вот чтобы у человека было какое-то дело, хобби – и он от этого головой повредился?

– Нет, не доводилось.

– А я вот сегодня, похоже, столкнулась. Молодая женщина, кандидат наук, между прочим, востоковед… но с головой у нее совершенно точно проблемы. Ты бы видел этот макияж в стиле гейши… – Полина даже плечами передернула, вспомнив, как увидела раскрашенное лицо Кику, все в белой пудре. – Лева, мне пора, я перезвоню! – выкрикнула она в трубку и сбросила звонок, вскочила из кресла и забегала по номеру. – Пудра… белая пудра! Черт… – Она снова схватила телефон и набрала номер Кучерова, но его телефон не отвечал, и она позвонила Речковскому. – Илья, это снова Каргополова, – заговорила, едва он ответил на звонок. – Белая пудра – это грим, понимаешь? И хризантемы… там же оранжерея!

– Так, стоп-стоп, помедленнее! – перебил Речковский. – Какая пудра, у кого? Соберитесь, Полина Дмитриевна.

– Да, простите… В общем, сегодня я была у вашего мэра в гостях, так получилось. И познакомилась с ее падчерицей. Знаете, как она выглядела? Как японская гейша. А они выбеливают лицо пудрой, понимаете? И во дворе у мэра – огромная оранжерея, в которой сорок два сорта хризантем.

– Та-ак… – протянул Речковский, и Полина услышала щелчок зажигалки. – А вот это уже неприятности. Обыск в доме мэра? Вы представляете, какой будет шум?

– Мэр тут ни при чем. У падчерицы отдельная половина. Но вы правы, шум пока ни к чему. Надо пока быстро проверить алиби этой Дины Александровны на момент всех трех убийств, а там уж…

– Н-да… вот это будет фокус. Ладно, как поступим с этой Диной? Вызвать к нам?

– Нет, пожалуй, лучше завтра с утра я съезжу прямо к ним домой и на месте сориентируюсь. Мэр дала мне свой мобильный, воспользуюсь этим, – сказала Полина, проверив в обложке ежедневника визитку. – А вы с Кучеровым, как договаривались, поезжайте по адресам убитых. Он же в курсе, да?

– В курсе.

Они попрощались, и Полина до утра так и не смогла сомкнуть глаз. Кику… а ведь действительно, как ей сразу не пришло в голову, что на лице женщины может оказаться та самая пудра, что и на одежде убитых? Индиков прислал отчет, в котором указал на наличие похожих следов на пиджаке и куртке первых двух мужчин. Рост Кику как раз соответствовал тому месту, где на одежде остались эти следы – она могла прижаться щекой, обнимая мужчину. И хризантемы… надо осмотреть теплицу и сравнить с фотографиями в деле. От возбуждения Полина не могла заставить себя даже прилечь, все ходила по номеру, строя догадки. «Мотив… какой может быть мотив для такого преступления у благополучной женщины? Желание отомстить за что-то мачехе? За что? А там явно что-то есть, судя по тому взгляду, что метнула Кику в Аниту, когда рассказывала о самоубийстве отца. Надо еще и здесь поискать. Самоубийство… ведь полицию вызывали, надо отчеты запросить. Скорее бы утро… черт, а ведь завтра воскресенье», – такие сумбурные мысли роились в ее голове, мешая расслабиться.

Едва за окном стало чуть светлее, Полина оделась и вышла из гостиницы. Было еще прохладно, на желтых листьях и траве блестела изморозь. «Надо же, неужели минусовая температура была ночью? – изумленно подумала Полина. – Конец сентября, рановато вроде…» Она долго бродила вокруг гостиницы, слушая, как шаркает по асфальту метлой дворник, и этот размеренный звук, как ни странно, помог ей немного успокоиться и взглянуть на ситуацию трезво. Сегодня она попробует поговорить с Кику неофициально, выяснить, есть ли у нее алиби на дни убийств, а если не получится, то вызовет ее в понедельник повесткой и допросит под протокол. Потом нужно будет получить санкцию на обыск, чтобы изъять пудру или то, чем пользуется для создания образа Кику, и отдать это на экспертизу Индикову. Осмотреть оранжерею, сравнить цветы там с фотографиями с мест преступления – ночью Индиков прислал ей копии. Но остается еще вопрос – орудие убийства. Хотя… Кику говорила что-то о коллекции кинжалов, собранной ее отцом. Придется осмотреть ее, возможно, ответ кроется там. Но мотив… как ни силилась Полина, придумать его не могла. Ненависть к мачехе? Но зачем такая сложная схема? При чем тут мужчины? Если Кику хотела подставить Аниту, то зачем накладывала такой специфический грим, которым пользуется только она сама? Не замечала, что пачкает одежду своих жертв? И телефоны… непременно нужно поискать мобильные телефоны, вдруг они в доме? В голове постепенно составлялся список необходимых мероприятий, и Полина совершенно успокоилась, почувствовав, что дело сдвинулось с мертвой точки, и осталось только правильно потянуть за ниточку.

Аните она позвонила около десяти, успев за это время выпить несколько чашек крепкого кофе и выкурить почти половину пачки сигарет, чтобы хоть как-то обрести бодрость после бессонной ночи. Комарец ответила не сразу, и Полине показалось, что разговаривает Анита из какого-то большого пустого помещения – звук раздавался очень громко, и что-то постоянно не то булькало, не то журчало.

– Я вас слушаю, Полина Дмитриевна.

– Анита Геннадьевна, простите, что беспокою вас в воскресенье, да еще с утра, но у меня срочное дело. Скажите, Дина Александровна дома? Мне бы нужно с ней поговорить.

– С Кику? – удивленно переспросила Анита. – О чем?

– Моя дочь увлекается театром, и я подумала, что Дина Александровна могла бы ей помочь в написании статьи о театре кабуки, – выкрутилась Полина, решив, что пока рано вводить мэра в курс дел.

– К сожалению, Кику сегодня не ночевала дома, и я понятия не имею, где она и когда вернется.

– Тогда попросите ее позвонить мне, когда увидите. В любое время.

– Неужели это настолько важно?

– Очень, – подтвердила Полина, досадуя, что реализация ее плана тормозит.

– Ну хорошо. Что-нибудь еще? – спросила Анита. – Мне просто пора выбираться из воды, а то кожа сморщится, – объяснила она с легким смешком, и Полина поняла, что застала мэра за заплывом, отсюда и громкий звук, и шум воды – наверняка есть что-то типа водопада или гейзера, люди, имеющие свой бассейн, обычно любят такие штуки.

– Нет, это все. Спасибо, что уделили время, еще раз извините за беспокойство.

– Ничего, звоните, если будет нужно.

Бросив телефон на кровать, Полина взлохматила волосы и прошлась по номеру от окна к двери. «Надо, пожалуй, позвонить Кучерову – вдруг они еще не уехали, я тогда с ними прокачусь, это лучше, чем сидеть тут и сходить с ума».

Мэр

Анита впервые за долгое время чувствовала себя спокойно в доме. Отсутствие Кику словно бы развеяло темную и тяжелую ауру, и даже ночью Анита спала так безмятежно и сладко, как не случалось уже давно. Утром она встала в прекрасном настроении, позанималась в тренажерном зале, что делала регулярно для поддержания хорошей физической формы, а потом долго плавала в бассейне, чувствуя себя совершенно счастливой.

Звонок следователя заставил Аниту насторожиться. Она, даже положив трубку, не могла понять, что именно в словах Каргополовой так ее взволновало. Зачем ей снова встречаться с Кику? Говорить о театре? Да как бы не так! Не похожа эта Полина Дмитриевна на театралку, типичная баба в погонах, и все это творческое для нее темный лес, это же видно. Сослалась на дочь, на ходу придумала. Но что ей на самом деле нужно от Кику? И где, кстати, ночевала эта артистка? У Людмилы, не иначе…

Людмила была единственной подругой Кику, которую та приводила в дом. Они дружили с подросткового возраста, познакомились в танцевальной студии. Люся – так ее все звали – была на два года моложе Кику, но оказалась необыкновенно способной, потому занималась в группе с девочками постарше. Нелюдимая Кику удивительно быстро сошлась с симпатичной Люсей, у которой всегда было хорошее настроение, улыбка не сходила с лица, она была хорошо воспитана, аккуратна, вежлива, словом, даже у Аниты не вызывала отрицательных эмоций. Спустя какое-то время Аните начало казаться, что Люся была в их доме всегда. Они не потеряли связи и когда Кику уехала в Японию, Люся иногда заезжала проведать Аниту и переброситься парой слов, но, откровенно говоря, о том, где, с кем и как живет подруга падчерицы, Анита практически ничего не знала. Люся при всей своей внешней открытости не торопилась откровенничать и делиться рассказами о себе и своей жизни. Единственное, о чем Анита знала, было то, что раньше семья Людмилы жила в городе-спутнике, но потом переехала в Осинск, мать устроилась на цементный завод. Но больше ничего Люся никогда не говорила, даже в детстве держала рот на замке. А незадолго до самоубийства Александра Люся перестала бывать в их доме, не пришла даже на похороны.

После завтрака Анита решила все же позвонить Людмиле. Та долго не отвечала, и Анита уже собралась сбросить звонок, когда раздался голос Люси:

– Да, Анита Геннадьевна, доброе утро.

– Доброе утро, Люсенька. Тебе удобно разговаривать?

– Не очень. У вас что-то срочное?

– Нет, хотела узнать, не у тебя ли Кику.

– Кику? Нет, мы давно не виделись. Что-то случилось? – В голосе Люси послышалось беспокойство.

– Я надеюсь, что нет, но ты ведь знаешь Кику… она не ночевала дома.

– Анита Геннадьевна, она взрослая женщина, – рассмеялась Люся, – возможно, осталась у мужчины, что здесь такого?

– А у нее появился мужчина?

– А почему нет?

– Да, действительно… – пробормотала Анита, которой такая мысль почему-то даже в голову не приходила. – Извини, Люсенька, что потревожила.

– Ничего. И не волнуйтесь, Кику наверняка скоро появится.

Кику действительно появилась около двенадцати, странно бледная и взвинченная. Анита, пользуясь последними теплыми днями, сидела в шезлонге под рябиной и просматривала текст предстоящего выступления на цементном заводе, которое должно было состояться в понедельник. Падчерица почти пронеслась мимо, когда Анита окликнула ее:

– Ты даже не поздороваешься?

Кику круто развернулась и процедила:

– Доброго дня, матушка. Это все? Могу я уйти к себе?

– Где ты была?

– Это допрос?

– Допрос, похоже, тебе предстоит у следователя. Звонила Каргополова, хочет с тобой встретиться.

– Ну вот ей я и отвечу, где была, – ничуть не удивившись, отрезала Кику. – Теперь могу идти?

– Так все-таки где ты была?

– У Люськи.

– Не ври! – вырвалось у Аниты. – Не ври, ты не была у нее!

По лицу Кику пробежала тень удивления:

– Да? Ну надо же… Но вам, конечно, виднее: – Развернувшись на каблуке, она пошла в дом не обычной своей семенящей походкой, а размашистым шагом человека, который очень торопится.

«Знать бы еще, куда и зачем», – подумала Анита, провожая точеную фигурку падчерицы взглядом. Но вся легкость, которую она ощущала с утра, куда-то исчезла, словно в дом снова вернулась та наэлектризованная атмосфера, всякий раз сопровождавшая появление Кику.

«Что она знает обо мне? – грызя кончик карандаша, думала Анита, глядя в текст речи и не видя ни строки. – Почему сказала, что может утопить, если захочет? Что она могла пронюхать, от кого узнать? Или это были просто пустые угрозы, чтобы посмотреть, как отреагирую? Но зачем ей это? Неужели я права и она снюхалась с кем-то из моих конкурентов? А что, запросто… Кику как граната без чеки – надо просто поймать момент и бросить в правильном направлении, а сейчас это значит – в меня. Но как понять, кто именно ее заинтересовал и чем? Деньгами? Вряд ли. Кику в них не нуждается настолько, чтобы… хотя… все ведь зависит от суммы. Кто откажется от денег, особенно если работа предстоит по душе? Ей ведь нравится изводить меня, так почему не совместить приятное с полезным?»

Голова стала напоминать раздувающийся воздушный шар – еще немного, пара порций воздуха, и его разорвет на цветные лоскутки. Анита отбросила листы с речью, взялась пальцами за виски и принялась массировать их по кругу – так учил муж, чтобы снять головную боль и сбросить напряжение.

«Мне надо быть осторожнее, – думала она, медленно совершая круговые движения пальцами. – Осторожнее, потому что теперь непонятно, кто кому друг, враг или союзник. Даже с Натаном не стоит быть до конца откровенной. Нет, он, конечно, мой человек, но даже такие предают. Вообще никому нельзя верить. А самое ужасное – я боюсь завтра ехать на завод».

В этом она призналась себе внезапно, хотя ощущение преследовало ее с того самого выездного заседания. Аните начало казаться, что всюду, где она теперь появится, станут возникать эти люди с плакатами, написанными кроваво-красной краской. Она будет видеть свою фамилию, читать эти «Долой» и «Убирайся»… а надо держать лицо и никак не реагировать. А как, ну как можно не реагировать?! И журналисты… эти пираньи с микрофонами и камерами, готовые накинуться скопом и в секунду обглодать ее до костей, если только она не сможет сохранить спокойствие. Сейчас каждое слово, каждый жест, каждое выражение лица будет рассматриваться как в лупу. И у нее нет права на ошибку, иначе выборы она проиграет.

Анита собрала с дорожки разлетевшиеся листки с текстом завтрашней речи и вернулась в дом, поймав себя на том, что настороженно прислушивается к звукам на половине Кику. «Как будто я не имею такое же право на этот дом, как и она! Как будто я здесь приживалка! Саша-Саша, зачем ты сделал это? Ну ведь ты же все понимал, ты знал, что она ненавидит меня, с первого дня, как я появилась в твоей жизни, эта дрянь меня терпеть не может! А твой уход только обострил в ней эту ненависть. Она же меня считает виноватой в том, что ты… как будто это я затянула ремень на твоей шее! Саша, но ведь это не так! Я не хотела, чтобы все так случилось, никто не может желать такой смерти человеку, с которым прожил много лет!»

Аниту вдруг охватило отчаяние, она словно оглянулась назад и увидела свою жизнь – и ту, что была у нее до встречи с Александром, и ту, что была с ним, и даже ту, что есть сейчас, когда его не стало. И ни в одной из этих трех жизней Анита не была счастлива. «Вот поэтому мне нужно уехать. Надо изменить все – и тогда, может, жизнь пойдет как-то иначе, пусть хоть ненадолго».

Психотерапевт

Кику ушла совсем неслышно – всегда так исчезала, только постельное белье еще долго хранило запах ее духов, сладковатый, цветочный. Надо же, сегодня даже постель заправила. На покрывале, правда, некрасивая складка, надо бы разгладить, а то весь день эта неаккуратность будет давать о себе знать. Любовь к порядку у него была маниакальной, воспитанной мамой с самого детства – вещи аккуратно сложить, вернувшись в квартиру, немедленно переодеться в домашнее, обувь помыть, грязное белье сложить в корзину. Утром, поднявшись, сразу заправить кровать – так, чтобы не было морщин и складок. В детстве это сильно раздражало, но, войдя со временем в привычку, стало даже нравиться – все вещи всегда на своем месте, можно брать не глядя, в квартире чистота, посуда вымыта и убрана в шкаф, никаких ложек и вилок на сушилке.

Когда приходила Кику, в квартире образовывался пусть маленький, но все-таки бардак, и это создавало дискомфорт на весь день. Но та не признавала правил, если только не установила их сама, а потому пришлось махнуть рукой и после ухода Кику быстро приводить все в порядок – так получалось намного экономичнее и по времени, и по эмоциям. Какой смысл злиться на сквозняк, правда? Легче закрыть форточку. Так и с Кику.

«Даже хорошо, что сегодня она ушла рано, в любой момент может позвонить Влад, а при ней я не смогу разговаривать – к чему лишние вопросы?»

Но Влад не звонил, и решение созрело само – нужно ехать к нему. Да, поехать на такси, а там уже сориентироваться.

Возле дома, где жил Влад, кружком стояли несколько женщин, а в центре расположился высокий полицейский. Сдвинув фуражку на затылок, он записывал что-то, то и дело отвлекаясь и явно задавая вопросы. Сердце нехорошо кольнуло – неужели?.. Но как узнать? Как объяснить свой интерес, чем? Привлекать к себе внимание не хотелось – начнутся расспросы, кто, что, зачем… Нет, это лишнее. Придется максимально приблизиться к беседующим и постараться уловить хоть какие-то крохи информации из обрывков разговора.

– …так это… всю ночь и вчера, и позавчера…

– …кто бы мог подумать…

– …а я когда еще говорила – там неладное что-то!

– Погодите, ну что вы, как в курятнике, гражданочки? – взмолился полицейский. – Что значит – «я еще когда говорила»? Что же ко мне не пришли, раз подозревали?

– Так а я что? – смутилась бойкая невысокая женщина в спортивном костюме и яркой повязке на коротко стриженных волосах. – Ну как обычно – думала, дело семейное, разберутся… кто же знает, что там за дверью-то происходит? Как вмешаешься?

– Ну так и нечего тогда сейчас на полицию кивать! Я один, а домов у меня – сами знаете. Тут за алкашами да сидельцами бывшими уследить бы, наркоманы вон опять появились, а вы хотите, чтобы я еще с семейными драками разбирался.

– Так какая же это драка-то? Это уже форменное убийство!

При этих словах сердце забилось еще сильнее, ноги стали ватными – неужели?.. Ох, черт, только этого не хватало!

– Ну никто ж не умер, чего зря говорить? – возразил полицейский.

«Фууух… значит, пока просто драка. Хоть и с поножовщиной. Нет, с этим надо что-то решать, иначе дело кончится плохо. Я не хочу нести ответственность, не хочу! Но сперва нужно выяснить, что с Владом».

Найти больницу труда не составило – городок небольшой, она здесь единственная, адрес быстро нашелся в интернете, и это оказалось совсем недалеко от дома, где жил Влад. Проблема оказалась в другом – в справочном сказали, что Владислав Лушников среди пациентов не значится, а вот Милана Лушникова лежит в отделении хирургии с колотой раной живота.

– Что? Погодите, это, наверное, какая-то ошибка… посмотрите, пожалуйста, внимательно – это должен быть мужчина, Владислав Игоревич Лушников, тридцати пяти лет.

– Что вы мне голову морочите?! – взорвалась дежурная администратор. – Сказано же вам – Милана Лушникова, хирургия, пятая палата! Что значит вообще – «должен быть мужчина»? Кого привезли, тот и лежит!

– Извините… извините, пожалуйста, видимо, перепутали… еще раз извините… – Нужно было ретироваться отсюда как можно быстрее, пока администратор не вызвала полицию.

Сердце по-прежнему гулко билось в груди, стало тяжело дышать, пришлось завернуть за угол и присесть там на корточки, прислонившись к стене. «Как же так? Почему Милана, где Влад? Он что, соврал мне? Неужели это он ударил ее ножом, а мне рассказал иначе? Но зачем? Нет, этого не может быть, Влад не такой человек… он ни за что не поднял бы на нее руку, ни за что. И тем более – с ножом. Тут что-то не так, что-то не сходится. И, раз уж Милана здесь, то где тогда Влад? Выходит, что в полиции? Что же мне делать? Как ему помочь?»

Вопросов было куда больше, чем ответов на них, а самое главное – не было возможности эти ответы получить, нужно срочно отсюда уезжать, пока его странное поведение и бледное лицо не начали привлекать внимание жителей небольшого городка, где наверняка все друг друга знают.

Такси подъехало быстро, и буквально в ту же секунду зазвонил мобильный. «Если это Кику, не отвечу». Но это оказалась не она, а Влад.

– Влад! Что случилось, ты где?!

– Тихо, успокойся. Я в порядке, меня отпустили.

– Отпустили?! Откуда отпустили?! Почему твоя жена в больнице?

– Откуда ты… господи, ты что же – здесь?!

– Да… а что мне было делать? Я же не могу оставить тебя в таком состоянии…

– Я же просил этого не делать! – простонал Влад. – Ну мне теперь совсем крышка, разговоры пойдут…

– Какие разговоры? У меня документов не спрашивали, даже, кажется, никто не заметил… только в больнице… мне там сказали, что твоя жена в хирургии с ножевым ранением, что вообще происходит?! Объясни по-человечески, раз уж я здесь!

– Уезжай! Слышишь – уезжай домой, не усложняй мне жизнь! – рявкнул вдруг Влад тоном, которого прежде у него никогда не было.

– И уеду! Уеду! А ты, когда твоя идиотка-садистка очередной раз измолотит тебя и проткнет ножом, мне не звони, понял?!

От обиды сдавило горло – человек просит о помощи, а потом вот так отвергает ее, резко, в грубой форме. А помощь ему просто необходима, и уже, похоже, не только психологическая, но и юридическая, раз жена оказалась на больничной койке с криминальной травмой.

«Да и черт с ним, чего я цепляюсь? Пусть сам выкарабкивается, раз не умеет принимать протянутую руку. Интересный случай? Ну еще бы – не каждый день встретишь мужчину, которого терроризирует, унижает и избивает жена. Но, может, ему в этом на самом деле комфортно? Тогда бы он не просил о помощи. Зачем вообще было с ним связываться, так все хорошо шло – и вот вам… победило профессиональное любопытство! Помочь, судя по всему, не получилось, и он теперь сядет. Только время потрачено… Ладно, ничего, сейчас дома приму ванну, выпью и посплю, а завтра, глядишь, что-то придумается».

Следователь

Ей повезло – Кучеров еще не успел выехать из города, потому вернулся и забрал Полину от гостиницы.

– Вид у вас измученный, гражданка следователь, – отметил он, глядя в зеркало заднего вида.

– А Речковский где? – проигнорировала его замечание Полина.

– Речковский в кои-то веки проявил инициативу и уехал на адрес первым. Мы вообще-то вместе собирались, но я утром вышел, а у машины два колеса спущены. Ну пока до шиномонтажки, пока то-се… Илюха сам уехал, рейсовым автобусом. Так что, если бы не колеса, мы бы с вами не пересеклись. Кстати, а вы же не собирались с нами, что-то изменилось?

– Да. Решила не терять день, раз уж не получилось пообщаться с Диной Комарец.

– Слушайте, Полина, а зачем вам этот разговор, а? Я из Илюхиного доклада так ничего и не понял.

Полина заметно оживилась, поняв, что в разговоре с Кучеровым сейчас сможет и встряхнуться, и еще раз прокрутить версии. Она высунулась между сидений и заговорила:

– Смотрите, Слава, что мне показалось… Дина Комарец женщина весьма своеобразная, не сказать грубее…

– Да она просто чокнутая, называйте вещи своими именами, – скривился вдруг Кучеров. – Динка училась с моей сестрой в одном классе, так еще в то время у нее здорово фляга подсвистывала. А уж когда она в институт этот поступила – все, прощай, кукушка. У нее и отец был того… с причудами. Его так и звали – чокнутый профессор. Он круглый год в выходные ходил по городу в кимоно и белых носках. У нас же здесь филиал одного столичного вуза, так вот он там читал историю Востока и еще японский и китайский преподавал желающим. Нарядится как огородное пугало – и чешет по улице, руки за пояс засунет. Смехота, да и только. Но надо отдать должное – умный был мужик. А Динка… когда мать ее отравилась таблетками, у нее вроде как нервный срыв случился, она месяц вообще не разговаривала. А еще через месяц профессор привел в дом Аниту. Ну народ разное болтал – мол, это из-за Аниты жена профессорская на тот свет отправилась, узнала, что роман у них, но кто же точно скажет? Динку они из больницы забрали, выходили понемногу. Аниту она, кстати, возненавидела, хоть и делала вид, что это не так. А с головой у нее с тех пор плоховато. Она же первая мать нашла мертвой, из школы пришла, а та лежит на кровати в кимоно и вся белая.

– Слушайте, Слава… А вчера, когда я к ним в гости приехала, Кику вышла к столу в макияже, который гейши накладывают – там все лицо и шея выбеливаются, а по губам проводится красный мазок. Зрелище, скажу я вам, жутчайшее… – сказала Полина, и Кучеров кивнул:

– Ага, есть у нее такое. Помню, они в школе какой-то спектакль играли, так Динка вот как раз в таком макияже и явилась, там у классухи их чуть инфаркт не приключился.

– А сестра ваша с ней общалась?

– Да вы что? Динка изгоем была. Бить, правда, никто не решался – знали, что отец ее научил каким-то хитрым приемам. Но ни в компании не брали, ни на вечеринки не звали. А спектакль – это классуха настояла, ну вот и получила… Динка, кстати, танцами занималась в Доме творчества, вот там была у нее какая-то вроде подружка. – Кучеров почесал в затылке. – Нет, я не вспомню, надо Машу спросить. Маша – это сестра моя, – объяснил он Полине, и та кивнула:

– Да, было бы хорошо. Анита Геннадьевна мне сегодня сказала, что Дина не ночевала дома.

– Ну это запросто мог быть и мужчина. Динка так-то баба интересная, а если не знать, что она с прибабахом, так всякое может быть…

– У них в доме большая оранжерея.

– Ну об этом все знают. Динка со своими хризантемами и на выставки всякие ездит, и телеканал наш местный там репортаж снимал. Погодите, – вдруг осекся Кучеров и, притормозив, съехал на обочину дороги: – Хризантемы… да ну, не может быть.

– Слава, а вы все вместе сложите. Хризантемы, порошок белого цвета на одежде убитых, странное поведение, ненависть к мачехе.

– Нет… ну, это какой-то абсурд, Полина. Назло мачехе сесть в тюрьму? Бред. Да и не стала бы Динка так подставляться. Она, может, психическая, но не дура же – из своей оранжереи цветы на трупы подкидывать.

– Так, может, наоборот? Хочешь спрятать – положи на видное место?

– Ну не знаю… но Динка…

– Я же не утверждаю, говорю только, что нужно проверить. И потом – коллекция кинжалов ее отца. Там вполне может найтись что-то похожее на наше орудие убийства, насколько я понимаю. Честно скажу – полночи в интернете просидела, на сайтах о японском боевом оружии, и не исключаю, что мы можем найти в коллекции профессора Комарца какой-нибудь редкий кинжал с ромбовидный лезвием.

– Абсурд… – упрямо повторил Кучеров и вынул пачку сигарет. – Ну не стала бы Динка так подставляться. Да еще брать что-то из коллекции отца… а если и так, то вряд ли на место потом положила бы.

– Может, чтобы Анита не увидела?

– Да Анита в этом вообще ничего не соображает! Ей предлагали коллекцию эту продать, так если бы не Динка, она б ее за бесценок сбагрила, а там по-настоящему раритетные вещи есть.

– А вы откуда знаете?

