Гершом Шолем Происхождение Каббалы

Источники

Ar. Or. — Archiv Oriental!

HTR—Harvard Theological Review

HUCA—Hebrew Union College Annual

JAOS—Journal of the American Oriental Society

JBL—Journal of Biblical Literature

JJS —Journal of Jewish Studies

JQR —Jewish Quarterly Review

JRAS —Journal of the Royal Asiatic Society

MGWJ —Monatsshrift fur die Geschichte und Wissenshaft des Judentums

PAAJR —Proceedings of the American Academy for Jewish Research

RE J—Revue des etudes juives

RHR —Revue de l»Histoire des Religions

ZMRW —Zeitschrift fur Missionskunde und Religionswissenschaft

Предисловие редактора

Бесполезно задаваться вопросом, какая из книг великого учёного величайшая. В случае Гершома Шолема даже opera minora, статьи и эссе, тоже «великие». Но три работы выделяются не только по своим размерам, но и силе своего воздействия. Каждая из них по-своему уникальна. Основные течения еврейского мистицизма (первое издание в 1941 г.) — это первая великая и до сих пор классическая попытка рассмотреть всю историю еврейского мистицизма одним махом, сочетающая силу синтеза с аналитической точностью и вниманием к филологическим деталям. Шабтай Цви: мистический Мессия (оригинальное еврейское издание в 1956 г.; пересмотренное английское — 1973) стала бестселлером не только из-за увлекательности экзотической темы. Очень редко с такой эрудицией, объёмом и широтой подобранных источников, кропотливым текстовым анализом и глубоким историческим пониманием подходили к относительно короткому — но, тем не менее, странному, яркому и, к тому же, значительному — эпизоду еврейской истории (и истории мессианских движений в целом). Однако, во многом Ursprung und An fringe der Kabbalah (1962) — самая впечатляющая, ведь здесь Шолем рассматривает главный, но до сих пор загадочный феномен в истории еврейской духовности. Эта особая форма еврейского мистицизма (или мистической теософии), известная как Каббала, появилась внезапно, словно из ниоткуда, в конце средних веков. Каковы были её предшественники? Действительно ли она настолько древняя, как сама заявляет? Где именно, когда и в каких кругах она зародилась? Какие влияния (восточные, западные, философские, гностические, ранние, поздние) повлияли на её становление? Богатство использованных источников, проницательная филологическая точность, с которой они анализируются, и широта исторического понимания, с которой они оцениваются — всё это сделало данное исследование, впервые опубликованное на немецком в 1962 г., maximum opus.

Эта книга была первым синтезом исследований, впервые представленных в виде, так сказать, черновика в маленькой еврейской книге Reshith ha-Qabbalah (1948). В предисловии автор утверждает, что немецкая публикация 1962 г. «более чем в два раза толще прежней еврейской публикации». В письме, написанном летом 1961 г. из Лондона своему другу Ш. И. Агнону, еврейскому писателю и лауреату Нобелевской премии, и сохранённом в архиве Агнона в Национальном и Еврейском университете, Шолем упоминал плодотворный год, хвалил холодную лондонскую зиму, которая держала его дома и занятым работой, а также упоминал, что размер книги, которую он заканчивает, был почти в три раза больше, чем размер еврейской публикации. На самом деле, еврейская книга была толщиной в 262 страницы in octavo, тогда как немецкая в 1962 г. дошла до 464 страниц quarto. После публикации Ursprung исследование продолжилось с растущей интенсивностью, и в должное время выпускники и аспиранты Шолема начали вносить в него свой растущий вклад. На свет появились дополнительные источники, требующие повторного изучения и переоценки известных источников и текстов. Развивающиеся взгляды Шолема были озвучены в курсе лекций в Еврейском университете, и некоторые из этих заметок были впоследствии отредактированы студентами и распространялись в трафаретных копиях. Так, его курсы лекций о «Происхождении Каббалы и книге Бахир» (1961/1962) и о «Каббале в Провансе: круг РАБАД и его сына р. Исаака Слепого» (1962/1963) были отредактированы его студенткой, теперь профессором Ривкой Шац-Уффенгеймер и опубликованы в 1966 г. Курс лекций о «Каббале книги Темуна и Авраама Абулафия» (1964/1965) был отредактирован другим студентом, теперь профессором И. Бен-Шломо, и опубликован в 1965 г. Французский перевод Ursprung появился в 1966 г. (Les origines de la Kabbale); хотя он сделал работу доступной для французского читателя, он не добавил ничего к объёму знаний, представленному в оригинале.

Несколько лет назад Jewish Publication Society задумало выпустить английскую версию этой ключевой работы. Переводчик, доктор Аллан Аркуш, который перенёс немецкий оригинал на английский язык, вынужден был бороться с крайней сложностью темы и столь же крайней сложностью немецкого стиля автора. И когда перевод был готов, стала очевидной новая проблема. Накопление результатов за более чем двадцать лет интенсивных исследований сделало весьма сомнительной ценность простого «переиздания» (хотя и на английском языке) работы, отражающей состояние знаний на 1962 г. Поэтому редактор решил обновить книгу.

Но сложность также заключалась в смерти профессора Шолема в начале 1982 г. В конце шестидесятых, когда настоящий редактор переводил и, в некоторой степени, переписывал Шабтай Цви в свете недавно обнаруженных текстов и источников, он делал это с разрешения Шолема и под его бдительным присмотром. На самом деле, зная, что автор будет тщательно изучать результат, принимая или отвергая правки переводчика, редактор считал себя вольным пересматривать текст и добавлять или удалять по своему суждению. Смерть профессора Шолема возложила тяжкую ношу ответственности на редактора настоящего посмертного английского издания.

Редактор решил эту проблему, внося только те изменения, которые с уверенностью внёс бы сам автор. (Несколько исключений помечены квадратными скобками с добавлением инициалов автора.) Для этой цели редактору не требовалось особых таинственных сил. Одной из учёных привычек Шолема было переплетать каждую свою работу с особым вложенным томом. Так у него были не только поля, но и целые пустые страницы на каждую страницу текста, на которые он добавлял заметки, вопросы, ссылки, исправления, добавления и так далее. Когда он читал что-то, имеющее отношение к его исследованию, он немедленно вносил заметку на соответствующую страницу рабочей копии нужной работы. Рабочая копия Ursprung Шолема, в которую он вносил заметки вплоть до своей последней болезни, показывает огромный объём исследований, проделанных после 1962 г. Во многих случаях Шолем придерживался первоначальных суждений; во многих других начал выражать сомнения или даже опровергал свои прежние мнения. Основной тезис о том, что Каббала зародилась на одном хронологически ограниченном временном отрезке и в одной географически ограниченной области, тем не менее, остался неизменным. Он может стать предметом дебатов в будущем.

В одном важном случае редактор столкнулся с большой трудностью. Рассуждая о Жероне, важнейшем каббалистическом центре накануне составления Зогар, Шолем посвящает целый раздел книге Темуна и её учению о космических циклах. Ко времени написания книги Шолем был убеждён, что Темуна была составлена в первой половине XIII века. Последующее исследование, особенно со стороны учеников Шолема, привело его к пересмотру этого мнения и датированию её после 1300 года, то есть десятилетиями позже составления Зогар. Я вставил соответствующие замечания из рабочей копии Шолема, но не вмешивался в текст радикально, особенно поскольку Шолем полагал, что, какой бы поздней ни была дата составления книги, некоторые её основные идеи и учения развились в XIII столетии и потому должны составлять часть обсуждения до-зогарической Каббалы. В этом английском издании часть материала из рабочей копии Шолема была вставлена в основной текст, а другая часть представлена в форме дополнительных примечаний.

Библейские цитаты приведены в соответствие новому переводу Jewish Publication Society (1962—1982), за исключением случаев, когда раввиническая или каббалистическая экзегеза стиха требует иного прочтения.

Редактор надеется, что, выполняя свою деликатную задачу, не предал взглядов и намерений Шолема, и автор с одобрением встретил бы его труды.

Р. И. Вербловский

Еврейский университет Иерусалима

Предисловие автора к первому (немецкому) изданию

Настоящая работа содержит результаты исследований, которые я начал сорок лет назад. В то время моя первая значительная публикация была посвящена книге Бахир, старейшему сохранившемуся каббалистическому тексту. Для дальнейшего рассмотрения вытекающих из исследования проблем, которое я тогда пообещал со всей юношеской поспешностью, потребовалось много лет, и теперь оно представлено в окончательной форме в настоящей книге. Это не первая моя попытка затронуть проблему происхождения Каббалы. Первый черновик моих идей относительно этой проблемы и её решения был представлен в 1928 году в статье, озаглавленной «Zur Frage der Entstehung der Kabbala» и опубликован в Korrespondenzblatt des Vereins fur die Begrilndurig einer Akademie fur die Wissenschaft des Judentums. Mon исследования каббалистических рукописей раннего периода, которые продолжались много лет и оказались исключительно плодотворными, привели к дальнейшим уточнениям, результаты которых я представил в еврейской книге, опубликованной под названием Reshith ha-Qabbalah (Jerusalem, 1948). Важнейшие тезисы, выдвинутые в то время, содержатся и в настоящем исследовании, которое более чем в два раза толще прежней еврейской публикации. Но аргументы разработаны более детально (в степени, возможной в пределах этого тома), а соответствующий материал описан и проанализирован. Историки религии, таким образом, могут сформировать собственные суждения относительно представленных здесь взглядов. Хотя маловероятно, чтобы открытие дополнительных еврейских рукописей принесло дальнейший и ещё более убедительный материал, ускользнувший от моего тщательного исследования этой литературы в течение десятилетий, я таю надежду, что новые перспективы могут оказаться плодотворными для дискуссий относительно нашего понимания проблемы и интерпретации материала. После того, как лёд невежества будет сломлен, а шарлатанство, доминировавшее в этой области, преодолено, откроется путь к новым плодотворным исследованиям. Иудаика, а также история восточных и западных религий равно выигрывают от более проницательного исследования и обсуждения проблемы Каббалы.

Завершению этой работы сильно поспособствовало Исследовательское общество Института иудаики в Лондоне, которое позволило мне посвятить большую часть 1961 года этому начинанию. Гостеприимство Института Варбурга в Лондоне с его богатой библиотекой сильно этому поспособствовало. Я также с благодарностью отмечаю необходимость, которая заставляла меня на своих курсах в Еврейском университете с 1925 года снова и снова ставить перед собой и студентами проблемы, рассматриваемые в этой книге. Если настоящая работа может претендовать на некоторую зрелость, то только благодаря постоянному критическому переосмыслению проблем на моих академических курсах лекций. В свете этого опыта я могу подтвердить высказывание древнего талмудического мудреца, который заявил: у всех, кто мог меня научить, я учился, но больше всего — от своих учеников.

Гершом Шолем,

Иерусалим, Еврейский университет

Глава 1

Проблема

1. Состояние исследований: взгляды Греца и Ноймарка

Вопрос о происхождении и ранних этапах Каббалы, той формы еврейского мистицизма и теософии, которая словно бы возникла внезапно в XIII столетии, бесспорно, один из труднейших в истории еврейской религии после разрушения Второго Храма. Столь же бесспорно, что он один из важнейших. Значимость, которую каббалистическое движение приобрело в еврейском мире, так велика, а её влияние временами настолько преобладающее, что для любого желающего понять религиозные возможности, присущие иудаизму, проблема специфического исторического характера этого явления приобретает огромную важность. Потому исследователи справедливо уделяли много внимания этой проблеме и совершали различные попытки найти решение.

Трудность лежит не только в предрассудках, с которыми многие исследователи приходили к этой проблеме, хотя такие предрассудки — апологетической или открыто враждебной природы — в немалой степени стали причиной доминирующей путаницы. Два обстоятельства в частности помешали исследованию в этой области. Прежде всего, оригинальные источники, древнейшие каббалистические тексты, лучше всего подходящие, чтобы пролить свет на обстоятельства, при которых Каббала появилась на свет, не были изучены должным образом. Это и не удивительно, ведь эти документы едва ли содержат исторические данные, которые могут прояснить прямым свидетельством либо среду, в которой Каббала появилась, либо её происхождение. В той степени, в какой они существуют, это, по большей части, псевдоэпиграфические истории и выдумки. Задача историка религии не становится проще и от обилия детальных мистических текстов, анализ которых мог бы компенсировать скудность исторических документов. Напротив, он сталкивается с текстами, которые сохранились только во фрагментарном состоянии, что делает их крайне трудными для понимания, кроме того, они используют такие странные концепции и символы, что часто оказываются попросту непостижимы. Эти трудности расшифровки древнейших текстов ещё усугубляются стилем, в котором они написаны; один синтаксис может довести до отчаяния.

Более того, эти первичные источники немногочисленны. Мы здесь имеем дело не с многотомными работами или личными документами, которые включают в себя переписку или биографические записи того рода, что бесценен для историка христианского или исламского мистицизма. Почти все документы такой природы были утрачены в бурях еврейской истории. Когда мне повезло обнаружить такое письмо, написанное центральной фигурой ранних дней прованской Каббалы, это оказалось огромной и приятной неожиданностью.

Поскольку каббалистическая литература словно поворачивается к исследователям лишь своим самым отталкивающим лицом, немногие из них старались спасать рукописи из пыли библиотек, публиковать их и пытаться разобраться в их смысле. Адольф Иеллинек был единственным исследователем девятнадцатого века, который опубликовал, хотя бы, некоторые тексты, имеющие отношение к Каббале XIII века, и из них лишь немногие имеют отношение к самому раннему периоду или следующему непосредственно за ним. Авторы, писавшие о Каббале, удовлетворялись изучением только того, что удавалось опубликовать самим каббалистам. Не требуется много воображения, чтобы представить, насколько неудовлетворительны эти издания трудных текстов для современного исследователя и насколько они ответственны за ложные выводы, к которым он приходит вследствие неверных прочтений и других недостатков. На этой непростой почве отсутствие тщательных филологических изыскательных работ, выводы которых могут послужить основой для создания исчерпывающей структуры, привело к катастрофическим результатам.

Если я описывал достаточно пространно трудности, с которыми вынужден столкнуться исследователь Каббалы, то только для того, чтобы подчеркнуть, что мы не можем ожидать простого и элегантного решения проблем, которые по самой своей природе не поддаются элементарному и упрощённому обращению. Тем не менее, мы должны прокладывать путь и распутывать с величайшими возможными ясностью и тщанием запутанные проблемы на этом пути. Сохранилось гораздо больше каббалистической литературы первой половины XIII столетия, чем считалось ранее. Даже если эти сочинения не содержат много оригинальных источников, предшествующих этому периоду, по крайней мере, мы можем сформировать точное представление о состоянии Каббалы в поколениях, последующих за её появлением на сцене. Анализ различных направлений, которые появились и сформировались в Каббале, также может подсказать нам кое-что о тех, что им предшествовали. Более того, именно эти разработки первой половины XIII века оказались особенно продуктивными для каббалистического иудаизма и глубоко повлияли на следующие поколения.

К сожалению, самая объёмная каббалистическая работа XIII века, Зогар, а именно, комплекс сочинений, в неё включённый, следует полностью устранить из этого обсуждения истоков и ранних стадий Каббалы. Часто считалось (и это нередко повторяют до сих пор), что данная книга содержит частью тексты огромной древности, пусть и в поздних редакциях или ревизиях, так что их определение и анализ должны иметь огромную важность для нашего исследования. Большая часть сочинений о Каббале почти не учитывала источники и опорные точки для научной дискуссии, которые будут рассматриваться здесь, практически исключительно опираясь на Зогар. В главе своей книги об Основных направлениях еврейского мистицизма, в которой я затрагиваю этот момент, я представил результаты обширного и детального исследования этой работы и продемонстрировал, как, к сожалению, нет оснований полагать, что Зогар содержит какие-то древние тексты. Эта работа целиком относится к последней четверти XIII столетия и бесполезна для нашего дальнейшего обсуждения. В наши дни прикладывают усилия, чтобы выделить древние элементы того или иного рода, но они не выдерживают филологического анализа и скорее относятся к области фантазии[1]. Зогар полностью основана на раввинической и каббалистической литературе, составленной до 1275 года. Если было бы возможно достаточно убедительно доказать обратное, это, конечно, сильно способствовало бы нашей задаче. Однажды я предпринял серьёзную попытку сделать это сам, но это начинание, которому я посвятил много лет, полностью убедило меня, что данный тезис несостоятелен. С учётом положения вещей мы должны сойти с этой широкой дороги и отправиться тернистым путём исторического анализа текстов, которые ближе к происхождению и первым стадиям Каббалы.

Это автоматически исключает из рассмотрения некоторые теории, которые легко прослеживают каббалистические учения вплоть до античности. Эти теории в той форме, которую они обретали до сих пор — например, в широко распространённой книге Адольфа Франка[2] — больше не заслуживают серьёзного научного обсуждения. Невозможно также серьёзно воспринимать попытку Толука показать, что Каббала исторически зависит от мусульманского суфизма[3]. Филологические и исторические основания этих изысканий были слишком слабы, чтобы оправдать далеко идущие выводы и результаты этих авторов. С другой стороны, формы еврейского мистицизма, которые появились в средние века после 1200 года под названием «Каббала», настолько отличаются от любых более ранних форм и, в частности, от еврейского гнозиса мистицизма Меркабы и немецкого хасидизма XII и XIII столетий, что прямой переход из одной формы в другую едва ли представим. Это различие не ускользнуло от внимания учёных, которые пытались его объяснить, каждый по-своему. Именно из-за того, что структура каббалистического мышления настолько непохожа на более старые или современные ей течения, она породила объяснения, которые с необходимостью учитывали такое положение дел. Относительно формирования Каббалы были выдвинуты в особенности две теории. Их авторы предприняли попытку доказать свою правоту, насколько могли, и оказали значительное влияние на несколько прошлых поколений. Я говорю здесь о Греце и Ноймарке, о концепциях которых я хочу сделать несколько замечаний, хотя, или, возможно, как раз потому, что они настолько отличаются по принципу и методу от тех, что представлены в этой книге.

Грец[4] предложил историческое объяснение, основанное на великих событиях и спорных моментах еврейской истории. Согласно Грецу, Каббала, в сущности, была ничем иным, как реакцией против радикального национализма последователей Маймонида, который умер в Фустате (Старый Каир) в 1204 г., но оставил после себя вдохновенных последователей по всему Востоку и даже в Провансе. Здесь его главная работа Путеводитель растерянных появилась спустя год после его смерти, переведённая с оригинального арабского на еврейский. Появление Каббалы на исторической сцене в Провансе в начале XIII века совпадает с рождением этой философии. Ретрограды, ненавидевшие свет, льющийся из школы новых рационалистов, выдвинули против него систему, названную «Каббала», что буквально значит «традиция». Её фантастические и экстравагантные учения, разработанные в перевозбуждённых умах, в сущности, были суеверными и противоречили духу иудаизма. В своей битве против просвещения эти ретрограды были не особенно разборчивы и потому, не медля, черпали свои фундаментальные идеи из чуждых, неточно установленных источников. Каббала не является историческим продолжением древних мистических движений иудаизма, в частности, мистицизма Меркабы. Грубый антро-помормифзм адептов Шиур Кома, учения о мистическом облике Божества[5], лишь снабдил каббалистов символическим словарём. Грец не исключает возможности, что этот мистический символизм мог впитать древние материалы, но никогда не вдаётся в прямое обсуждение этой проблемы, важность которой, тем не менее, очевидна. «Нельзя уже сказать с полной уверенностью, откуда первые каббалисты ... приобрели свои основные принципы, позаимствованные из неоплатонизма»[6]. Но в своей борьбе против поглощения талмудической Агады и еврейского ритуального закона последователями философии Маймонида новые «враги света» разработали собственную теорию. Она была основана на предположении, что ритуалы имели магический эффект; их детали были позаимствованы из каббалистических откровений, на которые притязали основатели этого направления. Интересно отметить, что возможность родственной связи Каббалы с древним гностицизмом, которая казалась такой правдоподобной другим авторам, поскольку поддерживала их веру в огромную древность Каббалы, не играет ни малейшей роли в теории Греца.

Теория Давида Ноймарка в его Geschichte der jildischen Philosophic des Mittelalters[7] совершенно иная. Он тоже предполагал объяснение, основанное на имманентном процессе. Но, по его словам, этот процесс не был связан с борьбой между приверженцами Маймонида и его оппонентами. Скорее он рассматривает Каббалу как продукт внутренней диалектики, которая управляет развитием философских идей в иудаизме. Большие события истории не играют ключевой роли, и всё приписывается исключительно внутренним процессам в рамках философского мышления. Вопреки Грецу Ноймарк относит появление Каббалы к ранней дате, считая её исключительно иудейской разработкой, не требующей заимствований из посторонних источников. Этот процесс был «ремифологизацией» философских концепций. По его мнению, философское движение в иудаизме проистекало, с одной стороны, из космогонических спекуляций (Маасе Берешит) тадмудистов, что подняло проблему первичной сущности и развития учения об идеях, и, с другой стороны, из спекуляций Меркабы относительно мира божественного Престола, в которых развивались учения об эманациях и ангелологии, то есть о промежуточных существах в процессе творения. Эти две дисциплины, эзотерические по своему происхождению, находились в постоянном и всё более враждебном противоречии. По мере формулирования подлинно философских содержаний этих ранних тайных учений, они также служили отправной точкой для обратного движения, Каббалы, которая, таким образом, представляет собой «скрытую параллель» философии.