– Мой приятель работает в разрешительной системе, у них хранится опись всех предметов из коллекции Комарца – это же оружие. Так вот там пометки стоят – какой век, кто мастер. Читать – слезы из глаз. Пятнадцатый век, шестнадцатый… Вы только представьте, какие это деньги. В этой комнате, где коллекция хранится, отдельная сигнализация установлена. И поверьте – Динка, если бы ей вдруг приспичило, пришила бы кого-то спицей и даже голыми руками, но папашкино оружие не тронула бы.

– Она любила отца?

– Не то слово. Когда он повесился, Динка снова в больницу угодила с нервным срывом. Если задуматься, судьба-то у нее незавидная совсем – оба родителя на тот свет по своей воле отправились. И обоих она нашла в таком виде. Комарец повесился в гараже, Динка утром за машиной пошла, а там – здрасьте…

– Ужасно… – Полина передернула плечами и поежилась, как от холода. – Но опросить я ее все равно должна. Возможно, я ошибаюсь и все это просто совпадения, но согласитесь, Слава, что их многовато.

– Надо у нее пудру эту изымать и на экспертизу, тогда будет яснее. А оружие… ну я все равно не верю, что она идиотка и кинжал, которым трех человек замочила, принесла обратно в дом.

– Ну, может, он очень ценный. Хотя, наверное, вы правы – это уж как-то совсем глупо. Одно дело – играть в гейшу и эпатировать публику, а другое – три убийства совершить и орудие в дом принести.

– Да и потом – ну где она могла сойтись с нашими убитыми красавцами?

– Ой, кстати! – вдруг вспомнила Полина. – Кику… то есть Дина Комарец, сказала мне, что видела фотографии убитых и нашла их очень похожими на своего отца. Как вам, Слава, такой сюжет?

– Меня интересует, где она фотографии эти видела, – буркнул Кучеров. – Но замечание интересное. И это, кстати, говорит о том, что Динка вряд ли стала бы убивать людей, похожих на отца. Нет, даже не так – она вообще не стала бы никого убивать, а уж похожих на отца – так и тем более.

– Слава, я же пока не выдвигаю против Дины Комарец никаких обвинений, – мягко произнесла Полина, про себя удивившись, что начальник убойного отдела так рьяно протестует против выдвигаемых ею версий. – Я лишь указываю вам на совпадения, которые, возможно, станут уликами. Возможно – но не факт, понимаете? Ведь может получиться, что Дина Комарец предъявит нам алиби на все три вечера, и вуаля – моя версия рассыплется в прах.

– Но вам бы, конечно, хотелось, чтобы этого не случилось?

– Не говорите ерунды, майор Кучеров. И почему мы стоим?

– Курили, вот и стояли, – пожал плечами Вячеслав. – Да и разговаривать удобнее, когда на дорогу не отвлекаешься.

Он снова завел двигатель, и через двадцать минут они уже были в соседнем городке, сразу поразившем Полину множеством деревянных домов и красивой, словно игрушечной, церквушкой на въезде в город.

– Как здесь… сказочно… – пробормотала Полина, рассматривая в окно проносящиеся мимо деревья с красной и желтой листвой, аккуратные домики и брусчатые тротуары.

На улицах было многолюдно, и почти сразу их остановил патруль ДПС. Старший патруля, пожилой капитан, козырнул в приоткрытое окно и пробурчал фамилию, которую Полина не разобрала из-за внезапно понесшейся из динамика на столбе бравурной мелодии.

– …сегодня запрещен, – донеслось до нее, и она увидела, как Кучеров полез в карман и предъявил капитану удостоверение:

– Я начальник убойного отдела из Осинска, майор Кучеров. Со мной старший следователь Каргополова, мы здесь по делу. Как быстро доехать до улицы Вознесенской?

– Извините, товарищ майор, но доехать не получится, – виновато произнес капитан. – У нас день города, все перекрыто, чтобы люди могли спокойно гулять. Придется машинку где-то парковать и пешочком. Да вы не бойтесь, тут недалеко, а погода сегодня – как под заказ. Одно удовольствие прогуляться, да еще с женщиной.

– Ну что, Полина Дмитриевна, придется нам влиться в гуляющие народные массы, – развел руками Кучеров. – Машину где можно припарковать?

– А можете прямо здесь оставить, рядом с нашей патрулькой. Мы сегодня весь день здесь дежурим, приглядим по-товарищески, – предложил капитан. – Только припаркуйте поровнее, чтобы не мешала, и все.

Полина вышла из машины, закурила. Рассеянно наблюдая за тем, как Кучеров паркует машину, а капитан жезлом показывает ему, как лучше это сделать, она вдруг подумала, что приехали они сюда в выходной совершенно напрасно. А еще и праздник… правда, семьям погибших вряд ли до гуляний, но все же.

Пока она курила, Кучерову кто-то позвонил, и он, прижав телефон плечом к уху, закрывал машину и бурчал в трубку:

– Ага… понял. Понял. Ну а сейчас ты где? Понял. Постановление, надеюсь, не забыл? Я тебя очень прошу – сделай хорошо, ладно? Плохо оно и само получится. Давай так. Мы сейчас на Вознесенскую, к жене Колыванова, а ты как самый молодой дуй на второй адрес, к Венгерову, и там тоже изымай технику. Ну, Илюша, это не мои трудности. Упрешь как-нибудь, а в Осинск мы, так и быть, тебя прихватим. Ой, все, не ной. У всех воскресенье, но мы-то тоже на работе. Все, до связи.

Кучеров убрал телефон в карман и объяснил внимательно наблюдавшей за ним Полине:

– Наш юный друг Речковский изъял ноутбук в квартире Урванцева, а сейчас плавно движется в сторону места жительства Венгерова. Нам, стало быть, достался Колыванов, вернее, его вдова.

– Знаете, Слава, что меня больше всего не устраивает в моей профессии? – спросила Полина, шагая рядом с оперативником по направлению от площади. – Вот эта постоянная сопричастность к чужому горю. Мне иногда кажется, что оно заполняет меня до такой степени, что вот-вот выплеснется через край. У вас не бывает такого?

– Бывает, – коротко кивнул Вячеслав, и Полина с интересом спросила:

– И что вы тогда делаете?

– Пью, – так же коротко объяснил он. – А если не могу остановиться, уезжаю в деревню и сдаюсь деду. Тот за неделю делает из меня человека и объясняет, что для того я в полицию и пошел, чтобы чужое горе сделать меньше – или хотя бы наказать тех, кто его причинил. Дед у меня уникальный, всю жизнь в милиции отработал, на пенсию вышел – в деревню попросился, участковым. Потом обучил себе сменщика – и на покой. Но вся деревня по старой памяти к нему бегает, чуть что случись. Так что мне как-то стыдно распускаться. А вы чем спасаетесь?

– Стихами, – улыбнулась Полина.

– Читаете?

– Не поверите – пишу сама.

– Да ладно! – изумленно протянул Кучеров и даже приостановился. – Вот бы ни за что не подумал.

– Что – не выгляжу романтичной дамой с томной негой в очах? – хмыкнула Полина, испытывая неловкость за свое неожиданное признание. Об этом ее способе разгрузки знал только Лев, даже родной сестре Полина никогда не показывала того, что писала в минуты, когда чувствовала, что не может справиться с тяжестью на душе.

– Я таких никогда не видел. Но вы, скажу честно, не казались мне до этого момента склонной к романтике и стихам.

– Ну да – сухарь в погонах.

– Я мог бы сейчас начать переубеждать вас, но боюсь показаться наглым. Поэтому давайте опустим эту часть и перейдем сразу к стихам, – предложил Кучеров совершенно серьезно, и Полина уточнила:

– То есть вы хотите, чтобы я вам что-то прочла?

– А на что еще похоже? Я просто не в курсе, как принято о таком просить, потому – как умею.

– Ну тогда я прочитаю как умею, потому что не актриса и даже не поэт. – Полина остановилась, отошла с тротуара под куст рябины, чтобы не мешать гуляющим прохожим, и заговорила, не глядя на Кучерова:

Когда не ждешь – приходит тишина

Звенит в окне, на улице, на крыше,

И музыка сомнением полна,

Ее берешь руками, но не слышишь…

Поэзия – пустая красота,

В ее саду не место урожаю.

Не для души – для чистого листа

Я в нем цветы осенние сажаю.

И мне самой так сладко умирать

Под небом сада, птицами звенящим,

Что вряд ли кто-то сможет мне соврать

О том, что было в жизни настоящим[1].

Вячеслав, чуть приоткрыв рот, потрясенно молчал, и Полине вдруг сделалось совсем неловко, словно она сделала что-то очень неуместное. Да так, в общем-то, и было – никогда прежде она не открывала эту часть себя никому.

Полина неловко повернулась, чтобы сойти снова на тротуар, но потеряла равновесие и оказалась в объятиях Кучерова, который успел шагнуть к ней и подставить руки, а попутно его губы скользнули по ее щеке. Ситуация стала еще более странной и неловкой, Полина поняла, что краснеет, а лицо и уши Вячеслава стали пунцовыми.

– Слава… отпустите, пожалуйста, – попросила она шепотом, почувствовав, что Кучеров вовсе не собирается ослаблять хватку.

– Извините меня… – пробормотал он, убирая руки. – Хорошие… стихи.

– Спасибо.

До конца улицы дошли молча. Полина ругала себя за болтливость и за то, что поставила Кучерова в неловкое положение, и он теперь мучительно ищет возможность как-то это исправить.

– Слава… давайте забудем, – попросила она, собравшись с духом. – Как-то странно все… вышло.

– Вы меня извините, Полина. Тут атмосфера какая-то нерабочая, расслабляющая. Вот я и забыл, что по делу приехали, а не на свидание. Виноват, больше не повторится.

Полина кивнула, все еще испытывая неловкость и чувствуя прикосновение губ Кучерова к своей щеке. Она изо всех сил сдерживала желание поднять руку и потереть это место, как будто там мог остаться отпечаток или след.

«Каргополова, ты спятила? У тебя муж и двое детей, а ты тут разгуливаешь с оперативником, читаешь ему стихи, да еще провоцируешь к поцелуям!» – негодовала она внутри себя, но где-то глубоко-глубоко ей было приятно, что ею может заинтересоваться мужчина. Такой, как майор Кучеров, например…

Дом, в котором жила семья убитого Максима Колыванова, был двухэтажным, старой постройки, на восемь квартир. Такие строения уже давно идут под снос как не подлежащие капитальному ремонту, но этот дом выглядел чистеньким, ухоженным и вызывал приятные эмоции. Возможно, дело было в просторном дворе, обсаженном со всех сторон тополями и рябинами, красные кисти которых сейчас, в ярком солнечном свете, казались небольшими фонариками и очень украшали пространство. Полина окинула взглядом беседку, в которой виднелись длинный стол и скамьи, и с удивлением отметила, что там явно накрывают к празднику – лежали клеенчатые скатерти, стояла стопка тарелок, а в самой беседке суетились три женщины. При появлении посторонних они умолкли и настороженно уставились на приближавшихся Полину и Вячеслава.

– Добрый день! – поздоровался Кучеров, сразу направляясь к беседке. – Праздновать собираетесь? – Он кивнул на стол, и одна из женщин, та, что была постарше, отозвалась:

– Собираемся. А что – нельзя?

– Да отчего же… даже нужно, наверное. А не подскажете, Колыванову Наталью Васильевну где мы можем найти?

– Колыванову? – нахмурилась женщина. – А вам она зачем?

– Поговорить.

– У человека горе, а вы с разговорами…

– Мы не из любопытства. – Кучеров развернул удостоверение, то же сделала и Полина. – Мы ищем того, кто убил ее мужа, и нам очень нужно поговорить с Натальей Васильевной, если она дома.

– Дома, где ж ей быть, – чуть смягчила тон женщина. – Который день уже не выходит, дочку ее я в садик вожу и забираю. А Наталья совсем… вроде как умом тронулась, лежит и смотрит в стенку. Там сейчас мать ее.

– Спасибо. А вот еще вопрос – скажите, сам Максим… он какой был? Ну в смысле – что за человек?

– Максимка-то? Обычный, – пожала плечами соседка. – Работал, не выпивал, дочку любил.

– А в последнее время он никак не изменился? – вмешалась Полина. – Ничего нового в поведении не появилось?

– Да что я, нянька ему? Не знаю. Вроде ничего. Встретит – поздоровается, если сумку прешь тяжелую, так поможет… – женщина пожала плечами и умолкла, но тут заговорила одна из накрывавших стол – молодая чуть полноватая девушка с толстой косой:

– Да как же ничего-то, тетя Валя! Макс последние пару месяцев с телефоном не расставался. Даже с Аленой выйдет гулять, сядет на лавку – и в телефон. Девчонка бегает без присмотра, а он…

– Ой! – отмахнулась тетя Валя, наматывая на руку посудное полотенце и распуская его обратно. – Вы сейчас все в телефонах сидите, носа из них не высовываете.

– Все, да не все! – настаивала девушка, теребя растрепавшийся кончик косы. – Макс раньше таким не был и уж Аленку-то никогда из вида не выпускал.

– То есть ваш сосед прежде не уделял столько внимания гаджету, как стал делать это в последнее время, – уточнила Полина. – А вы давно это заметили?

Девушка на секунду задумалась:

– Где-то с начала лета. Может, даже с мая… вот прямо четко – словно подменили, телефон этот как из руки у него рос, все он там строчил что-то.

– А к нему никто не приходил? Может, друзья какие-то?

– Новых никого не было. А так… ну забегали, конечно, по старинке – мы же тут все в одной школе учились, город-то небольшой. Кто не уехал, продолжают общаться, – объяснила девушка. – Но новых людей не было, нет.

– Может, ваш сосед просто увлекся какими-нибудь играми в сети? – спросил Кучеров, глядя куда-то поверх головы собеседницы. – Сейчас ведь много всяких приложений, установил – и играй, компьютер даже не нужен.

– Слушайте, вы что же, думаете, я не отличу, когда человек в игрушку играет, а когда сообщения пишет постоянно? – насмешливо поинтересовалась девушка. – У меня, поди, тоже соцсети имеются.

– И вы, значит, уверены, что Максим кому-то писал?

– Абсолютно точно. И явно не хотел, чтобы об этом узнала Наташа, потому и торчал на улице постоянно.

Полина с Вячеславом переглянулись. Похоже, версия о сайте знакомств была не так уж плоха.

Поблагодарив соседок за помощь, они направились ко второму подъезду, где находилась квартира Колывановых.

Вдова выглядела абсолютно невменяемой. Молодая женщина, похоже, была настолько потрясена гибелью мужа, что утратила связь с реальностью и абсолютно не понимала, что происходит, погрузившись в свое горе и не замечая ничего вокруг. Когда ее мать впустила Полину и Вячеслава в квартиру и провела в комнату, женщина даже не пошевелилась, так и осталась сидеть в кресле, вцепившись в подлокотники и глядя в стену, на которой висела большая фотография в рамке. На нижнем уголке Полина заметила траурную ленточку – похоже, портрет повесили недавно. Мать Натальи, представившаяся Марией Константиновной, тихо сказала, обращаясь к Кучерову:

– Вот так уже который день… когда же можно будет тело-то забрать? Похоронить бы по-людски, может, и у Натальи тогда в голове бы прояснилось… а то как же – мужа убили, а похоронить не дают… – Она тихо всхлипнула, прижав к лицу край фартука.

– Пока не закончены следственные действия, тело вам не выдадут, к сожалению. Я все понимаю, но… такой порядок, – негромко ответил Кучеров. – Где мы с вами можем поговорить? А Полина Дмитриевна тут уж сама… она женщина, ей будет проще…

– Идемте в кухню, – всхлипнула Мария Константиновна.

Полина осталась наедине с Натальей, присела на край дивана так, чтобы видеть лицо женщины, по-прежнему смотревшей в стенку:

– Наталья Васильевна, меня зовут Полина Дмитриевна Каргополова, я старший следователь и занимаюсь делом об убийстве вашего мужа, Максима Колыванова. Примите мои соболезнования…

Наталья вдруг перевела взгляд на Полину, и по ее щекам покатились слезы. Женщина даже не вытирала их, они так и падали ей на колени, оставляя мокрые пятна на темной юбке.

– Наталья Васильевна… я понимаю, вам сейчас очень трудно, у вас такое несчастье… но мне нужно задать вам несколько вопросов, чтобы скорее найти и наказать того, кто причинил вам это горе. Вы понимаете?

Колыванова не пошевелилась, только закрыла ненадолго глаза и вновь открыла их – совершенно пустые, ничего не выражающие. Полина поняла, что ничего от нее не добьется – вдова явно не в себе, и это не симуляция, а психическое расстройство. Продолжать попытки не имело никакого смысла, и она поднялась, попрощалась и вышла в кухню, где Кучеров вовсю беседовал с тещей убитого.

– Ну что? – спросил он, когда Полина вошла и остановилась в дверях.

– Ничего, – отрицательно покачав головой, ответила она. – В таком состоянии допрашивать ее вообще не имеет смысла. Вы не хотите показать дочь специалисту? – обратилась она к Марии Константиновне. – В таких ситуациях это бывает полезно, у нее ведь ребенок маленький.

– Я думала об этом… но где же в нашем городке такого найдешь? Нужно куда-то ехать…

– И все-таки я бы подумала об этом. Вы продолжайте, Вячеслав Кириллович, я послушаю.

Кучеров выдвинул ей табуретку и снова повернулся к Марии Константиновне:

– Так мы на чем остановились?

– Вы спросили, не изменился ли Максим в последнее время, – вздохнула теща убитого. – Изменился… Наташа места себе не находила… Знаете, как бывает – вроде бы ничего не происходит, а женщина что-то чувствует, мечется, а спросить напрямую страшно…

– Вы думаете, что у Максима кто-то появился?

– Это Наташа так думала. Я-то к ним редко приезжаю, чего в семью влезать, они взрослые, сами разберутся. А месяца два назад Наташа позвонила, плачет, говорит – мама, мне кажется, он мне изменяет. Ну вот что тут скажешь?

– А она не говорила, почему вдруг начала так думать?

– Сказала – телефон из рук не выпускает, постоянно в нем, и звук убрал.

– А до этого он столько внимания аппарату не уделял? Сейчас ведь у большинства вся жизнь протекает в интернете – и работа, и общение, кто-то в игры по сети играет, кто-то фильмы смотрит.

– Играть Максим никогда не любил, осуждал тех, кто страдает такой зависимостью. По работе, конечно, с кем-то общался, но он же в банке работал, каждый день туда ходил… – Мария Константиновна сделала глоток из стоявшего перед ней стакана и встрепенулась: – Давайте я чайку поставлю, что ж мы так сидим… – но Кучеров остановил ее:

– Спасибо, не нужно, мы уже почти закончили. Скажите, ноутбук или компьютер есть у вашего зятя?

– Ноутбук есть. У них с Наташей свой у каждого, ей тоже по работе нужен…

– Ноутбук Максима мы изымаем, вот постановление. – Вячеслав вынул из папки документ и показал Марии Константиновне. – Принесите, пожалуйста.

Женщина вышла и через пару минут вернулась с черным кейсом, в котором лежали ноутбук и зарядное устройство. Судя по пыли, которую Мария Константиновна на ходу смахивала фартуком, кейс давно никто не открывал и даже не трогал. «Пустое дело, – подумала Полина, наблюдая за этими манипуляциями. – Вряд ли Колыванов пользовался ноутбуком для общения с любовницей, если у него есть смартфон. Но пусть специалисты покопаются, может, у него синхронизация стоит…»

– Ну что думаете? – спросил Кучеров, когда они вышли из квартиры Колывановых и направились обратно к площади, где оставили машину.

– Жену жаль, она совершенно искренне переживает, такое не сыграешь. Ноутбук давно не использовали, кейс в пыли, так что остается надеяться только на синхронизацию данных со смартфоном, иначе он нам никак не пригодится, – пожав плечами, произнесла Полина, вынимая сигареты. – Как вы с Речковским договорились? Он назад с нами поедет?

– Да, что ж ему рейсовым-то автобусом снова трястись… Может, перекусим где-нибудь, пока он не позвонил? – Кучеров вскинул руку и посмотрел на часы.

– Я не голодна, но кофе бы выпила.

– А я зато голоден, как волк, так что идемте в кафе, пока я тут замертво не упал.

Мэр

– Кику ужинать не выйдет? – уже сидя за накрытым столом, спросила Анита у горничной Юли.

– А Дины Александровны нет дома, – поправив угол скатерти, сказала девушка. – Она как уехала где-то около трех, так и не возвращалась.

– Не сказала куда?

– Нет.

– Спасибо, Юля, можете отдыхать.

Горничная вышла, а Анита с отвращением отодвинула тарелку – аппетит пропал. Ее раздражала ситуация, в которой она не ощущала себя хозяйкой положения. Кику стала совершенно неуправляемой, с каждым днем ее поведение раздражало Аниту все больше, и она не могла думать ни о чем, кроме того, что выкинет падчерица в следующий момент. «Запереть бы ее в психушку, – раздраженно думала Анита, делая глоток сока и отставляя стакан. – В Осинске, конечно, это не получится сделать тихо, а вот если отправить ее куда-нибудь… да хоть в тот же Хмелевск. Пусть бы до окончания выборов там побыла, может, мозги бы на место встали».

Но она прекрасно понимала, что силой упрятать падчерицу в закрытое заведение не получится ни здесь, ни в Хмелевске – подобными действиями она только привлечет к себе и Кику дополнительное внимание прессы и конкурентов. Только такого скандала еще не хватало. Но существовала еще реальная угроза от Кику – что-то ведь она имела в виду, говоря о том, что запросто может утопить Аниту в грязи. «Нет, не может быть… – думала Анита, грызя костяшку указательного пальца. – Если никто не раскопал это во время прошлых выборов, то где уж Кику с ее скудным умом… а во время первой предвыборной кампании меня изучали словно под микроскопом, кажется, даже цвет нижнего белья узнали. Нет, Кику просто нравится пугать меня, она удовольствие получает, изводя меня такими полунамеками. Это блеф, не более».

Но эта мантра, которую Анита повторяла про себя вот уже вторые сутки, не очень успокаивала. Поняв, что ужинать сегодня не в состоянии, она встала из-за стола и пошла в кабинет, заперлась там и, воровато оглянувшись, нажала на одну из полок книжного шкафа, занимавшего всю правую стену. Стеллаж выдвинулся вперед, и Анита, легко сдвинув его влево, открыла обнаружившуюся за ним дверку сейфа. В самой глубине лежали папка и старая видеокассета в затертом футляре. Анита внимательно осмотрела то, как лежат вещи, убедилась, что с момента, как она открывала сейф в последний раз, ничего не изменилось, и с облегчением закрыла дверку.

Вернув на место стеллаж, она сделала глубокий вдох и резкий выдох и повернула ключ в замке, собираясь выйти. Едва Анита открыла дверь, как буквально напоролась на стоявшую за ней Кику и даже вскрикнула от неожиданности. Падчерица в своем обычном кимоно и гриме стояла практически на пороге кабинета и, скрестив на груди руки, насмешливо смотрела на Аниту:

– Что, матушка, проверяли свои сокровища?

У Аниты по спине побежали мурашки – и от внешнего вида Кику, и от ее слов, произнесенных тихим голосом. Кроме того, она была уверена, что Кику понятия не имеет о сейфе, его вмонтировали в стену и установили книжный стеллаж в то время, когда она проходила стажировку в Японии.

– Ну что же вы так испугались? – продолжала насмехаться падчерица, даже не сдвинувшись с места, в то время как Аните пришлось сделать шаг назад. – У всех есть тайны, что же в этом такого? Вот и у вас есть, вы же живой человек. Но помните – японцы говорят «Прошлое – зеркало для настоящего», матушка. А что вы видите, когда смотрите в свое зеркало? – Она вдруг резко наклонилась вперед, так, что от неожиданности Анита сделала еще шаг назад, в кабинет, и прошипела: – Я знаю, что вы там видите… знаю… – и, выпрямившись, развернулась и пошла прочь своей мелкой семенящей походкой, а Анита почувствовала, как в голове что-то лопнуло, и вдруг стало совсем темно.

Очнулась Анита спустя какое-то время и не сразу вспомнила, что случилось и почему она лежит на ковре в кабинете. Голова болела, подташнивало, а потолок почему-то покачивался. Анита перевернулась на бок, подтянула колени к груди, обхватила их руками и так лежала до тех пор, пока не стало легче. «Пыль под шкафами, – отстраненно констатировала она, глядя перед собой. – Надо Галине Васильевне замечание сделать. Сколько пыли…»

С трудом поднявшись на ноги, Анита перебралась на диван и, подсунув под шею подушку, снова свернулась в позу эмбриона. «Зеркало для настоящего… зеркало… что вы видите в этом зеркале, матушка?» – зазвучал в голове голос Кику, и Анита начала мелко дрожать всем телом. «Саша, видишь, что вышло из твоего свободного воспитания? – простонала она мысленно, обращаясь к мертвому мужу. – Ты вырастил монстра, чудовище, способное только уничтожать! И теперь она тянет руки к тому, что я выстраивала долгие годы… а я ничем не могу ответить ей, ничем!»

Внезапно Анита вскочила с дивана и бросилась прочь из кабинета. Она выбежала во двор и опрометью кинулась к оранжерее, намереваясь разнести там все в клочки, чтобы хоть так сделать Кику больно. Почти добежав до цели, Анита вдруг остановилась и поняла, что во дворе не горят фонари, хотя уже давно стемнело, а по оранжерее мечется тусклый пучок света. Анита замерла, стараясь рассмотреть, что происходит за стеклами, но ничего не видела, кроме возникавшего то там, то тут тусклого луча. «Господи, что она там делает?» – подумала Анита, у которой даже мысли иной не возникло, в оранжерее могла быть только Кику, лишь у нее был ключ.

Прижавшись спиной к забору, Анита боялась даже дышать, чтобы не спугнуть падчерицу. Внезапно луч за стеклами исчез, хлопнула дверь, и от оранжереи вправо кто-то пошел, стараясь делать это как можно бесшумнее. Анита напрягла зрение, но рассмотреть удалявшуюся фигуру не смогла.

Утром в столовую ворвалась разъяренная Кику и, схватив первую попавшую ей под руку чашку, изо всех сил грохнула ее об пол:

– Я ведь предупреждала?!

– Что случилось? – Анита на всякий случай встала и обошла стол, чтобы оказаться подальше от падчерицы, явно находящейся в состоянии крайнего возбуждения.

– Я предупреждала вас, что не надо заходить в мою оранжерею, не надо! – на пол полетела вторая чашка, за ней – вазочка с вареньем.

– Ты с ума сошла?! Оставь в покое посуду, ненормальная!

– Оставлю! Непременно оставлю! – процедила Кику, продолжая уничтожать все, до чего могла дотянуться.