Философы борются против мистических элементов и преодолевают их, но в промежуточных стадиях битвы было обдумано много идей, спроецировано много образов и отточено много фраз. Эти крошки собирали склонные к мистицизму люди и смешивали с другими элементами, идущими из древнего очага учения о Меркабе, чтобы образовать нечто новое. Медленно, но уверенно это новое творение вторглось в структуру древнего мистицизма, пока не наполнило все его невероятно расширившиеся измерения и декоративные детали [8].

Ноймарк полагал, что может детально описать этот процесс, при помощи показательной философской цепочки литературы, которая показывает переход от философской концепции к каббалистической. Многие авторы, ещё использующие терминологию философии, на самом деле, принадлежали к этому скрытому параллельному движению, которое породило в XIII веке умозрительную форму Каббалы.

Методологически Грец и Ноймарк начали, задавшись вопросом, какие отношения существовали между Каббалой и средневековой еврейской философией, и каждый по-своему поместил Каббалу в контекст этих отношений. Они оба разделяли строго рационалистическую оценку явления; но в результате отвергли значимость роли, которую играла Каббала в этой связи (однако, не предлагая никаких альтернативных связей). Это может объяснить недостаток интереса, чтобы не сказать непонимание, отмечающие их подход к специфически религиозным заботам, выраженным в Каббале.

Каждая из этих теорий содержит, насколько я могу судить, ядро истины, но не более. В частности, можно сказать, что продуманная концепция Ноймарка далеко превосходит чрезмерно упрощённую теорию Греца; она заслуживает внимания, даже хотя её следует считать полным провалом — а она кажется мне таковой вне всякого сомнения, поскольку его аргументация, во многом, крайне сомнительна и не выдерживает критики. Прежде всего, из накопленных им свидетельств вовсе не следует, как, по его методологии, мы должны представлять рождение фундаментальных идей Каббалы. Кроме того, в своей почти непредставимой наивности Ноймарк практически исключительно опирается на печатные тексты и некритически принимает совершенно безосновательные и полностью произвольные гипотезы прежних авторов относительно датировки некоторых каббалистических текстов. Тем не менее, в рамках философского движения, без сомнения, существовали течения того рода, что он описывает, которые действительно перетекли в Каббалу после её появления, прежде всего в XIII и XIV столетиях[9]. Никакая приемлемая история Каббалы не может себе позволить упустить из вида эти течения. И, однако, как доказывает непредвзятый анализ каббалистической литературы, с которой Ноймарк в своих толкованиях подчас обращается очень жестоко, не в этом направлении мы найдём подлинное решение проблемы рождения движения. Грец и Неймарк пали жертвами иллюзии девятнадцатого века о просвещённой концепции религии. Ноймарк делал далеко идущие выводы из своих предрассудков и пришёл ко взгляду на Каббалу как продукт философского и рационального процесса, а не результат религиозного процесса, в котором действовали факторы совершенно иной природы. Он зашёл так далеко, что со всей серьёзностью основал свои объяснения на этой странной посылке: в ранней каббалистической литературе появились тексты программного характера, которые должны были быть «разработаны» (как и случилось) в последующем развитии. Ирония исследования заключалась в том, что именно «Трактат об эманации» (Маасехет Ацилут), который, по его мнению, выполнял такую программную функцию, был составлен совсем не в середине XII столетия, как думал Ноймарк, а в начале XIV в. после того, как развитие испанской Каббалы уже достигло пика[10].

Дальнейшее исследование и выраженные в нём взгляды основаны на предположении, которое само по себе просто, но, тем не менее, направит нас к важным выводам применительно к деталям: каббалистическое движение в иудаизме не может быть должным образом описано в соответствии с категориями истории философии; оно может быть объяснено только в понятиях истории религий, какой бы тесной ни оказывалась подчас его связь с философией. Многим исследователям удалось только сделать неясным тот фундаментальный факт, что именно религиозные мотивы определяли развитие Каббалы даже в её столкновении с философией. Конечно, история еврейской религии развёртывалась не в вакууме. Откровения, полученные ранними каббалиста-ми, согласно их традиции, от пророка Илии, тоже имеют свою историческую основу и специфическую терминологию, которую, конечно, следует должным образом изучить. Однако, не история философии позволит нам понять их; они выросли в иной почве и зародились не в философских кругах. В этом исследовании мы не должны терять из вида простую, но крайне важную истину. Здесь едва ли будет обсуждение того рода свидетельства, которое привёл Ноймарк при объяснении рождения Каббалы, и даже там, где она будет иметь место, то только с совершенно иной точки зрения. Вместе этого мы должны заняться аргументами, которые человек тщетно ищет в его работе или работе Греца. Исследование верного хронологического порядка древнейших каббалистических текстов и концепций, которые могут быть в них выделены, заставляет нас пойти иным путём. История мистической терминологии, отверженная ранними исследователями в пользу общих идей, предоставляет подлинные путевые знаки, по которым должны ориентироваться исследования; она играла очень большую роль в разработке взглядов, представленных на следующих страницах.

2. Южная Франция в XII столетии: движение катаров — евреи Лангедока

Следующие вопросы могут послужить естественной отправной точкой этого исследования: при каких обстоятельствах Каббала вступила в историю и каков характер эпохи, в которой мы впервые узнаём о её появлении? Как историческое явление в средневековом иудаизме, Каббала родилась в Провансе или, точнее, в его западной части, известной как Лангедок. Именно в этом смысле слово «Прованс» будет использоваться в дальнейшем тексте. Отсюда она в первой четверти XIII века переселилась в Арагон и Кастилию в Испании, где прошла большая часть её классического развития. Потому она составляет явление еврейской жизни на христианском Западе; у нас нет исторических сведений или прямых свидетельств о её существовании или распространении в землях ислама. Однако, мы обладаем важным текстом, служащим свидетельством от обратного. Авраам, сын Маймонида, в отличие от отца, был склонен к мистицизму, что очевидно из его работы Кифайат аль-аби-дин, сохранившейся на арабском, которая теперь частично переведена на английский под названием Высокие пути к совершенству. Он писал около 1220—1230 гг., но очевидно ничего не знал о Каббале, а источником его просвещения и наставления служил суфизм. В связи с принятием суфийских обрядов он скорбит, что «слава Израиля была отнята у него и дана не-евреям». Мистическое сокровище, хранимое исламом, изначально должно было стать славой и особым владением Израиля, но оказалось утрачено — и эту идею стоит отметить. Его друг Авраам Хасид обратился к суфизму и адаптировал его учение к иудаизму именно из-за мотивов теософического мистицизма и хасидского просветления, которые были распространены в современных кругах хасидов и нерушим в Провансе, хотя в его случае ничего каббалистического из этого не вышло[11]. Лишь тремя или четырьмя поколениями позже каббалистическое влияние начало ощущаться и в мусульманских землях. В мусульманской Испании Каббала не играла заметной роли, пока не достигла своего пика около 1300 г.

В нашем исследовании мы, таким образом, не будем фокусировать своё внимание на развитии Каббалы после её перехода в Испанию. Здесь мы будем обсуждать только начальную стадию этого процесса. С другой стороны, мы ещё более тщательно изучим форму, которую она приняла до того, как её подхватил и начал учить ей Исаак Слепой, а также тот характер, который она приняла в его круге. До какой степени мы можем делать выводы a posteriori применительно к древним источникам? Всё, что мы знаем о самых ранних каббалистах и их кругах, идёт из Лангедока. Именно в таких городах, как Люнель, Нарбонна, Поскье и, возможно, также в Тулузе, Марселе и Арье мы находим первых людей, известных нам как каббалисты. Их ученики перенесли каббалистическую традицию в Испанию, где она укоренилась в таких местностях, как Бургос, Жерона и Толедо, а оттуда распространилась по другим еврейским общинам. Что до Исаака Слепого, а также каббалистических кругов, тесно связанных с ним, то мы теперь, благодаря изучению доступных манускриптов, обладаем достаточным материалом, предлагающим прочную основу для исследования, которым никак нельзя пренебрегать. В следующих главах мы займёмся этим материалом. С другой стороны, проблема происхождения Каббалы и её «доисторических» начал, которая уводит нас на Восток, остаётся неизменной в своей сложности. Она требует, как мы увидим в следующей главе, более тщательного изучения; и, несмотря на точность некоторых результатов, мы не можем полностью отказаться от формулирования гипотез.

Южная Франция в интересующий нас период, то есть между 1150 и 1220 гг., была регионом, наполненным культурными и религиозными трениями. Это был один из главных центров средневековой культуры. Чтобы понять иудаизм этого региона, мы должны рассматривать его в контексте среды и не останавливаться на анализе внутренних факторов, действующих в то время. Прованс и особенно Лангедок был местом развитой аристократической и феодальной культуры. Здесь был установлен тесный контакт между исламской культурой, проникающей из Испании и Северной Африки, и культурой рыцарства христианского средневековья (эти каналы зачастую уже неразличимы или только в наши дни попадают в сферу серьёзного научного исследования). Здесь в тот же самый период достигла своего пика поэзия трубадуров. Но кроме того, для Южной Франции были особенно характерны сильные религиозные трения, которым не было равных в других землях христианской культуры. В этот период среди многих кругов Лангедока, особенно в области между Тулузой, Альби и Каркассоном, правило уже не католическое христианство, а дуалистическая религия катаров или альбигойцев, фундаментальный характер которой не без причин оставался предметом споров. Судя по внешним формам, можно подумать, что это была христианская секта, стремящаяся противостоять развращённости клира и современного общества при помощи идеалов, более или менее считавшихся присущими примитивному христианству. Альтернативное направление мышления, всё шире признаваемое сегодня, предполагает, что мы имеем дело с религией, которая, хоть и используя некоторые христианские идеи, подрывала самые основания христианства. Именно так полагали уже католические оппоненты этой могучей ереси, жестоко истреблённой лишь после долгого и крайне тяжёлого крестового похода инквизицией, которая, как хорошо известно, и зародилась, чтобы её подавить.

Уже нет сомнений, что это движение не было автохтонным для южной Франции. У него есть прямые исторические отношения с религией болгарских богомилов и их дуалистических предшественников; однако, до сих пор остаётся предметом споров, существует ли какое-то прямое историческое родство, связывающее его с древним манихейством (как утверждала Церковь) или же это средневековое нео-ма-нихейство позаимствовало своё дуалистическое учение и организационные формы из других источников. Другая сложная проблема, которая до сих пор не разрешена, связана с возможным сохранением гностических, но не манихейских, влияний и идей в религии катаров. Мы не намерены вступать в эту дискуссию, которая претерпела мощное возрождение в результате важных открытий в последние годы[12]. Однако, существование этого крайне сильного религиозного движения, в чьих анти-католических тенденциях не приходится сомневаться, также важно для нашего исследования. Иудаизм Прованса тоже проходил через крайне плодотворный период в XII веке. Таким образом, он развивался в среде, в которой католическое христианство в своей ортодоксальной форме вынуждено было бороться за самое своё существование и в сущности утратило большую часть влияния над широкими кругами доминирующего феодального и рыцарского класса и их культурными представителями, как и над широкими социальными слоями крестьян и пастухов. Тем не менее, недавние попытки (после появления первого немецкого издания настоящей работы) продемонстрировать прямые катарские влияния на самые ранние источники Каббалы совершенно неубедительны[13].

Это был феномен, уникальный для Западной Европы. Похоже, существовали тесные связи между многими представителями светской культуры, которая достигла своего зенита в лирической поэзии трубадуров, на вид лишённой религиозной напряжённости, и этим радикальным движением, затронувшим сердца масс и напавшим на самые основания церковного авторитета и иерархии. Терпимое и даже активно одобренное многими великими феодальными правителями и большинством баронов, движение укоренилось, и потребовалось вмешательство королей Франции (преследующих, впрочем, собственные интересы), чтобы довести крестовый поход против катаров к победоносному завершению и сломить власть движения. В сердце Запада секта, связанная, по крайней мере, своей структурой и, возможно, также историей с миром гностицизма и манихейства, смогла не только обрести почву, но и почти добиться доминирующего положения в обществе.

Старые проблемы, некогда определившие облик маркионитского гнозиса, вновь поднялись на поверхность, проявив непреодолимую жизнеспособность. С разной степенью радикализма катары противопоставляли истинного Бога, творца ума и души, Сатане, творцу видимого мира. В своей пропаганде, подпитываемой глубоким пессимизмом относительно видимого творения, они стремились показать «совершенным» (perfect!) путь, ведущий к избавлению души. Интересно отметить (и многие историки культуры тоже обратили на это внимание), что бескомпромиссный радикализм секты построил более прочный мост к светской культуре, которая была позитивно настроена к жизни в этом мире, чем католическая церковь со своей градуалистской системой, настолько подверженной компромиссу. Эти диалектические отношения привлекли внимание многих наблюдателей ситуации, складывающейся в Провансе, и они тоже могут пролить свет на проблемы, связанные с появлением Каббалы. Вполне понятно, что влияние, оказанное мощным движением вроде катаризма могло отразиться в явлениях, которые, на первый взгляд, от него крайне далеки.

В то время ересь катаров уже вышла за пределы тайных собраний. Вся земля была наполнена гражданскими волнениями. На улицах и рынках bonshomm.es, называемые perfect!, взявшие на себя ношу строгих катарских требований, служившие, тем самым, живым примером, проповедовали против развращённости католических священников, против их социальных привилегий и против многих учений Церкви. Следуя по стопам Маркиона, многие из них прокладывали бездну между Ветхим и Новым Заветами, которые считали взаимно исключающими откровениями. Их метафизический антисемитизм не обязательно мешал им, при случае, обмениваться идеями с евреями, которые и сами были противниками католицизма[14]. Тем не менее, трудно судить, сколько правды в обвинениях нескольких католических полемистов XIII в., которые винили еретиков в общении с евреями[15]. Однако, читая интересное описание духовного состояния Прованса в тот период, представленное Жаном Жиро в первом томе его великой работы Histoire de l»Inquisition аи moyen age, [16] убеждаешься, что трудно представить, чтобы прованские евреи не замечали мощного возбуждения, потрясшего эту землю. В Нарбонне и Тулузе, важных еврейских центрах того времени, шли бурные диспуты и беспрестанные столкновения между враждующими лагерями. Именно в этих областях впервые появилась Каббала. Однако, в этой связи следует отметить, что катарская ересь не обрела твёрдой почвы в главных еврейских центрах, таких, как Нарбон и Монпелье[17].

Еврейские общины Лангедока, по крайней мере, их высший слой, достигли высокой степени культурного процветания. Преследования крестовых походов их не затронули. В Марселе, Люнеле, Безье, Нарбонне, Перпиньяне, Каркассоне и Тулузе процветало изучение Торы и Талмуда. Нарбонна особенно отличалась большой традицией еврейской учёности, которая протянулась на несколько поколений. Даже до появления Каббалы, с XI века последние мидраши появились или редактировались в этом городе или соседних центрах. Это относится к большим частям Мидраш Рабба о Числах, Мидраш Берешит Раббати и Мидраш Тадше, представляющих особый интерес с точки зрения истории религий. Они не только проявили заметную склонность к идеям, близким или развивающим эзотерические учения Талмуда в их древнейших формах, но и некоторые авторы, прежде всего авторы Мидраш Тадше, также были знакомы с древними литературными источниками, которые больше неизвестны нигде. Потому можно показать, что апокрифическая Книга Юбилеев оказала значительное влияние на Мидраш Тадше, хотя мы в настоящий момент не можем решить, опирался ли автор на внутреннюю еврейскую традицию, которая в остальном оставила очень мало следов на Западе, или же на христианские источники[18]. Однако, очевидно, что аггадическое творчество в южной Франции в XI и XII столетиях, сущность которого была вложена в эти работы, может служить своего рода преддверием к последующим разработкам Каббалы. Нам всё ещё не хватает более ясного и точного пояснения вклада этих старших поколений Лангедока в религиозную культуру иудаизма. Даже если внутренние факторы действовали независимо, мы должны, тем не менее, полагать, что они, в то же время, стимулировались и поддерживались другими еврейскими группами. Нити традиции протянулись не только от Нарбонны до северной Франции и Рейнской области с их важными центрами еврейского творчества, но и (это, как мне кажется, заслуживает особого акцента) на Восток, с которым существовали тесные коммерческие отношения. И кто может сказать, какие идеи или обрывки идей, какие записные книжки или фрагменты путешествовали по этим путям и каналам, перенося следы древних литературных материалов?

Таким образом, мы можем утверждать, что Каббала появилась не в застойной среде, а посреди борьбы и напряжения. Кроме того, это была не отсталая среда по отношению к общему развитию иудаизма. Явно или незримо, но она впитала богатый набор традиций.

3. Эзотерическое учение о творении и Меркабе в до-каббалистическом иудаизме: литература Хехалот и еврейский гностицизм

К этому моменту можно обратиться к ситуации еврейского эзотеризма и мистицизма до появления Каббалы на исторической сцене. Мы уже упоминали ранее древние космогонические спекуляции талмудистов, а также их мистицизм престола. Теперь необходимо определить, в какой степени эти спекуляции были известны еврейской традиции XII столетия и какие литературные или прямые устные источники она имела в своём распоряжении. Ведь, как уже отмечалось, какой бы большой ни была дистанция между этими древними идеями и Каббалой, последняя, тем не менее не только претендовала на статус законного наследника этих древних эзотерических учений о Творении и Меркабе, но и якобы излагала в собственном учении их действительное содержание.

За последнее поколение удалось совершить значительный прогресс и в этом направлении. Всего несколько десятков лет назад большинство исследователей (за одним заметным исключением Моше Гастера) полагали, что следует предполагать две совершенно разные стадии развития. С одной стороны, между I и III веками, прежде всего в кругах талмудистов, существовали две эзотерические дисциплины, упомянутые в Мишне Хагига 2:1 относительно Творения, берешит и божественной колесницы из Иезекииля 1, Меркабы. Мы обладаем некоторыми рассеянными и фрагментарными сведениями, во многом неясными, об этих учениях в некоторых отрывках талмудической литературы и в древних мидрашах[19]. Эти традиции считались более или менее канувшими в забвение и исчезнувшими. С другой стороны, в пост-талмудические времена в период Гаонов (с VII до начала XI вв.) новая мистическая волна захлестнула иудаизм, особенно в Вавилонии, и стимулировала появление обширной литературы о мистицизме Меркабы и родственных текстов. Эта литература, как было доказано, имела немного общего со старыми учениями с тем же названием и некоторым числом талмудических традиций, которые буквально использовала.

Сегодня мы можем с уверенностью утверждать, что это разделение, ставившее поздний мистицизм Меркабы очень близко к периоду формирования средневековой Каббалы, установить невозможно. В другом месте я рассматривал этот мистицизм Меркабы в так называемой литературе Хехалот и показал, что подлинная и неразрывная цепь традиции связывает эти сочинения с тайным учением Талмуда. Большие части этой литературы всё ещё относятся к самому талмудическому периоду, а некоторые идеи этих текстов уходят к I и II столетиям. Потому они связаны с продуктивным периодом, в котором раввинический иудаизм сложился посреди мощных религиозных брожений, утвердился и доминировал над другими течениями иудаизма . Конечно, эти тексты, в своей настоящей форме принадлежащие частью к жанру апокалиптической псевдоэпиграфики, не всегда такие древние, какими хотят казаться. Но лаже в этих, поздних адаптациях, лежащий в их основе традиционный материал уходит корнями в указанный период. Мистические гимны, встречающиеся в некоторых важнейших текстах, можно определённо проследить, по крайней мере, до III века; здесь они сами по себе литературная форма, свидетельствующая против идеи поздней ревизии текста. Концепции, находящие здесь своё выражение, развились не позже; на самом деле, они могут датироваться и более ранним временем[20].

Эти сочинения содержат инструкции по обретению экстатического видения небесных областей Меркабы. Они описывают странствия в экстазе по этим областям: семи небесам и семи дворцам или храмам, Хехалот, через которые мистик Меркабы проходит, пока не оказывается у престола Бога. Путешественник получает откровения о небесных вещах и тайнах Творения, иерархии ангелов и магических практиках теургии. Поднявшись на высший уровень, он оказывается перед престолом и получает видение мистической фигуры Божества в символе «как бы подобия человека», которого пророку Иезекиилю было дано видеть на троне Меркабы. Здесь он получает откровение об «измерении тела» еврейского Шиур Кома, то есть антропоморфическое описание божества, появляющегося как первочеловек, а также как возлюбленный из Песни Песней, наряду с мистическими названиями его членов.

Возраст мистицизма Шиур Кома, который возмущал сознание последующих «просвещённых» столетий, теперь можно установить с уверенностью. Вопреки прежним взглядам, его следует датировать II веком и точно не позже[21]. Оно, без сомнения, связано с толкованием Песни Песней как мистической аллегории отношений Бога с Израилем. Как в прежние дни Бог явился всей общине Израиля во времена Исхода из Египта, когда он был зримо проявлен на своей Меркабе (эта идея упоминается в мидрашистских толкования, которые, без сомнения, уходят ко временам таннаев)[22], так и это откровение повторилось в отношениях между Богом и мистиком, посвящённым в тайны Меркабы. Важнейшие фрагменты этих описаний, переданных в Шиур Кома, явно упоминают изображение возлюбленного во многих отрывках Песни Песний; это изображение, тем самым, придаёт библейский налёт очевидно теософическим мистериям, точный смысл и связи которых от нас ускользают. Можно не сомневаться, что мы здесь в полном противоречии с представлением о лишённом образа и незримом Боге, на котором всегда так энергично настаивала еврейская традиция, имеем дело с концепцией, знакомой с проекцией этого Бога как мистической фигуры. В этой фигуре в опыте теофании проявляется «великая Слава» или «великая Сила», упомянутая в нескольких еврейских апокрифических книгах и апокалипсисах как высшее проявление Бога. Конечно, эта Слава или Сила не напрямую тождественна сущности самого Бога, а скорее исходит от него. Пока невозможно определить с уверенностью, в какой степени посторонние влияния, позаимствованные из рассуждений о небесном изначальном человеке, действовали в этих идеях, которые, очевидно, в то время ходили даже в строго раввинических кругах. Импульсы снаружи, конечно, совершенно допустимы; они уже доказаны символизмом главы о Меркабе в Иез. 1 во времена самого пророка, и уж точно не было недостатка в каналах, по которым похожие влияния могли добраться до Палестины. С другой стороны, мы должны гораздо более серьёзно учитывать возможность имманентного развития и разработку таких импульсов, которая могла быть гораздо более интенсивной, чем обычно считается.

Историк религии вправе считать мистицизм Меркабы одной из еврейских ветвей гностицизма[23]. Какими бы редкими ни были упоминания гностических мифов в сохранившихся текстах или абстрактные рассуждения об эонах и их взаимоотношениях, некоторые фундаментальные черты гностицизма, тем не менее, полностью согласуются с тем родом мистицизма, который мы находим в сочинениях Меркабы: обладание знанием, которое не может быть обретено интеллектуальными средствами, а только лишь путём откровения и мистического просветления; обладание тайным учением относительно порядка небесных миров и литургических и магико-теургических средств, которые позволяют получить к ним доступ. Согласно Анцу[24], главное учение гностицизма заключается в методических инструкциях по восхождению души с земли через сферы враждебных планет-ангелов и правителей космоса к её божественному дому. Даже если, с учётом недавних исследований гностицизма, мы не будем заходить так далеко, как Анц, остаётся фактом то, что именно эти идеи подтверждаются в сердце эзотерического учения в еврейской традиции, а не только среди еврейских еретиков, хотя роль языческих планет-ангелов здесь принимают другие архонты. Эти архонты угрожают визионеру в состоянии экстаза у врат семи небесных дворцов и, в полном соответствии с учениями различных гностических сочинений того же периода, могут быть одолены и принуждены пропустить его при помощи магической «печати», благодаря чтению гимнов, молитв и так далее. Здесь всё ещё ясно видна связь с поздними еврейскими апокалиптическими сочинениями, идеи которых очевидно формируют правдоподобный переход к еврейскому монотеистическому гностицизму и еретическому гностицизму, который склонялся к дуализму[25].

В рассуждениях Шиур Кома мистическая фигура появляется на престоле как творец мира, йоцер берешит; на его космической мантии, которая здесь часто упоминается, сияют звёзды и твердь[26]. Но это изображение демиурга следует из глубоко монотеистической концепции и полностью лишено еретического и антиномичного характера, который оно приобрело, когда Бог-Творец был противопоставлен истинному Богу. Здесь престол Бога — это, по еврейской терминологии, дом души; здесь завершается экстатическое восхождение. Мир Меркабы, в который он «спускается», тесно связан с миром плеромы греческих гностических текстов. Однако, вместо абстрактных концепций, персонифицируемых в эонах, мы встречаем сущности мира престола, поскольку они вошли в эту традицию из книги Иезекииля. В то же время, есть прямые связи между этими текстами гностицизма Меркабы и синкретическим миром магических папирусов. Мы обладаем еврейскими текстами Меркабы, которые читаются так, словно относятся к литературе магических папирусов[27]. Границы, по крайней мере, в отношении иудаизма, не были так твёрдо определены, как те, что провели многие недавние авторы, писавшие о гностицизме, склонные к различению между христианским гностицизмом и рассматриваемой синкретической магией.

У нас нет причин полагать, что эта гностическая теософия всё ещё несла в себе какие-то значительные творческие импульсы после III столетия. Продуктивное развитие этих идей очевидно произошло на палестинской почве, что доказывает анализ текстов Хехалот. В более позднее время мы всё ещё находим в Палестине и Вавилонии литературные переработки этого старого материала, причём некоторые претерпели превращение в нравоучительные трактаты. Но мы больше не встречаем новых идей. Практическая реализация этих небесных путешествий души и «видения меркабы», сефийят меркаба, утвердилась тоже в пост-талмудический период, и некоторые рассеянные сообщения о практиках такого рода, которые вовсе не следует считать пустыми легендами, дошли до нас из Франции и Германии XII и XIII столетий[28]. Эти древние тексты, улучшенные самыми разными добавлениями, были известны в Средние века в форме, приданной им в поздний талмудический и ранний пост-талмудический периоды, как «Большие Хехалот», «Малые Хехалот», Шиур Кома, Книга Меркабы и под другими названиями, а также в различных версиях. Эти тексты считались древними, эзотерическими разделами Мишны, и в суевериях древних манускриптов их то тут, то там обозначали как «галахот о Хехалот»[29]. Они пользовались огромным авторитетом и ни в коем случае не считались ересью. Манускрипты этих текстов и связанная теургическая литература известна на Востоке, что доказывается многими фрагментами в Каирской генизе, а также в Италии, Испании, Франции и Германии[30]. В XII столетии тексты такого рода циркулировали именно в учёных кругах, где они считались подлинными документами древних эзотерических учений [31]. Потому следовало ожидать, что ранние каббалисты постараются установить связь с этими традициями, пользующимися таким большим почётом.

4. «Книга Творения»

Кроме этих литературных монументов гнозиса Меркабы был другой крайне любопытный текст, широко распространённый в средние века, оказавший огромное влияние во многих землях и в различных кругах: «Книга Творения», Сефер Иеиира. Озвучиваются различные мнения о происхождении и духовном доме этой работы, которая насчитывает всего несколько страниц, но до сих пор невозможно было прийти к каким-то надёжным и определённым выводам[32]. Эта неопределённость также отражается в различных оценках даты её составления, которая колеблется между вторым и шестым столетиями. Эта небольшая работа также обозначается в древнейших манускриптах как собрание «галахот о Творении» и вполне возможно, что это она упоминается под этим названием в Талмуде. В двух разных версиях, что дошли до нас, она разделена на главы, отдельные разделы которых средневековая традиция также считала мишнаистскими[33].

Книга содержит очень компактное изложение о космогонии и космологии. Многословный и торжественный характер многих предложений, особенно в первой главе, странно разнится с лаконической формой, в которой представлены фундаментальные концепции и космологическая схема вещей. Автор, без сомнения, желает привести свои взгляды, очевидно находившиеся под влиянием греческих источников, в согласие с талмудическими дисциплинами, связанными с учением о Творении и Меркабе, и в процессе этого занятия мы впервые встречаем умозрительные интерпретации концепций из Меркабы. Попытки многих учёных представить эту книгу как учебник для школьников[34] или как трактат по грамматике и структуре еврейского языка [35] нельзя воспринимать всерьёз. Сильная связь книги с еврейскими рассуждениями о божественной мудрости, хокма или Софии, очевидна по первому предложению: «Тридцатью двумя удивительными путями мудрости[36] Бог ... [здесь следуют библейские эпитеты Бога] начертал и сотворил Свой мир». Эти тридцать два пути Софии — десять изначальных чисел, которые обсуждаются в первой главе, и двадцать две согласных еврейского алфавита, которые в общем описываются в главе 2 и более конкретно в следующих главах как элементы и строительные элементы космоса. «Пути Софии» — это, таким образом, фундаментальные силы, которые исходят от неё или которые она проявляет сама. Они, как в старых представлениях о самой Софии, служат инструментами творения. В ней или через неё — еврейский предлог допускает оба перевода — Бог, хозяин Софии, «вырезал» Творение. Символизм числа 32 повторяется также в некоторых христианских гностических документах[37], но в этом тексте он, похоже, устанавливается впервые и самым естественным образом. Однако, следует упомянуть Агриппу Неттесгеймского, который сообщает нам (De occulta philosophia 2:15), что пифагорейцы считали 32 числом праведности из-за его почти безграничной делимости. Недавно Николас Сед[38] в замечательном эссе обсуждал отношения символизма Книги Йецира и самаритянского Мемар Марка.

Десять изначальных чисел называются сефирот — это еврейское существительное, впервые образованное здесь, не связано с греческим словом sphaira, а выводится из еврейского глагола, означающего «считать». Утверждение Штейншнайдера (Steinschneider, Mathematik bei den Juden [Hildenscheim, 1965], p. 148), что оригинальный термин приобрёл своё специфическое каббалистическое значение в результате схожести с греческим словом, не выводится из анализа древнейших каббалистических текстов. Вводя новый термин сефира вместо обычного миспар, автор, похоже, указывает, что это не просто вопрос обычных чисел, а метафизических принципов вселенной или стадий творения мира. Возможность, что термин указывает на эманации самого Бога, можно исключить в свете как формы выражения, так и контекста; её можно вывести из текста только в более поздней повторной интерпретации. Каждое из этих изначальных чисел связано с конкретной категорией творения, и первые четыре сефирот, без сомнения, исходят друг из друга. Первая — это пневма живого Бога, руах элохим хайим (книга продолжает использовать слово руах в тройном значении дыхания, воздуха и духа). Из руах посредством сгущения выходит, так сказать, «дыхание дыхания», то есть изначальный элемент воздуха, в последующих главах отождествляемый с эфиром, который разделён на материальный и нематериальный эфир. Идея «нематериального эфира», авир шеено нитпас, как и другие еврейские неологизмы в книге, похоже, соответствует греческим концепциям. Из изначального воздуха появляются вода и огонь, третья и четвёртая сефирот. Из изначального воздуха Бог создал двадцать две буквы; из изначального огня — Престол Славы и сонмы ангелов[39]. Природа этого вторичного творения недостаточно ясна, ведь точный терминологический смысл, который автор придал глаголам хаках и хасаб, относящимся к словарю архитектуры, можно истолковать по-разному. Он использует не еврейское слово «творить», а слова, означающие «вырезать» (то есть размечать контуры или форму?) и «высекать», как при высекании камня из скалы. Аристотелевский элемент земли неизвестен автору как изначальный элемент.

Последние шесть сефирот определены совершенно иначе; они представляют шесть измерений пространства, хотя прямо не сказано, что они изошли из более ранних элементов. Тем не менее, об этих сефирот в целом сказано, что их начало и конец связаны друг с другом и слиты воедино. Первичная декада, таким образом, составляет единство, хотя его природа не определена достаточно ясно, но она ни в коем случае не тождественна с божеством. Автор, без сомнения, намеренно использует выражения, позаимствованные из описания хайот, животных, несущих Престол в видении Меркабы у Иезекииля. Хайот буквально означает «живые существа», и о сефирот можно сказать, что они «живые числовые существа», но, тем не менее, твари: «их взгляд — как сверкает молния [40], и конец их бесконечен, и слово Его к ним: „бежать и возвратиться“, и по велению Его как вихрь бегут и перед престолом Его преклоняются» (1:6). Они «глубина» всех вещей:[41] «глубина начала, глубина конца, глубина добра и глубина зла, глубина вышины, глубина глубины, глубина востока и глуби-

на запада, глубина севера и глубина юга. Один Господь Бог, царь вечный, властвует над всеми со святой обители Своей вовеки» (1:5).

Тот факт, что теория значения 22 согласных как фундаментальных элементов всех творений[42] во второй главе частично конфликтует с первой главой[43], заставил некоторых учёных (например, Луи Гинзберга) приписать автору идею о некоем двойном творении: одном идеальном и чистом, произведённом при помощи сефирот, которые воспринимаются в совершенно идеальной и абстрактной манере; и другом, произведённом взаимосвязями элементов речи. По мнениям некоторых, неясное слово белима, всегда сопровождающее слово сефирот, является просто составным бели ма — без ничего, без действительности, идеальное. Однако, судя по буквальному смыслу, может показаться, что его можно понять, как обозначающее «закрытый», то есть замкнутый в себе. Я склонен полагать, что и здесь тоже в основе выражения лежит неустановленный греческий термин. Текст не даёт более детального описания отношений между сефирот и буквами, и сефирот больше не упоминаются. Хотя численно-мистическое значение сефирот, вероятно, происходит из нео-пифагорейских источников — Никомаха Герасского, известного автора мистической арифмологии, жившего около 140 г.н.э., родом из Палестины к востоку от Иордана — сама идея «чисел, при помощи которых созданы небо и земля» вполне может идти из самого иудаизма. В первой половине III в. она встречается в постановлении вавилонского амора Раба, родом из Палестины[44]. Вполне представимо, что две изначально разных теории были слиты или наложены одна на другую в учении автора относительно тридцати двух частей. Этот спектр идей хорошо вписывается в Палестину II или III вв. или её непосредственное окружение[45].

Вся реальность состоит из трёх уровней космоса — мира, времени и человеческого тела[46] — и появляется через сочетание двадцати двух согласных и особенно через «231 врата»[47], то есть сочетания букв в группы по две (автор, очевидно, придерживался мнения, что корни еврейских слов основаны не на трёх, а на двух согласных). Между тремя областями существуют точные соответствия, которые, без сомнения, также выражают отношения общности. Двадцать две согласных разделены на три группы в соответствии с особой фонетической системой автора. Первая содержит три «матери» [48], X, Q, V, шин, мем и алеф. Они, в свою очередь, соответствуют трём элементам, выведенным в первой главе в связи с сефирот — эфиру, воде и огне — и из них появляется всё остальное. Эти три буквы также имеют параллели в трёх временах года (снова древнегреческое разделение!) и трёх частях тела: голова, туловище и живот[49]. Вторая группа состоит из семи «двойных согласных», которые в еврейской фонологии автора имеют два разных звука[50] . Они, прежде всего, соответствуют семи планетам, семи небесам, семи дням недели и семи отверстиям тела. В то же время, они также представляют семь фундаментальных противоположностей в жизни человека: жизнь и смерть, мир и бедствие, мудрость и глупость, богатство и бедность, очарование и уродство, сеяние и разрушение, доминирование и служение. Им, вдобавок, соответствуют шесть направлений небес и Храм в центре мира, который поддерживает их все (4:1—4). Двенадцать оставшихся «простых» согласных соответствуют двенадцати главным занятиям человека, знакам зодиака[51], двенадцати месяцам и двенадцати главным частям человеческого тела («вождям»).

Сочетание всех этих элементов содержит корень всех вещей, и добро и зло, «удовольствие и горе» (онег и нега, которые состоят из одинаковых согласных) происходят в одном и том же процессе, только в соответствии с различным упорядочением элементов (2:4).

Эти космогония и космология, основанные на языковом мистицизме, выдают свою связь с астрологическими идеями. Отсюда различные пути ведут к магической концепции творческой и чудесной силы букв и слов. Ни в коем случае не будет абсурдом полагать, что наш текст не только преследовал теоретические цели, но и предназначался для использования в тауматургии. Так его понимала традиция раннего средневековья, по крайней мере, частично, и в данном случае не будет ошибкой установить связь между нашим текстом (или его прототипом) и историей о двух учителях Талмуда, рабби Ханине и рабби Ошайя, которые каждую пятницу изучали «галахот о Творении», и с их помощью создали тельца, которого затем и съели[52]. С магией языкового мистицизма также связано мнение автора, что шесть измерений небес «запечатаны» (1:13) шестью перестановками «Его великого имени Иахо» (еврейское YH W). Эти три согласных, использованные в иврите как матрес лекционис для гласных и, а ио, которые не пишутся, составляют божественное имя Иахо, содержащее три согласных четверобуквенного имени Бога, YHWH, а также формы Йао, проникшего в документы эллинистического синкретизма, где его перестановки тоже играют свою роль [53]. Знаки, которые впоследствии были разработаны для обозначения гласных, ещё не были известны автору.

Идея о функции имени Иахо или Иао предполагает важные параллели. В системе гностика Валентина Иао — это тайное имя, которым Хорос (буквально: предел, ограничение) отпугивает от мира плеромы Софию-Ахамот, следующую за Христом. Разве космос (в отличие от плеромы), запечатанный при помощи шести перестановок Иао в книге Йенира, не составляет своего рода монотеистическую параллель, возможно, даже вдохновлённую полемическими намерениями, этому валентинианскому мифу? В другом тексте явно еврейско-синкретического характера мы сходным образом встречаем имя Иао как призывание, которое укрепляет мир в его границах, что служит идеальной аналогией запечатыванию в Йецира: в космогонии Лейденского магического папируса земля корчилась, когда появилась пифийская змея «и пришла в бешенство. Но столп небес остался твёрдым, даже хотя она угрожала ударить его. Затем бог произнёс: Иао! И всё установилось, и появился великий бог, величайший, который упорядочил всё, что было в мире, и всё, что будет, и всё в Высоте пришло в порядок». Имя Иао снова появляется среди тайных имён самого этого величайте-го бога[54]. Трудно не заподозрить здесь связь между еврейскими концепциями и концепциями гностицизма и синкретизма. Это «запечатывание» Творения при помощи божественного имени относится к старому набору идей гнозиса Меркабы; это подтверждается в главе 9 «Больших Хехалот». То, что сказано в «Книге Творения» о «шести направлениях» пространства, там говорится о «порядках Творения», то есть о космосе в целом, сохранение которого в установленных границах, сидре берешит, связано с «запечатыванием» великим именем Бога.

Я кратко развил здесь некоторые фундаментальные концепции книги Йеиира, потому что они имеют огромную важность для понимания дальнейшего и потому что эту книгу позже читали и толковали каббалисты как путеводитель по Каббале. Вопреки более поздним толкованиям, особое очарование текста заключается в его часто удачной и, во всяком случае, всегда живой образности и полноте смысла, который он придаёт большинству концепций, созданных для выражения абстракций. Автор находит конкретные и уместные обозначения для понятий, которые до сих пор евреи не могли облечь в должные выражения.

То, что в некоторых моментах ему это не удалось, и образы порой остаются для нас неясными (что только воодушевляло последующие толкования) — это ясный знак трудности его усилий и той энергии, с которой он их прикладывал. Торжественный и загадочный тон книги позволил еврейским философам, а также каббалистам средневековья обращаться к её авторитету. Саадия в самом раннем сохранившемся комментарии (хотя точно не древнейшем) толковал её около 933 года в соответствии со своей философской концепцией учения о Творении и еврейской теологии в целом. С тех пор целые серии более или менее детальных еврейских и арабских комментариев продолжали писать до XIII и XIV столетий. Все находили в книге более или менее то, что некали, и тот факт, что Иегуда Халевн уделил ей значительное внимание, почти полный комментарий, в четвёртом трактате своей главной работы по философии и теологии, Сефер ха-Кузари (около ИЗО г.), может служить указанием на большой авторитет, которым пользовалась книга[55].

Но, в то же время, этот текст также оказался влиятельным в совершенно иных кругах, которые видели в его теории языка некую форму основ магии, или тех, для кого учение книги включало в себя аутентичные элементы гнозиса и космогонии Меркабы. Книгу Йецира изучали в школах мудрецов Нарбонны, а также средн французских рабби школы тосафнстов и среди немецких хасидов того же периода, и многие комментарии дошли до нас из этих кругов, которые в целом сторонились философских рассуждений[56]. Она предлагает, мягко говоря, примечательные параллели к тому, что каббалисты сделали с учением о сефирот. Уже нельзя с уверенностью сказать, до какой степени изучение книги Йецира считалось в этих кругах эзотерической дисциплиной в строгом смысле слова. Вероятно, можно считать текст частью эзотерическим, но частью и находящимся вне границ эзотерики.

5. Древнейшие документы о появлении Каббалы и публикации книги Бахир

На предыдущих страницах мы охарактеризовали исторические обстоятельства, при которых Каббала появилась на свет, и попытались дать описание того рода литературного материала, позаимствованного из древней традиции, который мог быть известен к этому времени. Мы теперь можем перейти к следующему вопросу относительно типа сведений, доступных нам о начальных стадиях Каббалы и её появлении среди евреев Прованса. В нашем распоряжении есть два вида рассказов об этом: те, что предоставлены самими каббалистами, и те, что пришли от их самых ранних оппонентов. Конечно, сохранилась лишь малая их часть, но даже эта малость имеет огромную важность.

Первый тип сообщений уходит к традициям, сохранившимся среди третьего поколения испанских последователей прованских каббалистов. Их описания подчёркивают мистическое вдохновение, а именно, «появление Святого Духа» в одной из самых уважаемых семей, представляющих раввиническую культуру прованского еврейства. Эти источники называют несколько исторических личностей, которым якобы явился пророк Илия (гиллуй Элиягу), то есть они приняли небесные таинства, о которых ничего не знала более ранняя традиция и которые стали откровением свыше. Эти откровения могли быть чисто визионерского характера, или же могли быть опытом просветления, достигнутого в состоянии созерцания. В другом месте я излагал своё мнение о смысле этой категории гиллуй Элиягу[57] которая имеет значительную важность для понимания отношений между религиозным авторитетом и мистицизмом в иудаизме. Пророк Илия для раввинического иудаизма — это страж сакральной традиции. В конце концов, с появлением Мессии, он приведёт в гармонию разнящиеся мнения учителей Торы. Праведным он является в различных случаях на рынке, на дороге и дома. Важные религиозные традиции Талмуда и даже вся мидрашистская работа приписываются его наставлению [58]. Он присутствует всякий раз, когда дитя предаётся завету Авраама, то есть при установлении сакральной связи между поколениями посредством обрезания. Его встречают совсем не только мистики; он может явиться как простому еврею в беде, так и совершенному в святости и учении. Как приверженец Бога в Библии, он хранитель традиции. Он, как я писал, является «не той фигурой, от которой ожидается, что он сообщит или раскроет что-то такое, что стояло бы в фундаментальном противоречии с традицией»[59]. Традиция, якобы идущая от пророка Илии, таким образом, в сознании преданных стала частью основного корпуса еврейской традиции, даже если она приносила нечто новое; и она стояла выше всякого возможного подозрения в чуждом влиянии или еретическом подходе. Тогда неудивительно, что в важные поворотные моменты истории еврейского мистицизма — именно в те времена, когда появлялось что-то новое — постоянно упоминались откровения пророка Илии. Понимаемая в этом смысле, «традиция» включала в себя не только то, что передавалось на земле и в истории, но и то, что было получено из «небесной академии» свыше.