В столовую вбежал приехавший за Анитой Натан и, не церемонясь, схватил Кику сзади за руки, но она вырвалась и вцепилась ему в лицо. Анита словно очнулась от сна и побежала на помощь референту, который пытался отодрать от себя Кику, словно та была разъяренной кошкой:

– Успокойся! Да успокойся же ты! – Анита, не церемонясь, схватила падчерицу за волосы и изо всех сил дернула к себе, но это оказалась накладка, которую Кику всегда добавляла, делая высокую прическу. Отбросив накладку в сторону, Анита снова ринулась к падчерице, но та уже отпустила Натана и теперь, тяжело дыша, наблюдала за тем, как тот растирает по лицу кровь:

– Холуй! – выплюнула Кику с презрением и, подобрав полы кимоно повыше, стремительно вышла из столовой.

– Уколы от бешенства не понадобятся? – спросил Натан, беря протянутую Анитой салфетку и прикладывая к кровоточащей щеке.

– Нет. Простите, Натан… у нас тут… небольшая семейная ссора, – пробормотала Анита, выдвигая для него стул. – Присаживайтесь, я сейчас попрошу перекись водорода принести, обработаем ваши царапины.

– Ничего… заживет. Как только теперь с таким лицом на завод ехать?

На пороге внезапно снова появилась Кику, и Натан поспешно вскочил со стула, однако она произнесла совершенно нормальным тоном:

– Натан, простите, ради бога… так неловко… вы просто под руку подвернулись, я терпеть не могу, когда меня хватают сзади… позвольте, я посмотрю, что с вашим лицом? – Она мягким жестом вернула Натана на стул и развернула к свету: – Матушка, откройте, пожалуйста, окно пошире.

Опешившая Анита подчинилась и раздвинула портьеры, впуская в комнату солнечный свет с улицы. Кику быстро и ловко обработала царапины Натана и предложила:

– Хотите, я вас немного загримирую? Чтобы никто не увидел, что у вас на лице?

Натан перевел удивленный взгляд с нее на Аниту и пробормотал:

– Она это серьезно, Анита Геннадьевна?

– Вполне, – кивнула она. – И я бы на вашем месте согласилась, Натан. Нам ехать на завод, а у вас лицо в таком виде…

– Валяйте, – согласился Натан, поворачиваясь к Кику.

– Тогда идемте ко мне, там будет удобнее. Обещаю, это не займет много времени, – смиренным тоном пообещала Кику и протянула Натану руку. – Не волнуйтесь, матушка, никто ничего не заметит, – сказала она, уже почти выйдя из столовой, и у Аниты снова по спине пробежала дрожь, как будто падчерица имела в виду вовсе не исцарапанное лицо референта, а что-то совсем другое.

Психотерапевт

Не сработал будильник. Такое бывает, совершенно рядовая ситуация, но именно сегодня это оказалось тем самым пусковым моментом, с которого все пошло не так. Случись это в любой другой день – не произвело бы такого впечатления, но в понедельник… С самого детства понедельники воспринимались как старт, начало, день, задающий тон всей неделе. Может, потому, что именно утром в понедельник приходилось идти сперва в детский сад на пятидневку, а потом – каждое утро в школу-интернат до субботы. И в каком настроении проснешься в понедельник, так и идет вся неделя.

Опоздание становилось катастрофическим, но если еще и отказаться от ежедневных ритуалов, помогавших настроиться на работу, можно вообще никуда уже не ехать. Пришлось звонить Маше и просить перенести первого пациента на любое удобное для него время в другой день.

Как назло, вызвать такси оказалось тоже делом сложным – в понедельник с утра опаздывали, видимо, многие, потому свободных машин не было, а предлагаемое время ожидания граничило с безумием. Общественный транспорт в таких условиях выглядел совсем кошмаром, но другого выхода просто не было.

Добираться до офиса пришлось, изнемогая от посторонних запахов, звуков и катастрофической близости чужих тел – вот это последнее было особенно невыносимо. «Как жаль, что в офисе нет душевой кабины… Может, все-таки сделать ее, ведь мне предлагали во время ремонта? Да, было глупо отказываться, нужно что-то все-таки решить, невозможно вот так… теперь весь день буду думать, что от меня разит чужим потом и духами».

В офисе первым делом пришлось выхватить из стола большую упаковку влажных салфеток и бежать с ними в туалет, где в тесной кабинке обтереться, как возможно. Стало чуть полегче, осталось выпить чашку крепкого кофе и вернуть себе хоть какое-то подобие равновесия.

– К вам посетитель, – прожурчал по интеркому голос Маши, но дверь уже распахнулась, и на пороге возник Влад – бледный, с ввалившимися глазами и испариной на лбу.

– Помоги… помоги мне… – прохрипел он и тут же рухнул на пол, потеряв сознание.

– Маша! Маша, принесите, пожалуйста, аптечку!

– Может, «Скорую»? – засуетилась она.

– Нет, не нужно… сами справимся. Положите все на стол и можете пока заняться своими делами.

– Но…

– Маша, сделайте, как я прошу!

Она оставила аптечку и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Тащить Влада на диван оказалось тяжело – неподвижное тело сделалось неподъемным. Да, похоже, прием на сегодня нужно отменять совсем…

– Маша, пожалуйста, обзвоните всех сегодняшних пациентов и перенесите их на то время, которое они сами выберут – неважно. Сегодня приема не будет. Когда все сделаете, тоже можете идти домой.

Влад не приходил в себя, но это, наверное, было даже к лучшему – можно спокойно осмотреть рану. Она выглядела ужасно, края нагноились, повязка, наложенная кое-как, вся насквозь пропиталась сукровицей. «Придется вспоминать навыки первичной обработки… хотя тут медлить нельзя, рана хоть и неглубокая, но уже грязная. Где ж тебя носило-то? И как ты оказался в моем офисе? Но главное – что мне теперь с тобой делать? Везти к себе? Как, на чем? Оставить здесь? Еще лучше – не хватало привлечь внимание охраны… Что же мне делать теперь?»

Влад очнулся и застонал, пытаясь оттолкнуть руки, накладывавшие повязку.

– Тихо… успокойся, я же хочу как лучше. Антибиотики нужны тебе, нагноилось все… Где ты был, почему в таком состоянии?

– Не могу… домой… там в крови все…

– А с тебя что же, подписку о невыезде не взяли?

– Взяли…

– Ты идиот?! А зачем же ты ко мне приехал, раз подписку дал? Тебя ведь теперь арестуют, а меня могут привлечь за укрывательство!

– Мне нужна помощь… срочно… а потом я сразу уеду, обещаю… просто поговори со мной.

– Тебе нужна не психологическая помощь сейчас, а вполне реальная хирургическая!

– У тебя ведь есть знакомые? Кто-то может… дома…

– Да ты спятил совсем! Как я объясню, почему ты с криминальной травмой в больницу не хочешь?

– Так и объясни – травма криминальная, спецсообщение, то, се…

– Очень умно придумал.

– Ну, заплати, в конце концов, я тебе потом все верну.

– Да с чего ты вернешь-то, всеми твоими деньгами жена распоряжается! Тоже мне – заемщик…

– Прекрати! – Влад скривил губы, и его красивое лицо исказила гримаса отвращения. – Ты ведь о ней ничего не знаешь!

– Зато вот вижу резаную рану.

– Это тебя не касается! Ты психотерапевт? Так поговори со мной!

– Влад… какой смысл разговаривать с человеком, который не готов работать над своей проблемой? А ты не готов, это же очевидно. Ты не в состоянии признать, что проблема кроется не только в ней, но и в тебе тоже. Ведь это ты позволяешь…

– Ну я ведь прошу – хватит! Давай говорить о другом.

– Хорошо, давай. О чем?

– Дай мне совет. Я совсем растерялся и не знаю, что делать дальше. Милана в больнице, но у нее рана не опасная, выпишут через неделю. А потом что делать?

– У тебя есть неделя, чтобы определиться, хочешь ли ты продолжать жить так же, как до этого. В следующий раз ты можешь ударить ее сильнее – и тогда она умрет, а ты сядешь.

Взгляд Влада сделался недоуменным:

– Ты что?! Ты что же, думаешь, что это я ее?

– А это не так?

– Конечно, нет! – Влад вцепился в волосы и вдруг расхохотался каким-то неестественным смехом – так умела смеяться только Кику, наводя порой ужас на всех, кто ее не знал. – Ты серьезно считаешь, что я мог ударить ее ножом?! Да какой же ты после этого психотерапевт?!

– При чем тут моя квалификация? Есть объективные данные – твоя жена госпитализирована после семейной ссоры с ножевым ранением. Кто, по-твоему, мог ее ударить? Ответ очевиден.

– Нет! – выкрикнул Влад и попытался вскочить на ноги, но не смог, сполз бессильно по спинке дивана: – Черт… я не трогал ее! Она сама!

– Стоп, погоди… что значит – сама?

– Она ударила себя ножом в бок, а потом протянула нож мне!

– И ты, придурок, взял его?! Взял, чтобы твои отпечатки на нем остались?! Да тебя же посадят, она этого и добивается!

– Не ори… я протер ручку, что же я – совсем?

– Да что толку-то?! Слушай… а давай ее в психушку закроем, хочешь? У меня есть приятель в судебно-психиатрической экспертизе, он поможет. Пусть посидит полгодика – выйдет шелковая.

– Не смей мне даже предлагать такое, – зашипел Влад, вцепляясь в подлокотник дивана. – Я ни за что не причиню ей вред!

– Ну, смотрю, она с этим и сама неплохо справляется. Тогда остается только ждать, кого из вас двоих она прикончит раньше – себя или тебя. И что-то мне подсказывает, что второе.

– Я зря приехал…

– Видимо, да. А я уже жалею о нашем знакомстве.

– Тогда какой же ты специалист? – снова скривился Влад. – Расписываешься в собственном бессилии, потому что понимаешь, что не можешь ничем помочь?

– Я не могу помочь тому, кто сам этого не хочет. Ты не желаешь осознать проблему, так я-то что могу?

– А нет никакой проблемы, понимаешь? Я ее люблю, ребенка тоже – разве это проблема?

«О, ну все, опять начинается! Такое впечатление, что на него, как на попугая, периодически накидывают платок. Только попугай при этом замолкает, а Влад начинает нести чушь. При чем тут любовь? Это скорее зависимость, болезнь. Ведь Влад временами выныривает из-под платка и понимает, что все в его жизни идет наперекосяк и рано или поздно у этой истории неизбежно случится финал, который будет отнюдь не счастливым. Именно в такие моменты он пугается и бежит ко мне за помощью, потому что понимает – нельзя так жить. Однако стоит мне начать как-то прорабатывать эту проблему, как Влад вновь ныряет под этот невидимый платок и начинает нагромождать словесную чушь, как забор, за которым прячется от меня. Это действительно тупик, я ничего не могу сделать, не вижу выхода».

– Ты останешься сегодня у меня. Сейчас я вызову такси, и мы поедем. Приема сегодня уже не будет.

– К тебе? Я не могу ночевать у тебя.

– Да? А что такое?

– У меня же подписка…

– Ну ты не слишком заботился об этом, когда ехал сюда. Все, Влад, хватит. Я вызываю такси.

Влад немного успокоился только в квартире, когда увидел запертую на замок входную дверь, опущенные шторы в комнате, служившей кабинетом, свежее постельное белье на диване. Он словно расслабился, поверил в то, что здесь с ним ничего плохого случиться не может.

– Переночуешь здесь, сейчас что-нибудь закажем, у меня холодильник пустой, совсем некогда… и попробую поискать кого-то среди знакомых, кто мог бы рану обработать.

– От меня один дискомфорт, да? – грустно улыбнулся Влад, присаживаясь на край дивана.

– Это твоя жена так говорит обычно?

– Иногда говорит, конечно.

– Скажи мне… ну неужели в твоей жизни никогда не было других женщин? Тех, что любили бы тебя и ценили? Ведь ты достоин лучшего, ты же умный, интеллигентный, образованный.

Влад махнул рукой и сморщился – жест, видимо, отозвался болью в раненом боку.

– Ты серьезно думаешь, что все перечисленные тобой качества гарантируют счастье? – усмехнулся он невесело. – Любят не за это.

– Да любят вообще ни за что! Но я вот что знаю совершенно четко – нельзя любить того, кого ты не уважаешь. Нет уважения – нет любви. Понимаешь, что происходит в твоих семейных отношениях? Тебя там не любят, потому что не уважают, и в этом виноват только ты сам. Помнишь, как рассказывал мне о самой первой совместной поездке на отдых? Тогда для тебя должен был прозвучать первый звоночек. Женщина, не считаясь с твоим мнением и с тем, как на тебя будут смотреть окружающие, устраивает истерику на рецепции отеля, да еще и пощечину тебе отвешивает. После такого нормальный мужик уходит и даже не оглядывается, а что сделал ты?

– А я сел в машину и повез ее в другой отель. Ты не понимаешь, я ее уже любил, мне казалось, что это просто вспышка, нервный срыв, такого больше не повторится… – Влад потер пальцами переносицу. – Ведь потом она вела себя нормально, мы чудесно отдохнули…

– А потом она осмелела, стала закатывать тебе такие концерты регулярно, нащупывала границы, а когда поняла, что может делать все что угодно, стала совершенно неуправляемой, да?

– Да… но ведь я тебе рассказывал – у нее было очень тяжелое детство, ее бил отчим, а мать никогда не заступалась… ее из дома выставили в семнадцать лет, она была вынуждена сама добиваться всего, на вокзале ночевать…

Заломило в висках – от этих разговоров, повторявшихся с регулярностью заевшей пластинки, всегда болела голова. Влад совершенно себя не слышал, не воспринимал собственные слова. Он, как типичная жертва домашнего насилия, всегда оправдывал мучительницу тем, что у нее в жизни все было не так гладко. Он словно бы выдавал Милане индульгенцию на дурное поведение и обращение с ним, объясняя это перенесенными ею в детстве психологическими и физическими травмами. И с этим ничего не удавалось сделать, никакие методики не работали. С женщинами иногда все-таки что-то срабатывало, получалось достучаться, убедить, переключить. Но мужчина в практике попался впервые, потому действовать приходилось интуитивно, и это, к сожалению, пока не приносило ни ощутимых результатов, ни даже крошечных сдвигов.

– Ты не устал? Может, полежишь, а я пока позвоню?

– Да… глаза слипаются, я почти не спал.

– Тогда отдыхай.

Следователь

Утром Полина почувствовала себя даже отдохнувшей, хотя спать легла почти в четыре. Совершенно не ощущая недосыпа, она вышла на улицу и немного прошлась вокруг гостиницы и по прилегающей к ней улице. Город просыпался, люди спешили на работу, становилось все более шумно – обычный будний день, начало недели. «А я сейчас позавтракаю и поеду в прокуратуру, вызову туда Кику… нет, лучше все-таки поеду к ней сама, хочу заодно осмотреть и оранжерею, вдруг что-то найду».

Машина уже стояла на парковке возле гостиницы, Вадим сидел за рулем, открыв дверку, и что-то читал на экране телефона.

– Доброе утро! – поздоровалась Полина, поравнявшись с машиной. – Я не рассчитывала, что вы так рано подъедете… но сейчас быстренько переоденусь.

– Доброе утро, Полина Дмитриевна, – убирая телефон, отозвался водитель. – Вы не торопитесь, собирайтесь спокойно, все в порядке. Если хотите, можем опять в кофейню поехать.

– О, вот это будет кстати. Я через десять минут вернусь.

Подумав, не надеть ли форменный китель и юбку, Полина, стоя в номере перед шкафом, сморщила нос и решила, что пока в столь официальном костюме нет нужды, можно обойтись джинсами и тонким свитером. Форму она не очень любила, предпочитала надевать только по официальным поводам или для допросов в СИЗО – попадались такие клиенты, с которыми лучше держаться официально и строго, а форменный китель, как ни крути, внушал уважение. Но сегодня ей предстояла пока еще беседа, а не допрос. Однако, вспомнив поведение Кику, Полина решительно протянула руку и все-таки достала форму. «Может, она как раз из тех, кого погоны приводят в равновесие и заставляют держать себя в руках… Да, так будет правильно».

Вадим слегка удивился, узнав маршрут, но вопросов не задал. Насколько Полина успела понять, здесь вообще никто не задавал лишних вопросов, а четко исполнял то, что было предписано. С оперативниками было так же – Речковский вчера по пути домой отчитался о проделанной работе по пунктам, предъявил два изъятых ноутбука и своими впечатлениями поделился только после конкретного вопроса Полины. Ему тоже показалось, что супруги убитых не были в курсе их интернет-знакомств или регистраций на каких-то сайтах, однако обе отметили изменения в поведении, произошедшие за довольно короткое время. Оба мужчины словно утратили интерес к своим семьям, постоянно проводили время с гаджетом в руке и неохотно исполняли свои прежние обязанности.

Полина думала об этом, рассеянно глядя в окно и отмечая, что пробки усиливаются. Для относительно небольшого города Осинск был забит автомобилями, что, конечно, создавало определенные трудности в часы пик.

У дома Аниты Полина с удивлением увидела машину Кучерова, в салоне которой кто-то сидел. Она даже подумала, что о чем-то забыла, но нет, они не договаривались встречаться здесь.

– О, а чего это начальник убойного тут делает с утра пораньше? – протянул и Вадим, паркуя машину рядом.

– Мало ли…

Полина быстро выбралась из ставшего душным салона автомобиля и направилась к воротам, нажала кнопку звонка. Ей открыла высокая сухопарая женщина с темно-каштановыми волосами, убранными в гладкий пучок на макушке:

– Вы ведь Каргополова? – спросила она, едва только Полина перенесла ногу через порог.

– Да.

– Анита Геннадьевна предупреждала, что вы можете сегодня приехать. А вот о визите господина Кучерова – нет. – Через ее плечо Полина увидела стоящего у крыльца Вячеслава – он кому-то звонил и нетерпеливо постукивал ногой о нижнюю ступеньку.

– Он со мной.

Вячеслав наконец увидел Полину и оборвал разговор:

– О, Полина Дмитриевна, ну, наконец-то! А то меня без вас дальше крыльца не пускают, хоть я и ордер предъявил.

– Какой ордер?

– На обыск. Там в машине Речковский ждет и еще два сотрудника.

Полина бросила быстрый взгляд на женщину и, извинившись, схватила Кучерова за рукав куртки и отвела в сторону:

– В чем дело? Какой обыск, что происходит?

– Всю ночь пыхтели с ноутбуками. Все трое переписывались с Диной Комарец и назначали ей свидания. Правда, отловить ip-адрес не удалось, она не глупая, через анонимайзер заходила. Странно только, что под собственным именем, но она вообще не от мира сего. Если сейчас найдем здесь телефоны убитых – все, дело в шляпе.

– А она сама-то дома?

– Дома, домработница говорит – спит еще.

– Странно… А Анита Геннадьевна?

– Уехала уже вместе со своим помощником, Натаном Славцевым. Но, по словам домработницы Одинцовой, перед этим был скандал в столовой, Анита Геннадьевна ругалась с Диной Александровной, а та потом Славцеву лицо ногтями разодрала.

Полина, не имевшая понятия о том, каков помощник Аниты, зато отлично помнившая, как выглядит ее падчерица, очень живо представила себе эту картину…

– Интересно… а причина ссоры?

– Этого Одинцова не знает. – Кучеров метнул в сторону домработницы недобрый взгляд. – Но в дом меня пускать отказалась.

– Давайте еще раз попробуем войти. – Полина развернулась и направилась к застывшей в позе напряженного ожидания домработнице: – Если не ошибаюсь, Галина Васильевна? – Женщина кивнула. – Вот мое удостоверение. – Полина развернула красные корочки. – У нас есть ордер на обыск дома, нужны понятые. И разбудите, пожалуйста, Дину Александровну.

– Разбудить?! Я еще пожить хочу! – фыркнула Одинцова, глубже засовывая руки в карман белого фартука. – Дина Александровна сегодня совсем не в себе, вон и Натану Михайловичу лицо все расписала… а мне может и в голову чем-нибудь кинуть, терпеть меня не может.

– И что – есть причины?

Одинцова вскинула острый подбородок:

– Какая причина нужна сумасшедшей? Вбила себе в голову, будто я ее из дома хочу выжить, помогаю Аните Геннадьевне. А я не виновата, что она ключи свои где-то потеряла, я свою связку дать не могу, там все, от всех дверей, от каждого помещения!

– Погодите, Галина Васильевна… – остановила ее Полина. – Если не хотите будить вы, пойду я, только покажите, куда именно. И впустите, наконец, оперативников, нам обыск нужно начинать.

Одинцова пожала плечами и поднялась по ступенькам к двери:

– Проходите. Только подождите в холле, – это относилось к Кучерову, и тот, выглянув в ворота, позвал Речковского и тех двоих, что сидели с ним в машине. Ими оказались эксперт Индиков и молодой лейтенант с открытым детским лицом, мимоходом представившийся Полине как Сотников.

Они прошли в дом и замерли в холле, почти так же, как и Полина в субботу. Домработница же пригласила Каргополову в ту половину дома, что принадлежала Кику. Поднявшись по лестнице, она толкнула дверь, за которой оказался коридор, от пола до потолка затянутый тканевыми обоями, расписанными причудливыми змеями, журавлями и цветами хризантем. «Ну еще бы! – про себя отметила Полина, мысленно прикидывая, сколько же могло стоить это великолепие явно ручной работы. – Хризантемы…»

Одинцова остановилась, и шедшая за ней Полина непроизвольно наткнулась на нее:

– Извините, засмотрелась… тут такая красота…

– Красота! – фыркнула домработница. – Знали бы вы, каково эту красоту вручную чистить, чтобы пыль не забивалась в ткань! Ей-то, бездельнице, что – как будто сама это делает! А придирается так, словно… ах, да что там… – Галина Васильевна махнула рукой, давая понять, что у нее больше нет ни сил, ни желания развивать эту тему. – Вот ее спальня. – Она указала на раздвижные лакированные двери, имитирующие ширму. – Желаю удачи! – В голосе послышалась ирония, и домработница, чуть наклонив голову, быстро покинула помещение.

Полина занесла руку, чтобы постучать, но дверь распахнулась, и за ней оказалась Кику, стоящая в солнечном луче, падающем из окна, как в свете софита на сцене. Без косметики ее лицо казалось совсем молодым и довольно невзрачным, такое в толпе внимания не привлечет. Одета Кику была в простое хлопковое кимоно, волосы собраны в хвост на затылке – словом, ничего от той женщины, с которой Каргополову познакомили в субботу, в ней не было.

– Здравствуйте, Полина Дмитриевна, – произнесла она будничным тоном. – Змея уползла?

– Змея? – не поняла Полина, и Кику, чуть отступив в сторону, пригласила:

– Входите. Галина Васильевна, вижу, удалилась, не рискнула войти. Наговорила вам уже, старая зараза?

– Мы могли бы поговорить? – Проигнорировав вопрос, Полина шагнула в комнату и замерла.

Просторное помещение было превращено в декорацию к фильму о жизни японки – вместо кровати на полу был тонкий матрас, сейчас свернутый, рядом Полина заметила странную деревянную конструкцию, похожую на подставку для чего-то круглого. Эта часть комнаты, видимо, на ночь отгораживалась ширмой, которая сейчас была сложена и стояла в углу. Низкий столик, рядом – комод с выдвижными ящиками, на нем – большое овальное зеркало. На столике – поднос с плоским глиняным чайником на спиртовке и небольшая чашечка. На дальней стене – книжные полки и письменный стол, тоже низкий, на нем – какие-то бумаги, стопка книг, во многих торчат разноцветные кисточки закладок.

– Поговорить? – внимательно наблюдая за тем, как Полина рассматривает комнату, повторила Кику. – Конечно. Минутку… – Она скрылась где-то в глубине большого помещения и вернулась, волоча за собой кресло-мешок. – Вот… вы присаживайтесь. Другой мебели у меня не водится, как вы понимаете.

Полина неловко опустилась в кресло, в то время как хозяйка невыразимо изящным движением опустилась на циновку напротив, описав при этом телом замысловатую траекторию, и Каргополова снова поразилась ее гибкости.

– Так о чем же вы хотите говорить со мной?

– Скажите, Дина Александровна, где вы были вечером четырнадцатого июля?

Кику наморщила лоб:

– Четырнадцатого июля? Да это же почти два месяца назад…

– Так где же вы были?

Выражение лица Кику не изменилось, она напряженно думала, вспоминая:

– Нет… не могу… погодите… ах, да! Я была дома. А в чем дело?

– И кто может это подтвердить?

– Да кто угодно… матушка, домработница, садовник… кто угодно. А почему вы об этом спрашиваете? – Но в голосе не слышалось ни тени беспокойства, просто любопытство.

– Дина Александровна, для нанесения того макияжа, что был на вас в день нашего знакомства, вы используете какую-то специальную косметику?

– Разумеется, – кивнула Кику, встала, подошла к комоду и вынула из верхнего ящика круглую картонную коробку с нарисованной на крышке гейшей в синем кимоно. – Я заказываю вот такую пудру в Японии. Есть еще специальная помада, краска для бровей – здесь подобного не купишь.

– Позвольте… – Полина протянула руку, и Кику вложила туда коробку, которую Каргополова с трудом открыла. – Но эта упаковка новая.

– Разумеется, – чуть удивилась Кику, возвращаясь на циновку. – Все имеет свойство заканчиваться. А у меня большой запас.

– То есть старую коробку вы выбросили, а новую еще не использовали?

– Господи… что за странные вопросы… вон старая коробка, в мусорке, я вчера ее туда бросила.

– Я бы хотела ее забрать.

– Да зачем?!

– Дина Александровна… – начала Полина, и тут в дверь постучали.

– Полина Дмитриевна, на секунду, – раздался голос Кучерова.

Она встала и вышла в коридор:

– Что-то нашли?

Вячеслав молча показал ей пакет, в котором лежал испачканный землей сверток.

– Что это?

– Три мобильных телефона. Нашли в оранжерее. Кроме того, там в нескольких местах есть растения с оторванными цветами. Не срезанными, а именно оторванными, садовник подтвердил. Я показал ему фотографии, он с уверенностью говорит, что это цветы из их оранжереи.

– Понятно… Есть пакет?

– Есть. Зачем?

– Коробку от пудры изыму, пусть Виктор посмотрит состав и сравнит. Будем забирать Комарец.

– Улики-то пока так себе… – почесал в затылке Кучеров.

– Задержу на трое суток, посмотрим, как будет себя вести.

Новость о своем задержании Кику восприняла сперва как шутку, но потом пришла в ярость. Полина, повидавшая за время работы много людей и немало реакций на сообщение о задержании, слегка испугалась, что имеет дело с психически нездоровым человеком. Кику крушила все вокруг до тех пор, пока не подоспели оперативники и не скрутили ей руки, надев наручники.

– Надо будет психиатрическую экспертизу назначить, – сказала Полина Кучерову, когда Кику увели.

– Да нормальная она… просто экзальтированная и мастерски себя накручивает. Знаете же, как у истериков – они заводят сами себя криком, подстегивают. А Динка… если честно, я не очень верю в то, что это она мужиков этих убила, – признался Вячеслав.