В сохранившейся литературе эти традиции, рассказывающие о появлении пророка Илии среди самых ранних каббалистов, впервые появились около 1300 года, но всё указывает, что они черпали из значительного запаса традиционного материала, восходящего к первым испанским каббалистам. Они встречаются в сочинениях, составленных несколькими учениками Соломона ибн Адрета, и во многом воспроизводят каббалистические традиции того рода, которым учили в его школе в Барселоне между 1270 и 1310 гг. Ибн Адрет был важнейшим учеником Моше бен Нахмана (нахманидом), который сам был, как мы увидим, в контакте с каббалистическими учителями Прованса и представлял каббалистическую школу Жероны. Нет причин сомневаться, что перед нами именно эта традиция.

Эти источники утверждают, что откровения такого рода пришли к трём и четырём ведущим людям Прованса. Абрахам бен Исаак (ум. около 1179 г.), председатель раввинского суда (по-еврейски аб бет-дин) и учитель школы Нарбонны; его зять Авраам бен Давид из Поскье (ум. 1198 г.); его коллега, Якоб ха-Назир (Назорей); а также, наконец, сын Авраама бен Давида, который стал известен как Исаак Слепой. Последний жил, похоже, примерно до 1232—1236 гг. в Поскье или Нарбонне. Традиции расходятся в деталях[60]. Согласно некоторым, это рабби Давид, отец рабби Авраама бен Давида (известного в еврейской литературе под акронимом Рабад), а не Авраам бен Исаак, его тесть, был первым, кто получил эту Каббалу. Альбек полагал, что Исаак Слепой был сыном, а не внуком Авраама бен Исаака, но анализ древнейших источников не подтверждает это предположение [61]. Вокруг этих учёных, но особенно вокруг Исаака Слепого собрались древнейшие группы прованских каббалистов, которые мы ещё можем установить. Ученики Рабада и его сына, приходящие из Испании, чтобы учиться в талмудических академиях Прованса, были главными носителями при переселении Каббалы в Испанию и её пропаганде в этой стране. Ничто не позволяет нам предполагать, что Каббала в точном смысле слова стала известна в Испании иначе как через этот канал или посредством параллельного пути, который тоже будет вести в Прованс.

Здесь, конечно, мы должны спросить, каким было точное значение слова Каббала в то время в кругу самих каббалистов. Каббала — это довольно обычное слово в раввиническом иврите: оно просто значит «традиция». В Талмуде оно служило для обозначения частей еврейской Библии, не относящихся к Пятикнижию. Позже всякая традиция называлась этим словом, но это не влекло за собой специфически мистических оттенков. То, что его уже использовал философ Соломон ибн Габироль в том смысле, который оно обретёт среди каббалистов — это широко распространённое, но совершенно ложное предположение[62]. Оно немного связано с арамейским словом qibhla, «амулет» [63]. Испанские каббалисты несколькими поколениями позже уже хорошо знали, какой оригинальный смысл имели в виду их предшественники, когда использовали термин Каббала. Уже в 1330 году Меир бен Соломон ибн Сахула, ученик Соломона ибн Адрета, высказывался ясно и прямо о происхождении и смысле нового учения. «На нас возложена обязанность»,— пишет он в предисловии своего комментария к книге Йецира, — «исследовать все эти вещи в соответствии с мерой нашего понимания и следовать в том, что их касается, пути, принятого теми, кто в нашем поколении и предшествующих поколениях две сотни лет называются каббалистами, мекуббалим, и они называют науку о десяти сефирот и некоторые причины [библейских] заповедей Каббалой»[64]. Отсюда следует, что в глазах этих каббалистов новая теософская концепция Бога, основанная на учении о десяти сефирот книги Йецира, а также на мистических причинах, предложенных этим учением для некоторых ритуальных предписаний Торы, составляет оригинальное содержание Каббалы. По мнению самого автора, это учение вовсе не древнее, оно не уходит в прошлое на много столетий. Скорее, ему около двухсот лет, что возвращает нас в его первоначальной стадии к периоду первых откровений пророка Илии, то есть в Прованс, к середине XIII века. Цепь каббалистических традиций, содержащих упомянутые ранее имена, идеально согласуется с этой информацией. Также следует отметить, что ясное осознание относительной юности Каббалы со стороны этого каббалиста никак не мешает ему рассматривать её как путь к знанию, которым «на нас возложена обязанность» следовать.

Вторая категория источников в нашем распоряжении не упоминает отдельных людей и проявления Святого Духа или пророка Илии в академиях важных раввини-ческих фигур. Скорее она связана с публикацией каббалистической книги, которая попала в руки упомянутых учёных или некоторых их прованских коллег, оставшихся неизвестными нам. Этот литературный документ, старейший в Каббале, если понимать этот термин так, как его определял ибн Сахула, называется Книга Бахир, которую в честь учителя Мишны II века, упомянутого во вступительных словах книги, также называют «Мидраш рабби Нехуния бен Хаккана». Название Бахир, «яркий», взято из первого библейского стиха (Иов 37:21), процитированного в тексте, толкование которого приписано этому рабби: «Теперь не видно яркого света в облаках, но пронесется ветер и расчистит их». Каббалисты не говорят, что эта книга была явлена пророком Илиёй вышеупомянутым учёным или каким-то их неизвестным коллегам. По их словам, это автономный документ, независимый от этих откровений. Более внимательный анализ книги показывает, что их суждение в этом случае верно. Ведь содержание новой умозрительной традиции, происходящей от вышеупомянутых получателей мистических просветлений, далеко не тождественно содержанию книги Бахир.

Что до происхождения книги, то у нас есть свидетельство испанского каббали-ста Исаака бен Якоба Коэна из Сории (около 1260 — 1270 гг.), который в процессе своих каббалистических путешествий в поисках древних традиций также долгое время пробыл в Провансе и, без сомнения, воспроизвёл традицию, которую услышал от каббалистов Нарбонны, Арье и других мест. Работа, в которую первоначально было включено это свидетельство, не сохранилась, но каббалист несомненной надёжности, писавший столетием позже, ещё имел её перед глазами. Данный автор, Шемтов бен Шемтов, цитировал многие отрывки из этой книги, тексты, содержание которых идеально согласуется с другими сочинениями, точно принадлежащими Исааку Коэну[65]. Последний пишет: «Из [каббалистических] аллюзий, которые они [древние мудрецы] упоминали в агадах в Талмуде и в мидрашах, эта величайшая и самая важная среди каббалистов, этих людей, наделённых пониманием, проникших в глубины Библии и Талмуда[66] и были испытаны в глубинах великого моря [Талмуда]; и это книга Бахир, которая также обозначается[67], в частности, названием „Ерушалми“ [то есть как палестинский источник]. Эта книга драгоценнее золота, которую рабби Нехуния бен Хаккана явил через таинственные и сокровенные указания тем „наделённым пониманием" [то есть мистикам] Израиля, группе мудрецов и академии старых и святых людей. И эта книга пришла из Палестины к старым мудрецам и хасидам, каббалистам Германии, а оттуда она достигла[68] нескольких старых и видных учёных среди рабби Прованса, которые занимались всякой тайной наукой[69], обладателей высшего знания[70]. Однако, они видели только часть её и не всю, ведь её полный текст целиком не попадал им в руки. Во всяком случае, она пришла к ним из далёкой земли, из Палестины или из-за рубежа, от старых мудрецов и святых каббалистов, которые обладали хорошо упорядоченной традицией [Каббала], переданной им устно отцами и праотцами».

Это свидетельство примечательно, и мы увидим далее, что оно, по крайней мере, в главном не поддельно. Тем не менее, мы должны проводить ясное различие между весьма конкретными утверждениями относительно происхождения книги Бахир и её появления в Провансе и заверениями более общей природы, что ранние каббалисты были хранителями незапамятной традиции, передаваемой «из уст в уста» через поколения. Вера в существование такой длинной цепи традиции была интегральной частью не только каббалистического communis opinio, но и хасидской традиции в Германии. Что до последней, то у нас есть примеры таких цепочек, наряду со всеми именами, в которых не приходится сомневаться, что они выдуманы[71]. Во всяком случае, особенно важно отметить, что Исаак Коэн ни в коем случае не подтверждает существование неразрывной цепи устной традиции между учёными из Прованса и теми древними кругами, где Каббала якобы зародилась. Напротив, он явно заявляет, что книга пришла к ним в письменном виде «из далёкой земли, либо из Палестины, либо из-за рубежа». Только эти люди, оставшиеся анонимами, привёзшие или отправившие книгу в Прованс, обладали Каббалой, переданной их отцами — это заверение, как мы отмечали, было строго формальным и согласуется с тем, что каббалисты считали верным использованием.

Описание древних источников, из которых пришла Каббала, у Исаака Коэна следует сопоставить с совершенно иным свидетельством очень раннего оппонента каббалистов. Меир бен Симон, современник Исаака Слепого, склонен приписывать книгу авторам его времени, и его свидетельство для нас исключительно важно. Он был деятельным оппонентом Каббалы, которая в то время пропагандировалась в Провансе. В послании, которое он поместил в своей антихристианской апологетической работе Милгемет Мисва, он около 1230—1235 гг. очень резко выступил «против тех, кто кощунствует о Боге и об учёных, которые идут путём чистой Торы и боятся Бога, [против тех, кто] мудры в своих глазах, выдумывают вещи своим умом, склоняются к еретическим мнениям и воображают, что у них есть доказательство своих мнений в словах агад, которые они объясняют на основе своих ошибочных предположений»[72]. В этом письме, направленном против агитации каббалистов, которое снова привлечёт наше внимание позже в другой связи, он рассказывает, среди прочего, в несколько раздутом стиле современной рифмованной прозы, которую едва ли удастся воспроизвести в переводе: «Они хвалятся в обманчивых речах и заявлениях, что нашли подтверждение и воодушевление [для своих идей, очевидно] в землях мудрецов и учёных. ... Но упаси нас Бог от греха прислушивания к таким еретическим словам, о которых лучше хранить молчание в Израиле. И мы слышали, что уже написана книга для них [73], которую они называют Бахир, то есть „яркий“, хотя никакой свет через неё не светит. Эта книга попала в наши руки, и мы нашли, что они ложно приписывают её рабби Нехунии бен Хаккана. Боже упаси! Нет истины в этом. Этот праведный человек, насколько мы его знаем, пришёл не для того, чтобы разрушать [редактируя такую работу], и его имя нельзя упоминать рядом с кощунством. Язык книги и всё её содержание показывают, что это работа того, кто не владел ни литературным языком, ни хорошим стилем, и во многих отрывках она содержит слова, которые сплошь суть ересь»[74].

Таким образом, тон здесь сильно отличается от энергичных восхвалений Исаака Коэна. Но даже хотя Меир бен Симон знал о псевдоэпиграфическом характере книги, он ни в коем случае не приписывает её (как и Исаак Коэн) кругу семьи Рабада, о котором точно нельзя сказать, что эти люди не владели литературным языком или хорошим стилем. Автор послания оставляет без ответа вопрос, откуда книга попала к прованским каббалистам. Однако, из его акцента на несовершенствах языка и стиля книги следует, что, по его мнению, истоки книги следует искать в кругах, сильно отдалённых от раввинической культуры тех поколений и подверженных еретическим влияниям, неважно, с какой стороны.

Два обсуждаемых документа, в сущности, являются единственными историческими документами, которые специально упоминают публикацию книги; и несмотря на разницу во мнениях, они согласны в одном: она была опубликована в Провансе. Как мы увидим в следующей главе, оба свидетельства частью содержат истину. В кругу Исаака Слепого книга, без сомнения, считалась древним и подлинным источником, который имел такую же ценность, как и агадические мидраши и сочинения мистиков Меркабы. Среди сохранившихся фрагментов самого Исаака Слепого есть некоторые, в которых по названию цитируется Бахир. Всё XIII столетие Бахир представляла собой канонический текст, на который опирались испанские каббали-сты, постоянно его упоминая. Только после принятия Зогар каббалисты следующих поколений смогли заменить несколько листов Бахир, на еврейском не насчитывающих больше сорока страниц, сложной и обширной литературой, которая могла служить для них авторитетом. Вместо фрагментарных и неясных высказываний Бахир они нашли в Зогар сравнительно хорошо развитые и систематические поучения, лучше всего выражающие состояние ума каббалистов тех поздних поколений. Таким образом, неудивительно, что последующие литературные произведения скоро превзошли эти древние тексты по влиянию и важности.

В XIII столетии книга Бахир, как это позже случилось с Зогар, рассматривалась как работа учителей Талмуда. Об этом явно свидетельствует Якоб бен Якоб Коэн, старший брат Исаака Коэна. В своём комментарии к видению Меркабы у Иезекииля он говорит о «Книге Бахир, которая была составлена мудрецами Талмуда, избранными каббалистами [ха-мекуббалим ха-йехидим]»[75]. Суждения учёных XIX столетия всё ещё соответствовали этим двум мнениям относительно происхождения и возраста книги Бахир. Среди недавних исследователей единственный, который полагал, что книга была древней и потому, очевидно, восточного происхождения, был, насколько я знаю, Моше Гастер, который объявил в 1881 году (не предлагая, впрочем, никаких аргументов), что она, возможно, «старше X столетия»[76].

Естественно, мы не должны ожидать найти критическое историческое чувство у мистиков XIII столетия, ещё менее в том случае, когда речь идёт о текстах, которые в то время оказали решающее воздействие на их духовный мир. Тем не менее, ясность, с которой фундаментальные установки появляются из этих двух типов очень древних документов — это нечто для нас удивительное. Здесь мы ещё очень ясно различаем противоречие между двумя тенденциями, которые должны либо слиться, либо противостоять друг другу, чтобы Каббала появилась как историческое явление и фактор. С одной стороны, мы здесь имеем дело с чем-то действительно новым, с откровениями пророка Илии «и появлением святого духа в нашей академии»; откровений такого рода доставало среди испанских каббалистов периода после 1250 года, что показывают такие заметные светила, как Якоб Коэн и Авраам Абулафия. С другой стороны, мы также имеем дело с остатками несформулированной традиции, которая сохранилась в форме записных книжек или отдельных листов; и они появились из далёкой земли или из скрытых уровней еврейских общин, в которых впервые зародились. Иными словами, мы, похоже, имеем дело с одним потоком сверху и одним — снизу; их встреча создала Каббалу как историческое явление. Мистицизм отдельных людей, которые в своём видении или созерцании более, или менее целостно выражают устремления своих душ и, возможно, также, в некоторой мере, своей эпохи — коротко говоря, аристократическую и индивидуалистическую форму религии — здесь сочетается с импульсами, исходящими из анонимных источников. Исторический анализ должен попытаться установить эти источники или, по крайней мере, определить их характер. Это первое впечатление, складывающееся из изучения древнейших сведений о появлении Каббалы. Отсюда мы можем пойти на шаг дальше и спросить, что следует узнать из анализа содержаний каббалистической традиции. Что изучение книги Бахир говорит нам и какие сведения мы можем почерпнуть из сохранившихся фрагментов каббалистического мистицизма круга Авраама бен Давида и Исаака Слепого? Эти вопросы будут занимать нас в следующих главах.

Наше исследование первых стадий развития Каббалы продвинулось благодаря удаче. Сохранилась крайне важная работа, которая проливает свет на те идеи, которые в поколении, предшествующем первому появлению этого нового вдохновения, считались частью умозрительных рассуждений о Меркабе. Мишна (Hagigah 2:1 и связанные с ней объяснения в обоих Талмудах) запрещала рассуждение об учении Творения в присутствии двух учеников, а о Меркабе — даже в присутствии одного, если только он не выполнил определённые предварительные условия. Литературные свидетельства об этой традиции точно сохранились до средневековья, как мы видели ранее. Но в это время больше не было ясно, каким было оригинальное и подлинное содержание этих традиций; что именно попало в область их интересов, а что — нет. Следовательно, различные духовные течения в иудаизме того времени пытались, каждое по-своему, заполнить структуру так называемого учения о Меркабе, небесной реальности, с помощью метафизики и онтологии, а учение о Творении — с помощью физики и астрономии[77]. Когда Каббала вступила в историю в Провансе, это отождествление уже было широко распространено в культурных кругах. Другие группы опирались на «Книгу Творения» и пытались приписать загадочным словам этого древнего эзотерического текста либо науку своего времени, либо собственные идеи. В этом отношении, как я уже сказал, нет принципиальной разницы между рационалистами вроде Саадии, с одной стороны, и каббалистами, и мистиками, с другой. В первой трети XII столетия Иехуда бен Барзилай, один из самых влиятельных раввинических авторитетов своего поколения, составил очень детальный комментарий к книге Йецира, от которого до наших дней сохранилась только одна рукопись [78]. Автор, как мы теперь знаем, также был одним из учителей Авраама бен Исаака из Нарбонны, то есть учёного из Прованса, которого сама каббалистическая традиция обозначает как первого получившего новые каббалистические откровения[79].

Эта книга занимает спорное положение в истории Каббалы. Согласно Ноймарку, это «незаменимое звено для понимания эволюции, приведшей к Каббале. ... Барзилай обозначает внутренний фактор развития. Саадия, как и Бахья после него [в своей работе „О природе души“] цитирует ... много отрывков раввинической и талмудической литературы, но именно [Иехуда бен] Барзилай систематически упорядочил свою книгу так, чтобы объяснить все важные отрывки относительно бере-шит и Меркабы. ... И на самом деле, с нашей точки зрения, комментарий Барзилая к Йецира можно считать решающей поворотной точкой между учением об идеях и учением о Меркабе, которая представляет собой самое основание Каббалы»[80]. Ноймарк даже предполагает, что термин «Каббала» в его позднем привычном значении мог ввести Иехуда бен Барзилай[81]. С учётом всего этого, почти очевидно, что Ноймарк также должен быть убеждён, что эта работа была известна ранним кабба-листам и обильно использовалась ими.

К сожалению, эти утверждения Ноймарка совершенно лишены основания. Я не смог обнаружить в книге никакого элемента, о котором можно сделать вывод, что он играл роль в развитии Каббалы. И я не смог найти следов того глубокого влияния, которое, по мнению Ноймарка, эта работа должна была оказать на каб-балистов XIII века. Доказательства, которые он предлагает, состоят из весьма случайных сравнений и совершенно фантастические. Напротив, в этой книге кажется любопытным то, что она, похоже, была неизвестна каббалистам XIII века, которые писали уже после Бахир. Лишь несколько слабых отзвуков предполагают некоторое знакомство с ней. Даже Авраам Абулафия, который в 1270 году изучал и перечислял все комментарии Йецира, к которым имел доступ, не знал об этой книге[82], хотя и обитал в то время в Барселоне, где был написан комментарий.

Несомненный интерес в этой книге, таким образом, представляет не прямая связь с каббалистическими рассуждениями, а именно противоречие между ними. Это показывает, что даже автор, которого, без сомнения, влекло к мистицизму, так что иногда он даже выражал свою склонность в галахических работах[83], совершенно ничего не знал об отдельной мистической или гностической традиции, которая могла существовать в то время в его стране. Идеи, которые характеризовали Каббалу, прежде всего, теософическая концепция Бога и учение об эонах, полностью отсутствуют в его сочинениях. Автор явно свидетельствует, что даже умозрительные рассуждения Саадии о Славе Бога, кабход, хотя и прекрасно знакомые немецким хасидам XII века[84], не укоренились в его стране, и он извиняется за пространное и полное повторений рассмотрение этих учений, отмечая, что «не в обычае наших современников обсуждать эти темы»[85]. Таким образом, его работа показывает состояние некаббалистических рассуждений на эти темы непосредственно перед появлением Каббалы.

В первой части своей книги он предлагает своего рода антологию талмудических и мидрашистских отрывков, которые в некотором роде можно поместить в спектр учений о Меркабе, книге Йецира и космологии. Эта часть достаточно интересна, и сама по себе. Едва ли можно сомневаться, что, если бы автор что-то знал о каббалистической теософии, он был бы к ней благосклонен и совместил со своими изложениями и комментариями. Но, что примечательно, как раз этого-то он и не делает. Его работа, таким образом, самым исчерпывающим образом доказывает степень различия между положением на севере Франции и в Провансе, сложившимся в период между 1130 г. и ок. 1180—1200 гг. Это различие связано с повторным появлением в сердце иудаизма гностической традиции.

Глава 2

Книга Бахир

1. Литературный характер и структура книги: её различные слои

Книга Бахир, немногочисленные страницы которой, похоже, напрямую относятся к тайне происхождения Каббалы, имеет форму мидраша, то есть собрания высказываний или очень кратких проповеднических изложений библейских стихов[86]. Они выдвигаются без всякого конкретного организационного принципа. Потому книга лишена литературной структуры. Более того, как мы увидим, только с большими оговорками можно утверждать единообразное развитие мысли в различных параграфах книги. Всё кажется случайным нагромождением. Используя мистическую терминологию, которая была неизвестна древним мидрашам, книга интерпретирует самые разные библейские отрывки и агады, выказывая, конечно, предпочтение тем, что говорят на космогонические и космологические темы. Более того, она делает предметом рассмотрения буквы и гласные еврейского языка и даже некоторые ударения еврейского письма. Наряду с фрагментами, посвящёнными ритуальному символизму и мистицизму молитвы, которые рассеяны по всему тексту, можно найти объяснения, которые очевидно происходят из книги Йецира и по-новому интерпретируют или развивают её идеи. К ним добавлены отрывки с психологическим содержанием, а также фрагменты, связанные с различными мистическими именами Бога, магическая направленность которых несомненна.