Полина задумчиво смотрела в окно, выходившее на оранжерею. Там за стеклами суетился невысокий старичок с собранными в хвост седыми волосами. Он опрыскивал цветы из специального приспособления и то и дело качал головой, словно спорил сам с собой.

– Мне нужны распечатки ее переписок на сайте знакомств, – повернулась она к Вячеславу.

– В машине, в папке лежат.

– Прекрасно. Тогда я водителя сейчас отпущу и, пока едем, почитаю.

– Вы, Полина Дмитриевна, посмотрите на эту ситуацию с другой стороны. Динка, конечно, странная баба, но… – Кучеров пожал плечами. – Не складывается у меня. Пусть даже переписывалась она, свидания назначала – разве это преступление? Но чтобы заманить куда-то и хладнокровно убить… и потом – чем? Мы осмотрели коллекцию, там даже близко ничего похожего нет.

– Надо осмотреть еще и эту комнату. Зовите эксперта, пусть работает.

В какой-то момент Полине показалось, что по лицу Кучерова пробежала тень недовольства. «Очень странно, что он не верит в виновность Кику даже при наличии улик. Хотя… он знает ее лично, всегда сложно представить знакомого человека в роли преступника, а тем более – убийцы. Главное, чтобы работе это не помешало».

За осмотром комнаты Кику они провели довольно много времени – в просторном помещении оказалось множество ящиков, шкафов и каких-то сундуков из ротанга, в которых лежали аккуратно свернутые и упакованные в тончайшую бумагу кимоно. Кроме того, у Кику оказалась большая коллекция украшений для волос, и составление описи заняло почти час.

– Я такого даже в театре не видел, – буркнул Индиков, откладывая очередную заколку с длинными нитями речного жемчуга.

– Со вкусом вещи, – откликнулась Полина, – и наверняка подлинные, не ширпотреб.

– Погодите-ка… – Индиков спустил очки со лба на нос и осторожно взял в руки одну из заколок, еще не внесенных в опись. – Посмотрите сюда, – он подошел к Полине и показал пальцем на тонкий острый конец металлической заколки, больше похожей на миниатюрный кинжал, рукоять которого была украшена шелковым шнуром и небольшой шелковой хризантемой со свисающими нитями розового жемчуга. – Острие видите? А сечение? Это же ромб.

– То есть…

– Ну да! Я, конечно, сделаю все замеры в лаборатории, но на первый взгляд это очень похоже на форму ран, нанесенных убитым.

– Изымаем. Правда, если это орудие убийства, то очень странно, что оно до сих пор здесь, – заметила Полина, рассматривая заколку.

– Похоже, что вещь дорогая, может, даже на заказ делалась, и жемчужины натуральные. Возможно, просто жаль было избавляться…

– Глупо, но резонно… И мне кажется, я что-то подобное видела буквально на днях, но не могу вспомнить. – Полина нахмурила брови, пытаясь воскресить в памяти ситуацию, при которой ей попалась на глаза подобная заколка, но не смогла. – Нет, я видела это точно не на Кику, в субботу у нее в волосах была другая хризантема, без жемчужных подвесок, я это помню четко. Но где же тогда?

Индиков упаковал заколку в пакет и убрал в чемодан.

– Вам Вячеслав Кириллович сказал про цветы?

– Да. А садовник не может ошибиться?

– Он категорически заявляет, что этих хризантем в цветочных ларьках не купишь. Дина Александровна их выписывает откуда-то, и такие цветы в букетах не стоят. Правда, садовник утверждает, что цветы были сорваны, а не срезаны – ну это так и есть, я осмотрел кусты. Но вот что думаю – если их сорвала сама хозяйка, то, согласитесь, странно для человека увлеченного и даже фанатичного так испортить растение. По-моему, она бы их срезала, тем более таких ножниц в оранжерее целый набор, все висит в специальной полке.

«Мне кажется или Индиков тоже пытается отвести подозрение от Кику? – подумала вдруг Полина, глядя на эксперта, у которого от ее взгляда почему-то покраснели уши. – Сговорились они с Кучеровым, что ли? Но зачем?»

– Скажите, Виктор, а вы с Комарец знакомы?

– Да, – и эксперт покраснел еще сильнее. – Мы в одном классе учились.

– А расскажите, пожалуйста, подробнее, что она за человек? – попросила Полина, убирая лист с описью в папку.

Индиков пожал плечами:

– Она добрая. Всегда такая была.

– И все?

– А что еще?

– Как-то странно для характеристики человека, с которым вы проучились одиннадцать лет. Маловато, вам не кажется?

Индиков снял очки, вынул из кармана платок и принялся натирать стекла.

– Знаете, Полина Дмитриевна, о многих и этого не скажешь, – произнес он наконец. – А Динка… может, если бы ее отец на женился на Аните Геннадьевне, то у нее в жизни что-то бы сложилось иначе.

– У них плохие отношения?

– Не знаю, как сейчас, но в детстве… Динка никак не хотела принимать мачеху, считала, что мать с собой покончила из-за нее, из-за того, что Анита появилась.

– Виктор, а ведь вы знаете Дину лучше, чем хотите показать, правда? – тихо спросила Полина, глядя на Индикова в упор.

Тот смутился, завертел очки в руках, постарался спрятать глаза:

– Ну… почему? Как все…

– Виктор, мы ведь не под протокол разговариваем. Я хочу понять, почему при наличии очевидных данных, указывающих на причастность Дины Комарец к убийствам, вы – второй человек, который в этом сомневается. Должна же быть причина?

– Я… не хотел говорить. Не хотел. Потому что вы можете счесть, что я не объективен в своих отчетах. Или что захочу что-то скрыть, – пробормотал он, глядя под ноги.

– У меня пока нет причин сомневаться в результатах вашей работы. Надеюсь, и впредь не появится. Так в чем дело все-таки?

– Я… я за ней ухаживал, – признался Индиков и снова покраснел. – Вернее, как… сперва просто дружили, класса с пятого… а потом… но я ей не нравился, она меня воспринимала только как друга, которому можно в жилетку поплакать, когда дома совсем невыносимо. Такая, знаете, подружка, с которой никогда не придется, например, за мужское внимание конкурировать.

– А потом? Когда школу закончили?

– Динка поступила в университет в Москве, я уехал в Санкт-Петербург учиться. Когда вернулся – она уже в Японию улетела. А потом… сами ведь знаете, какая работа у эксперта, тут не до отношений, – пожал плечами Виктор. – Да и Динка изменилась, стала какая-то чужая. Я ее пару раз в кафе приглашал, в театр… но того ощущения близости, что было в школе, уже больше не возникло. Но я уверен – Динка никого не убивала, тут что-то не так. И я это докажу! – в голосе Индикова послышалась какая-то даже угроза, словно бы Полина уже подписала обвинительное заключение и передавала дело в суд.

– Если вы сможете это сделать, буду вам благодарна. Но пока… – Полина развела руками. – Вы ведь сами все видите, Виктор.

– Вижу, – кивнул он. – Но верить в это отказываюсь.

Внизу раздались шаги – решительные, уверенные, и Полина подумала, что это, скорее всего, вернулась Анита. Так и было – она вошла в комнату и сразу обратилась к Каргополовой:

– Где она?

– Если вы о Дине Александровне, то она задержана.

– Что?! – Лицо Аниты словно обвисло, как будто из него выдернули нити, державшие улыбку и щеки. – Это что же – Кику?! Кику убивала этих людей?! Наверняка тут замешаны мои конкуренты, она ведь намекала… – простонала Анита, закрывая лицо руками и прислоняясь к стене, чтобы не упасть.

– Кику говорила, что как-то связана с вашими конкурентами? – переспросила Полина.

– Что? – очнулась Анита. – Кику? Н-нет… это я так… – забормотала она. – В голове не укладывается… Но это точно Кику?

– В оранжерее найдены мобильные телефоны убитых. И вот это, – Полина вынула из чемодана Индикова упакованную заколку. – Мы считаем, что это орудие убийства.

В какой-то момент ей показалось, что при виде заколки Анита побледнела и даже пошатнулась, но быстро овладела собой:

– То есть она их… этой заколкой?

– По предварительной версии – да. Эксперт сопоставит края заколки и края ран, там будет видно.

Анита снова закрыла руками лицо и пробормотала:

– Это конец… это конец, мне не удастся это скрыть… какой ужас – моя падчерица убийца… и это накануне выборов… все, можно снимать свою кандидатуру…

– А вас только мэрское кресло беспокоит? – вдруг зло спросил Индиков, забирая у Полины пакет с вещдоком и захлопывая чемодан. – Только это? А то, что Кику могли использовать и подставить, а она теперь проведет в тюрьме лет двадцать – вас вообще не волнует?

– Да как ты смеешь, мальчишка?! – зашипела Анита, мгновенно перестав страдать и ринувшись в атаку. – Кто ты такой, чтобы судить о том, чего не понимаешь?!

– Я понимаю только одно – у вас появился шанс избавиться от Кику! Я уверен, что вы выкрутитесь в своей предвыборной гонке, но Кику засадите. Вы об этом с первого дня мечтали! Но имейте в виду – я не позволю ее обижать, я использую все, что знаю о вас, если вы не поможете ей! – Выпалив это, Индиков схватил свой чемодан и почти выбежал из комнаты.

Полина, наблюдавшая за происходящим с интересом, не могла не заметить, как снова побелело лицо мэра после слов Виктора о том, что он что-то знает о ней. «В этом доме тайн больше, чем в любом романе. Похоже, Индиков был с Кику намного ближе, чем сказал мне, раз она поделилась с ним каким-то компроматом на мачеху. Надо теперь как-то его раскрутить…»

Мэр

Полицейские уехали только к ночи, перевернув весь дом и двор. Галина Васильевна, охая и причитая, бродила по комнатам в половине Аниты и пыталась хоть как-то справиться с царившим в доме хаосом.

– Бросьте, Галина Васильевна! – махнула рукой Анита, пресекая эти бесплодные попытки. – Завтра позвоните в клининговую службу, они приедут и помогут вам, а сейчас идите спать.

– Да как же… а ужин?

– Какой тут ужин – кусок в рот не полезет… я поплаваю немного и тоже лягу, завтра совещание, а тут… Хоть бы в газеты пока не просочилось, надеюсь, Каргополова не побежит раздавать интервью…

Анита очень злилась на себя за то, что забыла попросить следователя о конфиденциальности на тот срок, который возможно будет соблюсти. Ей было необходимо время, чтобы мобилизоваться и понять, как вести себя, что говорить, а что – нет, как вообще строить теперь свою кампанию в условиях случившегося. Конечно, обвинений Кику пока не предъявили, но, судя по тому, что сказала Каргополова, за этим дело не станет.

«Вот же дрянь! Какая же дрянь твоя дочь, Саша! И ты еще убеждал меня, что я к ней сурова и несправедлива?! Да ее надо было пороть с первого дня! Не спускать ни единой грубости и дерзости! Но ты считал иначе… Тебе-то все равно теперь, а я… Я вынуждена разгребать это! Твоя дочь – убийца, Саша! Хладнокровная убийца! Боже мой, какой позор… какой позор, Саша…»

Выпалив в уме в адрес покойного супруга эту гневную тираду, Анита почувствовала себя немного лучше, но не настолько, чтобы совсем успокоиться. Она нашла купальник и спустилась в бассейн, включила подсветку и скользнула с бортика, вынырнув у противоположного края. Мокрые волосы налипли на лицо, Анита убрала их назад и вдруг замерла. Ей внезапно живо вспомнилась картина – вчерашний вечер, темнота во дворе, а в оранжерее мечется тусклый свет фонарика. Утром она спросила у Галины Васильевны, в чем дело, и та сказала, что выбило автоматы в щитке. Но как их могло выбить, если ни скачков напряжения, ни чего-то еще вчера вечером не было? В соседних домах свет был, а у них не освещался только двор – это могло быть только намеренное отключение. Кто-то вырубил автоматы в щитке. Кто-то, у кого есть доступ во двор. И это вполне могла быть Кику – почему нет? Странно только, что у нее не хватило ума не прятать улики в собственной оранжерее…

– Нет… что-то тут не так, – пробормотала Анита, снова погружаясь под воду и выныривая. – Кику, конечно, идиотка, но не дура, чтобы вот так глупо поступать. А с другой стороны – кто мог попасть во двор с кодовым замком на воротах? Нужен ключ, а их всего три. Ерунда какая-то…

И было еще кое-что, очень тревожившее Аниту, то, о чем она боялась даже подумать, а не то что произнести вслух. Эта мысль не давала ей покоя с той самой минуты, как следователь показала ей упакованную в целлофан заколку. И если пару дней назад Анита не придала бы этому значения, то сейчас все становилось совсем неприглядным, если не сказать – опасным. И еще этот эксперт… бывший одноклассник Кику, худосочный заморыш Витя Индиков. Анита хорошо помнила, как он отсвечивал сперва у подъезда хрущевки, где они жили первое время после свадьбы с Александром – дом достраивался, а потом и здесь, в коттеджном районе. Не ленился приехать на автобусе, стоял строго напротив ворот и ждал, когда появится Кику. Саша в шутку называл его Дон Кихотом Осинским, Кику очень злилась, но упорный парень так и ездил сюда каждое утро до самого выпускного. Аните всегда казалось, что Кику всего лишь снисходит до несуразного ухажера, а оказывается, между ними существовало что-то такое, что заставило падчерицу обсуждать с молодым человеком все происходившее в доме. Более того – она делала это и после того, как дороги их разошлись, раз Индиков так уверенно посмел шантажировать ее, Аниту. Неужели эта взбалмошная идиотка умудрилась рассказать ему то, что Анита скрывала от всех много лет так тщательно и успешно, что ни один журналист не смог ничего обнаружить – а ведь они старались… И вдруг появляется этот заморыш-криминалист и заявляет, что знает все. И у Аниты нет оснований сомневаться в его словах – раз уж тут замешана Кику.

«И что мне делать теперь? – думала она, плавая туда-сюда вдоль бортика бассейна. – Нанимать ей адвоката? Это автоматически будет означать, что она виновна. Что сделают со мной журналисты, когда все это выяснится, даже думать не хочу – меня просто уничтожат. Не предпринимать никаких действий – и этот Индиков сдержит свое обещание и обнародует все, чем поделилась с ним Кику. Хрен редьки не слаще… Никакого более-менее приемлемого выхода нет. Надо что-то придумать, срочно что-то предпринять – а мне не с кем даже посоветоваться, потому что такие вещи никому не доверишь».

Анюта Горюнова закончила школу без троек. Она была способной девочкой, но прилагать усилия к достижению чего-либо не особенно хотела. Денег, чтобы поступить учиться, у них с бабушкой, разумеется, не имелось, но Аня твердо решила, что в поселке не останется. Последние два школьных года она провела в интернате соседнего небольшого городка, а когда после выпускного вернулась домой, обнаружила, что те из ее подруг, которые не вытянули учебу после восьмого класса, уже были кто замужем, а кто – в алкогольной зависимости. Так жить Аня не хотела, а потому, собрав нехитрые вещички и даже не простившись с бабушкой, сбежала в Южно-Сахалинск. Разумеется, там ее никто не ждал. Только что развалился Союз, растерявшийся народ кинулся кто в коммерцию, кто в частное производство, все старались выжить и хоть как-то поднять на ноги детей. Никому не было дела до семнадцатилетней девчонки, ночевавшей на вокзале. Деньги, прихваченные из дома, закончились быстро, взять их было негде – на работу ее, несовершеннолетнюю и без прописки, не брали. И Аня ожидаемо оказалась в конце концов там, где в то время оказывались такие, как она – на панели. «Мамка», смекнув, что у Ани нет никакого опыта, продала ее за весьма приличные деньги какому-то заезжему корейскому бизнесмену. Он не выпускал девушку из гостиничного номера целую неделю, до тех пор, пока ему не пришло время возвращаться домой. Аня старалась не думать о том, что с ней происходит, но умудрилась перед самым отъездом клиента вынуть у него из кошелька почти две тысячи долларов и убежать, пока он не хватился. Тысячу она отдала «мамочке» за молчание, а на остальные сняла комнату, оплатив ее на полгода вперед. Дом располагался на самой окраине, комната не выглядела апартаментами со всеми удобствами и нуждалась в ремонте, поэтому сдавалась дешево. Хозяин, запойный алкоголик, жил в другом месте с какой-то женщиной, потому к жиличке наведывался крайне редко – тем более что она в первый же неплановый визит просто спустила его с лестницы. «Мамочка» прониклась к новой сотруднице уважением за ее хватку и держала для особых клиентов – иностранцев и пары местных авторитетов. Аня научилась ловко выуживать у клиентов деньги, которые откладывала на учебу, – она решила, что образование необходимо, не век же развлекать в койках разных уродов той или иной степени противности.

Именно эту слезливую историю она и рассказала однажды, будучи пойманной практически за руку в тот момент, когда обшаривала бумажник клиента. Им оказался державший автомобильный рынок авторитет. Первым его порывом было, разумеется, как минимум искалечить воровку, чтобы было неповадно, но Аня, упав ему в ноги, расплакалась и рассказала историю о старенькой бабушке, погибших родителях и сиротстве в заброшенном рыбацком поселке, о желании получить образование и стать человеком, а не закончить жизнь подстилкой в каком-нибудь низкосортном притоне. Ей повезло – склонный, как все жестокие люди, к сантиментам авторитет увидел нечто схожее в их судьбах. Его родители тоже жили в таком поселке, так же беспробудно пили и закончили тем, что отец зарубил по пьяной лавочке мать, а потом повесился, когда протрезвел и обнаружил труп жены и топор в собственной руке.

– Значит, так, курва, – решил авторитет, присев на корточки и за волосы приподняв Аню, распластавшуюся на полу. – Бабки эти я тебе прощу. Но с сегодняшнего дня ты обо всех своих клиентах докладываешь мне. Все – что говорили, что пили, что ели, поняла?

– Да… – всхлипнула Аня, довольная тем, что все вроде обошлось. – А зачем?

– А вот это не твое дело. Будешь исполнять все, что скажу, и жизнь твоя по-другому пойдет. Учиться помогу поступить, хату сниму. Но попробуй хоть шаг без моего ведома сделать – скормлю рыбам, поняла? Искать тебя явно никто не станет.

Рассудив, что лучше согласиться, чем пойти на корм рыбам, Аня закивала. С этого момента жизнь ее действительно изменилась.

Психотерапевт

Присутствие постороннего человека в доме нервировало. Приводить в квартиру чужих всегда считалось дурным тоном, еще мама на этом настаивала, потому никаких друзей, ночевок и посиделок до утра. Кику была не в счет – она давно воспринималась как своя, а вот Влад…

Знакомый хирург приехал вечером, покачал головой, выслушал наскоро слепленную ложь об обстоятельствах получения раны, но лишних вопросов не задал, обработал все, наложил повязку и выписал антибиотики, за которыми пришлось идти в аптеку через два квартала. «Зачем я это делаю? Сорвал прием на весь день, теперь это все придется отрабатывать… А ради чего? Я не смогу ему помочь, он к этому не готов, я понимаю. Тогда – зачем? Терплю неудобства, иду куда-то за лекарствами, в квартире посторонний человек со своими абсолютно чужими запахами и звуками… Мне-то это все зачем? Какой смысл?»

После укола Влад уснул, даже не отреагировал на приехавшего доставщика с едой из ближайшего ресторана. Пришлось убрать половину контейнеров в холодильник, оставить на столе записку и до глубокой ночи напряженно прислушиваться – не раздадутся ли шаги, не хлопнет ли дверка.

Влад постучал в спальню около четырех часов утра:

– Ты спишь?

«Отличный вопрос! Конечно же, нет – всего четыре на часах! Лежу и жду, когда ты начнешь под дверью скрестись!»

– Нет. Тебе что-то нужно?

– Голова болит… и кошмары мучают…

– Имей в виду, я спиртного в доме не держу.

– Да мне и не надо… давай просто поговорим, а?

Пришлось открыть дверь и впустить его. Влад умостился в мягкое кресло возле балконной двери, накинул на себя лежавший на спинке плед:

– Скажи, ты не устаешь от чужих проблем?

– Я умею не приносить их домой.

– Ну а когда ты не дома? В своем кабинете? Тебе не надоедает выслушивать чужое нытье?

И вот тут в голове словно взорвался начиненный иглами шар, мозг пронзило острой болью, и вдруг возникла такая агрессия, что захотелось оторвать шнур от шторы и задушить сидящего в кресле человека. Немедленно, сию секунду. Пришлось вцепиться пальцами в простыню.

– Да. Да, мне это надоедает. Да, это давно вызывает у меня страшный дискомфорт. А знаешь почему? Вовсе не потому, что мне чужие жалобы до фонаря. Нет. Просто вы все одинаковые. Шаблонные картонные люди. Вы все хотите готовый рецепт за свои деньги – как вам жить, что изменить, как поступить. Желаете переложить ответственность за свою жизнь на психолога, психиатра – неважно, лишь бы самим за нее не отвечать. Вы – инфантилы, не созревшие для взрослой жизни, только и всего. А готовых рецептов – нет! Нет и быть не может! Каждый должен отвечать за себя сам, только сам! – С каждой фразой голос становился громче, и лицо Влада делалось все более испуганным:

– Ты что, ну? Успокойся… я же просто так спросил…

– Что – ответ мой не нравится? Как и все другие мои ответы на прочие твои вопросы? Потому что ты хочешь слышать только то, что тебе приятно, а я не могу врать и говорить то, чего не существует! Психотерапевт не обязан поглаживать и лелеять ваши комплексы, понятно? Не обязан! И разжевывать вам вашу жизнь и складывать в клювик – тоже не должен, понятно тебе?! Если ты слабак и тряпка, то моей вины в этом нет!

Влад молча поднялся, бросил в кресло плед и вышел из комнаты. Через пару минут хлопнула входная дверь, и в квартире снова стало тихо, пусто и привычно, без раздражающих запахов, слов и тел.

Утром пришлось потрудиться, чтобы вернуть себя в нормальное состояние и рабочую форму. Контрастный душ, интенсивные упражнения, снова водные процедуры, чашка крепкого кофе и стакан ледяной воды помогли вернуть бодрость и сделать голову относительно свежей, а тело – отдохнувшим и пришедшим в тонус.

«Нет, так нельзя. Неправильно настолько вкладываться в пациента, потом сложно избавляться от этих эмоций. Хотя – какой он пациент? Денег не платит, а все эти онлайн-сеансы никакой пользы ни ему, ни мне не приносят. Может, ну его к черту? Нет, времени жаль… сил, эмоций. Почему с ним не вышло так, как с другими? Чем он меня так зацепил, что я до сих пор с ним вожусь, хотя перспектив никаких не вижу?»

До офиса пришлось добираться на такси, машина все еще была в сервисе.

– А у вас сегодня первого приема не будет, – виновато встретила в приемной Маша. – Извините, не успела позвонить, она буквально десять минут назад все отменила.

– Кто? Уварова?

– Ну да… позвонила и сказала, что не придет, ей муж свидание назначил.

– Погодите… ее муж умер.

– Ну так а я о чем? Но она так и сказала – муж назначил свидание, не могу приехать на прием. Мне показалось, что она пьяна, если честно, – добавила секретарь после паузы.

– Маша, позвоните в аптеку и аннулируйте все рецепты Уваровой. Хватит. У человека запустился механизм самоуничтожения, я не хочу в этом участвовать.

– Хорошо, – пожала плечами Маша. – Цветы я поменяла.

– Спасибо. Мне никто не звонил?

– Нет.

– Хорошо. В аптеку позвоните срочно.

Маша вышла, закрыв за собой дверь. Образовалось полтора часа свободного времени, которое совершенно нечем занять. В почтовом ящике ни оповещений, ни писем – тишина.

«Что-то давно Кику не появлялась, как у нее дела, интересно?» Но и ее телефон не отвечал, был выключен. Наверное, это даже хорошо – опять выслушивать жалобы на Аниту не очень хотелось, а больше в последнее время Кику ни о чем говорить не хотела.

Телефон зазвонил в ту минуту, когда до прихода пациента оставалось всего десять минут. Номер был незнакомый.

– Алло.

– Здравствуйте. Вас беспокоит лейтенант Пахомов из железнодорожного отделения полиции.

– А по какому, собственно, поводу мной интересуется железнодорожный отдел полиции? Я даже не помню, когда поезд в последний раз…

– Скажите, – не совсем любезно перебил лейтенант, – вам о чем-то говорит имя Владислав Игоревич Лушников?

– Да… – внутри нехорошо заныло. – А в чем дело?

– Кем вам приходится гражданин Лушников? – продолжал лейтенант.

– Никем… то есть… он мой пациент, я психотерапевт. Да что случилось, можете объяснить?

– Ваш пациент обнаружен повешенным в туалете железнодорожного вокзала. Вы не могли бы подъехать для опознания? Его жена находится в стационаре, а ваш номер наиболее часто встречается в списке набранных, так что я подумал…

– Я подъеду. Куда, на вокзал?

– Нет, подъезжайте в судебно-медицинский морг.

Это действительно был Влад, любые ошибки исключались. Его темные волосы, его бледное тонкое лицо, сведенное посмертной судорогой, сомкнутые ресницы. На шее безобразная багрово-синюшная полоса – довольно широкая, видимо, не от веревки, а от ремня. Как он мог, зачем?

«Это моя вина. Моя! Если бы не моя ночная истерика, он ни за что… нет, он не решился бы. Что же теперь делать? Мой пациент покончил с собой – что может быть хуже для психотерапевта? Моя вина, моя…»

– Вы еще раз посмотрите, – настаивал молодой лейтенант, снова снимая с лица Влада простыню, которую буквально за пару минут до этого набросил туда судебный медик. – Не может быть ошибки?

– Нет. Это Владислав Лушников. Скажите, а он… точно сам?..

– Процентов на девяносто восемь. – Эксперт снова закрыл лицо Влада. – Вероятность помощи извне, конечно, существует, но она ничтожна. Положение тела, ход петли, отсутствие следов борьбы или сопротивления – нет, он покончил с собой совершенно самостоятельно.

– Черт…

– А по какому поводу он у вас лечился? – спросил лейтенант, когда они вышли из здания морга.

– Вряд ли этично обсуждать проблемы пациента, но… я так понимаю, что мне все равно придется это делать, ведь так?

Пахомов кивнул:

– Я еще и документацию у вас изыму, приеду сегодня с постановлением. Так что давайте не будем время тянуть, сразу поговорим, а за бумагами я подскочу попозже.

– У него были проблемы в семье.

– Какого рода проблемы?

– Не знаю даже, как вам объяснить… понимаете, дело в том, что он много лет находился в абьюзивных отношениях.

– Погодите… это когда партнер проявляет агрессию и всячески подавляет? – перебил лейтенант, жестом указывая на скамью и предлагая присесть. – Но ведь это мужчины так себя ведут.