Здесь мы, на самом деле, сталкиваемся с попурри многих мотивов, которые могут представлять интерес для адептов древнего эзотерического учения. Но изложение едва ли приходит к завершению. Большую часть времени оно прерывается на другие темы, а затем поднимается снова, впрочем, безо всякого последовательного развития. Ничто не подкрепляет тезис Ноймарка, что автор с теоретической или умозрительной склонностью очень искусственно и сознательно облёк свои идеи в форму мидраша, которая этим идеям совсем не подходит. С другой стороны, эта манера изложения кажется совершенно уместной для агадического типа мышления автора (или авторов). Другое утверждение Ноймарка столь же безосновательно: по его мнению[87], книга называется Бахир, потому что связана с учением об изначальной сущности творения, ор бахир, этот термин философские толкователи Книги Творения, а также Иехуда бен Барзилай, с готовностью использовали, когда говорили о первозданном свете, представляющем собой изначальную духовную сущность творения. На самом деле, книга не особенно занимается этим учением, и понятие ор Бахир не появляется снова после цитаты в разделе 1 библейского стиха, из которого оно взято. Именно это учение, обычно идущее под таким заголовком, как раз и не рассматривается в данном параграфе[88].

Мишнаистский учитель Нехуния бен Хаккана снова появляется в книге максимум один раз[89]. Если его имя помещено в самом начале работы в параграфе, едва ли имеющем какую-то связь с тем, что следует далее, то, без сомнения, потому что этот рабби фигурирует как один из главных авторитетов в псевдоэпиграфической литературе Меркабы. В Хехалот он появляется как учитель двух других главных авторитетов, р. Акиба и р. Ишмаэля. Потому книгу, как таковую, отождествляют с текстом Меркабы, хотя два главных голоса в ней — это учителя, чьи имена очевидно выдуманы. Одного зовут рабби Амора или Аморай, что в древних источниках никогда не могло быть именем человека. Обозначение «аморай», то есть «говорящие», используется в талмудической традиции для учителей, которые действовали в период завершения Мишны, чтобы отличать их от таннаев. Р. Амора, таким образом, значит просто «рабби Говорящий». Второго говорящего зовут р. Рахмай или Рехумай (старейшая традиция использует первую форму имени), что может быть аллюзией на имя амора Рехуми, вавилонского учителя IV в[90]. Эти два протагониста соответствуют здесь Акибе и Ишмаэлю в Хехалот. Кроме них, мы встречаем имена, известные нам по агадическим мидрашам, такие как р. Берахья, р. Бун, р. Элиэзер, р. Яннаи, р. Иоханан, р. Меир, р. Папиас[91]. Акиба и Ишмаэль, которых мы ожидаем встретить, появляются лишь изредка. В разделе 22 они ведут диалог, тот же самый диалог, который первоначально появился в Мидраш Берешит Рабба о Быт. 11. Но эти высказывания редко оказываются подлинными цитатами; по большей части, это тексты псевдоэпиграфической природы. Однако, большие разделы книги остаются анонимными. Параграфы следуют друг за другом без упоминания всякого имени, даже хотя обсуждения часто происходят между неназванными выступающими. Сомнительно, чтобы диалоговая форма или даже приписывание высказываний конкретным людям всегда были оригинальными. Часто кажется, что это результат поздней редакции, в процессе которой имена добавляли или правили[92]. Тем не менее, литературная форма мидраша, то есть вопросы, касающиеся смысла трудных или противоречивых библейских стихов сохраняется или имитируется. Однако, анонимные места отдалённо напоминают, по крайней мере, частью, ту манеру изложения, которая близка к анонимной мишне или книге Йецира.

То, что этот текст действительно фрагментарный, как об этом свидетельствовал Исаак Коэн, не вызывает сомнений. Мы имеем дело с собранием или редакторской адаптацией фрагментов. Иногда текст даже прерывается посреди одного предложения и продолжается с середины другого, что едва ли можно объяснить иначе как утратой страницы в древнейшей рукописи, которая служила первоисточником[93]. Легко различимы и другие лакуны; в разделе 88 и в конце раздела 115 важные перечисления не доводятся до конца. Разделы 107—115 представляют собой длинное анонимное изложение, тогда как раздел 116 начинается так: «Ученики сказали ему», безо всякого упоминания ранее об учителе и его словах. С другой стороны, некоторая связь с предыдущим текстом очевидна, поскольку оба отрывка имеют своим источником два последовательных предложения в Барайта де-маасех бе-решит; см. Седер Рабба де-берешит в S. Werthmeimer, ed, Beth ha-Midrash, vol. 1 (2d ed., 1950), 30. Далее, во многих местах каббалисты могли предаваться са-моцензуре, ведь уже в Провансе выдвигались протесты против еретического характера многих отрывков. Так, Меир бен Симон из Нарбонны цитирует отрывок, который он сам читал в Бахир, но отсутствующий во всех наших рукописях. Меир бен Симон пишет:

И зачем нам тратить время на слова дураков, чьи молитвы, гимны и благословения обращены к богам, которые, по их словам, были созданы и испущены, и которые имеют начало и конец? Ведь в своих глупых аргументах они утверждают, что всё, называемое «первым» и «последним», также должно иметь начало и конец, упоминая стих [Ис. 44:6]: «Я первый и Я -последний, и кроме Меня, нет Бога». Это мы находим в одной из книг их заблуждения, которую они называют Бахир, и некоторые учёные также слышали это из их уст[94].

Как бы то ни было с редактированием книги, можно ясно показать, что вставки во многих местах исказили текст[95]. Так, важная таблица десяти космогонических изначальных категорий или логосов, которую мы будем более полно обсуждать ниже и которая точно изначально была целой, сильно испорчена в своей второй части, как последующим наложением диалоговой формы, так и различными толкованиями и параллельными исправлениями.

Язык книги часто хаотичен и спутан, и это во многом может быть объяснено порчей, явившейся результатом передачи рукописи. Во многих отрывках синтаксис почти непостижим. Обвинения Меира бен Симона в плохом стиле книги действительно небезосновательны. Многие отрывки отличаются возвышенным стилем и торжественным языком, а образы не лишены некоторой экзальтированности — мы увидим далее несколько примеров — но потом мы снова читаем неуклюжий и неловкий иврит, который давно утратил дар нюансов, характерный для мидрашей. Это не язык Талмуда, хотя рассуждения подражают талмудической терминологии;[96] это скорее терминология поздних агад. Большая часть книги написана на иврите, лишь некоторые отрывки — на довольно плохом арамейском, а другие снова на смеси двух языков, причём пропорции иврита и арамейского варьируются в разных рукописях. То тут, то там лингвистические решения напоминают поздние мидраши, составленные в южной Франции, например, при предпочтении глагола сим, «помещать», глаголу натан, «давать» (особенно в притчах). Однако, следует отметить, что ла-сум в смысле ла-асот распространено в мишнаистском иврите; ср. Yoma 4Ь. Однако, некоторые случаи очевидных арабизмов заставляют поразмыслить[97]. В Провансе в то время арабский не понимали; его точно не понимали в группах вроде авторов или редакторов книги Бахир, которые очевидно приложили мало усилий по обретению знания языков. Философские фразы, встречающиеся то тут, то там, не позволяют точно установить место, не говоря уже о том, что они, вероятно, относятся к самому последнему редакторскому слою.

Я не сомневаюсь, что книга содержит доли различных слоёв, которые, возможно, также происходят из разных источников. Единой системы, которую, в частности, Ноймарк пытался сконструировать в еврейском издании этой работы, просто не существует. По всей видимости, в последней редакции были попытки добиться некой общей унификации использованного каббалистического символизма, но без устранения частых и очевидных противоречий, которые всё равно встречаются. Скорее, похоже на то, что перед нами свидетельство постепенной эволюции каббалистического символизма. Мы встретим много примеров этого процесса. Переход от одного параграфа к другому или от одной группы отрывков к следующей часто осуществляется посредством чисто внешних ассоциаций. Просто процитированный стих из Библии подхватывается мимоходом, чтобы, в свою очередь, стать предметом рассмотрения; едва упомянутые идея или образ поднимаются и обсуждаются более полно. Эти нити, проходящие через большие части книги, очевидно, предоставили только очень поверхностный принцип организации для накопления старых и новых материалов. Любопытно отметить здесь, что первая половина книги или, скорее, первая треть, похоже, намеренно включает в себя более простые тексты, большое число которых находит своё объяснение только в свете мистического символизма, появляющегося с большей ясностью в последующих частях работы.

Однако, книга не развивает свои концепции в упорядоченной и поступательной манере. В целом, можно сказать, что многие тексты, на самом деле, не объясняют основные концепции, но предполагают и используют их для поднятия и прояснения конкретной проблемы. С этой целью книга смело прибегает к мифологическому способу выражения и к мифическим образам, которые оказываются «приукрашенными» философскими идеями. Для книги Бахир крайне характерна полная беззаботность, с которой используется эта манера речи, без малейшей необходимости предложить оправдания, для более, боязливых духом, и без формулирования каких-то оговорок. Этим она значительно отличается от последующей каббалистической литературы, которая почти всегда окружает свою антропоморфную и мифическую образность оправданиями и оговорками, словно, чтобы воздать должное ортодоксальной теологии. Ни авторы, ни редакторы Бахир не поддаются таким колебаниям. Эти идеи, неважно, как мы объясним их происхождение, казались им допустимыми образами божественного мира. Они обращались с ними как с чем-то само собой разумеющимся, как делали древние агадисты, когда говорили о божественных вещах антропоморфными образами. Этот подход исчерпывающе доказывает, что книга не может быть объяснена на основе традиции философской мысли иудаизма или как результат её упадка. Она укоренена в совершенно ином мире.

Агадические и мидрашистские формы рассуждения, часто более выразительно представленные как вопросы и ответы между учителем и учеником, излагают темы, которые можно тщетно искать в древних текстах этой литературы; однако, более ранняя литература не могла быть неизвестна кругам, из которых вышла книга Бахир, и это предполагает, что они могли обращаться к таким формам. Важно то, что толкования и парафразы Бахир имеют своим предметом не только библейские стихи, но и высказывания Талмуда и Агады. Следует спросить, не предполагает ли такой подход, тем самым, длинного интервала между книгой и источниками, которые она использует, так что эти источники уже успели к тому времени стать каноничными и были прочитаны с мистической точки зрения? В известной нам агадической литературе нет примеров слов учителей Талмуда, которые их коллеги перетолковывали мистически или аллегорически. Нельзя найти такие связи между сочинениями Меркабы и экзотерической Агады. Отрывки из эзотерических источников иногда также встречаются в сочинениях Меркабы, но не теряют своего оригинального смысла, и некоторые изречения, которые казались многим современным исследователям перетолкованием талмудических высказываний, в действительности лишь более детальные объяснения, основанные на совершенно верном понимании надёжной традиции[98]. Эта древняя мистическая литература никогда не заимствует соответствующие отрывки из других сочинений, чтобы превратить их в символы, как это было в случае с Бахир. Ведь в этой книге всё уже и так символ. Каждое слово, каждая фраза становятся аллюзиями на некую тайну, и эта тайна остаётся необъяснённой так же часто, как в других случаях или в других отрывках книги расшифровывается сразу после утверждения. Мы сталкиваемся с типичной гностической экзегезой — этот факт, конечно, не имеет отношения к вопросу об исторической связи с древней гностической традицией. Слова и концепции, которые выделяются в тексте, становятся символическими словами и именами небесной реальности, указывающими на события, которые происходят там. Древним мистикам Меркабы традиции Хехалот никогда бы не пришло в голову связывать стихи из Бытия, Пророков или Псалмов с объектами мира Меркабы, чтобы получить более точное представление или описание этих небесных сущностей. Гностики, с другой стороны, следовали как раз такой процедуре безо всяких затруднений, как мы можем видеть по истории гностического толкования Писания. Они могли обнаружить в каждом слове Писания указание или имя одного из «духовных мест» или эонов, чьи взаимные отношения определяют закон небесного мира, и особенно плеромы. При помощи такой экзегезы они выходят далеко за пределы филоновского метода прочтения Библии. Именно такой метод широко применяется в мистическом мидраше Бахир.

Следует также обратить внимание на другой элемент. Мистические притчи занимают важное место в Бахир. Не меньше пятидесяти притч рассеяны по всей книге, некоторые из них простые и наивные, но другие имеют более сложную структуру. Из раздела 129 очевидно, что, кроме притч, взятых или адаптированных из Талмуда и Мидраша, есть и другие, ранее неизвестные, которые упоминают конкретные детали жизни на Востоке, указывающие на их восточное происхождение. Рассуждая о мистическом термине «сокровище Торы» наш текст гласит:

Потому человек должен [сначала] бояться Бога и [только] потом изучать Тору? Это подобно человеку, который пошёл купить медовые финики и не взял с собой ничего, чтобы нести их домой. Он сказал: понесу их на груди, но они были слишком тяжёлыми, чтобы нести их. Он боялся, что они прорвутся и испачкают ему одежду, так что выбросил их. Тогда он был дважды наказан: один раз за порчу еды, другой — за утрату денег.

Эти строки вполне могли быть взяты из совершенно не мистического источника, но записаны они могли быть только в стране, где растёт финиковая пальма, а финики используются повседневно, как в самых тёплых частях Палестины или в Вавилонии[99]. В южной Европе — в Провансе, например — финиковая пальма была лишь декоративным растением. Эта деталь относительно медовых фиников предполагает, что другие отрывки в Бахир, которые предполагают и мистически интерпретируют бисексуальный характер пальмы и её искусственное оплодотворение, также могут иметь восточное происхождение. Я снова подниму вопрос об этом символизме в конце главы.

Многие из этих притч выдают очень странный и парадоксальный аспект. Можно почти сказать, что они намеренно запутывают тему, а не проясняют её. Часто важнейшая мысль развивается только в иносказательной форме, в которой часто находят прибежище древние образы и представления. Притчи такого рода неизвестны по другой еврейской литературе; более поздние каббалисты, такие, как автор Зогар, всегда используют «осмысленные», а не поразительно парадоксальные притчи.

Например, раздел 25 характерен для этого жанра. Отрывок рассматривает мистическое значение гласной а, на иврите патах, это слово означает «открытие» [рта], а также «дверь».

И какую дверь? Это указывает на северную сторону, которая есть дверь для всего мира: дверь, через которую выходит зло, выходит и добро. А что такое добро? Затем он [учитель] усмехнулся над ними и сказал: Разве я не говорил? Маленькая патах[100]. Они ответили: мы забыли это. Повтори нам. Он сказал: это подобно царю, у которого есть престол. Иногда он брал его в руки, иногда ставил себе на голову. Они спросили: почему? Потому что престол был прекрасен, и ему грустно было сидеть на нём. Они спросили его: и куда он ставит его на голове? Он сказал: в открытой букве мем, как написано: [Пс. 84:12] истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес.

Открытая мем, как мы узнаем в разделе 58, это символ женственности. Весь отрывок остаётся совершенно загадочным, хотя очевидно, что притча предполагает ритуальный символизм, при котором престол сравнивается с тфилин еврейского молитвенного ритуала, которые прикрепляются частью к руке и частью к голове. Согласно отрывку из Талмуда (Berakhoth 6а), который получил много толкований, Бог тоже носит тфилин. Но притча от этого не обретает смысл, и ответ, очевидно, никак не удовлетворяет любопытство спрашивающих. Книга Бахир состоит не только из таких текстов, которые словно насмехаются над читателем, но они нередки и показывают, насколько мы здесь далеки от обычных форм общения.

Тем не менее, со всей новизной, которую эта книга представляет в еврейской литературе, ясно, что «автор» намеревался объяснить мистицизм Меркабы. Он не видит разницы между «спуском» к Меркабе и областью, к которой направляется его умозрение. Он часто говорит об учении Меркабы[101] , тогда как использование термина «Каббала» для излагаемых учений ему совершенно неизвестно[102]. Но это уже и не учение Меркабы, которому учат в древних сочинениях, очевидно ему знакомых; это гностическое перетолкование того учения. Он был знаком с выражением «спуститься в Меркабу» и искал мистическое объяснение для этого поразительного оборота речи (раздел 60). Для этого он прибег к новому мистическому символизму эн-нойи Бога, махшаба, которую мы будем обсуждать позже. Погружение в Меркабу без опасности или ошибки невозможно, что Талмуд уже вывел из Ис. 3:6[103]. Раздел 46 демонстрирует знание толкования Авв. 3:1 как «молитвы пророка Аввакуума о Меркабе», то есть той области изучения, через которую не пройти без ошибки, ши-ггайон (как толкуется аль шигйонот стиха). Согласно нашему тексту, это значит: «всякий, кто освобождает своё сердце от вещей этого мира и погружается в созерцание Меркабы, принят Богом, как если бы он молился весь день»[104]. В целом, наш автор, похоже, рассматривает пророка Аввакума (см. также разделы 48 и 53) как прототип мистика Меркабы. Эта идея, должно быть, очень древняя, поскольку Талмуд уже (В. Megillah 31а) предписывает третью главу Аввакума как хафта-ра для Шавуот, наряду с видением Меркабы в Иез. 1. Наш текст также упоминает восторг Аввакума, который в своей молитве Меркабы продвинулся в «некое место», где постиг божественные тайны[105]. Но кроме этого случая экстаз едва ли играет здесь роль. Иногда заметна аскетическая склонность, согласующаяся с характером древней Меркабы[106]. Тот, кто удаляется от мира, постигает имя Бога, тот, кто желает обладать «жизнью», должен отвергнуть удовольствия тела (раздел 100), но нигде Бахир не даёт специфически аскетических наставлений того рода, который часто появляется в сочинениях Хехалот.

Как мы уже отметили, эта книга отличается поразительным отсутствием единства литературной формы, а также содержания. Однако, трудно с полной уверенностью разделить различные слои, смешанные в тексте. Тем не менее, возможно различить некоторые отрывки как части новейшего слоя или последней редакции. Так, толкование тоху вэ-боху в Быт. 1:2 в начале Бахир, можно с уверенностью сказать, позаимствовано из сочинений еврейского неоплатоника Авраама бар Хийя, который писал в третьем десятилетии XII столетия. Этот учёный, похоже, был первым, кто истолковал тоху как материю, а боху как форму, следуя этимологии, которая появляется и в Бахир[107]. Его сочинения попали в руки немецких хасидов уже в XII столетии, как я показал в другом месте[108] Автор, похоже, составил несколько работ в Провансе и потому его заимствование тоже могло произойти как в Провансе, так и в Германии. Очевидно, тот же автор был источником идеи (Бахир, раздел 10), что глагол бара означает только то, что создано из ничего, вроде hyle или тьмы; напротив, изначальный свет, обладающий формой, или, как выражается книга Бахир, реальностью (маммаш), связан с глаголом ясар[109]. Здесь Бахир, очевидно, также использует Йецира 2:6.

Обсуждение гласных, а также утверждение, что «гласные Торы в согласных сравнимы с душой жизни в теле человека», основаны на сочинениях грамматиков. Интересно отметить здесь, что в еврейской литературе вне Бахир это подобие появилось впервые в Кузари 4:3 Иехуды Халеви, хотя, в конечном счёте, восходит к неопифагорейской школе и грамматикам, зависящим от неё. Гласные здесь означают психическое, тогда как согласные означают гилетическое[110]. Кузари была переведена с оригинального арабского только в 1167 г. в Лунеле, в Провансе. Если можно доказать, что отрывок в Бахир происходит из этого источника, это будет свидетельство, что он относится к последнему слою; но мы не можем быть в этом уверены. Отрывок появляется в связи с утверждением рабби Рахмая о выражении «двенадцать колен Бога» в Пс. 122:4. Он следует за относительно длинным магическим текстом, посвящённым именам Бога и оказывается в связи с символизмом «источника», который тоже появляется в важных отрывках в других местах книги. Начав с концепции Бога как источника, который орошает всё остальное, текст толкует двенадцать колен в вышнем мире как каналы, через которые подаётся вода источника. Этот источник, возможно, имя Бога, которое по двенадцати каналам указывает на тринадцать атрибутов божественности, выведенных талмудической теологией из Исх. 34:6. Рассуждение об элементах языка появляется как продолжение этого раздела 82. Гласные имеют форму точек, то есть кругов; согласные, с другой стороны, это квадрат, форма которого присуща еврейскому письму. И потому как есть цепочка аналогий: Бог — душа — гласная — круг, так и соответствующие члены каждой пары должны быть сопоставлены таким образом: изначальные образы двенадцати племён — тела — согласные — квадрат. Трудно отделить одну последовательность символизма от другой. Если эти символы сами по себе древнее, то пара гласная-согласная, которая фигурирует среди них, тоже должна относиться к более древней традиции, гораздо старше книги Кузари. В этом случае продолжение параграфа, на первый взгляд загадочное, можно также истолковать логичным и последовательным образом. Текст гласит:

И гласная проходит по «каналам» согласных через аромат жертвоприношения, и она спускается оттуда, как часто говорится: запах — это то, что спускается к Богу. Ведь [первое] YHWH [из двух четырёхбуквенных божественных имён, упомянутых одно за другим в Исх. 34:6] спускается ко [второму] YHWH. И в этом смысл Писания [Втор. 6:4]: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть».

Таким образом, здесь символизм переносится на магию жертвоприношения. Через аромат жертвоприношения поток жизни входит из души, то есть источника, в атрибуты, то есть колена, согласные тел. Посредством священной магии он привлекается в них через двенадцать каналов, представленных в разделе 82 в форме сравнения. И этому мистическому событию в час жертвоприношения, во время молитвы, которая его заменяет, соответствует «слияние» имени Бога в формуле Шма Исраэль.

Этого примера должно быть достаточно, чтобы показать, как трудно разделить различные слои. Тем не менее, внимательный читатель не может не признать существование такого слоя. Повсюду порядок (или беспорядок), в котором различные тексты накладываются друг на друга или связываются посредством ассоциации, показывает, что мы имеем дело с составной работой. В этом отношении первый и последний параграфы книги типичны; оба служат как обрамление, так сказать, для подлинно мистического материала. Раздел 1, своего рода вступление, возможно, попал на страницы, по которым редактировали Бахир, из древнего мидрашистско-го источника; последний параграф (141) взят буквально дословно, за некоторыми опущениями, из Пирке Рабби Элиэзер, позднего мидраша VIII века. В этом отрывке не хватает именно символической ноты, которой отличается весь предшествующий текст. Буквальные заимствования похожей длины не встречаются нигде больше в Бахир, и причины, по которым этот конкретный отрывок оказался в конце книги, остаются необъяснимыми. В нём рассказывается история об искушении змеем и Падении, но без мистических отзвуков, которые слышатся в других местах всякий раз, когда упоминаются темы рая, зла и отношений между мужским и женским элементами.

Составной характер книги, который навязывается читателю, хорошо согласуется с существованием множества отрывков, в отношении которых абсолютно невозможно объяснить, как они могли быть написаны уже в XII столетии[111]. Более тщательный и детальный анализ, вероятно, должен позволить нам пролить некоторый свет на подлинную природу этих текстов. Ведь само существование таких фрагментов сталкивает нас с реальной проблемой, которую ставит эта книга. Бахир нельзя сравнивать ни с какой-то другой мидрашистской работой, ни с любыми другими каббалистическими сочинениями, которые были составлены впоследствии. Она, так сказать, стоит на перекрёстке. Что это за пересечение? Откуда приходят дороги и куда они ведут? Какой новый и особый элемент придаёт Бахир важность?

Ответ мне кажется ясным. Этот новый элемент доступен для анализа как два взаимосвязанных аспекта единой сущности. Здесь у нас есть новая концепция божества, выдающая гностические компоненты, которые почти повсюду входят в структуру работы и определяют её религиозный облик. Бог книги Бахир неизвестен нам ни по каким другим источникам еврейской мысли до XII столетия. Он больше не святой царь гнозиса Меркабы и сочинений Хехалот, который сидит на престоле во внутренних комнатах Дворца Безмолвия и воспринимается как нечто совершенно трансцендентное. Но он и не далёкий, хотя и бесконечно близкий Бог немецких хасидов, Бог, наполняющий всякое бытие и пронизывающий всё. Однако, это и не сокрытое Единое неоплатоников, полностью отделённое от мира множественности и связанное с ним только промежуточными степенями эманаций. Меньше всего он Бог еврейских рационалистов средневековой философии. Здесь мы имеем дело с теософическим представлением о Боге, который является носителем космических сил, источником внутреннего движения атрибутов, гипостазированных как эоны. Это Бог, сплетающий свои силы в космическое древо миров, из которого проистекает и развивается всякое бытие. Даже хотя книга говорит на языке Агады и использует еврейские формы выражения, описанного Бога мы знаем по гностической мифологии. Большая часть описаний и толкований Писания в Бахир, в сущности, гностическая. Поразительно видеть, насколько далеки идеи книги от философских представлений, доминировавших в средние века, и особенно от неоплатонизма. Ступени бытия, о которых учила эта школа (от Единого через мир ума и души к природе и низшему материальному миру), её антропология и эсхатология, коротко говоря, все те учения, которые в их средневековых монотеистических версиях также произвели мощное воздействие на еврейский мир — ничего из этого книга не знает. Ничто не указывает на влияние Габироля и его метафизики воли. Редкие точки контакта с неоплатоническими идеями лишь отражают представления, общие для гностиков и поздних неоплатоников, вроде взгляда на материю как злое начало, или различие между «миром тьмы» и «миром света»[112]. Некоторые неоплатонические обороты, например, в разделе 96: «Единый среди всех Единых, который Един во всех своих именах»[113], появляются как раз в одном из главных текстов с гностическими рассуждениями об эонах. Как мы уже подчёркивали, авторы или редакторы даже не думали спорить или оправдывать свои взгляды перед лицом возрождающегося аристотелианизма эпохи, что можно было бы ожидать от текста по еврейской «теологии» второй половины XII века. Мифическая экспрессия во многих отрывках так сильна здесь, что совсем не удивительно, как набожные читатели вроде упомянутого выше Меира бен Симона из Нарбонны ужаснулись книге и подозревали её в ереси. Таким образом, мы должны, прежде всего, на нескольких примерах познакомиться с миром гностических образов Бахир.

2. Гностические элементы в Бахирх плерома и космическое древо

Концепция плеромы, божественной «полноты», занимает центральное место в мышлении древних гностиков. Эта идея имеет два смысловых оттенка: иногда «полнота» — это область самого истинного Бога, а иногда это область, в которую он спускается или в которой скрытый Бог проявляется в различных фигурах. Это место, «где обитает Бог». Плерома — это мир совершенства и абсолютной гармонии, который развивается из серии сущностей или божественных эманаций, известных по истории гностицизма под названием эонов, «вечностей», высших реальностей. Согласно определению Ганса Йонаса, гностическое знание божества было связано, по крайней мере, в качестве отправной точки, с внутренней историей творения вселенной, то есть истории высшего мира плеромы и внутрибожественной драмы, из которой, в конечном счёте, появился низший мир. Первая половина этого определения точно может быть применена к спектру идей, присутствующих в Бахир; что до внутрибожественной драмы, как её понимали гностики, то она, хоть и присутствует в книге, но появляется в модифицированной форме, которая позволяет сохранить строго монотеистический и еврейский характер фундаментальных учений. Мы увидим, как это могло случиться, когда проанализируем концепцию Шехины в Бахир. Но сначала следует продемонстрировать гностическую структуру самой плеромы.

Мы видели в предыдущей главе, что мистики Меркабы заменили божественным престолом гностическую плерому, а место эонов занял аппарат Меркабы, описанный в весьма конкретных символах в видении Иезекииля или развившийся из него[114]. К нашему удивлению, к древнейшим слоям Бахир принадлежит именно то, что эти мистики надеялись устранить из своей дискурсивной вселенной при помощи перевода или превращения в чисто еврейскую терминологию, которая не поддалась бы в то время «подозрению» в чуждом происхождении. Язык и концепции те же самые, и мы тщетно будем искать ответ, как эта терминология могла зародиться или оказалась заново создана в XII столетии, если только не было какого-то родства со скрытыми источниками, как-то связанными с древней гностической традицией.

Следует отметить тут любопытный факт, что технический термин «плерома» появляется в несколько искажённой, но ещё узнаваемой форме в точном еврейском переводе ха-мате, «полный» или «полнота». Упоминая Втор. 33:23, раздел 4 очень выразительно использует эту «полноту» как технический термин или, если хотите, как символ:

В чём смысл стиха [Втор. 33:23]: «исполнен благословения Господа; море и юг во владении его»? Это значит: в каждом месте буква бет [с которой начинается Тора и слово бераха, что ранее объяснено в разделе 3] благословлена, потому что это полнота. Потому стих можно понять так: и «полнота» — это благословение Бога. И Он даёт нуждающемуся питьё, с которым был принят совет с самого начала[115].

Это очень странный отрывок. Слово ха-мале точно не указывает на мир ангелов, для которого в средневековом иврите испанских евреев использовался тот же термин, взятый из арабского выражения в Коране[116]. Скорее, оно обозначает высшую реальность, на которую есть намёк в начале Торы, содержащую полноту благословения Бога. Автор, как и старейшие каббалисты после него, играет с двойным смыслом группы согласных В R К. Н, которые могут быть прочитаны как бераха, «благословение», а также береха, «пруд». Из этого пруда, в котором бурлят источники Бога, переполненного полнотой его благословения, «он даёт нуждающемуся питьё». Эта «полнота», которая звучит как буквальный перевод греческого термина, стоит в начале всех вещей, и автор толкует Втор. 33:23, как если бы стих говорил: благословение Бога [или пруд, переполненный водами] — это полнота, и ты [Израиль, которому обещано благословение] будешь владеть этим эоном и будущим эоном, которые сравниваются с югом и морем. Эта образность далее развивается в разделах 5 и 7. Эта полнота благословения мале в начале всякого творения сравнивается с изначальным источником: «Царь желал построить свой дворец за крепкими каменными стенами. Он расколол скалы и вырезал из них блоки. Мощный источник воды забил перед ним. Тогда царь сказал: поскольку накапливается вода[117], я посажу сад и буду наслаждаться им, я и весь мир». Здесь, как это было с толкованием того же стиха из Втор. 33 в разделе 3, символическое использование мале для обозначения плеромы, связано с символизмом Торы, которая, с одной стороны, является бесконечным морем (согласно Иов. 11:9), но, с другой, также является высшей мудростью и источником, наслаждением всех существ — и даже самого Бога, как доказано в продолжении раздела 4 с помощью выражения, взятого из древнего мидраша о Притч. 8:30. Похоже, что древняя гностическая терминология, переданная через неизвестные нам источники или контексты, со временем стала непонятной и подверглась повторному перетолкованию через применение её к Торе.

Эта изначальная полнота, которой наслаждаются все существа и сам Бог, снова обсуждается в разделе 14, где мы находим другой образ мифического характера, который также проявляет удивительные связи с плеромой. Тот факт, что этот образ появляется уже глубоко перетолкованным в следующем разделе 15, предполагает, что раздел 14 содержит особенно древний материал, миф, «осторожно вставленный в систему, к которой изначально не принадлежал»[118].

В начале раздела 14 мы читаем в цитате (из Берешит Рабба), что ангелы были созданы только на второй день, чтобы никто не мог сказать, что Михаэль простёр вселенную к югу от небесного свода, Габриэль — на север, а сам Бог задал её меру в середине. Чтобы избежать такой ошибки, Бог говорит о Себе (Ис. 44:24): «„Я 1осподь, Который сотворил все, один распростер небеса и Своею силою [ме»итти] разостлал землю" — кто мог быть со мной, ведь текст говорит [кто со мной] ми»ит-ти». Процитировав эту древнюю агаду, книга Бахир продолжается так, словно она просто воспроизводит более полно источник мидраша:

Это я посадил это «древо», чтобы целый мир насладился им, и [этим древом] покрыл Всё, назвал его «Всё», ведь от него зависит Всё и из него исходит Всё; все вещи нуждаются в нём и смотрят на него и жаждут его, и из него вылетают все души. Я был один, когда создал его, и ни один ангел не может подняться над ним и сказать: я был здесь до тебя, ведь когда Я простёр мою землю, когда я посадил и укоренил это древо и дал им насладиться друг другом [древу и земле] и сам насладился ими — кто был здесь со мной, кому я мог бы доверить эту тайну?[119]

Космический образ этого древа как источника душ доказывает, что невозможно истолковать этот отрывок как указание на Тору как древо жизни. Это космическое древо, которое Бог посадил до всего остального на «его земле», это последнее слово, возможно, символизирует в данном контексте сферу, в которой укоренено древо миров. Но в разделе 15 притча о древе уже наложена на обстановку всего сада (а не одного древа), где царь пожелал посадить древо, сначала выкопав воду и найдя источник, который будет его поддерживать. «Только тогда он посадил древо, и оно осталось живо и принесло плод, и его корни разрастались, потому что оно постоянно омывалось водой из источника». Источник в этом отрывке, вероятно, тот же, что в разделе 4, где «полнота» благословения Бога связывается с Торой. Возможно, здесь мы уже имеем особую связь с одной из тварных сил, а именно, с Софией или хокмой. Однако, в разделе 14 мы сталкиваемся не с искусственно суженной притчей, в которой древо нуждается в источнике, а с гностическим образом, представляющим плерому. На самом деле, среди валентиниан всё (по-гречески: to pan, to holon) — это одно из самых распространённых обозначений плеромы и области эонов[120]. В самом деле, отрывок в недавно обнаруженном Евангелии Истины читается как параллель нашему отрывку из Бахир: «они открыли ... в себе ... Отца, Совершенного, создавшего Всеобщность ... внутри него — Всеобщность, и Всеобщность нуждалась в нём» и далее: «ибо в чём же нуждалась Всеобщность, как не в знании об Отце»[121]. Схожим образом в недавно опубликованном Евангелии от Фомы Иисус говорит о себе: «Я — всё: всё вышло из меня»[122]. Эта идея, также встречающаяся среди поздних испанских каббалистов, что души приходят из этого космического древа и, на самом деле, являются его плодами, уже присутствует в гнозисе симониан, который, как часто отмечали исследователи, в сущности, был еретической формой иудео-синкретического гностицизма[123].

Следы этой идеи о древе жизни как космическом древе, которое растёт между небесным Эдемским садом и земным раем и по которому души праведных восходят и нисходят как по лестнице, также сохранились в Мидраш Конен, который отражает многие размышления древней Меркабы и берешит. В Бахир этот же мотив, очевидно, используется и в дальнейших отрывках (разделы 71 и 104); отрывок в разделе 14 заходит гораздо дальше, поскольку содержит неприкрытый образ древа душ. Потому ясно, что среди источников, на которых основана окончательная редакция Бахир, были древние фрагменты открыто мифического характера.

Используя образ насаждения космического древа, текст описывает творение изначального эона. Этот эон, мне кажется, содержит не только нечто от плеромы гностиков, но и также предполагает некоторые отношения со странными космогоническими отрывками в Славянской Книге Еноха (I в.н.э.), где упоминается как раз такой изначальный «великий эон». Этот эон носит необъяснимое название Адоил; предполагаемая этимология «эон Бога», в любом случае, будет очень плохим ивритом[124]. Что Славянская Книга Еноха знает об этом великом и загадочном эоне в двух местах, которые прямо рассматривают один и тот же мотив, но частично противоречат друг другу? Бог, одиноко царящий в изначальном свете [125] и проходящий через него, призывает Адоила из глубин (небытия?). Из его живота затем (гл. 11) «родился», как если бы отличный от Адоила, «великий эон его, который производит всё творение», что, вероятно, следует читать: «великий эон, производящий всё творение». Потому этот эон появляется как довольно близкая параллель к изначальному свету, ор гануц древней Агады, который предшествовал остальному творению, и он похожим образом связывается здесь с экзегезой Быт. 1:3 и творением престола. Загадочные камни, которые Бог прочно размещает в бездне, тоже должны быть как-то связаны со столь же малопонятной космогонической традицией эзотерической барайты (мишна, не получившая повсеместного и канонического признания), в которой слово боху в тоху вэ-боху Быт. 1:2 толкуется как «грязные камни, погружённые в бездну»[126].

Но в главе 17 та же идея выражается в новой, более резкой формулировке: до всякого творения Бог установил «эон творения», который, как следует из сказанного далее о его разделении на элементы времени, является изначальным временем всякого творения, впоследствии разбитым на часы, дни и так далее. Во время искупления это Urzeit («изначальное время»), великий эон, снова станет неделимым временем Endzeit («время конца») (В Бахир «всё жаждет» этого древа — решительно эсхатологическое выражение.) Праведные воссоединяются с этим эоном, и он соединяется с ними — двусторонняя формула такого рода популярна в литературе Меркабы, а также в нееврейском гнозисе. Здесь мы видим больше, чем обычное «блаженство», на иврите речь идёт буквально о том, чтобы «соучаствовать в будущем эоне или стать достойным его». Это скорее вопрос эсхатологического тождества с эоном творения, к которому всё возвращается[127] — такая идея также вновь появляется в иной форме в Каббале, где всё проистекает из эона бина, также называемого «будущим эоном», и где всё, но прежде всего души праведных, возвращается к нему и воссоединяется с ним. Тайна того, как Бог создал бытие из ничего и видимое из невидимого[128] — то есть, тайна великого эона как посредника всякого творения — не была раскрыта даже ангелам, которые не обрели никакого «знания этого бесконечного и непознаваемого творения», в точности как в заключении отрывка в Бахир. (Здесь упомянут ангел Габриэль, как и в разделе 15 Бахир, хотя и в ином контексте.)

Этот символизм плеромы, представленной древом, снова поднимается в других текстах Бахир, которые, без сомнения, уже представляют собой более поздние разработки и упоминают мир эонов в целом или конкретные эоны. Особую важность имеет раздел 85, который снова говорит о силах Бога с помощью глубоко мифической образности — но не на философском языке, а на языке гностических идиом (например, валентинианских), для которого силы (греч.: dynameis) — это эоны, которые наполняют плерому. Этот отрывок вставлен в дальнейшее толкование ши, «человека», как имени Бога, и буква шин объясняется здесь (раздел 84) на основе её формы (W) как «корень древа», что, похоже, отсылает к конкретной сефире. Текст продолжается так:

И что [это] за «древо», о котором ты говорил? Он сказал ему: все силы Бога (расположены) слоями, и они подобны древу: как древо производит плод с помощью воды, так и Бог с помощью воды увеличивает силы «древа». А что такое вода Бога? Это София, хокма, и это [плод древа] — душа праведников, которые отлетают от «источника» к «великому каналу», и он [плод] возносится и цепляется к «древу». И благодаря чему он цветёт? Благодаря Израилю: они благи и праведны, Шехина обитает среди них, и трудами они обитают в лоне Бога, и Он позволяет им плодиться и размножаться.

Тотальность сил Бога, таким образом, составляет космическое древо, которое является не только древом душ, от которого отлетают души праведников (и, видимо, возвращаются к нему), но и древом, которое также зависит от деяний Израиля — эта идея ещё более живо подхватывается в других текстах. Похоже, что на этой стадии мы уже имеем дело с детальным и конкретным символизмом и установлением эонов, если источник, омывающий древо — это София, которая во всех других отрывках вполне естественно объясняется как вторая сефира (и далее прямо называется таковой в разделе 96), и тогда корень — это третья сефира, «мать» на языке Бахир, а само древо, очевидно, представляет в данном случае целостность семи других сил, которые действуют в семь дней творения. Поскольку они упорядочены слоями, очевидно, они также обладают неизменной структурой. Сначала они сравниваются только с древом, но в продолжении образ используется в более реалистичной манере. Мифическое космическое древо имеет корни наверху и растёт вниз, и этот образ имеет множество параллелей во многих разных культурах.[129] Интересно отметить, что некоторые исследователи утверждают, будто нашли эту идею и среди еретиков-богомилов на Балканах [130]. Когда Израиль благ, Бог производит на древе новые души праведников. В этом, без сомнения смысл замечания: «Он позволяет им плодиться и размножаться». Эта идея идеально согласуется с параллельными отрывками. Ствол древа, которое в разделе 85 растёт из корня, соответствует образу позвоночного столба в человеке, прежде всего в разделах 67 и 104. Если Израиль благ, Бог производит новые души вместо семени, что соответствует великому каналу раздела 85. То, как здесь варьируется миф о древе (а также в разделах 104 и 121), соответствует толкованию, данному в разделе 15 его древнейшей форме, которую мы встречаем в разделе 14.

Трудно сказать, когда древнейший материал был перетолкован подобным образом. Символизм древа претерпел дальнейшее развитие в позднейшем слое Бахир, что очевидно по разделам 64—67, которые, несмотря на все расхождения, тесно связаны[131]. Космическое древо в разделе 14 — это больше не плерома божественных сил, как в разделе 85; оно насаждено, как и в начале, в центре вселенной, будучи её ядром. В областях космоса, которые позаимствованы из Книги Творения, структуре этого ядра соответствуют низшие силы, «смотрители» и «архонты» (сарим). Раздел 64 прямо отсылает к Йецира 5:1 и двенадцати направлениям мира, которые автор Бахир, однако, упорядочивает собственным мифическим манером: «У Бога есть древо, и у этого древа есть двенадцать направлений:[132] северо-восток, юго-восток, верхний восток, нижний восток, северо-запад, юго-запад, верхний запад, нижний запад, верхний север, нижний север, верхний юг, нижний юг, и они простираются в неизмеримое, и они плечи мира. И в самом центре находится древо». В трёх областях мира в книге Йецира — а это «дракон», тели[133], представляющий мир; видимая небесная сфера, представляющая время; и «сердце», представляющее человеческий организм — этим ветвям соответствуют двенадцать «смотрителей» и двенадцать архонтов, что даёт дважды по тридцать шесть сил или могуществ, которые действуют в космосе и всегда возвращаются друг к другу:

Могущество одного [также] и в другом, и, хотя их двенадцать в каждом из трёх, они все держатся друг друга [это буквально взято из Йецира 4:3], и все тридцать шесть сил уже находятся в первой, которая есть тели ... и они все циклически возвращаются одна в другую, и могущество одной встречается в другой ... и они все совершенствуются [или содержатся] в «сердце».

Вполне возможно, что тридцать шесть деканов астрологии и их смотрители скрываются за тридцатью шестью могуществами Бахир[134]. В Бахир дважды тридцать шесть смотрителей и архонтов сочетаются с семьюдесятью двумя именами Бога, которые еврейское эзотерическое учение уже развило в талмудический период, а Бахир часто обсуждает, начиная с раздела 63 (прежде всего, в разделах 76—79).