– Чаще всего – да. Но бывают исключения. Вот Влад и был таким исключением. Жену он любил, но она его уничтожала. Сейчас вы спросите, почему он ей леща хоть раз не двинул или не ушел? Не трудитесь, я расскажу. Есть люди, не способные поднять руку на того, кто слабее, даже если тот буквально растаптывает их. Влад любил дочь и боялся, что жена станет препятствовать их встречам в случае развода. Ну и самое утопическое – он надеялся, что сможет ее перевоспитать. Типичное заблуждение всех жертв абьюза – я буду доказывать свою любовь, и тогда он изменится, перестанет унижать меня, избивать, станет другим. Повторяю – заблуждение.

Пахомов пожал плечами, и по его лицу было понятно, что он то ли не до конца верит в то, что слышит, то ли просто не понимает. Собственно, понять такое действительно сложно тем, кто не сталкивается с подобными ситуациями. Да и мужчины оказываются жертвами куда реже женщин, оттого в обществе сложился стереотип – абьюзером может быть только он, а жертвой – только она. И никому в голову не приходит, что у мужчин зачастую нет возможности кому-то об этом рассказать – стыдно, сложно, не поверят. Вот и этот молодой лейтенантик, похоже, не может взять в толк, как мужик не смог обуздать жену и аж повесился, чтобы как-то разорвать эти отношения.

– Вы меня извините… у меня прием, и так пришлось отменить нескольких пациентов. Мы не могли бы перенести разговор на то время, когда вы подъедете за документами? Я все подготовлю. Вот моя визитка, там адрес центра и номер кабинета.

– Хорошо, – пряча в папку белый прямоугольник, согласился Пахомов. – Тогда не задерживаю, до вечера.

Следователь

Допрос Кику Полина решила отложить до утра – они слишком долго провозились с обыском, уже стемнело, и смысла в беседе на ночь глядя не было никакого. Наоборот – у Кику будет возможность проникнуться серьезностью своего положения, осознать, что она не может встать и уйти, и, возможно, это как-то подстегнет ее к откровенности. А у Полины будет время изучить распечатки переписок и составить план.

– Вы весь день не ели, – заметил Кучеров, садясь за руль.

– Вы тоже, – откликнулась Полина машинально, уже погрузившись в чтение содержимого обнаруженной на заднем сиденье папки.

– Предлагаю это исправить.

– Ммм… – отозвалась она, даже не совсем уловив суть предложенного.

– Тогда сперва в ресторан, а потом я вас в гостиницу отвезу.

Этого Полина уже совсем не услышала – вынув из сумки ежедневник и ручку, она набрасывала одной ей понятные схемы. Когда машина остановилась, Каргополова не сразу поняла, что они уже никуда не едут:

– Что-то случилось?

– При всем желании въехать в ресторан я не могу, придется пройтись, – Вячеслав вышел из машины и галантно открыл Полине дверку, протянул руку: – Прошу.

– Где мы?

– Вы всегда так в материал заныриваете, что потом не сразу можете окружающую обстановку оценить?

– Слава, когда я работаю, для меня вообще мало что существует. А сейчас я к тому же нахожусь в незнакомом городе, где не ориентируюсь. Какой ответ вы от меня ждали? – спросила Полина, немного раздражаясь.

– Понял. Шутка не зашла, – кивнул Кучеров, закрывая машину. – Сейчас быстро поужинаем, и я вас отвезу в гостиницу. Не могу же я оставить вас голодной на ночь.

В ресторане было малолюдно, всего пара занятых столиков, но Кучеров все равно выбрал самый дальний, усадив Полину так, чтобы она оказалась спиной к залу.

– Люблю контролировать выход, – пояснил он, усаживаясь напротив. – Это, кстати, единственный ресторан такого уровня в нашем городе. Тут кухня авторская.

– Я, Слава, в этом плохо разбираюсь, – призналась Полина. – Для меня еда делится на вкусную и невкусную.

– Надо же… а я почему-то подумал, что вы следите за фигурой и придерживаетесь какой-нибудь модной диеты.

– У меня на это времени нет, – улыбнулась она, открывая меню. – А фигура – остатки спортивной молодости, я легкой атлетикой занималась. Сестра до сих пор бегает по утрам, а я ленюсь, мне бы утром лишние десять минут поспать.

– У вас есть сестра?

– Да, двойняшка. Нас часто путают, от этого возникают разные… – тут она умолкла, вспомнив, что именно по этой причине Виталина стала заложницей Нифонтова, сперва принявшего ее за Полину, а потом использовавшего в своих интересах. – Ну не будем об этом. Я определилась, – она захлопнула папку, и Вячеслав, даже не открывший свое меню, подозвал официанта.

– Я это меню знаю хорошо, тут мой зять шефом работает, – объяснил он, поймав удивленный взгляд Полины.

– Так у вас здесь знакомства, оказывается?

– И они позволяют здорово сэкономить на ужине, – подмигнул Кучеров.

Сделав заказ и попросив принести кофе как можно быстрее, он откинулся на спинку стула и спросил:

– Вы как – за едой о работе разговариваете или предпочитаете этого не делать?

Полина пожала плечами:

– Я без предрассудков. И вообще – если нет другого времени и места, почему бы и не обсудить рабочие моменты? Знаете, что меня настораживает? Что и вы, и Индиков сомневаетесь в виновности Дины Комарец и делаете это на основе личных представлений о ней. Ничего сказать по этому поводу не хотите?

Кучеров выдернул салфетку, начал вертеть ее в пальцах и через минуту поставил на стол небольшую птичку с растопыренными крыльями:

– Я не утверждаю с гарантией, что Динка невиновна, но… что-то внутри говорит мне – не там ищешь. Понимаете, она странная, но по темпераменту другая. Ну, посудите сами – человек несколько лет прожил в Японии, увлечен всей этой восточной философией и прочим.

– Пока связи не вижу. – Полина придвинула принесенную официантом чашку кофе.

– Я не могу объяснить… словом, по моим представлениям, это совершенно противоречит психотипу человека, способного всадить другому в сердце нож.

– Это лирика, Слава. Даже флегматичные люди в определенных условиях могут выйти из себя и убить. Индиков вот тоже… он, кстати, просто в истерику впал, когда пришла Анита Геннадьевна, – вспомнила вдруг Полина. – Мне показалось, что у него есть какая-то информация, что-то, о чем Анита Геннадьевна хотела бы умолчать. И эту информацию он получил от Дины. Вот здесь бы поискать… Если вы оба правы и Дину Комарец подставили, то это вполне могла быть ее мачеха.

– Ну насчет «подставили» я ничего не говорил. Мобильники у нее в оранжерее нашли, если пудра по составу та же – плюс еще улика…

– И если совпадет размер ран с острием изъятой у нее заколки.

– Какой заколки?

– А, вы же уехали… Мы нашли заколку, острие которой по форме напоминает ромб – как раз примерно такой, как на телах убитых. Такая длинная металлическая шпилька с цветком… И знаете, Слава, что мне показалось странным? Анита Геннадьевна даже побледнела, когда про заколку узнала. Вот с чего бы?

– Мало ли… согласитесь, вообще новость о том, что твою падчерицу задержали по обвинению в тройном убийстве, кого угодно выбьет из седла.

– Обвинение не предъявлено еще. Вообще эта семья кажется мне довольно странной. Два самоубийства – тяжеловато для любой психики.

– Ну отец повесился, когда Динка была уже взрослой, хотя… – Кучеров почесал в затылке. – Могло, конечно, тоже на психике отразиться… А вот когда мать ее с собой покончила, конечно, была драма – ну я рассказывал.

– Я помню. Но дело не в этом даже. Мне кажется, что отношения Дины и Аниты Геннадьевны на самом деле враждебны, просто они обе это старательно скрывают. Ну Анита – по понятным причинам, а вот Дина… Она мачеху ненавидит, но при этом старается создать видимость, что это не так. И это ее постоянное «матушка» – с издевкой, с иронией… – Полина пожала плечами.

– Кстати, она всегда Аниту так называла, с того момента, как та в их доме появилась, – сказал Вячеслав, оглядывая расставленные официантом на столе тарелки. – Сестра моя, помню, рассказывала об этом и все удивлялась, как можно чужую женщину сразу мамой назвать. Я ей объяснял, что «мама» и «матушка» – это разные вещи, но… И да – мне тоже всегда слышалась в этом слове от Динки какая-то издевка.

– Индиков убежден, что они друг друга ненавидят.

– И я бы к этому мнению прислушался на вашем месте. Витька за Диной волочился со школы, мне кажется, если бы они остались учиться здесь, то поженились бы. А так… расстояние, разные страны… Но он точно знает Дину Комарец куда лучше, чем остальные. Она ему многое доверяла, я думаю, в том числе и о своих отношениях с мачехой наверняка рассказывала.

– Может, нам запросить другого эксперта?

– И даже наверняка, – кивнул Кучеров. – Более того – я уже подсуетился немного, и у Вити материалы по делу заберут.

– А…

– И это я предусмотрел. Все вещдоки он повез в сопровождении, сдавать будет в присутствии Речковского, так что любые случайности тут исключены, – не дал договорить Полине Вячеслав. – Я подумал об этом сразу, просто некого было привезти на обыск, а Индиков дежурил. Он, конечно, вряд ли решится на должностное преступление, но осторожность не помешает.

Принесли их заказ, и Кучеров накинулся на еду так, словно голодал пару дней. Полина, относившаяся к приемам пищи равнодушно, попробовала салат и вдруг поняла, что голодна не меньше Вячеслава. В голове зазвучал голос мужа: «Конечно, меня ведь рядом нет, проследить некому. Ты как маленькая, честное слово».

Покончив с ужином, они вышли из ресторана и снова сели в машину. Полина открыла папку с распечатками:

– Я только одного не понимаю, Слава. Почему Дина Комарец на роль жертв выбирала мужчин, похожих внешне на своего отца? Кстати, она ведь сама же мне об этом вскользь сказала. Какие отношения у них были на самом деле?

– Насколько мне известно, прекрасные. Он ее очень любил, баловал, ни в чем не отказывал. Думаю, причина не в этом, – откликнулся Вячеслав, выезжая с парковки на центральную улицу.

– Тогда в чем? Я вот читаю эти распечатки и не могу понять… вот она рассказывает о своем увлечении Японией – ну тут понятно. Выясняет семейное положение – тоже вроде как объяснимо. Мужики, кстати, не врут – все, кроме Колыванова, тот сказал, что не женат. Но что-то ведь заставляло ее встречаться с ними, какой-то принцип отбора был? Ну кроме внешнего сходства – типаж у всех одинаковый примерно.

– Ну завтра и зададите ей этот вопрос. С утра поедете допрашивать?

– Да. Надеюсь, за ночь она все взвесит и будет готова разговаривать.

В номере гостиницы Полина, переодевшись в спортивный костюм, устроилась на кровати и опять погрузилась в чтение распечаток, изредка прерываясь на то, чтобы добавить в свои схемы новое звено. Поспать ей все-таки удалось, хоть и всего несколько часов, но утром она чувствовала себя даже отдохнувшей и готовой к допросу.

Приехавший водитель был хмур и не так приветлив, как вчера, Полина физически почувствовала какое-то отчуждение, забравшись на заднее сиденье. «Ну понятное дело – я теперь враг, подписала ордер на задержание. Только вот Вадиму, мне кажется, логичнее быть на стороне Аниты. Хотя… скандал ей, конечно, испортит всю кампанию, а его не избежать. И неизвестно, где окажется водитель, когда в мэрии сменится власть».

– Вас подождать? – спросил Вадим, когда она вышла из машины.

– Спасибо, не нужно. Я не знаю, как долго здесь пробуду, – ответила она и увидела облегчение на лице водителя.

Кику выглядела измученной, но настроена была не враждебно. Спокойно села за стол, сложила руки в замок и чуть склонила голову с заплетенными в косу волосами. Без косметики она выглядела куда моложе своих лет, разве что морщинки у глаз и складка между бровей показывали, что ей уже давно за тридцать.

– Здравствуйте, Дина Александровна. Не спрашиваю о самочувствии, думаю, это не особенно уместно, – открывая папку с протоколами, сказала Полина.

– Скажите, Полина Дмитриевна, вы это всерьез?

– Что именно?

– Ну вот это все. – Кику обвела рукой маленькое помещение комнаты для допросов. – Вы серьезно считаете, что я кого-то убила?

– Пока все складывается так, что, кроме вас, сделать этого никто не мог. В вашей оранжерее найдены мобильные телефоны, похищенные у убитых. На сайте знакомств есть ваша регистрация и ваши переписки со всеми тремя мужчинами. У вас изъята заколка, которой, как считает эксперт, могли быть нанесены смертельные раны, от которых и скончались все трое. – Полина подняла взгляд от протокола и увидела глаза Кику – они выражали ужас.

В это время в дверь постучали, и на пороге появился Кучеров с какими-то листками в руке:

– Здравствуйте, Полина Дмитриевна. Я тут вам от эксперта кое-что принес: – Он положил листки перед Полиной. – Здравствуйте, Дина Александровна.

– Делаешь вид, что мы незнакомы? – Кику выпрямилась. – А я с твоей сестрой в одном классе училась.

– Не та ситуация, чтобы вечер встречи выпускников устраивать.

– Ты что – серьезно думаешь, что я убила троих мужиков, с которыми даже не была знакома?!

– Распечатки твоих диалогов с ними говорят об обратном.

– Распечатки?! Слава! Да я клянусь – даже названия сайта не слышала никогда! – Кику прижала руки к груди и умоляюще посмотрела на Кучерова, старательно избегавшего ее взгляда. – Зачем мне это?

– Все, Дина, я это обсуждать не хочу. Полине Дмитриевне расскажешь. И лучше говори сразу правду, так всем будет проще.

– Что, матушка уже подмазала? – зашипела вдруг Кику, подавшись вперед и вцепившись пальцами в столешницу.

– Ну-ка прекрати! – рявкнул Кучеров и открыл дверь, чтобы выйти, но Полина остановила его:

– Товарищ майор, конвойного позовите, пусть в комнате побудет, мне надо с вами кое-что обсудить.

– Там кнопка у вас под столом, – буркнул Вячеслав.

Когда в комнату для допросов вошла женщина в форме и заняла место у двери, Полина, прихватив листки, вышла в коридор вслед за Кучеровым.

– Слава, вы читали заключение?

– Не успел, сразу сюда поехал.

– А заколка-то ни при чем. На ней следы пыли – причем домашней, понимаете?

– Ну успела запылиться, в чем проблема?

– А в том, что пыль на цветке и на жемчужных нитях. А заколку такого типа невозможно вставить в волосы или вынуть оттуда, не прикоснувшись к какому-то из этих элементов. И пыль на них как минимум месячной давности. То есть два последних убийства – вообще мимо, – сказала Полина, указывая Вячеславу на строку в заключении.

– Но вот же написано, что форма и размер раневого отверстия соответствуют форме и размеру заколки! – возразил он и ткнул в строку ниже. – Вот же!

– Ну и что? Это не та заколка, к этой не прикасались минимум месяц.

– Ну, значит, надо искать среди тех, что остались в доме – их же там тьма.

– С таким сечением была только эта. Кстати, пудра тоже не совпала, другой состав. Вот цветы – да, из оранжереи, но это даже я скажу, таких в продаже не бывает, какие-то коллекционные сорта, которые в букетах не стоят, – снова и снова просматривая бумаги, проговорила Полина. – Что-то здесь не то, Слава, что-то не то… и потом, я все время мучаюсь – где я-то могла видеть эту заколку? Понимаете, я точно видела ее, но гораздо раньше, чем Индиков ее показал. Не могу вспомнить…

Кучеров взял у нее фотографию заколки, повертел и пробормотал:

– А ведь я тоже ее где-то видел. И не у Кику… нет, не у Кику… погодите-ка! – вдруг оживился он и побежал к выходу.

Ничего не понимая, Полина проводила его взглядом, точно так же, как и шедший по коридору сотрудник изолятора.

Она вернулась в комнату для допросов и попросила конвойную не уходить далеко:

– У нас тут прямо на ходу совещание, извините.

Женщина пожала плечами:

– Да мне-то что? Я на дежурстве.

– Дина Александровна, давайте поговорим вот о чем. Из вашей комнаты изъята заколка в виде шпильки ромбовидной формы, украшенная жемчужными нитями и цветком хризантемы.

– Хана-канзаши, – машинально поправила Кику, глядя в стену поверх головы Полины. – Это подарок моего отца.

– То есть это штучная вещь?

– Разумеется. Она сделана на заказ.

– И… – начала Полина, но тут в дверь снова постучали – вернулся Кучеров. – Извините, я на минутку. – Каргополова вышла в коридор. – Слава, вы мешаете мне вести допрос. Я то и дело вынуждена прерываться, это нервирует и меня, и подозреваемую.

– Да погодите вы! – отмахнулся Кучеров и протянул Полине какую-то газету.

– Что это?

– «Осинский цементник». Вы разверните, там на второй полосе.

Она развернула газету и поняла, что имеет в виду начальник убойного отдела. На второй полосе красовалась фотография Аниты Комарец, и в пучке ее волос Полина увидела ту самую заколку. Газета была датирована тридцатым июня, и Каргополова вспомнила, где именно видела ее – в машине, которую присылал за ней Кучеров, несколько газет лежали на заднем сиденье, и она просмотрела их, пока ехала на место третьего преступления к ангарам.

– Слава, вы что-нибудь понимаете?

– Пока нет.

– А я вот думаю, что заколок две, сейчас это проверю.

Она свернула газету и вернулась в комнату. Кику, скрестив на груди руки, по-прежнему сидела на стуле, неестественно выпрямив спину, словно боялась коснуться лопатками ободранной искусственной кожи.

– Странная у вас манера допроса, Полина Дмитриевна, – произнесла она. – В кино так не бывает.

– В кино вообще все по-другому. Скажите, Дина Александровна, такая заколка есть только у вас?

– Почему? У матушки тоже имеется, только у нее жемчуг белый, а у меня розовый. Папа заказал две, чтобы, так сказать, не подчеркивать неравенства нашего положения, – с кривой усмешкой добавила она. – Матушка всегда очень ревностно относилась к тому, что он мне дарил.

– А теперь, пожалуйста, сосредоточьтесь, подумайте и скажите, когда вы в последний раз видели у Аниты Геннадьевны эту заколку.

Кику даже не пошевелилась:

– Она редко носит такие вещи.

Полина развернула газету:

– А вот этот снимок когда был сделан, не знаете?

– Знаю. Это в ее день рождения, двадцать третьего июня. Снимали у нас в доме, был прием для узкого круга.

– То есть двадцать третьего июня заколку она носила. А потом?

– А потом – не знаю. Думаете, мне нечем больше заняться, кроме как рассматривать, что матушка себе в волосы воткнула? – фыркнула Кику.

– Дина Александровна, давайте чуть серьезнее. У меня складывается впечатление, что вы до сих пор не понимаете, что ваше положение шатко. Вам ведь серьезный срок могут дать, – заметила Полина, записывая ответ.

– Полина Дмитриевна, я повторяю в который раз – знать не знаю этих людей, не была с ними знакома, никогда не видела, соответственно, убить тоже не могла. Зачем вы пудру у меня изъяли – это ведь так называется?

– Следы такой пудры обнаружены на одежде убитых.

– Что за бред? – Глаза Кику стали круглыми, как две пуговицы.

– Результаты экспертизы. – Полина положила перед ней листок.

Кику схватила его и быстро пробежала глазами:

– Но тут ведь написано, что образцы не совпали!

– Совпали не полностью, – поправила Полина. – И это значит только то, что вы могли использовать пудру другой фирмы или просто из другой партии.

– Я пользуюсь пудрой только одной фирмы, это легко можно проследить по истории моих заказов.

– Я же сказала, что это могла быть другая партия. И потом, условия хранения тоже немного меняют химический состав, не так ли? И эксперт в отчете на это указывает, если вы внимательно прочитаете.

Кику затеребила кончик косы:

– Не знаю… возможно… Но вы ведь понимаете, что с таким макияжем я за ворота дома не выхожу? В этом городе меня в два счета бы в психушку упекли, появись я так на улице… Это в Киото, например, нормально появляться на улице в кимоно и таком гриме, там гейши до сих пор не считаются экзотикой, работают школы майко… так учениц называют, – объяснила она, бросив на Полину быстрый взгляд. – А здесь…

– Согласитесь, Дина Александровна, что такой пудрой в городе пользуетесь только вы, не будете же оспаривать этот факт? Эксперт проверил – пудра этой фирмы вообще не продается в России, как и другая косметика, производимая ею. Вы ведь заказываете ее через своих знакомых в Японии, верно?

– Да. Но это ничего не значит.

– Как сказать. Давайте вернемся к сайту знакомств. Аккаунт привязан вот к этой электронной почте. – Полина придвинула Кику листок, на котором рукой Кучерова был написан адрес. – Узнаете?

– Нет. У меня совершенно другой адрес.

– Что не мешает вам использовать несколько, правда? Многие так делают – один рабочий, другой для переписок на сайтах, третий для заказов в интернете.

– Что за бред? – пожала плечами Кику. – К чему такие сложности? У меня один электронный адрес, на него и идет вся почта – и с сайтов, и из магазинов. А название этого сайта я вообще слышу впервые.

– Хорошо. Вот распечатка переписки с Максимом Колывановым.

– Кто это?

Полина глубоко вдохнула и выдохнула – это всегда помогало справиться с подступающим раздражением.

– Это человек, которого нашли убитым в карьере четырнадцатого июля. В тот день, когда, по вашим словам, вы были дома.

– Была.

– Домработница и ваша мачеха этого не подтверждают.

В глазах Кику плеснулась злоба:

– Еще бы! Вы их подробнее расспросите, они вам соврут, будто видели, что я этого человека убивала, и даже расскажут, как именно! Но если хотите знать правду, то задайте вопрос Аристарху Соломоновичу, моему садовнику. В тот вечер мы с ним оранжерею обрабатывали от вредителей.

Полина придвинула к себе лист с результатами экспертизы по первому трупу. Там значилось, что на цветке хризантемы, обнаруженном в кармане убитого, имеются следы средства для обработки растений против тли. Она перевела взгляд на Кику:

– Ну все верно. Цветок, который обнаружили в кармане пиджака убитого, обработан каким-то средством. Аристарх Соломонович видел вас до убийства, а не во время. Обработав оранжерею, вы сорвали цветок и…

– Сорвала?! Да вы… вы вообще соображаете, что говорите?! Хризантему нужно срезать, срезать, понимаете? Для этого существуют ножницы! Если пытаться ее сорвать, вы повредите стебель, он же в лохмотья будет!

– Головку цветка можно сорвать и так, без ножниц, что вы и сделали.

Лицо Кику выразило страдание:

– Вы серьезно думаете, что я могла бы взять и оторвать головку цветка, который… – она зажмурилась, как от боли, и вдруг, открыв глаза, потребовала: – Покажите мне фотографии.

– Какие?

– Ну у вас ведь наверняка есть фотографии цветов, которые вы нашли в карманах этих людей? Покажите мне их.

Полина придвинула к ней три снимка, на которых были изображены головки хризантем. Кику взяла их в руки, приблизила к лицу, долго рассматривала, и лицо ее становилось все мрачнее. Наконец она отложила снимки:

– Вот эта – сорта Эверест. – Она придвинула Полине фотографию белого цветка с темной серединкой. – Морозоустойчивый сорт. Вот эта – Опал, гибридная, довольно неприхотливая, яркого желтого цвета. А вот эта – Пинг-Понг, она белая, плотная, напоминает мячик для настольного тенниса. Я купила ее всего год назад, она плохо приживалась, болела, только-только зацвела… – Полине показалось, что Кику даже всхлипнула, глядя на безжизненную головку цветка на снимке. – А теперь представьте, как я, выходив больное растение, отрываю с таким трудом распустившийся цветок.

– Если честно, то сложно, – призналась Полина, вспомнив, с какой любовью Кику в оранжерее рассказывала ей о сортах хризантем, как нежно касалась рукой листьев. Представить, что эта же рука безжалостно калечит растение, Каргополова как-то не могла. – Но, согласитесь, мои впечатления к делу не подошьешь. Кто еще, кроме вас и Аристарха Соломоновича, имел доступ в оранжерею?

– Да кто угодно! Матушка, например, хотя я категорически запрещала ей туда входить. После ее появления цветы головки опускали, у нее энергетика тяжелая, растения это чувствуют. Кстати, – вдруг оживилась Кику и даже подалась вперед, – буквально недавно я вошла утром в оранжерею и увидела оборванные кусты. Точно – это же Пинг-Понг и был… я пошла к матушке, спросила, заходила ли она в оранжерею… та, конечно же, отнекивалась. Но кто-то ведь цветок сорвал?

– Это не в то утро вы повздорили с Анитой Геннадьевной и расцарапали лицо Натану Славскому?

– Вы и это знаете?

– Ну это ведь вчера было.

– Точно… вчера и было… там еще земля была перекопана под Умкой… – забормотала Кику, глядя в стол. – Была перекопана земля, корни у Умки вывернулись наверх… это меня и взбесило… да, точно, вчера утром! – она снова подняла глаза на Полину. – Ночью кто-то был в оранжерее и закопал там телефоны, которые вы мне предъявили как украденные у убитых. И это не могла быть я. Во-первых, зачем тащить такие улики в свой дом, а во-вторых, я ни за что не стала бы так вредить цветам. Ни за что. – Это она сказала так твердо, словно произнесла клятву.

Полина быстро черкнула в ежедневнике фразу «спросить у Аниты про оранжерею» и снова обратилась к Кику, раскачивавшейся на стуле вперед-назад с совершенно мертвым выражением лица:

– Дина Александровна, а кто из ваших друзей бывает в доме?

– У меня нет друзей. Только Люська. Но она к нам давно не приходит.

– Кто такая Люська?

– Подруга… со школы еще. Мы танцами вместе занимались. Людмила Лагутина. Но она на самом деле к нам не приходит уже много лет.

– Как же вы общаетесь?

– Я бываю у нее… иногда ночевать остаюсь, когда дома становится совсем невыносимо.

– А Виктор Индиков?

Услышав эту фамилию, Кику подняла голову:

– Витя? А при чем тут он?

– Но вы ведь поддерживаете с ним отношения?

– С ним? Нет, не поддерживаю. Мы давно не виделись, и в наш дом он вообще никогда не заходил, только вчера – когда на обыск с вами приехал.

– Странно… а он мне кое-что другое рассказывал.

Кику усмехнулась:

– Выдал желаемое за действительное? Витя очень хороший, умный, порядочный – это, согласитесь, сейчас редко встречается. Но никаких отношений у нас с ним не было. Так, из школы провожал… когда выросли, пару раз, может, в кафе сходили, поболтали…

– Дина Александровна, тогда чем вы объясните, что Индиков в разговоре с вашей мачехой упомянул какие-то факты из ее биографии, о которых ему известно, и Анита Геннадьевна была этим крайне удивлена и, как мне показалось, испугана? Тем, что он вообще об этом что-то знает? И откуда ему знать, как не от вас?