Раздел 64 оставляет впечатление очень древнего текста, который пока не имел прямого контакта с мистическим символизмом, развитым в большинстве частей Бахир. «Сердце» ещё упоминается в старом смысле правителя человеческого организма (как в книге Йецира), а не как мистический символ. Но в разделе 67, который поднимает и продолжает идеи и особенно терминологию раздела 64, мы внезапно сталкиваемся с мистическими символами, хотя, без сомнения, должны предполагать лакуну между этими параграфами. Сердце подпитывают семьдесят два смотрителя и архонта, а оно питает их в ответ. Однако, в то же время, оно толкуется как символическое понятие, означающее сферу, названную «сердце», в которой содержатся «тридцать два чудесных пути Софии», соответствующих численному значению еврейского слова леб, сердце. Здесь мы оказываемся прямо посреди каббалистического символизма, к которому ещё вернёмся.

Символизм сердца космоса выдаёт близкую параллель хорошо известной идее, развитой довольно независимо Иехудой Халеви в его Кузари 2:36—44. Согласно Халеви, все народы составляют организм, в котором Израиль — это сердце, и потому должны выполнять особые обязанности и функции в процессе истории. Похоже, что во время окончательной редакции Бахир в Провансе Кузари, которая была переведена здесь на иврит в 1167 г., уже была доступна редакторам; этот образ, очевидно, так им понравился, что они сочетали его со своим гностическим символизмом. Концепция целостности исторического процесса сливается с теософской взаимосвязанностью космоса. Израиль — это ствол или сердце древа, плоды которого — это отдельные души. Однако, метафора несколько размыта, поскольку сердце и плод смешиваются друг с другом. Сердце объясняется как «драгоценный плод тела», который затем связывается с ритуальным символизмом букета на празднике кущей, когда Израиль берёт «себе ветви красивых дерев» (Лев. 23:40). Параллелизм между стволом древа[135] и позвоночным столбом человека, самой важнейшей частью тела, имеет центральное значение для этого символизма. Вышеупомянутые семьдесят две силы теперь появляются как архонты и «святые формы», помещённые надо всеми народами, тогда как «святой Израиль»[136]  занимает место ствола древа и его сердца. Народы — это очевидно вторичные ветви, которые отходят от двенадцати главных ветвей, а последние как-то связаны с двенадцатью коленами Израиля. Это очень напоминает применение идеи Иегуды Халеви к древнему изображению космического древа и его ствола, теперь сочетающихся с изначально отдельной и совершенно несвязанной идеей сердца, позаимствованной из Книги Творения. Здесь архонты народов — это ещё «святые формы», то есть ангелы в полном соответствии с еврейской традицией.[137] Такие формы также пребывают стражами дороги, ведущей к древу жизни по тридцати двум чудесным путям Софии, которые сами размещены выше мира ангелов, но защищены и хранимы ими. Эта связь между святыми формами и символизмом древа повторяется позже в важном отрывке в разделе 78. Жертвоприношение, на иврите корбан, толкуется как «приближение» в соответствии со смыслом еврейского корня[138], «потому что оно приводит святые формы так близко друг к другу, что они становятся [так автор понимает Иез. 37:17] единым древом. Древо потому считается областью могуществ Бога, сферой, простирающейся под Богом, который понимается глубоко личностно и независимо от могуществ. Из этого анализа следует, что символизм древа развивался по-разному в различных слоях Бахир.

Этот символизм древа подчёркивает элемент, ставший важнейшим в каббалистическом учении о мистическом призвании евреев. Древо не только поддерживается и орошается источником; его цветение, рост и благополучие, его жизненная сила или, наоборот, слабость зависят от деяний Израиля. Особый акцент, придающийся этому объяснению космической важности деяний Израиля, а также диалектика, которую такое изображение предполагает применительно к «чистоте» представления о Боге, выделяются уже в этих текстах, проявляясь с ещё большей интенсивностью в сочинениях поздних каббалистов. Между Богом-Творцом и человеком есть промежуточная зона, которая не просто принадлежит к тварной стороне, но и её отношения с Богом, который, в конце концов, «насадил» это древо, не определены точно. В символах и образах, смысл которых остаётся неточным, сформулирована мысль, уже присутствующая в древней агадической литературе, а именно, несколько сомнительная теологическая идея, что «праведник увеличивает силу Всемогущества [гебура, божественная dynamis]»[139]. В каббалистических источниках появляется новая мифическая образность, с которой представлено это влияние: влияние «святого Израиля» на высшие сферы осуществляется через выполнение обрядов, элементы которых находятся в мистических отношениях с эонами или сефирот древа божественных сил. В этом-то причина наличия разнообразного ритуального символизма в Бахир, а также объяснения конкретных заповедей Торы.

Идея о «притоке свыше и притоке снизу», как выражались позже испанские каббалисты, особенно Зогар, потому может быть найдена уже в Бахир. Приток свыше, насколько я могу судить, всегда представлен здесь в связи с символизмом Софии как источника космического древа. Многие отрывки, связанные с символизмом источника — что характерно, почти исключительно в притчах — могут быть без труда связаны с Софией[140]. Только в последней трети книги символизм источника, то есть Софии, применяется к «каналу», через который вода этого источника доставляется к другим сферам. Канал, очевидно, следует понимать как последний эон в структуре этих могуществ, находящийся в особой связи с Софией[141].

3. Другие гностические элементы: могущества Бога — Миддот — гностическое перетолкование талмудических высказываний — двойная София и символизм Софии как Дочери и Невесты

Именно на этих силах, раздельно или вместе, прежде всего концентрируется книга Бахир. Большая часть книги посвящена изучению упоминаний этих «сил Бога», которые мы вполне можем отождествлять с эонами в плероме, в библейских стихах, а также в других символических выражениях, включая понятия из Библии, мистицизм языка и идеи Агады, вместе составляющие практически неистощимый запас символов для этой цели. И здесь тоже символы и понятия древних гностиков часто появляются вновь, либо из-за действительных исторических связей или в результате аналогичных методов экзегезы, хотя, без сомнения, такая экзегеза, должно быть, получила некий импульс из переданного материала, даже если впоследствии пошла своим путём. Более того, большая часть книги состоит из мистических вариаций на мотивы книги Иецира. На самом деле, термин «сефирот» Бахир подхватила из этой работы, хотя он больше не понимается в смысле идеальных чисел, которые содержат в себе все силы творения, как это было у автора Йецира. Сефирот теперь означают эоны, силы Бога, которые также являются его атрибутами. Термин «сефирот», однако, не занимает в Бахир важного места. Он появляется только в разделе 87, где десять пальцев, которые священники поднимают при благословении, оказываются «аллюзией на десять сефирот, посредством которых запечатаны небо и земля». В самой книге Иецира только шесть сефирот исполняют эту функцию, и в данном случае термин, очевидно, отождествляется с иной концепцией. На это также указывает новое объяснение смысла термина сефирот. Слово выводится не из сафар, «считать», а из саппир, «сапфир». Потому это сапфировые отражения божества, и Пс. 18:2: «Небеса проповедуют славу Божию» автор толкует в соответствии с этой этимологией: «небеса сияют сапфировым блеском славы Божией». Эта мистическая этимология впоследствии станет классической в каббалистической литературе. В свете фрагментарного состояния книги может быть невозможно извлечь многое из того факта, что термин «сефирот» отсутствует в других частях текста. Тем не менее, остаётся удивительным, что идея о сефирот была, так сказать, устранена именно из тех отрывков, которые очевидно основаны на Книге Творения, но появляется как нечто известное и самоочевидное в том отрывке, который никак не связан с мотивами книги Йецира.

Вместо этого данные эоны, если мы можем их так называть, описаны в совершенно иных выражениях. Их названия отражают полноту смысла и «многозначности» эонов в гностической мифологии. Они, как мы видели, являются силами Бога. Но это также десять слов творения, маамарот (далее они передаются как логосы), посредством которых, согласно известному отрывку из Мишны («Aboth 5:1), всё было сотворено. Это разные качества и атрибуты (на иврите миддот), принадлежащие Богу. Каждая мидда — это отдельная духовная сила. Такая манера выражения, делающая миддот автономными и реальными, уже встречается в древней Агаде. Мы иногда встречаем слова, которые почти кажутся еврейскими прообразами или параллелями к гностической терминологии относительно эонов. „Семь миддот служат [выполняют конкретную функцию] перед престолом Славы; это Мудрость, Правосудие и Закон, Милость и Милосердие, Истина и Мир"[142]. Вавилонский аморай Раб (около 230 г.), признанный адепт еврейской эзотерики и гнозиса Меркабы, сказал: „Десятью вещами был создан мир: мудростью и пониманием, разумом и силой [гебура, синоним силы], укором и мощью, праведностью и судом, любящей добротой и состраданием" (Hagigah 12а). Эти абстрактные названия в некоторых гностических текстах читаются как перечисления эонов плеромы. Однако, в Бахир абстракции такого рода не появляются между прочим, как в приведённых выше цитатах; они появляются прямо посреди рассуждений, как более или менее чёткие обозначения конкретных миддот, очевидно, занимая неизменное место в структуре этих эонов или миддот. Как мы увидим, в некоторых местах их роль может быть неясной, но нет сомнений, что редакторы книги уже имели в виду конкретную структуру, что предполагается и образом древа божественных сил в разделе 85. Эти силы также появляются как „прекрасные сосуды" или „сокровища" — опять-таки, это хорошо известные гностические метафоры, часто появляющиеся в описании высших миров и плеромы[143]. Поздние коптские гностические тексты вроде Пистис Софии, а также мандейская литература изобилуют упоминаниям таких „сокровищ" или „сокровищниц". Шесть дней творения мира, которые Бахир обозначает в разделе 92 как изначальные дни, йеме кедем, это эоны такого рода, о которых книга говорит: „Бог создал шесть прекрасных сосудов". Этот „драгоценный сосуд», vas pretiosum (также в разделе 52, см. далее), хорошо известен нам по валентинианскому гнозису[144].

Нелегко установить, когда и где слово мидда использовалось в предполагаемом здесь смысле. Его использование не ограничивается древней Агадой. Известный комментатор Раши, который точно не был каббалистом, также использовал этот термин в смысле духовной силы или ипостаси[145]. В самой книге Йецира сефирот не обозначены как миддот, хотя о десяти числах в целом сказано, что «у них есть десять свойств [мидда] бесконечных» (1:5), что здесь просто указывает на десятку, с помощью которой можно выразить все числа. В тексте Мишна Йосефа бен Узиэля, который уже ходил среди немецких хасидов до 1200 г. и возраст которого пока не установлен, десять сефирот обозначены как десять миддот и десять начал, шо-рашим[146]. Однако, в других отношениях этот псевдоэпиграфический текст Меркабы едва ли имеет что-то общее с символизмом и миром идей, присущих Бахир, и именно те гностические элементы, на которые мы здесь обратили внимание, в нём полностью отсутствуют. В иных средневековых текстах, с другой стороны, «силы Бога» упоминаются с примерно таким же гностическим оттенком, как и в Бахир. Например, Тобия бен Элиезер, писавший в Византии около 1100 г., прямо упоминает литературу Меркабы и Шиур Кома и предупреждает против описания сущности Бога с помощью антропоморфизмов, которые могут относиться только к «силам и dynameis творца вселенной»[147]. Это точно согласуется с использованием, принятым в Бахир, где формулировки мистицизма Меркабы понимаются подобным образом.

К этим идеям и образам, хорошо известным по гностической традиции, книга добавляет новые обозначения для этих сущностей. Эти силы также десять «царей» (разделы 19, 32, 49), семь «голосов», услышанных во время откровения на Синае (разделы 29—32) и «короны» (разделы 23, 101), которые носит царь. Этот образ позволяет нам понять обозначение высшего из всех эонов как «высшей короны», кетер элъон (разделы 89, 96). Это обозначение следует отметить особенно, и оно очень часто появляется далее, в ранней каббалистической литературе. Похоже, что этот образ корон установил некую связь между новыми идеями и концепцией Бога в сочинениях Хехалот. Разве не был там Бог, прежде всего, святым царём, сидящим на Меркабе? Авторы Бахир отсылают к этому мотиву, когда говорят об атрибутах и силах Бога как различных коронах, которые он носит. Но мы бы совершили огромную ошибку, если бы вывели из одних этих эпитетов теоретические выводы применительно к отношениям между этими силами и божеством. Наряду с высказываниями, которые, кажется, предполагают чисто личностное представление об этом Боге и различие между ним и этими царями, сокровищами, голосами, словами и так далее, мы находим другие, в которых эти отношения остаются неясными. В частности, отношения между божеством и первой из этих сил ни в коем случае не ясны. В некоторых частях книги можно только гадать, не является ли первая сефира самим божеством, выше которого нет никакого другого носителя, творца или источника. В этих текстах всё ещё пребывает в движении, и мощная образность пока не кристаллизовалась в ясные концепции. В самом деле, не следует забывать, что на этой стадии властитель или носитель сефирот едва ли упоминается, разве что в метафорах. Эти метафоры позволяют установить носителя этих сил как их первоисточник, так что в этих взаимоотношениях сил участвует та или иная сущность; однако, они не позволяют нам сделать точные выводы относительно «теологии» этих метафор. Книга прежде всего озабочена эонами и связанным с ним мистическим символизмом. Во многочисленных отрывках, где книга обобщённо говорит о «Боге», её язык остаётся довольно смутным; он вполне может означать повелителя эонов как сущность, представленную во всех или в одном из них. Тем не менее, многие высказывания не только ясно различают между Софией и её источником в Боге или в ennoia, мысли Бога, которая выше неё, но и в разделе 53 выражение «мысль Бога» предполагает, что существует разделение между ними, а сама «мысль» не высшая из них двоих. Однако, нигде символизм книги не выводит нас за пределы сферы «мысли», к которой мы далее ещё вернёмся.

Решающий шаг за пределы других гностических систем заключается в установлении числа этих сил или эонов — десяти, согласно десяти сефирот Книги Творения и десяти слов творения, посредством которых, согласно древней Агаде, Бог сотворил мир. Как только число этих «качеств» или миддот Бога было установлено, они оказались связаны со множеством символических имён, поскольку каждый из эпитетов, которыми Бог может быть представлен или поименован, был обязательно связан с той или иной миддот. В Бахир мы ещё можем довольно ясно различить усилия, проделанные, чтобы ввести более или менее последовательную терминологию для использования этих символов в связи с конкретными сефирот, хотя потребовалось некоторое время, пока завершился этот процесс окончательной кристаллизации символизма древней Каббалы. Различные попытки часто противоречат друг другу. Хотя комментаторы Каббалы стремились привести символы к согласию или унифицировать их, историк, естественно, не интересуется гармонизирующей экзегезой такого рода. Мы увидим несколько примеров, предполагающих конфликтующие традиции, которые в Бахир просто наложены друг на друга. И здесь тоже выбор символов и обращение к той или другой сефире копирует процесс, при помощи которого гностики обозначали свои эоны. Они любили использовать для названия эонов абстрактные термины, такие, как мысль, мудрость, покаяние, истина, милость, величие, безмолвие или образы, например, отец, мать, бездна и т.д. Эти обозначения переполняют страницы Бахир, и некоторые из них тождественны тем, что встречаются в древних документах, а другие были заново созданы с помощью методов гностической экзегезы. Однако, здесь они выведены из библейских стихов или даже из аггадических высказываний раввинов.

Снова встаёт вопрос: следует ли признать, хотя бы для одного из слоёв книги, существование следов древнего еврейского гнозиса, фрагментов, которые предшествуют средним векам и в которых анонимные еврейские гностики стремились выразить свои мистические представления о божестве, стараясь, в то же время, не навредить своему еврейскому монотеизму? Или же мы имеем дело с попытками средневековых людей, которые по той или иной причине почувствовали новые стимулы, рассматривать с гностической точки зрения, по сути, чисто еврейские традиции? Неужели наш материал — это ничто иное, как хорошо известная и прямая еврейская традиция, адаптация и трансформация которой в символы доказывает, насколько велико психологическое и временное расстояние между этими поздними авторами и периодом, в который изначально сложились агадические высказывания? Вот фундаментальный вопрос, встающий перед читателем Бахир. Это вопрос, на который нельзя ответить на основе общих рассуждений; здесь нам может помочь только тщательное изучение деталей. Я же, со своей стороны, не колеблясь, утверждаю, что литература испанской Каббалы, особенно та, что внедрена в Зогар, ясно показывает психологическую установку, подталкивавшую в средние века к переработке древнего талмудического и мидрашистского материала согласно совершенно новому духу при помощи экзегетического и гомилетического метода, который по самой своей структуре был гностическим, но полного развития достиг только под влиянием Бахир.

Но как быть с самым старым текстом, с самой книгой Бахир? Здесь тоже много отрывков показывает, что мы имеем дело с поздней экзегезой, которая на основе средневековой ментальности перетолковывает древний материал, уже ставший авторитетным, и придаёт ему символический характер. Конечно, библейские стихи уже могли быть перетолкованы в талмудическую эпоху как символы событий, происходящих на высших уровнях бытия. Психологическое расстояние между гностической экзегезой, еврейской или иной, и библейским каноном очевидно. Разработка языческой мифологии в терминах гностической экзегезы, как, например, «Наставление наассенов», сохранившееся у Ипполита, указывает на похожее психологическое расстояние между древним мифом и его новым толкованием[148]. Бахир уже представляет такой тип толкования талмудической Агады. Это можно заметить не только во многих отрывках, в которых притчи, позаимствованные из агадической литературы Талмуда и Мидраша, где они имеют исключительно экзотерическое значение, наложены на мистический план, и новая притча в процессе часто становится гораздо более странной и проблематичной, чем та, на которой она основана;[149] мы можем наблюдать это, прежде всего, когда сами талмудические цитаты рассматриваются как древние материалы такого рода.

Отрывок вроде раздела 52 в Бахир был возможен только в тот период, когда для набожного сознания широких кругов еврейского населения сама Агада могла претендовать на авторитет сакрального текста, а для других кругов её экстравагантность стала проблемой, то есть начиная с VIII столетия, после появления караи-мизма. Талмуд в Baba Bathra 16Ь передаёт различные мнения относительно ценности рождения дочерей. В этой связи излагается обсуждение между мишнаистскими учителями (II в.) о Быт. 24:1: «1осподь благословил Авраама всем». «Р. Меир объяснил, что означает „всем“: это значит, что у него не было дочери. Р. Иехуда сказал: у Авраама была дочь, чьё имя было Баколь [буквально: всем]». Бахир делает это последнее замечание предметом мистической экзегезы, которая возводит странное утверждение о дочери Баколь на аллегорический уровень. Так Баколь становится обозначением Шехины, последней из божественных сил, которая упомянута в конце раздела 51, и к её символизму я ещё вернусь. Авраам здесь обозначается как отец этой Шехины. Затем раздел 52 продолжается:

И откуда у Авраама дочь? [Мы узнаём] из стиха [Быт 24:1], что Господь благословил Авраама «всем», и [Писание также] говорит [Ис. 43:7], что «каждый» будет назван Именем моим и т.д. Было это «благословение» его дочерью или нет? [другая версия: Или это была его мать?][150] Да, она была его дочерью. Это подобно царю, у которого есть идеальный слуга. ... Затем царь сказал: что мне дать этому слуге или что мне сделать для него? Мне ничего не осталось, кроме как рекомендовать его моему брату, чтобы он советовал, защищал и почитал его. Слуга отправился домой со старшим братом царя и учился у него. Брат очень привязался к нему и называл своим другом, как сказано [Ис. 41:8]: Авраам, друг мой. Он сказал: Что мне дать ему или что сделать для него? Вот, я сделал прекрасный сосуд, и внутри него великолепные драгоценные камни, с которыми ничто не сравнится, и это сокровища царей. Я дам их ему, и он воспользуется ими вместо меня. Вот что написано: Бог благословил Авраама «всем».

Этот отрывок не только предполагает развитый символизм Шехины как «прекрасного сосуда», в котором находятся все силы Бога или «старшего брата», но он уже толкует в аллегорическом смысле саму талмудическую Агаду, которая предшествует ему. Однако, эта процедура применительно к более странным отрывкам Талмуда глубоко средневековая и указывает на большое временное расстояние от агадических источников. В ранней агадической литературе нет случаев перетолкования в мистических терминах совершенно прямолинейных высказываний агадистов. В средние века, с другой стороны, это было обычной процедурой: философы находили в таких текстах эзотерические аллюзии на собственные мнения, мистики пользовались ими для собственных целей. Мы также находим перетолкования подобного рода (созданные под влиянием мистических идей) в агадических собраниях восточного происхождения более позднего периода. Так, обсуждаемое здесь талмудическое высказывание мистически перетолковывается в очень позднем йеменском собрании мидрашей. Это перетолкование недалеко отошло от тенденции Бахир. Псевдоэпиграфическая личина, придающая ему видимость древнего учения, не скроет от нас подлинный характер этого высказывания. «Рабби учили: Кол, дочь Авраама, не мертва. Она ещё существует, и всякий, видящий её, сделал великую находку, как сказано [Притч. 8:17]: ищущие меня найдут меня»[151]. При помощи этого стиха из Притчей можно ясно установить, что эта дочь — хокма или София, и это согласуется с символизмом Шехины в Бахир, который сам связан с мистицизмом Софии (см. далее).