Лицо Кику на мгновение стало испуганным, но почти сразу приняло равнодушное выражение:

– Понятия не имею, о чем вы. Моя матушка святее папы римского – иначе, как вы понимаете, журналисты уже давно бы что-то нашли. А она как-никак дважды в мэрское кресло садилась. И не мне вам рассказывать, как во время кампании роют землю носом нанятые конкурентами журналисты. И – ничего. Так что понятия не имею, о чем Витя говорил.

– Хорошо. Тогда я допрошу Индикова под протокол, и ему придется рассказать обо всем.

– Это шантаж?

– Нет, это попытка уговорить вас сказать правду.

– При чем тут правда о моей мачехе? Она, как я понимаю, к делу отношения не имеет. Вам ведь убийства нужно раскрыть, а не найти компромат на кандидата в разгар предвыборной кампании. Кстати, матушка зря подозревала меня в сговоре с конкурентами. Мне нет дела до ее политических плясок, иначе я давно бы ее уничтожила, – сказав это, Кику прикусила нижнюю губу и умолкла на пару минут. – Надеюсь, об этом мы говорить не будем?

– Пока не будем. Вы не устали, Дина Александровна? Мы все время ходим вокруг да около, а к сути так и не подошли. Зачем вы отрицаете свою переписку с Колывановым и двумя другими убитыми?

– Затем, что этого не было. Я не знаю этих людей и на сайте знакомств не регистрировалась. Адрес моей почты я напишу, проверяйте, я даже пароль дам – мне скрывать нечего. – Кику потянула к себе листок с тем адресом, что ей предъявила Полина, и размашисто написала новый, указав внизу пароль. – Пожалуйста. Никаких других адресов у меня нет. И еще – я никогда не удаляю писем, так что…

– Я передам это специалистам.

– И зачтете как сотрудничество со следствием? – иронично усмехнулась Кику, складывая руки на груди. – Повторяю в сотый раз – я не знаю этих людей. А сейчас… я действительно устала, можно в камеру?

– Хорошо, я вас отпущу. Но постарайтесь к завтрашнему дню вспомнить, где вы были четырнадцатого июля, шестнадцатого и двадцать второго сентября, – закрывая папку, сказала Полина и нажала кнопку вызова конвоира. – До завтра, Дина Александровна. Просьбы есть?

– Нет. – Кику вздернула подбородок и засеменила к двери, хотя на ней были джинсы и простой свитерок, не сковывавшие движения так, как узкий подол кимоно.

Полина проводила ее взглядом и задумалась. Для человека, убившего троих, Кику держалась слишком спокойно и уверенно, и даже ночь, проведенная в камере изолятора, не произвела на нее особенного впечатления. «Ладно, пусть еще посидит, у меня есть двое суток. А пока надо найти вторую заколку – это сейчас важно. И Виктора, похоже, придется допросить. Возможно, это и не имеет никакого значения, но вдруг… Почему-то ведь Анита нервничала? И ее беспокоили обе вещи – и заколка, и то, о чем Индиков намеками сказал».

Она вышла из здания изолятора и пошла по улице в направлении остановки, но потом передумала, посмотрела по карте в телефоне направление и расстояние и решила, что пешком доберется быстрее, а заодно и прогуляется – стояла прекрасная теплая погода. «Повезло мне в этом году с командировкой. Осень такая сказочная, городок красивый… если бы еще не три трупа и не странная девица в качестве подозреваемой – так и вовсе…»

Сзади посигналила машина, и Полина невольно отшатнулась в сторону, но услышала голос Кучерова:

– Полина Дмитриевна, что же вы не дождались? Я в контору отлучился, возвращаюсь – а вас уже и нет. Садитесь.

Она села в машину:

– У меня пока никаких подвижек, кроме стойкого ощущения, что где-то мы ошиблись. И еще – надо ехать к Аните и спрашивать ее о второй заколке, которая, как я и думала, была у нее. Отец Кику сделал на заказ две почти одинаковые заколки, одну для дочери, вторую для жены. Там только цвет жемчуга отличается.

– Ну, допустим, Анита нам свою предъявит – и что?

– А мне кажется, что не предъявит. Знаете почему? Она испугалась, когда мы ей показали заколку Кику и намекнули, что это может быть орудие убийства. Скорее всего, заколки у нее нет – потеряла, украли, не знаю…

– И использовали как орудие убийства? Чтобы – что? Подставить обеих? – Вячеслав свернул на узкую улочку, где едва могли разъехаться две машины.

– Почему – обеих? Только Аниту. Возможно, тот, кто использовал заколку, не знал о существовании второй.

– Сложно как-то. И потом – как украсть вещь, которую носят в волосах? Анита в трамвае не катается, чтобы там незаметно выдернуть.

– А в доме посторонних не бывает… – подхватила Полина. – Домработница, горничная, водитель, который там всю неделю живет, повар – кто еще?

– Всех проверять?

– Конечно.

– Сделаем. Там еще помощник этот, Славцев – он как к себе домой приходит.

– Ну его я бы в первую очередь проверила.

– Помощника-то? Зачем?

– А такие помощники, Слава, обычно первыми предают, – задумчиво сказала Полина. – Такие, знаете, лощеные стерильные мальчики с бегающими глазами, которые так и ждут, где бы кусок пожирнее откусить. И вот с таких мальчиков я бы и начинала, будь мне нужда выпихнуть Аниту из мэрского кресла.

Вячеслав вдруг расхохотался:

– А вы страшный человек, Полина Дмитриевна. Хорошо, что в мэры не баллотируетесь.

– Ну куда мне… А Славцева все-таки проверьте.

– Хорошо, к нему Речковского отправлю.

Они подъехали к зданию мэрии и, предъявив удостоверения, прошли в кабинет Аниты. Та встретила их приветливо, хотя выглядела бледной и уставшей.

– У вас какие-то вопросы? – спросила она, пригласив присаживаться.

– Да. – Полина вынула из сумки ежедневник. – Скажите, Анита Геннадьевна, у вас есть вот такая вещь? – Она протянула мэру фотографию изъятой у Кику заколки.

Анита взяла ее в руки, повертела и вернула:

– Ну вы же знаете, что есть, сами ведь вчера изъяли.

– Вы не поняли. Лично у вас есть такая вещь? Потому что та, что изображена на снимке, принадлежит вашей падчерице, а я спрашиваю о той, что принадлежит вам.

Лицо Аниты стало еще бледнее, а левая рука непроизвольно дернулась:

– Я не понимаю…

– Но это ведь простой вопрос, Анита Геннадьевна.

– Погодите… – Анита наморщила лоб, делая вид, что вспоминает, и Полина вынула из сумки газету:

– Я вам помогу. Вот она, правда? – развернув газету, Каргополова положила ее перед Анитой. – Узнаете?

Мэр отодвинула газету:

– Да, узнаю. Но какое это имеет отношение…

– А если я попрошу вас показать мне эту заколку?

– Зачем?

– Затем, Анита Геннадьевна, что ее у вас нет, и потому вы сейчас так лихорадочно придумываете отговорки. Вы ее потеряли? Когда?

– Ее действительно нет, – пробормотала Анита. – Но я не могу вспомнить, когда она пропала. Я думаю об этом со вчерашнего дня… с тех пор, как увидела. Понимаете, я редко ношу такие вещи, это просто не мой стиль. Но Саша подарил их нам с Кику на какой-то Новый год, и я чувствовала себя обязанной хотя бы изредка использовать ее – как память, понимаете? А когда вы вчера сказали, что заколка, возможно, и есть орудие убийства, я испугалась.

– Когда вы заметили пропажу?

– Около двух недель назад. Я хранила ее в футляре на туалетном столике, он всегда был закрыт, а в тот день я его уронила. Он упал на пол, открылся и оказался пуст. Я тогда не придала этому особого значения, думала, что просто куда-то в другое место положила, понимаете? Это не очень часто используемая вещь… подумала – в другой раз найду, сейчас не до нее. А потом вы… я испугалась, потому что не могу вспомнить, где и как могла ее потерять.

Анита говорила все тише и наконец вообще умолкла, закрыв ладонями лицо.

– Давайте подытожим, – сказала Полина, закончив делать записи в ежедневнике. – В последний раз вы надевали заколку на день рождения – правильно? Именно тогда было сделано фото. После вы заколку не носили и даже не видели, а две недели назад обнаружили, что ее нет – все верно? – Анита кивнула, не отнимая рук от лица. – Теперь давайте вспомним, кто за это время был в вашем доме. Я имею в виду тех, кто не работает там постоянно.

Анита затрясла головой:

– После дня рождения в доме точно никого из посторонних не было. А в тот день… я устраивала небольшой прием, только для близких. У Галины Васильевны должен сохраниться список, она рассылала приглашения… но все эти люди вряд ли…

– А Натан? Натан Михайлович Славцев был в тот день на приеме?

– Конечно. Натан мой помощник, он часто бывает в нашем доме, его уже давно никто не считает посторонним.

– И он мог войти в вашу спальню, например?

Мэр выпрямилась, и лицо ее приняло возмущенное выражение:

– Что вы себе позволяете, Полина Дмитриевна? Натан – молодой парень…

– А я что-то неприличное спросила? – удивилась Каргополова. – Я спросила только, мог ли он войти в вашу спальню и взять, скажем, заколку из футляра. Больше ничего меня и не интересует.

– Нет! – твердо заявила Анита. – Натан никогда не позволил бы себе подобную вольность. Он вообще не поднимается на второй этаж, все вопросы мы решаем либо в гостиной, либо в кабинете, а он тоже на первом этаже. Совершенно исключено!

Полина выразительно посмотрела на сидевшего напротив Кучерова, давая понять, что опросить его все равно необходимо, и Вячеслав еле заметно кивнул и обратился к Аните:

– Можно личный вопрос?

Та сперва замерла, но тут же взяла себя в руки и кивнула:

– Если это необходимо.

– Вы адвоката для Дины наняли?

– Я так понимаю, ее пока ни в чем не обвинили.

– Это вопрос времени. Практически нет сомнений, что обвинение ей предъявят, слишком много улик, происхождение которых она никак не может объяснить. Так что по поводу адвоката я бы уже сейчас подумал, Анита Геннадьевна.

Она взялась пальцами за виски и пробормотала:

– Если я найму адвоката, об этом мгновенно станет известно… и тогда можно снимать свою кандидатуру, меня просто уничтожат…

Полина увидела, как багровеет лицо Вячеслава, он с трудом сдерживался, чтобы не наговорить лишнего. Ей и самой стало как-то не по себе – возможно, Дину обвинят и посадят, а Анита думает только о предвыборной гонке. Понятно, Кику ей не дочь, но все-таки… Но она давно взяла себе за правило не осуждать никого и ни за что, не понимая до конца мотивов, потому постаралась переключить мысли на что-то другое.

– Мы можем сейчас подъехать к вашей домработнице и взять у нее список гостей, приглашенных на прием? – спросила она, и Анита закивала:

– Конечно! Я сейчас ей позвоню, она приготовит.

– Спасибо. У меня пока больше нет вопросов, извините, что отвлекли.

– Мерзкая все-таки баба, – мрачно изрек Кучеров, когда они оказались на улице. – Никогда бы не подумал… Как ни крути, а ведь почти двадцать лет она с Динкой живет, как так можно, вообще не понимаю.

– Анита строила карьеру, – пожала плечами Полина. – А теперь Дина может разрушить все это в одну минуту. Ведь вы не хуже меня понимаете, что начнется, когда в прессе станет известно о задержании. Кстати, удивительно, что прошли сутки, а еще нигде ничего.

– Думаю, что Анита через кого-то подсуетилась, и в прессу пока никто не сливает. Но вечно скрывать не получится.

– Слава, а вы не знаете подругу Кику? – вдруг вспомнила Полина. – Людмилу Лагутину?

Кучеров вдруг замер и наморщил лоб, что-то вспоминая:

– Погодите-ка… сегодня по сводке прошел самоубийца. Молодой мужик повесился в туалете железнодорожного вокзала, какая-то знакомая фамилия… – он защелкал пальцами. – Как же… нет, не вспомню, сейчас… – он полез в карман, вынул мобильный и набрал номер: – Дежурный? Это майор Кучеров. Напомни-ка мне фамилию висельника с вокзала. Как? Ну, точно, Лушников же! Спасибо, дорогой, – он убрал телефон. – Лушников Владислав Игоревич.

– Лушников? А я тоже где-то эту фамилию видела, – удивилась Полина. – Не пойму только, какая связь между моим вопросом и этим повесившимся Лушниковым.

– А связь прямая. Опознавать его в морг приезжала Лагутина Людмила Васильевна, психотерапевт, услугами которого он пользовался.

– Вообще ничего не понимаю… Фамилия Лагутиной всплыла у меня только сегодня утром во время допроса Кику, а фамилию Лушникова я определенно видела раньше. Стоп! А почему – видела?

– Да потому, что эта фамилия была в распечатках переписок Кику с сайта знакомств! – объявил Кучеров. – Потому вы и говорите «видела» вместо «слышала».

Полина опустилась на скамью, к которой они как раз подошли, вынула сигареты и пробормотала:

– Это что же получается? Кику переписывается на сайте знакомств с человеком, который знаком с ее подругой, более того – является ее пациентом. Интересно, а трое убитых не обращались за помощью к этой самой Лагутиной?

– Сейчас мы посмотрим, где она принимает, и навестим ее. Думаю, нам найдется о чем с ней поговорить. У Кику не так много друзей, а Людмила явно была вхожа в дом, может что-то интересное рассказать, – решительно заявил Вячеслав, подавая Полине руку и помогая подняться со скамьи.

Адрес медицинского центра, где вела прием Людмила Лагутина, Кучеров нашел быстро, это оказалось совсем недалеко от мэрии, в районе бульваров. Красивый старинный особняк, хорошо отремонтированный и разделенный на две половины, был окружен небольшим сквериком. На круглых клумбах остались только оранжево-коричневые шафраны – эти цветы всегда ассоциировались у Полины с такой вот теплой, солнечной осенью.

На парковке, через которую нужно было пройти к центральному входу в особняк, Вячеслав вдруг остановился у довольно старой «Мазды» и даже присел на корточки, рассматривая переднее колесо и крыло.

– Что там? – поинтересовалась Полина, подходя ближе.

– Смотрите, как странно получается. Машина не новая, краска везде одинаковая, а вот тут – свежая и отличается. – Он обвел пальцем небольшой участок на крыле машины. – Видите?

– И что? Недавно владелец где-то ткнулся, выправил и покрасил, может, нет сейчас денег красить всю машину. Да там и не видно почти.

– Да? Ну, возможно… – как-то странно посмотрел на нее Кучеров и, поднявшись, открыл папку. – А вот давайте ради интереса сравним след протектора, вдруг… теперь видите? – он поднес снимок к колесу.

Полина наклонилась и тоже поняла, что имеет в виду Вячеслав.

– Почему вы за эту машину взглядом зацепились?

– Не знаю. Свежая краска на крыле – а сама машина не покрашена. Надо владельца установить.

– Так сейчас спросим, парковка-то закрытая, значит, владелец здесь работает.

В просторном холле было две стойки администратора – одна принадлежала центру коррекции веса, а другая – частному психотерапевту Лагутиной Людмиле Васильевне, о чем свидетельствовала табличка на стене. За стойкой сидела симпатичная девушка в белой блузке с пышными рукавами-фонариками. Она приветливо улыбнулась:

– Вы к Людмиле Васильевне? По записи?

– Нет, мы по другому делу. – Кучеров развернул удостоверение. – Она у себя?

– Да, но у нее пациент, – немного растерянно произнесла девушка. – Сеанс прерывать запрещено…

– Ничего, мы подождем, – сказала Полина.

– А вы не подскажете, кому принадлежит во-о-он та «Мазда»? – отодвинув в сторону полосу жалюзи, спросил Кучеров, указывая на машину.

Девушка выглянула в окно:

– Это Людмилы Васильевны машина.

Полина и Вячеслав переглянулись.

– Присаживайтесь. Могу я предложить вам чай, кофе или, может, минеральную воду? – заученно спросила администратор.

– Нет, спасибо, ничего не нужно. Скажите, а до конца сеанса осталось много времени?

– Около десяти минут, – бросив взгляд на настенные часы, сказала девушка. – Людмила Васильевна никогда не задерживает пациентов.

– А следующий прием у нее во сколько?

– Через час.

– Прекрасно, нам как раз хватит времени побеседовать.

Кучеров, отойдя в сторону, негромко разговаривал по мобильному, и Полина, прислушавшись, поняла, что он отдает распоряжения Речковскому – тот должен был поехать за списком гостей к домработнице и попутно ее допросить.

Ровно через десять минут дверь кабинета распахнулась, и оттуда вышла женщина в ярком костюме и ядовито-оранжевого цвета ботинках на высоких каблуках. Она прикладывала к глазам платочек и, подойдя к стойке, пожаловалась:

– Машенька, она не восстановила мои рецепты!

– А я вас предупреждала, Валентина Павловна. Оплачивать будете картой, как обычно?

– Картой, – всхлипнула женщина. – И запишите меня на следующий понедельник.

– Конечно, Валентина Павловна.

Пока администратор вела этот разговор с клиенткой, Полина вошла в кабинет, предварительно постучав, но не услышав ответа.

– Можно? – толкнув дверь, спросила она.

У большого окна стояла невысокая темноволосая женщина довольно крепкого телосложения. Стильная стрижка с удлиненными прядями у лица, неброский макияж и аккуратный брючный костюм.

– Вы ко мне? По записи? – спросила она чуть удивленно. – Если я правильно помню, сейчас у меня часовой перерыв.

– Да, я знаю. Меня зовут Полина Дмитриевна Каргополова, я старший следователь, – Полина развернула удостоверение, и в этот момент в кабинет вошел и Вячеслав. – Это майор Кучеров из убойного отдела.

Лагутина вдруг выпрямилась, поправила лацканы пиджака и решительными шагами подошла к шкафу, вынула оттуда плащ и сказала:

– Я собиралась прийти к вам сама, но раз уж вы тут – я готова. Наручники будете надевать? Думаю, что это лишнее, я никуда не побегу.

Полина потрясла головой, словно пыталась выбросить из головы то, что сейчас услышала:

– Простите, что?

А Лагутина, словно не слыша, продолжала, надевая плащ:

– Удивительно быстро вы меня нашли. Я все-таки надеялась, что у меня есть еще какое-то время, чтобы закончить дела. Но что ж… Значит, так и должно быть, так правильно.

– Погодите, Людмила Васильевна, я не совсем понимаю…

– Давайте не будем отнимать друг у друга время. Это я убила всех троих – Максима, Константина и Игоря. Я, а не Кику. Я могу все подробно рассказать, написать и даже показать на месте. Только, ради бога, давайте скорее с этим покончим, я больше просто не могу.

Она открыла ящик стола и вынула оттуда заколку – хризантему на металлическом стержне, украшенную нитями белого жемчуга:

– Вот, – передав ее Кучерову, Людмила завязала пояс плаща, выключила компьютер, повесила на плечо сумку и вышла из кабинета. Кучеров, потрясенный не меньше Полины, двинулся следом.

– Вы уходите, Людмила Васильевна? – спросила Маша.

– Да.

– А когда вернетесь?

– Я не вернусь, Маша. Отмените, пожалуйста, всех клиентов.

– На сегодня? – уточнила администратор, и Лагутина, печально улыбнувшись, ответила:

– Навсегда.

Мэр

Следователь и начальник убойного отдела ушли, а Анита бессильно обмякла в кресле. Напряжение было чрезмерное, вынести такое ей было уже не по силам. Возможно, Анюта Горюнова придумала бы выход, выкрутилась бы почти без потерь – но ее больше не было.

«Мне надо избавиться от кассеты и бумаг, – вдруг решила Анита. – И я перестану бояться. Ведь верно же говорят: если боишься что-то потерять, потеряй и не бойся. Вот и мне так нужно».

Она выбежала из кабинета и, перескакивая через ступеньки, как девчонка, понеслась на улицу, провожаемая удивленными взглядами сотрудников мэрии. Плюхнувшись на заднее сиденье машины, она велела водителю как можно скорее доставить ее домой.

– Что-то случилось, Анита Геннадьевна? – спросил он, выруливая с парковки на проезжую часть.

– Мне просто срочно нужно домой. Не отвлекайтесь от дороги, Сергей.

Из машины у ворот коттеджа Анита выскочила почти на ходу, бросилась в кабинет, не забыв, однако, запереть за собой дверь. Толкнув стеллаж, вошла в комнату, открыла сейф и обмерла от ужаса. Он был пуст. Не веря своим глазам, Анита шарила рукой по холодной поверхности, щупала стенки и потолок, словно кассета и папка могли прилипнуть, но их, конечно, не было.

Анита без сил опустилась на пол и принялась лихорадочно соображать, как вообще могло произойти подобное. Кику? Это был единственно логичный вариант, но она отмела его. Если бы Кику взяла содержимое сейфа, то непременно намекнула бы на это в разговоре – ведь ей всегда нравилось чувствовать, как нервничает Анита, доставляло удовольствие наблюдать за этим. Но она ни разу не обмолвилась, значит, точно не брала. Но тогда – кто?! Домработница? Она не знала о существовании этой комнаты, да и никто не знал, даже Кику. Как, кто?! Ответов не было – как и материалов, способных уничтожить ее быстрее и с большим шумом, нежели арест Кику.

«Я не могу себе этого позволить. Я слишком долго и трудно шла к тому, что имею, чтобы потерять вот так, из-за глупой случайности… Нет, все. Я не стану сидеть и ждать, когда на мою голову обрушится ушат грязи. Какого черта вообще я не уничтожила все это раньше? Для чего, ну, для чего хранила в доме? Идиотка… Нет, надо действовать, что толку сидеть тут и сокрушаться? Вставай, Анька, иди и делай!»

Заказать билет на ближайший рейс было делом двух минут, смахнуть в большой дорожный саквояж драгоценности, документы и кое-какие мелочи заняло тоже около получаса. Вещей она решила взять минимум – на первое время, потом купит все, благо с деньгами нет проблем. Осталось только надеть парик и очки, незаметно выскользнуть из дома через заднюю калитку, поймать такси и уехать в соседний крупный город, где есть аэропорт. Через сутки она будет уже там, где ее никто и никогда не найдет.

В это же время в квартире Натана Славцева сидел оперативник Илья Речковский. Он задавал помощнику мэра самые обычные вопросы и никак не мог понять, почему молодой человек так нервничает и вздрагивает всякий раз, когда слышит имя Аниты.

– Натан Михайлович, давайте вспомним, как проходил день рождения Аниты Геннадьевны. Гостей было много?

– Я не считал… но, мне кажется, меньше обычного. Это была такая закрытая вечеринка только для близкого круга. Минимум журналистов, все от лояльных изданий и каналов… – немного нервно ответил Славцев, то и дело бросая взгляд на лежащий рядом мобильный телефон.

– Вы все время были в доме Аниты Геннадьевны, до конца вечеринки?

– Я? Да… а почему вы об этом спрашиваете?

– Мы проверяем кое-какую информацию, не волнуйтесь. Значит, вы уехали одним из последних?

– Самым последним, если быть точным.

– Анита Геннадьевна провожала гостей?

– Конечно, – чуть удивленно ответил Натан. – Это ведь неприлично, если хозяйка не выйдет попрощаться с гостями.

– А теперь сосредоточьтесь, пожалуйста, и вспомните – ее прическа выглядела так же, как в начале вечера?

Лицо Славцева выразило крайнюю степень удивления:

– Я не совсем понял…

– Давайте по-другому… в начале вечера как выглядела Анита Геннадьевна? Как были уложены ее волосы?

Между бровей Натана залегла морщина, он долго молчал, думая о чем-то, а потом потянулся за телефоном:

– У меня есть, кажется, снимок… сейчас… ах, да, вот. – Он протянул мобильный Речковскому, и тот увидел фотографию Аниты с высокой прической, в которой красовалась заколка-канзаши. Лейтенант уже собирался вернуть телефон Славцеву, как вверху экрана всплыло сообщение: «Ну что – все у тебя, могу забрать?», подписанное «Зимин».

Славцев буквально выхватил у него мобильный, но тут же постарался взять себя в руки и скрыть слишком явно охватившее его волнение:

– Простите, одну минутку… это по работе…

«Конечно, по работе, – усмехнулся про себя Речковский. – Только вот на кого ты работаешь на самом деле, паренек? Зимин – один из кандидатов на мэрское кресло, и с чего бы ему задавать тебе такие странные вопросы? Ладно, меня не касается».

– Так о чем мы говорили? – спросил Натан, закончив набирать текст в телефоне. Лицо его стало заметно спокойнее, да и руки прекратили совершать хаотичные движения по подлокотникам кресла.

– Я спросил, не изменилась ли прическа Аниты Геннадьевны в конце вечеринки. Ну не знаю – может, она волосы распустила, еще что-то…

– Волосы? Ах да! – оживился Натан. – Аните Геннадьевне стало нехорошо буквально за час до того, как начали разъезжаться гости, она уходила в дом на несколько минут и вернулась с волосами, собранными в хвост, а не с уложенными, как до этого.

– А праздник проходил во дворе? – уточнил Речковский, записывая ответ.

– Да, мы вызывали кейтеринговую службу, накрывали половину двора тентом на случай дождя, но его, к счастью, не было.

– И гости все время провели во дворе?

– Конечно.

– А была у кого-то возможность войти в дом?

– Разумеется. Там ведь туалетные комнаты, и вход на первый этаж был свободный. Кто угодно мог войти и воспользоваться, как же иначе? Ну вот Люся, например, заходила, подруга Дины Александровны, потом… заместитель Аниты Геннадьевны, жена его… да полно народа.

«Засада, – с жалостью к себе подумал лейтенант. – Придется отрабатывать весь список гостей, а он, как я подозреваю, будет не на три фамилии».

– Если у вас больше нет вопросов, товарищ лейтенант… – начал Славцев нерешительно. – Мне нужно срочно уехать.

– Я вас не задерживаю, спасибо, что уделили время, – Речковский поднялся и вышел вслед за Натаном в прихожую.

Когда за его спиной захлопнулась входная дверь, Илья, движимый скорее любопытством, чем служебным долгом, постоял еще пару минут, прислушиваясь к происходившему в квартире. До него доносились только обрывки фраз, из которых Илья сделал вывод, что Славцев торопится на встречу с Зиминым, которому должен что-то передать.

«Уж не компроматом ли на свою начальницу приторговываете, господин Славцев? – хмыкнул про себя Речковский, спускаясь пешком с пятого этажа. – А прокачусь-ка я следом, мало ли…»

Илья передвигался по городу на мотоцикле, что давало возможность для маневра, и в случае чего он мог легко скрыться с глаз того же Славцева, если тот вдруг обнаружит за собой слежку.

Славцев колесил по улицам, как будто потерялся, Илья старался держаться в двух-трех машинах от него, чтобы не примелькаться. Наконец машина Славцева свернула к тем самым ангарам, где было найдено одно из тел, и Илье стало сложно прятаться. Он повернул за первый ангар, оставил там мотоцикл и бегом направился к следующему, где припарковался Натан. Тот, с кем была назначена встреча, еще не появился, и Илья, прижавшись к стене ангара, постарался максимально приблизиться к объекту, чтобы иметь возможность слышать разговор или хотя бы рассмотреть того, кто приедет.

Ждать пришлось довольно долго. Славцев, видимо, нервничал, то и дело выходил из машины, закуривал и, сделав пару затяжек, выбрасывал сигарету. Наконец с противоположной стороны показалась машина, и Илья, напрягая зрение, постарался увидеть номер. Автомобиль остановился, из него вышел высокий мужчина в костюме и направился к Натану. Но то, конечно, не был Зимин – Илья неплохо знал, как выглядит один из кандидатов в мэры, и это точно был не он. Мужчина приблизился к Натану и что-то сказал, тот попятился к машине. «Так… давайте только без драки, господа политики», – подумал Илья, осторожно выглядывая из своего убежища.

Однако без драки не обошлось, более того – в тот момент, когда Славцев все-таки протянул мужчине какой-то пакет, в руке у последнего оказался десантный нож. У Речковского совершенно не было времени, чтобы сообразить, как сделать лучше, потому он поступил так, как смог – выхватил пистолет, заорал, выстрелил и побежал к упавшему на землю Славцеву. Мужчина, прихрамывая, бежал к своей машине, но пакета в руках у него Речковский не увидел. Автомобиль сорвался с места и унесся прочь с такой скоростью, что запросто мог бы привлечь внимание сотрудников ДПС. Правда, Илья отдавал себе отчет в том, что у водителя наверняка имеется какой-нибудь волшебный документ…

Славцев лежал на боку, прижимая обе руки к правой нижней части живота, и стонал. Илья опустился на колени и спросил:

– Кто это был?

– Вы?! – вздрогнув всем телом, прошептал Натан. – «Скорую»… пожалуйста…

– Вызову, вызову, – кивнул лейтенант, осматривая землю вокруг. – Что в пакете было? Быстро говори, а то передумаю, ну?

– Кассета… и бумаги… банковские документы… – простонал Натан, закатывая глаза.

Пакет обнаружился под колесом машины – видимо, в последний момент Славцев успел бросить его туда, за что и получил удар ножом. Илья сунул пакет за пояс джинсов и набрал номер неотложки.

– Сейчас приедут. Дай-ка я посмотрю. – Он попытался убрать руки Натана от раны, но тот застонал еще громче, и Речковский решил его не трогать. – Это ты, выходит, решил переметнуться? Подсобрал материал на свою работодательницу и решил перепродать? Ну и дурак. За такое не платят. Скажи спасибо, что я любопытный и мотоцикл вожу хорошо, сейчас бы ты уже с ангелами беседовал. Хотя – какие тебе-то ангелы, предатель?

Славцев открыл глаза:

– Это… не мое… я не собирал… эта кассета Зимину принадлежит. И документы тоже…

– Интересно девки пляшут… а как это добро у Аниты оказалось?

– Не знаю… Зимин попросил только достать и привезти ему, обещал хорошо заплатить. Анита не выиграет выборы… а мне куда деваться? Уехал бы…

– Ну вот чуть и не уехал – метра на два вниз. Ладно, молчи пока, не трать силы. Вон уже неотложка…

Со стороны города приближалась, завывая сиреной и мелькая синей мигалкой, машина «Скорой помощи».

Кассету они смотрели втроем, закрывшись поздно вечером в кабинете майора Кучерова. Сделали они это по единственной причине – Анита Комарец исчезла. Ее мобильные телефоны были вне сети, домой ее отвез водитель, но домработница категорически утверждала, что хозяйка будто сквозь землю провалилась – как приехала, видели все, а вот куда и как ушла – никто. Полина попросила Галину Васильевну осмотреть вещи и выяснить, не пропало ли чего, а Кучеров в это время делал запрос на вокзал.

Речковский ходил по кабинету и заметно нервничал – только что майор наорал на него и пообещал, что выгонит со службы за нарушение приказов старшего по званию. Илья за собой вины не чувствовал. Ну да – вместо того, чтобы отправиться в коттедж Аниты за списком гостей, поехал за Славцевым, решившим сделать маленький гешефт – но ведь получилось, что это был правильный выбор, и Натан теперь останется жив, хоть и будет долго лечиться после операции. Однако у Кучерова было другое мнение, каковое он и довел до сведения своего подчиненного, использовав выражения далеко не парламентские.

– Она купила билет на рейс в Москву из соседнего города, – вдруг произнес Кучеров, мониторивший что-то на экране компьютера. – И уже улетела. А в Москве она пересаживается на рейс в Прагу. Мы ее больше не увидим. Что, интересно, ее заставило так скоропостижно бежать?

– Содержимое кассеты, – произнесла Каргополова. – Зимин оказался человеком, который в курсе того, что на ней записано. И Анита не могла допустить обнародования этой записи. Думаю, теперь мы можем это посмотреть.

Запись на кассете была не очень качественной, то и дело полосила, но это объяснялось еще и датой, стоявшей в углу кадра – в буквальном смысле прошлый век. В кадре – большая кровать в совершенно пустой комнате, на кровати сидит миловидная стройная девушка в короткой юбке и облегающей маечке на бретельках. Лица сначала не было видно, но в какой-то момент девушка повернулась к камере, о существовании которой, очевидно, не знала, и Полина с удивлением узнала в ней Аниту Комарец – только очень молодую и с немного иными чертами лица.

– Погодите… – произнес и Речковский, подавшийся вперед, ближе к экрану. – Это не Анита?

– Она, – кивнул Кучеров. – Нос другой и скулы, но это точно она.

В это время на пленке появился мужчина – взрослый, явно старше пятидесяти, и начал раздеваться так буднично, словно пришел домой после трудового дня.

– Порнуха, – со вздохом констатировал Кучеров.

Но все оказалось еще хуже. Как только мужчина, оставшись в трусах, повалил безучастно сидевшую Аниту на кровать, в комнату ворвались трое в масках и принялись избивать его. Анита же только перебралась подальше, к спинке, и поджала под себя ноги. Через пару минут мужчина уже лежал на полу почти без движения, и один из напавших, вынув пистолет с глушителем, выстрелил ему в голову. Двое других стащили с кровати Аниту и несколько раз сильно ударили в лицо – кулаками, с размаху. Она, видимо потеряла сознание, потому что осталась лежать без движения до тех пор, пока запись не оборвалась.

– Ну и кто что-нибудь понял? – спросил Кучеров, закуривая.

– Что тут понимать? – пожал плечами Речковский. – Трудилась наша Анита Геннадьевна в молодости женщиной нетяжелого поведения. Налетели какие-то ребята с разборками, она просто под замес попала, вот и все.

– Нет, не все. – Полина, изучавшая бумаги из папки, показала им счет из швейцарской клиники. – Лицо Аните Геннадьевне поправляли за границей, в очень хорошем заведении. И сумма тут указана немалая. А вот эти бумаги – документы о продаже рыбоперерабатывающего завода в одном из дальневосточных городов. Продавец – Зимин Николай Спиридонович, покупатель – Ярошенко Павел Дмитриевич. Знаете, кто это?

– Нет, – в один голос отозвались Речковский и Кучеров.

– А это, уважаемые, очень крупный в прошлом криминальный авторитет Паша Ярый. А вот что еще тут лежит… – она вынула две фотографии, сделанные на модный в те годы пленочный фотоаппарат. На снимках был изображен мужчина лет сорока в обнимку с Анитой Комарец – но до того, как лицо ее претерпело изменения. – Видите? На коленочках держит. И сдается мне, ребята, что вот этот человек, которого на видео убили, это и есть Зимин. Как, кстати, зовут вашего кандидата в мэры?

– Иван Николаевич, – сказал Кучеров.

– Еще вопросы есть?

– А то! Но ответов на них мы совершенно точно уже не получим. Анита Геннадьевна благополучно долетела до Москвы и торопится пройти таможню в Шереметьево.

– Может, так оно и лучше? – задумчиво сказала Полина, убирая бумаги в папку. – Ушла сама, без скандала и позора.

– Так что – Кику выпускаем? – спросил Вячеслав, открывая форточку.

– Кику выпускаем. А я, пожалуй, поеду в гостиницу и посплю. Слишком много всего сегодня…

– Вы Лагутину-то допросили?

Полина только рукой махнула:

– Ужасно это все, парни… Но давайте об этом завтра, а? Я с ног валюсь, а надо еще разговор этот как-то из головы выбросить.

– Так, может, по коньячку? – предложил Речковский. – По пятьдесят – и по норам? Слово даю – помогает.

Полина переглянулась с Вячеславом, тот пожал плечами, и все трое направились в ближайший бар.

В это время в московском аэропорту Шереметьево Анита Комарец уже прошла регистрацию на рейс и таможенный контроль и теперь сидела за столиком в кафе и наблюдала сквозь оконное стекло за тем, как взлетают и приземляются самолеты. Через полтора часа один из них унесет ее отсюда навсегда – и она забудет все, как ночной кошмар. Забудет маленький поселок на окраине земли, бордель в Южно-Сахалинске, убитого на ее глазах бизнесмена Зимина, оказавшегося отцом одного из ее нынешних соперников на выборах. Забудет собственное изуродованное лицо и несколько пластических операций, слегка изменивших ее внешность. Забудет день, когда Паша Ярый принес ей новые документы на имя Аниты Горской, а также студенческий билет одного из сибирских вузов и документы на квартиру, принадлежащую теперь ей. Пять лет учебы, редкие «подработки» – встречи с нужными Ярому людьми, потом вполне предсказуемая гибель Паши в расстрелянном «Мерседесе». Она в то время уже была адвокатом, помогавшим его людям избегать серьезных наказаний, потому пришлось срочно продавать квартиру почти за бесценок и бежать из города куда глаза глядят – в буквальном смысле. Так она оказалась в крошечном городке под Осинском, купила там скромную квартирку, устроилась адвокатом в одну из частных контор и первые годы отчаянно боялась темных улиц, незнакомых мужчин и медленно едущих по дороге машин с тонированными стеклами. Но ее никто не искал, а кассету и бумаги, прихваченные в сейфе Ярого, она так и не уничтожила, хотя надо было сделать это сразу – именно при помощи кассеты Паша заставлял ее делать все, что ему было нужно. Она была свидетелем убийства, она знала, что случится с Зиминым в комнате борделя, сама заманила его туда по приказу Паши. Но время шло, а за ней никто не охотился, и Анита осмелела, стала появляться на людях, а потом познакомилась с Александром Комарцом, немного странным, но очень перспективным профессором. То, что у него были жена и дочь, сперва не смущало Аниту, но со временем она поняла, что хочет наконец выйти замуж и стать респектабельной уважаемой дамой. Письмо, написанное жене Александра, произвело на ту слишком сильное впечатление. Но Анита и в этом не считала себя виноватой – каждый выживает как может. Да, остался неприятный побочный эффект в виде Кику, но она не видела в этом большой проблемы. Правда, здесь немного просчиталась, и избалованная взбалмошная девка попортила ей немало крови и нервов, однако и Кику теперь нет в ее жизни.

Анита много думала, пока ехала в такси до аэропорта, и пока летела сюда, в Москву, и точно поняла, кто украл кассету у нее. Это была не Кику – той просто нравилось изводить ее намеками, и, брякнув про темное прошлое и получив реакцию, она использовала это потом просто ради своего удовольствия. Кассету же взял Натан. Больше просто некому, а он имел доступ в кабинет и часто там оставался. Для чего ему нужна была эта кассета, Анита не знала. Да и какая теперь-то разница, если все закончилось? Еще несколько часов – и мэр Осинска Анита Комарец исчезнет точно так же, как когда-то Анюта Горюнова, девочка из заброшенного рыбацкого поселка на самом краю земли.

Убийца

Вы помните, о чем мечтали в детстве? Я всегда мечтала иметь отца. Да, я хотела, чтобы мой папа забирал меня из детского сада каждый вечер, а не оставлял на пятидневке, как мама, чтобы он приходил на утренники и водил по воскресеньям гулять. Я завидовала всем, у кого были отцы, даже тем, у кого они появлялись только в выходной, зато проводили с ними весь этот день. Мой папа умер, когда я еще не родилась, и мама не любила говорить об этом. Я росла с мыслью, что меня в чем-то обделили, кто-то злой отнял у меня то, чего мне так не хватало – отцовскую любовь. «Пусть у меня будет папа», – думала я, засыпая в Новый год и накануне своего дня рождения, и это было самой большой моей мечтой, хотя я и понимала, что она, увы, несбыточная.

О том, что мой отец жив-здоров, я узнала случайно. Моя мама не отличалась изобретательностью и, как большинство матерей-одиночек того времени, выдумала историю о погибшем родителе. Правда, не учла, что, став старше, я начну подслушивать ее разговоры с тетей Людой – сестрой, в честь которой меня назвали. И вот однажды в таком разговоре промелькнуло имя «Александр» и название «Осинск». Тетка сокрушалась, что, живя совсем недалеко, «этот козел» ни разу даже не навестил родную дочь, не посмотрел, как она выглядит – не говоря уже о том, чтобы «подкинуть деньжат». Мама возражала, что и без его помощи справляется, а Люсе (то есть мне) вовсе незачем такую травму наносить – ребенок, мол, считает, что отец погиб, пусть так и будет. Помню еще, как тетка возмущенно говорила, что законную дочь «козел», небось, балует, а у Люськи даже туфель праздничных нет. Так я выяснила, что, помимо оказавшегося живым отца, у меня есть еще и сестра. Не могу сказать, что именно испытала в тот момент – шок ли, обиду, злость… Скорее – любопытство. Мне исполнилось десять лет, я выросла в уверенности, что папы у меня нет исключительно по трагической случайности, а теперь нужно было привыкать к мысли о том, что он все-таки есть и даже живет в соседнем городе. Любопытство заставило меня однажды перерыть спрятанную мамой жестяную коробку от печенья, в которой она хранила документы и все, до чего не должны были дотянуться мои руки. На самом дне коробки я нашла конверт – единственное письмо маме от отца, датированное годом моего рождения. С трудом разбирая острый мелкий почерк, я выяснила, что моего появления на свет отец вовсе не хотел, уговаривал маму «избавиться» и отказывался от всех обязанностей по моему воспитанию в случае, если она решит рожать. Я была слишком мала, чтобы понять все до конца, но одно уяснила четко – он не хотел, чтобы я родилась. Он меня не любил. На конверте не стояло адреса, но имя и фамилия отца были написаны полностью – Александр Комарец.

С этого момента, вернув коробку с документами на место, я задалась целью увидеть человека, который отказался от меня, даже не увидев. Я повторяла про себя его имя и надеялась, что, когда он встретит меня, то все изменится. У меня будут сестра и отец. О том, что есть еще две мамы – моя мама и той, второй девочки, я, конечно, не думала. В моих детских мечтах все складывалось по щелчку пальцев, как в сказке – папа видит меня и решает, что ошибся тогда, десять лет назад, а теперь должен восстановить справедливость.

Однажды зимой я совершила совсем уж дурацкий поступок. Стянув из маминой сумки деньги, я купила билет на междугородный автобус, соврав в кассе, что еду в детскую больницу, и отправилась в Осинск. Я уже знала, что следует сделать, чтобы получить адрес, а потому на автовокзале сразу направилась в адресное бюро. Сидевшая в застекленном «стакане» пожилая женщина, похожая на Старуху Шапокляк, долго и подробно расспрашивала меня, зачем я ищу адрес Александра Комарца. Я не знала, что говорить, оказалась не готова к такому допросу и уже хотела сдаться и убежать, но тут за меня вступился какой-то огромный дядька в распахнутой куртке и сдвинутой на затылок волчьей шапке-ушанке:

– Мать, да выдай ты уже девчонке адрес, она вон замерзла вся, аж нос синий. Может, это батя ейный… Только очередь создаешь своими расспросами!

И Шапокляк сдалась, протянула мне бумажку с синей надписью «Справка» и адресом, по которому проживал в Осинске Александр Комарец.

Я немного погрелась на автовокзале и отправилась искать улицу и дом. Осинск вовсю готовился к Новому году, люди метались по магазинам, надеясь урвать к столу что-то, кроме пресловутых «ножек Буша». Мне попались несколько человек, несущих елки, женщина с целым пакетом мишуры… У нас за покупку елки всегда отвечала тетя Люда, но она попала в больницу, а мама, разрывавшаяся между двумя работами, конечно, о такой ерунде, как новогодняя атрибутика, просто не думала.

Дом отца я нашла, когда уже начало смеркаться. Стояла во дворе пятиэтажки и, высчитав по номеру квартиры подъезд и этаж, таращилась на два окна на третьем этаже. Там, за этими окнами, жил он. Наверняка сейчас его не было дома, но зато его дочь, моя сестра, уже вернулась из школы. Возможно, именно сейчас она делает уроки или смотрит телевизор… и у них, конечно, тоже будет елка на Новый год, и подарки, и празднично накрытый стол… Моя мама из кожи вон лезла, чтобы у меня было все, потому я не испытывала зависти к возможным подаркам или каким-то вкусностям, что будут у моей сестры. Меня грызло другое – она встретит Новый год с папой, а я, возможно, проведу праздник у мамы на работе, если тетю Люду не выпишут.

Я простояла под окнами часов до восьми, не чувствуя, что совершенно замерзла, но даже приблизиться к подъезду, а не то чтобы войти внутрь и позвонить в квартиру, так и не решилась. Я была как будто во сне и боялась проснуться, но тут, словно в сказке о Золушке, в моей голове начали тикать невидимые часы, и я очнулась, поняв, что должна немедленно бежать на автовокзал, иначе пропущу последний рейс.

На автобус я успела, плюхнулась на свое место, тяжело дыша, и только теперь почувствовала, как колет кончики пальцев ног и горят щеки. Я терла их тыльной стороной варежки, делая только хуже. В полупустом автобусе мои манипуляции заметила молодая женщина, пересела ко мне, отняла варежку:

– Не делай так! Потерпи, сейчас отогреешься. Ноги тоже замерзли? – я кивнула. – Снимай сапожки, – она сама нагнулась и стянула с меня войлочные сапожки, принялась растирать пальцы, которые уже ничего не чувствовали. – Терпи-терпи, сейчас будет лучше. Ты почему одна так поздно?

– Я… в больницу… в глазную… – пробормотала я сквозь слезы.

– А родители чего же?

– Мама… работает… а папа в командировке, – зачем-то выпалила я и почувствовала, как покраснела, хотя вряд ли мои щеки могли стать еще более яркими.

– Ты, выходит, самостоятельная совсем? Это хорошо. Но так поздно одной все равно не нужно ездить. Ты от автовокзала далеко живешь?

– Две остановки на автобусе в сторону рынка.

– Я тебя провожу, нам по пути. Тебя как зовут?

– Люся…

– А я Мария Семеновна. Тебе лет десять, Люся? Ты никогда танцами не занималась?

– Нет.

– А хотела бы? У тебя ножки очень хорошо гнутся. В балет, конечно, поздно, а вот в эстрадные танцы – вполне.

– У нас нет такого кружка…

– Я знаю, – улыбнулась Мария Семеновна, и я, перестав стесняться, начала рассматривать свою попутчицу.

У нее была очень короткая стрижка, а волосы выкрашены в пепельно-белый цвет. Одета Мария Семеновна была очень модно и ярко, в красную короткую шубку и темно-синие джинсы, на ногах – красные же дутые сапожки, в таких ходила у нас в школе дочка директора универмага. От женщины пахло какими-то удивительными духами – нежными, цветочными.

– Я живу в Осинске и веду кружок современного танца во Дворце культуры, – продолжала она. – Может быть, твои родители смогли бы привозить тебя на занятия?

– Нет, – сразу сказала я, представив, как моя и без того замученная мама везет меня на автобусе в другой город на занятия.

– А если я договорюсь с ними и буду возить тебя на своей машине?

– У вас есть машина? Тогда почему вы едете на автобусе? – удивилась я.

– Потому что я еду в гости к своей маме, а машина нужна сегодня и завтра моему мужу, – улыбнулась Мария Семеновна. – В общем, если ты не против, я бы поговорила с твоими родителями. Мне кажется, ты будешь хорошей танцовщицей.

Внутри меня разлилось что-то теплое – посторонние люди никогда не говорили мне таких слов, и я очень захотела, чтобы эта красивая и яркая женщина пришла к нам домой и уговорила маму разрешить мне танцевать.

Дома меня ждала такая трепка, о которой я даже подумать не могла. Мама, придя с работы и не обнаружив меня, пошла по всем подружкам – никто меня не видел, а школу я, разумеется, прогуляла. Бедная мама носилась по всему городу, с ужасом оттягивая момент, когда придется идти в милицию и обзванивать больницы и морги. Мы столкнулись с ней у подъезда, и мама, схватив меня за воротник искусственной шубы, так встряхнула, что я клацнула зубами:

– Ты где была, дрянь такая?! Я же весь город, весь город!.. Что думать – не знаю! Я с тебя сейчас всю шкуру спущу!

Мария Семеновна наблюдала за происходящим с легким изумлением, но решила все-таки вмешаться:

– Простите, пожалуйста… меня зовут Мария Захарцева, я руководитель танцевальной студии «Юность»… мне бы хотелось поговорить с вами относительно будущего вашей дочери.

Не знаю, что так подействовало – то ли мягкая, интеллигентная речь Марии Семеновны, то ли ее фамилия, но мама отпустила меня, выпрямилась и заправила под шаль выбившиеся пряди волос:

– Захарцева? Вы не Евдокии Алексеевны дочь? Маша?

– Да, – улыбнулась Мария Семеновна. – А вы знаете мою маму?

– А кто в нашем городе не знает вашу маму? Половину детишек она принимала. Вы извините, что я так расшумелась… Люся с утра в школу ушла, а учительница говорит – не было ее, и весь день где-то шастала, я весь город на уши поставила…

Я умоляюще посмотрела на Марию Семеновну, и та еле заметно кивнула – мол, я тебя не выдам.

– Я приехала маму навестить, а заодно присматриваю девочек в коллектив, у нас после Нового года всегда добор. Вот познакомилась с вашей Люсей, хочу у вас разрешения попросить трижды в неделю возить ее в Осинск на занятия.

– В Осинск? – По маминому лицу промелькнула тень недовольства. – Да как же я ее буду возить, когда у меня две работы?

– Этого не потребуется. Я буду возить ее сама. У вашей девочки отличные данные, ей необходимо заниматься.

Теперь мой умоляющий взгляд устремился уже на маму – мне безумно хотелось, чтобы она разрешила. Я буду ездить в Осинск, и кто знает, может, в один прекрасный день столкнусь там с отцом. Или он увидит меня на каком-нибудь концерте и узнает…

– Мамочка… – Я сложила руки в варежках под подбородком. – Мамочка, пожалуйста… я буду все-все делать дома! Я полугодие без троек заканчиваю!

– Но я же не могу вот так… – пробормотала обескураженная мама. – Незнакомому человеку… это ведь другой город. Да и беспокойство такое, и бензин…

– Это все не имеет значения, – сказала Мария Семеновна. – Давайте сделаем так. Если можно, я бы зашла к вам завтра вечером, и мы бы обсудили все более детально.

Я вцепилась в мамину руку и даже ногами затопала от нетерпения:

– Мамочка! Ну пожалуйста!

И мама сдалась.

Свой первый день в студии «Юность» я до сих пор помню в мельчайших подробностях, потому что именно тогда я впервые столкнулась лицом к лицу с Кику. Так вышло, что мы были одного роста, и меня поставили с ней в пару на танец, где мы изображали орешки от большой кедровой шишки. Мария Семеновна подвела меня к светловолосой девочке в синей юбке и белой футболке и сказала:

– Дина, это Люся, она будет танцевать с тобой. Люся, пока посмотри, какие движения выполняют девочки, а когда запомнишь, становись в пару к Дине Комарец.

Комарец! Услышав эту фамилию, я застыла на месте и не сразу сообразила, что мне нужно отойти к стене и посмотреть начало танца.

– Отойди! – зашипела Дина, потому что я мешала ей, и я отшатнулась, прилипла спиной к холодной стене.

Я не сводила глаз с тонкой фигурки Дины, кружившейся в общем хороводе, мне казалось, что она здесь лучше всех – а как же могло быть иначе, ведь она моя сестра…

Мы подружились не сразу – своенравная, взбалмошная Дина не стремилась общаться со мной, я была моложе на два года. Но постепенно, стоя в паре на «Орешках», мы стали общаться. Дина с удивлением выслушала историю о том, что Мария Семеновна возит меня на своей машине в соседний город, что мы познакомились в автобусе – о том, почему оказалась в нем, я, конечно же, умолчала. Дина не сразу поверила в эту историю, но постепенно убедилась, что я не вру. Она стала помогать мне учить те связки и танцы, которых я не знала, и я очень быстро догнала группу. Способности у меня действительно были, и Мария Семеновна вскоре решила поставить танец, где я буду солировать. Это, к моему удивлению, очень разозлило Дину – оказывается, до моего появления местной «звездой» была она. Мне стоило больших трудов убедить ее в том, что я ни о чем не просила Марию Семеновну, я даже пробовала отказаться от сольного номера – настолько важны были для меня отношения с Диной, только-только начавшие налаживаться.

На первый концерт мама приехать не смогла, зато Динкины родители сидели в первом ряду. От волнения я едва не забыла все движения – с первого ряда на меня смотрел мой отец. Я узнала его сразу, Динка была очень на него похожа…

Когда в самом конце мы все вышли на общий поклон, я не могла заставить себя не глазеть на того, кто даже не подозревал о моем существовании. Отец был выше среднего роста, темноволосый, с густыми бровями, сходившимися к переносице, когда он хмурился. В руке он постоянно крутил небольшой браслет из бусин, украшенный красной кисточкой. Мать Динки я не рассматривала – она меня совершенно не интересовала, как будто была каким-то побочным продуктом.

Когда концерт закончился, Дина потянула меня за руку:

– Идем, я тебя с родителями познакомлю, – но я, поняв, что не смогу произнести ни слова и буду выглядеть дурочкой в глазах отца, замотала головой, вырвала руку и убежала в туалет, где, запершись в кабинке, рыдала до тех пор, пока меня там не обнаружила уборщица.

Домой меня отвезла Мария Семеновна. Она уже знала, что никакого отца у меня нет, что я все выдумала про его командировку в тот день, когда мы познакомились. Знала, что мама так устает на работе, что крайне редко заглядывает в мой дневник, но при этом учусь я хорошо, почти на одни пятерки. Познакомилась я и с ее матерью, которая оказалась врачом и работала в родильном отделении нашей небольшой больницы. Я стала часто бывать в ее квартирке, помогать по хозяйству, ходить за хлебом и молоком, а взамен получила доступ к библиотеке, где, помимо медицинской литературы, оказалось еще множество прекрасных интересных книг.

Отношения с Диной становились все более дружескими, но я наотрез отказывалась от всех ее предложений зайти в гости – это казалось мне чем-то немыслимым, я почему-то была уверена, что отец непременно меня узнает, и неизвестно, чем это закончится. Мне даже в голову не приходило, что он понятия не имеет о том, что я существую.

В их квартире я оказалась в тот день, когда отравилась Динкина мать. К этому времени моя мама устроилась на цементный завод, и мы, обменяв свою квартиру на меньшую, перебрались в Осинск, что, конечно же, облегчило мою жизнь. Мы с Диной стали практически неразлучны, я пошла в ту же школу, где училась она, и на переменах мы непременно секретничали в уголке, вызывая недоуменные взгляды моих и Динкиных одноклассников. Два изгоя сошлись и вцепились друг в друга, чтобы как-то выжить среди сверстников, не прощавших мне то, что я новенькая и пришла в середине года, а Динке – ее характер и странность. Но нам никто и не был нужен.

В тот мартовский день со мной случился неприятный казус – в школьном дворе меня толкнул в растаявшую снежную кашу одноклассник, здоровенный второгодник Гавриков. Я растянулась во весь рост, намочила и пальто, и колготки, и даже шапку. Пока дойду до дома – простыну, и Динка, жившая через дорогу, предложила зайти к ней и все быстренько почистить и высушить.

– Моих все равно дома до вечера не будет, – объяснила она, когда я в очередной раз заупрямилась. – Мама на работе, а папа куда-то с утра уехал, сказал, что будет поздно. А ты в таком виде еще и насморк подхватишь, а то и похуже чего, а у нас концерт через две недели.

Словом, выбора у меня не осталось, пришлось идти…

Впустив меня в квартиру, Динка небрежно сбросила прямо на пол у вешалки дорогую белую дубленку – страшную редкость в нашем городке – и пошла куда-то вглубь квартиры, велев мне раздеваться и проходить. Я замешкалась, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу на пальто, но петля-резинка закрутилась намертво и не поддавалась. Я крутила ее во все стороны и вдруг услышала истошный визг Динки. Мгновенно сбросив сапоги, я побежала на голос и замерла на пороге спальни, пораженная увиденным. Динка стояла на коленях перед кроватью и, закрыв ладонями лицо, раскачивалась из стороны в сторону и выла, а на кровати, аккуратно заправленной красивым красно-коричневым покрывалом с кистями, лежала ее мать, одетая в странную одежду, и, казалось, спала. Рядом на тумбочке лежало несколько пустых упаковок от таблеток. Мне было всего двенадцать, но я в ту же минуту поняла, что мать Динки мертва и причиной наверняка стали таблетки.

Динка выла все громче, я зажала уши, совершенно не понимая, что делать, и в этот момент в дверь позвонили. Я вышла в коридор и, подойдя к глазку, спросила:

– Кто там?

– Это соседка. Что там у тебя происходит, чего ты орешь, как дурная?

– Это не я…

Я с трудом отперла замок и впустила женщину в теплом длинном халате. Она удивленно оглядела меня с ног до головы и спросила:

– Ты кто?

– Я Люся…

– А Динка где?

– Она там… в спальне… мне кажется, что ее мама умерла…

Тетка секунду смотрела на меня, приоткрыв рот, а потом ринулась в комнату, откуда заорала не хуже Динки. Мне стало так страшно, что я забыла о своем мокром насквозь и грязном пальто, о захлестнувшейся петле, о промокших колготках… Сунув ноги в сапоги и подхватив портфель, я кинулась вон из квартиры, даже забыв закрыть за собой дверь. Я бежала, не разбирая дороги, не понимая, куда вообще мчу, и абсолютно потом не помнила, как попала домой, открыла квартиру… Меня долго рвало в туалете, потом я, как могла, застирывала пальто, пришивала разорванную петлю и все время чувствовала себя предательницей. Я убежала и бросила Динку в тот момент, когда, наверное, была ей нужна…

На следующий день Динка не пришла в школу, а мы с мамой сразу после уроков поехали в наш родной городок навестить тетю Люду. Пока взрослые суетились в кухне, накрывая стол, меня послали в булочную за хлебом. Завернув за угол дома, я вдруг увидела знакомую мужскую фигуру и даже приостановилась от удивления. Но глаза меня не подвели – это действительно был отец. Он быстрыми шагами приближался к подъезду, держа в руках букет тюльпанов, а у двери его ждала невысокая темноволосая женщина в накинутой на плечи светлой дубленке. Отец поцеловал ее, отдал ей цветы и, обняв за плечи, повел в подъезд. Меня опять затошнило, в глазах потемнело, но нужно было идти в булочную… Я еще не до конца понимала то, свидетелем чего стала только что, но в том, что отец ведет себя чудовищно, была уверена. Его жена умерла, Дина там, наверное, с бабушкой, они готовятся к похоронам – а он в соседнем городе целует другую женщину и идет к ней в гости с букетом… И тут меня осенило – да ведь и к моей маме он приезжал, наверное, так же, говоря, что едет в командировку. Дарил цветы, целовал ее – а дома его ждали жена и маленькая Динка… Пришлось спешно свернуть к ближайшему дереву, где меня основательно вывернуло наизнанку.

Весь день до самого отъезда домой я тихо просидела в комнате тетиной крошечной квартирки, листала журнал с моделями вязаных свитеров и все пыталась избавиться от стоявшей перед глазами картины. Отец врал. Он врал всем и всегда – своей жене, Дине, моей маме, этой женщине, к которой приехал… Может, даже хорошо, что в моей жизни он никакого участия не принимал, мне хотя бы не будет так больно, как Динке, если она узнает.

С похорон матери Динка изменилась. Выйдя из больницы, куда попала с нервным срывом, она, во-первых, запретила всем, в том числе и мне, звать себя по имени, и стала Кику – так кликал ее отец. Во-вторых, перекрасила волосы в черный цвет и стала собирать их в высокий пучок и закалывать странными заколками в виде тонких палочек, украшенных то цветами, то камнями, то какими-то красивыми свисающими по волосам нитками. Когда я спросила, что это, она небрежно, с оттенком легкого превосходства объяснила:

– Хана-канзаши. Это заколки, которые придумали гейши.

– А кто такие гейши?

– Гейша – это женщина-праздник. Она украшает жизнь мужчины, может развлечь разговором или танцем. – Кику сделала изящный жест рукой. – Ради гейши мужчина может решиться на что угодно.

Это было слишком сложно для моего понимания, да и из уст четырнадцатилетней Кику звучало странно и даже как-то неприлично.

– Зачем тебе это?

– Затем! – сузив глаза, прошипела она. – Затем, что я никогда не буду такой, как мама! Я не буду сидеть и ждать, я буду получать все, что захочу.

И мне вдруг показалось, что она знает все о своем – ну и моем тоже – отце.

Анита Геннадьевна появилась в их квартирке ровно через сорок дней после похорон, и Кику вообще понесло. Она стала ярко и странно краситься, научилась курить и почти все свободное время пропадала в танцевальном кружке. Я то и дело заставала ее с какой-нибудь книгой о Японии, Кику просто бредила факультетом восточных языков и учила японский и китайский, совсем запустив школу. Мне казалось, что она сошла с ума… Аните она наедине грубила, а в присутствии отца называла «матушкой» и строила из себя смиренную овцу, однако стоило тому закрыть дверь, как Кику превращалась в фурию и изводила Аниту. Та терпела и даже не жаловалась, но, мне кажется, с облегчением вздохнула, когда Кику поступила учиться и уехала в Москву.

Мы с ней переписывались, на каникулы она приезжала домой, тогда мы много времени проводили вместе, и я видела, как она изменилась внутри. Мужчин Кику ненавидела, но причину этой ненависти не объясняла даже мне. У отца к этому времени появилась очередная любовница в соседнем городке, потом еще одна. Не знаю, подозревала ли его Анита – скорее всего, у нее не было на это времени, они переехали в новый дом, она стала депутатом местного городского совета, словом, двигалась в политику. Отец же в какой-то момент начал стремительно стареть, однако кобелиного инстинкта не утратил. Когда Кику уехала в Японию, случилось самое отвратительное, что я вообще могла себе представить. Отец решил приударить за мной. До сих пор не понимаю, как ему не приходило в голову присмотреться ко мне повнимательнее – я ведь была даже похожа на них с Кику…

Я училась в медицинском институте, домой приезжала на выходные и каникулы – всего два часа электричкой, а маме требовалась помощь, она уже болела и с цементного завода ушла, устроилась киоскером и торговала газетами и журналами в ларьке на вокзале. Мы еле сводили концы с концами, я работала сперва санитаркой, потом после практики устроилась на «Скорую» фельдшером – в то время это было можно. И вот в одну из таких поездок домой я и наткнулась в магазине на отца. Поздоровалась, поинтересовалась, как дела у Кику, а он вдруг пригласил меня в ресторан. Я сперва не заподозрила ничего – ну как же, он же отец моей подруги, мой отец, в конце концов, хоть и не знает этого… Но в ресторан он явился с букетом, поцеловал мне руку, а за столом завел разговор о том, как давно присматривается ко мне, какая я красивая и умная, как мне необходима другая жизнь, как он может мне в этом помочь… Я никак не могла взять в толк, чего именно он от меня хочет, в свои двадцать я еще не имела никакого опыта в отношениях с мужчинами – так, редкие свидания с однокурсником, а тут взрослый человек, отец подруги… И когда он, провожая до дома, вдруг прижал к стене и полез целоваться, от омерзения меня вывернуло прямо на него, я оттолкнула его обеими руками, бросила букет и убежала, захлебываясь слезами. Мерзость, какая мерзость… как он вообще мог…

Я уехала на следующий день и старалась теперь обходить все места, где могла столкнуться с ним случайно. Этот человек для меня умер. Но оставалась еще одна проблема – Кику. Я не знала, как мне поступить, рассказать ли ей об этом или лучше молчать, чтобы не портить отношений. Я понимала, что Кику знает об отце все, но выдержит ли еще и такую правду?

С этого дня со мной начали твориться странные вещи. Я плохо спала по ночам, мне постоянно снились мужские руки, прижимающие меня к стене и лезущие под юбку. Руки всякий раз были разными, а вот лицо всегда было его – моего отца. Я вскакивала с кровати, падала на пол и отжималась до тех пор, пока не валилась на коврик в полнейшем изнеможении. Я пыталась отвлечь себя фильмами, книгами – ничего не помогало. Я пристрастилась к снотворным, но в какой-то момент поняла, что такая зависимость вот-вот превратится в патологическую, а это значит, что я не смогу работать. Нет, терять профессию не хотелось, и я прошла двухнедельный курс детоксикации. Помогло – но только от лекарственной зависимости. Очистить память не мог никакой детокс. Один из институтских приятелей, с кем я общалась в интернете, предложил курс гипноза, но от этой идеи я отказалась сразу же, поняв, что наговорю в процессе такого, о чем потом буду жалеть. Нет, я должна была справиться сама.

Тем временем отец серьезно заболел – об этом рассказала Кику. Она страшно злилась на Аниту, которая отмахивалась от ее предложений заставить отца уехать лечиться в Москву или хотя бы пройти полный курс обследования. Сама же Кику уговорить его не смогла – как многие мужчины, напуганный до смерти перспективой мучительного угасания, отец решил все по-своему и покончил с собой. Утром Кику нашла его в гараже висящим в ременной петле. Не могу себе представить, что она испытала, пройдя через подобное второй раз. Сперва мне было очень жаль ее, но потом это чувство сменилось каким-то отвратительным по сути, но верным по содержанию чувством – справедливость восстановилась, теперь отца нет и у нее.

Я не пришла на его похороны, не могла заставить себя сделать это. Кику, ставшая вдруг богатой наследницей, по-прежнему приходила ко мне и даже одолжила денег, когда я решила открыть свой частный кабинет. Говорят, что в психологи и психотерапевты идут люди, неспособные самостоятельно разобраться с собственными тараканами в голове – ну это точно про меня. Я так самозабвенно копалась в себе, подводя под это научную базу, что совершенно отрешилась от окружающего мира. Мама к этому времени уже умерла. Меня же не интересовали ни отношения, ни встречи, ни что-то еще. Правда, я тоже в какой-то момент унаследовала кое-что от тети Люды и, выгодно продав старинную икону и восемь золотых монет царской чеканки, а также ее квартирку и нашу с мамой, смогла купить себе неплохую двушку в новом доме и даже съездить в Испанию. А потом дела в частном кабинете пошли в гору, и финансово я стала чувствовать себя неплохо, да и запросов особых у меня не было. Мои «тараканы» бодро маршировали в голове, заставляя придерживаться идеального порядка, педантично вести дела и поддерживать всюду идеальную чистоту. Для мужчины в моей жизни места просто не оставалось.

Кику жила как канарейка, которую никогда не запирают в клетку – летает где хочет, щебечет песенки и ни о чем вообще не беспокоится. Она завела огромную оранжерею, покупала редкие сорта цветов, наняла садовника. Выглядеть она стала еще более странно, чем в подростковом возрасте, – наносила этот ужасный макияж «под гейшу», одевалась в старинные кимоно, в своей половине дома переделала все на манер японских жилищ, завела раздвижные ширмы, футоны на полу вместо кроватей, низкие столики, возле которых можно сидеть только на коленях… Я почти перестала бывать в их доме, но Кику появлялась сама – в офисе, в моей квартире, совершенно не заботясь о том, рада ли я ее видеть. А мне она с каждым разом все больше напоминала отца – и внешне, и манерой говорить, и все чаще во мне поднималась обида за то, что у нее папа был – пусть даже такой, как наш, а у меня – нет. И она для него была дочерью, которую он любил и баловал, оставил ей кучу денег, дорогущую коллекцию и половину прекрасного дома, а меня он отверг еще до того, как я вообще родилась. И единственное, что он попытался сделать, так это залезть ко мне под юбку… мерзость. Воспоминания о том вечере становились острее всякий раз, когда я видела Кику, и мне больших трудов стоило потом вытеснить их из головы.

Кику все доставалось просто и без усилий, и это с каждым днем злило меня все сильнее. Я вынуждена часами разбираться в чужих проблемах, иметь дело с психически нездоровыми людьми, чтобы заработать себе на какие-то свои «хотелки», а Кику достаточно просто пойти в банк и снять со счета необходимую сумму. Она легко тратит бешеные деньги, выписывая со всего света чахлые кустики, чтобы потом разгуливать по оранжерее и любоваться цветущими хризантемами, а я бьюсь с сумасшедшей бабой, которой в видениях является покойный муж. Все это заставляло моих «тараканов» хаотично бегать, а не маршировать, и от этого беспорядка в голове мне становилось все хуже.

Кику, словно нарочно, продолжала порхать по жизни, заводила мимолетные романы, которые обрывала ровно в тот момент, когда ее партнер начинал настаивать на чем-то серьезном, а у меня с мужчинами не складывалось. Не скажу, что я не пользовалась вниманием, вовсе нет, но… я не могла преодолеть в себе тот ужас, который испытала, когда отец пытался поцеловать меня. Не помогали ни сеансы самовнушения, ни работа над собой – в каждом мужчине я видела отца. А уж если у него была при этом семья и дочь… Как назло, мной интересовались в основном женатые, желающие завести необременительную связь на стороне. И в какой-то момент количество таких желающих превысило то, что я могла стерпеть.

Я зарегистрировалась на сайте знакомств, использовав имя Кику и ее старенький смартфон, который она оставила мне, купив более современную модель. Почтовый ящик завела тоже на ее имя – не хотела светить собственное. Надеялась, что там все пойдет иначе… Но куда там! Вот уж где открылись бездны…

С каждым письмом во мне росло раздражение. Таких, как мой отец, оказалось великое множество – «да, не скрою, я женат, но с супругой уже нет никаких отношений, живу только ради ребенка, бла-бла-бла». Как будто им всем раздали образец, и теперь это больше напоминало рассылку, чем общение. Никто не хотел серьезных отношений, все рассчитывали на необременительные постельные удовольствия – и все. Я долго не соглашалась на встречи, но в конце концов одному из этих мужчин удалось уговорить меня. Его звали Максим Колыванов, мы долго переписывались, и он показался мне вполне адекватным на фоне остальных. Кстати, и единственным, кто не говорил о семье – похоже, женат не был. Переписка, которую мы вели около двух месяцев, была какой-то очень теплой, спокойной, ничто вообще не предвещало каких-то неприятных сюрпризов. На встречу с Максимом я накрасилась почти в стиле Кику – пришлось, так как в переписке я соврала, что увлекаюсь Японией, и он попросил продемонстрировать, как выглядит гейша. Кимоно у меня, конечно, не было, да и глупо было бы приходить на свидание в таком виде, а вот макияж я решила сделать – все равно договорились, что я встречу Максима на вокзале на своей машине. Пудру и помаду у меня забыла Кику после одной из своих ночевок, но мне необходима была заколка, и я не придумала ничего лучше, как украсть ее у подруги – просто взяла с полочки под зеркалом в ванной во время празднования дня рождения Аниты, куда меня пригласили тоже. Честное слово, я не собиралась никого убивать… Если бы Максим не схватил меня и не попытался изнасиловать прямо на капоте машины, ничего бы не произошло… Но случилось так, как случилось, и единственное, что я успела, – это вырвать из пучка волос заколку и всадить ее между ребер напавшего. Когда Максим мешком упал на землю и задергался в предсмертных судорогах, я очень испугалась. В моей руке была зажата заколка, и я как зачарованная наблюдала за упавшей с ее кончика на землю каплей крови. Почти не соображая, что делаю, я воткнула ее обратно в волосы, села в машину и поняла, что нужно срочно что-то придумать. С одной стороны – кто может заподозрить меня, Людмилу Лагутину, в том, что я вообще была знакома с этим Колывановым? На сайте я называла себя Кику. А с другой… реальная Кику в последнее время стала совсем невменяемой, так что вполне могла и убить кого-то, почему нет? Главное – организовать побольше улик. Идея с цветком хризантемы пришла мне в голову, когда я ехала из карьера, куда выбросила труп Максима, домой. Пришлось завернуть в коттеджный район, благо, часто бывая в доме Кику, я знала и код от ворот, и то, как расположены фонари во дворе, что дало мне возможность пробраться в оранжерею, сорвать первый попавшийся цветок. Оставалось только вернуться и сунуть его в карман куртки Максима. Мне уже не было страшно – в его бумажнике я нашла фотографию молодой женщины и маленькой девочки и все поняла. Он был такой же, как другие. Изменник, предатель и к тому же насильник. Не о чем жалеть.

Дома я сразу залезла в душ и скребла себя жесткой мочалкой так, словно хотела содрать кожу. Мобильный телефон, который я вытащила из кармана Максима, спрятала под ванну, задвинула в самый дальний угол. Я еще не совсем твердо решила, что буду делать дальше, и, возможно, если бы Кику не позвонила утром и не сообщила, что собирается лететь на выставку хризантем в Японию в конце сентября, я передумала бы так жестоко наказывать ее за все свои детские и юношеские обиды. Но тут в моей памяти всплыло все – праздники, которые устраивал ей отец, где я присутствовала в качестве совершенно чужого человека, просто подружки. Ее красивая и модная одежда, украшения, косметика – все, чего у меня никогда не было. Ее легкая и беззаботная жизнь. Доставшиеся ей совершенно ни за что все деньги отца и права на его изданные книги по японскому искусству. Меня же он не хотел сразу и так никогда и не узнал, что на самом деле девочка Люся, появляющаяся в их доме, вовсе никакая не «младшая подружка» его обожаемой Кику, а его родная дочь. В моей голове словно взорвался огненный шар, и сотни мелких осколков впились в мозг, причинив такую невыносимую боль, что терпеть ее не было никаких сил. Деревянным голосом пожелав Кику счастливой поездки и положив телефонную трубку, я уже не сомневалась ни в чем.

Выбирала я всегда мужчин женатых, из соседних городов и с детьми – с дочками. Подсознательно я видела в них отца и Кику, людей, из-за которых, по моему мнению, моя жизнь сложилась не так, как могла бы. Двух остальных – Константина и Игоря – я убила уже легко, не испытывая никаких угрызений совести. Обнимала, прижималась – и всаживала заколку между ребер. Я ведь медик, я знаю анатомию… Нет, мне уже не было страшно.

Связку ключей я вытащила из ее сумки в тот день, когда Кику в очередной раз осталась ночевать у меня. Они пригодятся мне, когда я буду подбрасывать улики – я уже решила, что мобильные телефоны закопаю в оранжерее. Теперь я имела туда доступ, могла обставлять все сразу так, чтобы тень подозрения упала на Кику. В тот момент я даже не знала, что украла заколку Аниты, а не Кику – отец заказал две таких, они отличались лишь цветом жемчуга. Я просто перепутала их, увидела у зеркала в ванной и взяла. Клянусь, я не заметила разницы. К Аните у меня не было никаких претензий, она прожила страшную жизнь и не заслужила, конечно, того, чтобы ее подозревали. Ей, как я понимаю, хватит своих скелетов в шкафу. А Кику… Почему ей все, а мне ничего? Только потому, что она рождена в браке, а я – нежеланный плод интрижки? Это несправедливо. Убив этих троих блудливых козлов, я отомстила отцу, а его дочь должна была понести за это наказание. Возможно, я как-то неправильно понимаю значение слова «справедливость»…

К несчастью, сразу после Колыванова я познакомилась на сайте с Владом Лушниковым – и не смогла его убить, потому что он меня зацепил. Даже не как женщину, а как профессионала. Я увидела в нем что-то родное, думала, что смогу помочь. Я так и не поняла, зачем он вообще регистрировался там – никаких намеков на близость и разговоров о чувствах. Он просто выговаривался мне, выплескивал свою боль, пытался понять, как впал в зависимость от женщины, которая его полностью подавила и уничтожила. Я хотела помочь – но так и не смогла. И в том, что Влад убил себя, тоже есть моя вина, так что можно считать и его моей жертвой. Я убила его не физически – но тем, что не смогла помочь, и это куда страшнее, чем все остальное. Именно его смерть заставила меня прийти с повинной. Если бы не Влад… но он стал являться ко мне по ночам, стоял в углу комнаты, склонив набок голову, и молча смотрел с укоризной во взгляде. Это стало невыносимым…

Нет, мне не жаль этих троих, разве что их жен и дочерей, но лучше жить и знать, что твоего отца убили, чем выяснить, что он изменяет твоей матери.

Я откажусь от психиатрической экспертизы, мне не нужны никакие поблажки и уловки. Я признаю то, что совершила, и наказание за это тоже понесу, как положено. Так меня научила мама – всегда отвечать за свои поступки, как бы тяжело и горько это ни было.

Четыре месяца спустя

Полина закончила обвинительное заключение, встала из-за стола и взяла сигарету. Не было ни ощущения радости от законченного дела, ни чувства удовлетворения. Людмила Лагутина, абсолютно спокойно рассказывавшая о том, что совершила, и обыденно показывавшая все свои действия на следственных экспериментах, вызывала у Полины не ненависть, не презрение, не страх, а жалость. Как к больному ребенку, за которым в больнице никто не ухаживает. Внешне благополучная и даже успешная, внутри она сожгла себе всё своей ненавистью к отцу. Возможно, если бы Александр Комарец не проявил к ней интереса как к женщине, Людмила не решилась бы на убийства. Но выходило, что он ее предал дважды – сперва отказавшись от отцовских обязанностей, а затем решив сделать любовницей. Этого перенести она уже не смогла. И решение подставить Кику, виновную лишь в том, что она была законнорожденной дочерью Комарца, конечно, было продиктовано той завистью, что родилась у Людмилы еще в детстве.

Вот так, сам того не зная, Александр Комарец сломал жизни своих дочерей.

Анита тоже не была ангелом, судя по записи на видеокассете. Правда, за давностью событий ей и предъявить-то нечего, она не убивала бизнесмена, хоть и присутствовала при этом. Живет теперь где-то за границей, и ей совершенно нет дела до всего, что осталось здесь, в Осинске.

Полина же испытала облегчение от того, что дело завершено, можно ехать домой, где она не была четыре с лишним месяца. Правда, на Новый год Лев привез детей, и они чудесно провели все праздники, катаясь на лыжах и санках на базе, куда их отвез Слава Кучеров. Полина сперва переживала, что возникшая между ними после того поцелуя неловкость может как-то выплеснуться, но ничего не произошло – Слава играл со Львом в шахматы, спорил с Инной о преимуществах местных театров, словом, пришелся «ко двору».

Поездку в Москву, которую Лев обещал дочери, они отложили на весну, но никто об этом не пожалел – Новый год и каникулы прошли отлично, а теперь, завершив все формальности, Полина сможет вернуться в Хмелевск.

Дина Комарец, выйдя из изолятора, совершенно не изменилась, разве что стала больше времени проводить в обществе Виктора Индикова – Полина не раз встречала их в городе, и Кику казалась совершенно нормальной, обычной женщиной.

Видимо, от Индикова же Кику узнала, что Полина уезжает, и пришла неожиданно к поезду, принеся большой букет хризантем и красный бархатный футляр, в котором оказалась заколка-канзаши с головкой в виде разноцветной ракушки.

– Берите, Полина Дмитриевна, это от чистого сердца, – сказала она, вкладывая футляр в руку Каргополовой. – Спасибо за то, что разобрались во всем.

– Скажите, Кику, а вы знали, что было на той кассете? – спросила Полина, мучившаяся этим вопросом несколько недель.

– На какой кассете? – вскинула вверх тонкие брови собеседница.

– А… извините, это я так…

Проводница в красном берете и синем форменном пальто громко объявила, что пора занимать места в вагонах, поезд отходит через две минуты. Сунув Полине в руки букет, Кику еще раз пробормотала:

– Спасибо вам, – и Полина вздохнула:

– Вы же знаете, Кику, что Людмила практически явилась с повинной.

– О ней я не хочу говорить вовсе, – отрезала Кику, но Полина от Кучерова знала, что она навещает подругу в изоляторе, носит ей передачи и даже наняла адвоката, от которого Людмила в конце концов все равно отказалась. – Хотя… знаете, как говорят японцы? Прощай другим, но не прощай себе. Я простила.

Она повернулась и пошла к вокзалу мелкой семенящей походкой. Полина проводила ее взглядом и вошла в вагон, положила букет на столик и повторила негромко:

– Прощай другим, но не прощай себе. Пожалуй, это правильно. Другим – нужно, себе – нельзя. И Людмила себе тоже не простила.

Поезд медленно тронулся, вокзал поплыл, оставаясь где-то позади. Через несколько часов Каргополову встретят муж и дети.

И наверняка – новое дело.

Примечания

1

Стихи Ольги Пряниковой.

Content

Марина Крамер
Мертвые хризантемы

Примечания