Вполне возможно, что автор этого высказывания, сохранившегося только в йеменском мидраше, знал о толковании, схожем с тем, что мы читаем в Бахир, и оно, таким образом, было известно на Востоке. Но столь же возможно, что он создал похожее толкование независимо, желая аллегорически истолковать странную фразу. Традиция немецких хасидов около 1250 г. также проявляет знакомство с древними материалами, связанными с толкованием Баколь из Быт. 24:1, хотя и в несколько ином направлении, нежели в Бахир. В связи с тем же стихом Эфраим бен Шимшон (ок. 1240) цитировал высказывание последователей эзотерики, ба але ха-сод, согласно которому такое благословение заключалось в приказании Бога «князю божественного присутствия» исполнить всякое желание Авраама [152]. Роль Шехины в книге Бахир здесь принимает ангел Иахоэль, это древнейшее имя Метатрона, князя ангелов, чья связь с патриархом не только известна по Апокалипсису Авраама (начало II в.н.э.), но и была известна немецким хасидам XII столетия[153]. Однако, данная экзегеза, связывающая слово Баколь с Иахоэлем, возможно, зародилась в Германии, ведь она основана на методе гематрии, который практиковался там в это время[154]. Я не решусь утверждать, есть ли связь между упоминанием Шехины в Бахир и идеей повсеместного присутствия Шехины, распространённой в то время, в частности, среди немецких хасидов. Такая связь, если она существует, должна опираться на каламбурное толкование Талмуда: «Шехина есть повсюду» (Baba Bathra 25а). Сокращая эту фразу до шехина баколь, «Шехина во всех вещах», можно провести связь с bakol из Быт. 24:1: Шехина — это Баколь.

Другой пример такого перетолкования можно найти в разделе 126. Талмуд связывает высказывание вавилонского аморая р. Асси: «Сын Давида не придёт, пока все души в „теле“ не будут исчерпаны» (Yebamoth 62а, 63Ь). Здесь «тело» означает хранилище предсуществующих, нерождённых душ. Это традиционное толкование, очевидно, также было известно Бахир[155]. Но тут это высказывание далее толкуется как указание на учение о переселении душ: упомянутое «тело» должно быть телом человека, через которое проходят души. Само высказывание цитируется, согласно формуле, используемой средневековыми авторами для введения цитаты из Талмуда без наименования автора: «И вот что мы говорим». Личная точка зрения отдельного талмудического учителя уже стала авторитетной вплоть до того, что допускает перетолкование в понятиях идеи, о которой сама талмудическая традиция не имеет представления. В разделе 86 этому соответствует перетолкование или, скорее, пересмотр талмудической притчи (Shabbath 152b), которая схожим образом толкуется в понятиях учения о переселении душ с полным неуважением к оригинальному смыслу[156].

Из этого мы можем сделать вывод, что значительная доля материала в Бахир предполагает такой подход к источникам, который не представим в начале средних веков. Тем не менее, детали не позволяют нам исключить возможность существования гораздо более древнего слоя. На самом деле, они иногда словно навязывают нам эту гипотезу. В таком случае не будет чрезмерным полагать, что гностического материала восточного происхождения в книге Бахир, когда он был получен и усвоен кругом религиозно возбуждённых и продуктивных людей, вполне достаточно для объяснения внутреннего развития Каббалы вплоть до Зогар включительно. Но как нам понять развитие, приведшее к этому брожению, свидетельство которого перед нами в самой книге Бахир? В этом отношении мы вынуждены предполагать существование некоей связи, в литературной или устной форме, с древними, до-средне-вековыми материалами.

Некоторые детали, насколько я могу судить, не могут иметь другого объяснения и, прежде всего, не могут быть приписаны случайным совпадениям. Они доказывают, что гностический символизм, занимавший значимую и понятную позицию в рамках своей структуры (например, в системе валентинианского гнозиса), пробрался в еврейские источники, во многом, конечно, лишившись органической связи с гностической мифологией. Сегодня мы больше (или ещё?) не можем сказать ничего о природе этих источников или же установить, существовали ли целые еврейские системы, параллельные классическим системам гностицизма или поздним гностическим разработкам такого рода, сохранившимся в арамейско-сирийской лингвистической области, как, например, мандейский гнозис. В руки редакторов Бахир, похоже попали только смутные следы этих источников, не сама система, а лишь фрагменты символов. Тем не менее, их влечение всё ещё было достаточно сильным, чтобы стимулировать сочетание древнего материала с новыми ассоциациями идей, что, тем самым, привело к появлению нового содержания.

Неожиданная деталь такого рода — это учение о двойной Софии или хокма, которая среди первых каббалистов и уже в книге Бахир служила образцом для похожих символов, занимающих двойное положение в структуре божественного мира, плеромы. Так, у нас есть двойной «Страх Божий» (разделы 97, 129, 131), двойное «Правосудие» (седек, разделы 50, 133), двойная хе в Тетраграмматоне YHWH (раздел 20), а также, без сомнения, двойная Шехина (раздел И). Область и положение этих символов силы («низшая хе; низшая Справедливость») в этом случае всегда близки к границе и пределу мира эонов и связаны с символизмом Шехины. Но эти описания в Бахир крайне точны как раз в тех случаях, когда они связаны с двойной хокмой. Это должно дать нам повод задуматься. Гностики, особенно из ва-лентинианской школы, развили идею о двух эонах, которые оба называются Софией. Одна, «высшая София», высоко наверху, в мире плеромы; другая же, которая также связана с символизмом «девы света», оказывается внизу. Гностический миф о космической драме рассказывал о падении низшей Софии, которая поддалась искушению hyle и отпала от плеромы в низшие миры, где полностью или, по крайней мере, частями своего светоносного существа пребывает в «изгнании». Тем не менее, эта низшая, падшая София остаётся связанной с рпеита, высшей составляющей частью человеческой души, а контакт между этими двумя сущностями описывается в разных системах посредством различных символов. Эта божественная искра в человеке связана с драмой изгнания «низшей Софии»[157]. Именно в соответствующих уровнях структуры божественных миддот мы находим (в разных отрывках Бахир) две ипостаси эонов, называемых хокма, как вторую и десятую сефиру. Например, в разделе 96 мудрость, то есть высшая Мудрость, это попросту «начало путей Божиих» посреди творения. Когда Бог поместил эту Мудрость в сердце Соломона, он приспособил высшую Мудрость к форме низшей Мудрости, которую тот мог бы постичь. В форме низшей Мудрости, которая является «дочерью», так сказать, выданной Богом в жёны Соломону, соединяются «тридцать два пути Софии», все силы и пути плеромы (разделы 43, 62, 67).

Но хотя Каббала после Бахир всегда различала между высшей Софией, «мудростью Бога», и низшей Софией, «мудростью Соломона», в самой Бахир, как показывают нам разделы 3 и 44, терминология ещё иная. Книга пока не знает неизменного символа, называемого «мудрость Соломона». Последняя сефира здесь называется хокма элохим. Она сама «дочь», в которой соединяются тридцать два пути высшей хокмы, и она замужем или «дана в дар» Соломону — здесь это исторический, а не символический Соломон. Эта хокма изображена в трёх отрывках посредством притч, в которых она замужем и «предложена в дар», как принцесса, другому принцу, то есть одному из других эонов или сил.

Изначально, как в разделе 3, эта хокма — попросту Тора. Относительно Торы Иехуда бен Барзилай сказал, цитируя древние источники: «Бог сказал Торе: пойдём, дочь моя, выдадим тебя замуж за моего друга Авраама». Но в разделе 3 Авраам заменён на Соломона. Он тот князь, за которого, согласно 3 Цар. 5:26, царь выдаёт свою дочь и предлагает её как дар. Однако, в разделе 36 князь — это один из эонов, хотя и не говорится, какой именно. В разделе 44 это он слышит божественное имя Элохим, и за него выходит замуж хокма и предлагается ему как дар. Библейское выражение хохмат элохим здесь значит что-то вроде «хокма, которая была дана Элохим и которая с ним в том же чертоге», согласно примечательному прочтению старейшей рукописи Бахир, которая позже была исправлена (возможно, по теологическим образцам?). Поскольку она уже «замужем» в высших сферах, она была лишь «предложена в дар» Соломону в земном мире, согласно разделу 44. и она правит Соломоном, как миддат ха-дин, и помогает отправлять правосудие. В этом, согласно разделу 44, смысл двух стихов «Господь дал мудрость Соломону» и «увидели, что мудрость Божия в нём, чтобы производить суд». Концепция Торы как дочери и невесты, тем самым, сочетается с гностической концепцией Софии, обладающей качествами последней сефиры и помогающей не только Соломону, но и всем людям: «Пока человек делает то, что праведно, эта хокма Элохим помогает ему и приводит его [к Богу], но, если он не делает этого, она удаляет его [от Бога] и наказывает». Также для Иехуды бен Барзилая в его комментарии к Йецира (стр. 57) 3 Цар. 3:28 и 5:26 указывают на Софию как начало всякой твари, которую царь хранил для своих друзей и народа, хотя символизм дочери и брака едва ли играет здесь какую-то роль. Данный символизм — это, очевидно, тот элемент, который через заимствование из древних источников и гностических традиций был добавлен к традиционному материалу относительно хокмы, представленному нашим автором.

В важных деталях некоторые гностические утверждения относительно «дочери света» и связанной с ней божественной души согласуются с отрывками в Бахир, которые в самых разных формулировках обсуждают мистическое значение Шехины. Скоро нам придётся проанализировать этот символизм более внимательно. Здесь важно отметить, что отождествление Шехины как божественной ипостаси с гностической Софией могло использовать идею изгнания в низший мир как важнейшее tertium comparationis. Это было тем легче, когда было установлено, как мы увидим, различие между Богом и Шехиной. «Во всяком месте»,— говорит Талмуд,— «куда они [Израиль] были изгнаны, Шехина пребывала с ними». (Megillah 29а). Изначально отрывок просто предполагал, что даже в изгнании Израиля присутствие Бога (Шехина) оставалось с ними. Только в процессе дальнейших разработок этот образ мог преобразиться в идею о Шехине как одном из эонов, а именно, об эоне «дочери», изгнанной в низший мир. Но затем гностический мотив, в той или иной форме сохранившийся в еврейских кругах на Востоке, навязал себя с удвоенной силой. Как последний эон плеромы имел первейшее значение для гностиков, поскольку в нём переплелись тайна космоса и тайна нашего существования, так и книга Бахир, а за ней и испанские каббалисты, направили своё внимание на десятую сефиру прежде всех остальных. В этом мощном символе, понимание которого имеет важнейшее значение для религиозного мира Каббалы[158], различные идеи и последовательности мотивов встречаются и соединяются в единой концепции, которая, тем не менее, богата аспектами и нюансами.

Самый поразительный текст в этом ансамбле гностических мотивов — это, без сомнения, раздел 90. В нём мы читаем:

Что имеется в виду [Ис. 6:3]: вся земля полна славы Его? Это «земля», созданная в первый день, и она соответствует высшим сферам земли Израиля, полной славы Божией. А что это [эта земля или слава]? Его «мудрость», о которой сказано [Притч. 3:35]: мудрые наследуют славу. И также говорится [Иезек. 3:12]: благословенна слава Господа от места Его [здесь Бахир читает как «своего»]. А что такое слава Бога? Притча. Это подобно царю, у которого в чертоге была царица, восхищающая все его легионы; и были у них сыновья. Эти сыновья приходили каждый день, чтобы встретиться с царём и славить [буквально; также: приветствовать] его. Они сказали ему: где наша мать? Он ответил: вы не можете сейчас видеть её. Тогда они сказали: слава [приветствие] ей, где бы она ни была. А что значит «от места своего»? Отсюда следует, что никто не может знать её место! [159] Притча о дочери царя, которая пришла издалека, и никто не знал, откуда она пришла, пока не увидели, что она способна, прекрасна и превосходна во всём, что делает. Тогда они сказали: подлинно, она точно взята из формы света [другая версия: точно происходит со стороны света], ведь через её деяния мир становится светоносным. Они спросили её: откуда ты? Она сказала: из моего места. Тогда они сказали: если это так, твой народ велик. Да славится она в месте своём!

Этот отрывок, в котором низшая София, достигающая «мудреца», отождествляется с «землёй» плеромы и Славой, кабход Бога, а также, в то же время, с дочерью царя, подлинной «девой издалека», использует неприкрытую образность сирийского гнозиса. Дочь царя освещает мир, в котором никто не знает, откуда она пришла; но те, кто видят её, судят по ней о величии места света, откуда она происходит. Она поразительно соответствует «дочери света» в гностическом брачном гимне в Деяниях Фомы и похожих хорошо известных гностических текстах, точный смысл которых был предметом многих обсуждений среди современных учёных[160]. Среди предложенных толкований — низшая София, гностический спаситель, и душа. Исследователь, который интересуется происхождением каббалистического символизма, многое узнает из этой неуверенности со стороны современных учёных в смысле символов, появляющихся в гностических гимнах. Оригинальное значение этих символов означает меньше для нашей непосредственной цели, чем иллюстрация, предоставленная различными толкованиями того, как символизм древних источников может стать предметом соответствующих трансформаций и смысловых метаморфоз среди древнейших каббалистов или их предшественников, как и среди современных учёных. Конечно, каббалисты не имели доступа к огромному сравнительному материалу, который теперь, после обнаружения оригинальных манихейских источников, делает прежние объяснения учёных столь сомнительными или устаревшими. С другой стороны, крайне познавательно видеть, что такой проницательный и здравомыслящий учёный, как Фердинанд Христиан Баур, точно имевший в своём распоряжении более обширные фрагменты, чем, например, те, что извилистыми путями попадали к редакторам Бахир, тем не менее, характеризует манихейскую «дочь света» в этом гимне теми же выражениями, которые использовали каббалисты, когда описывали роль Шехины и дочери царя в мире: «В целом, она кажется мне смотрительницей и управительницей всего сотворённого и видимого мира и воплощает в себе во всех его множественных проявлениях»[161]. Подход древних каббалистов к гностическим фрагментам, попавшим к ним, вероятно, был как раз такой попыткой толкования, и единственная разница в том, что их толкования оставались в рамках той же еврейской концептуальной структуры. Дочь царя сокрыта, но она также видима, в зависимости от фазы своего появления. Потому неудивительно, что этим двумя аспектам её существа, выделенным в двух притчах, в другом отрывке соответствует лунный символизм, который в должное время приобрёл большую важность в Каббале. Луна попеременно входит в видимую и невидимую фазы. Потому в очень разных образах эта низшая София иногда царица (матронита), которая остаётся невидимой, но искома сынами царя; а иногда она дочь самого царя, поселившаяся в мире, считающемся миром тьмы, даже хотя она происходит из «формы света»[162] . Ничего не сказано об обстоятельствах, при которых эта дочь света появилась в мире. Является ли её пребывание в мире изгнанием, как предполагает гностический символизм, а также толкования, рассматривающие её как Славу Бога или Шехину? Здесь этого не сказано, хотя другие притчи (например, в разделах 45, 51, 74 и 104), похоже, намекают на это. Во всяком случае, для еврейской концепции Бахир важно, что предназначение дочери управлять и править низшим миром, и это указывает, что она, на самом деле, принадлежит к миру эонов. Так раздел 97, буквально воспринимающий слова лека тов, понимает Притч. 4:2: «потому что я преподал вам доброе учение». Но эта дочь также «отражение, взятое из изначального света» (раздел 98), как в начале брачного гимна Софии, где сказано, что «в ней отражение царя». Более того, параллель тому же отрывку в Бахир, который говорит, что тридцать два пути мудрости в на чале Книги Творения едины в этой мидда, мы также видим в греческом гимне как пока необъяснённую хвалу, обращённую от имени тридцати двух к дочери света.

Согласие среди этих трёх мотивов даёт нам повод для размышления. Очевидно, что гностический материал был радикально иудаизирован. То, что преподано как «доброе учение», больше не отдалено от того, что свыше, посланного в мир ради его спасения; потому именно свет Торы и действия Шехины создают «сердце» низшего мира. Тем не менее, иудаизация этих концепций не может скрыть весьма осязаемую связь с гностическими образами и символами. Наше исследование, таким образом, вынуждает признать, что восточные источники, зародившиеся в мире гностицизма, повлияли на разработку символизма книги Бахир, или же фрагменты, рассказывающие о Шехине в этой работе, сами принадлежат к такому слою источников.

4. Установление древних источников, сохранившихся в традиции немецких хасидов: Раза Рабба и Бахир

Выше мы анализировали серию примеров, которые, похоже, указывают, что книга Бахир содержит элементы, для которых общая установка средневековой еврейской мысли совсем не предлагает удовлетворительного объяснения. Напротив, анализ несравненно более простой теософии немецких хасидов XII и XIII столетий может научить нас, как могла бы выглядеть эволюция вещей, если бы они определялись чисто имманентной каузальностью, и как начала теософской теологии могли появиться даже в XII столетии. Чтобы понять формирование этих хасидских идей, требуется всего лишь знание старых комментариев к Йецира и теологии Саадии, поскольку она проникла в эти круги в форме старого еврейского пересказа его написанной на арабском классической философской работы, часто поэтически неточного и написанного в восторженном стиле[163]. Здесь всё вращается вокруг идеи кабход, Славы Бога, и его Шехины, которую хасиды, вслед за Саадией, считали первым творением. В книге Бахир, напротив, предмет нашего интереса выводит к материалам, духовный облик которых совершенно иной, а внимательный анализ указывает на остатки древнего духовного мира, который уже давно исчез.

Учение о двойной кабход и видной роли, приписываемой херувиму на престоле, развилось среди хасидов независимо от проблем, поставленных книгой Йецира и её десятью сефирот. Оно зародилось в философии Саадии, который занимался установлением непреодолимого разрыва между Богом-творцом и тварной кабход. Сочинения хасидов ясно показывают, как смущены они были, объясняя десять сефирот Йецира в свете этого учения. В целом сефирот размещены ниже божественной кабход, но иногда также переплетаются с идеей самой кабход. В работах Элеазара из Вормса, немецкого современника Исаака Слепого, мы обнаруживаем то тут, то там такие взаимосвязи мотивов, как, например, отождествление последней сефиры с Шехиной, хотя эту концепцию мы встречаем только в древней Каббале. Сочинения Элеазара не содержат систематического изложения такой концепции. В его небольшом трактате Книга Мудрости мы читаем о семидесяти трёх вратах Торы (73 — это числовое значение слова хокма), что «Шехина называется дочерью творца ... и она также называется десятой сефирой и царством [малкут], потому что корона царства на его [вероятно, Бога] голове»[164]. Отрывки вроде этого вынуждают нас сделать вывод, что около 1217 года, когда была составлена эта работа, Элеазар уже знал, по крайней мере, о некоторых каббалистических символах, которые также характерны для книги Бахир. Конечно, он использует эти символы в совершенно ином направлении[165]. В других его книгах, прежде всего в комментарии к Йецира, кабход упоминается не как десятая сефира, а как первая.

Эти отдельные появления каббалистических символов, естественно, поднимают вопрос, не может ли быть связи между этим «доисторическим» развитием Каббалы и неким сокрытым течением, пробравшимся в круги немецких хасидов. В конце концов, эту необычную жизнь божественных миддот и эонов можно понять, как выражение различных остановок в божественной кабход, феноменов, которые разворачиваются, пока она не проявится в сотворённом мире. Мы легко можем представить мистиков, которые бы стремились проникнуть внутрь кабход, проявленной наружу со своего престола, и которые бы затем случайно обнаружили фрагментарные тексты еврейского гностицизма и рассуждения об эонах, и эти тексты бы содержали не только талмудические высказывания о логосах творения или миддот перед престолом и их абстрактные названия, с которыми мы уже знакомы. Эти источники могли содержать фрагменты гораздо более выраженного мифического характера, как я стремился показать или, во всяком случае, предположить в разделах 2 и 3 этой главы.

Многие другие отрывки Бахир позволяют нам сделать дальнейший общий вывод: как только происходит такое восстановление гностических элементов и подходов, оно также может произвести новые мифические материалы в духе древних на основе тех же или похожих посылок. Процесс внутри плеромы, породивший эоны или сефирот, мог развиться заново с использованием чисто еврейских форм и на основе чисто еврейского материала, как только сложились предварительные исторические и психологические условия. На самом деле, такие предварительные условия существовали во время религиозного движения хасидов после крестовых походов во Франции и Рейнской области, а также в Провансе, таким образом, в тех областях, где гностическая религия катаров приобрела значительное влияние, если не добилась полного доминирования[166]. Похожий подход по отношению к ветхозаветному материалу разделяли, по крайней мере, частью, гностики и первые каббалисты, и они могли производить схожие результаты; в этом нет ничего особенно загадочного. Слияние этих старых и новых гностических материалов с религиозной и аскетической ориентацией немецких хасидов может объяснить образование гностической теософии древнейшей Каббалы, какой мы находим её в книге Бахир.

Вопрос о возможной связи между источниками Бахир и немецкими хасидами — это ни в коем случае не просто вопрос о гипотезах и аналитических выводах. Различные отрывки в книге, которые есть в нашем распоряжении, отчётливо указывают на связь с некоторыми интересами немецких хасидов, а также с традициями, которые, насколько мы знаем, известны и распространены только среди них. Внутренний анализ этих частей работы поддерживает процитированное в первой главе свидетельство Исаака Коэна о том, что книга Бахир пришла в Прованс из Германии. В этом отношении важно отметить отношения, существующие между рассуждениями книги Йецира и магией, и особенно мистическими описаниями и толкованиями о тайных именах Бога, которые занимают в Бахир важное место, разделы 63—81. Эти отношения и интересы характерны для немецких хасидов, которые, со своей стороны, уже получили немало такого материала из Италии и с Востока.

Материал, содержащийся в трёх этих магических текстах (разделы 79—81) написан почти полностью в стиле старых теургических трактатов, не вдаваясь в умозрительные или символические толкования, как это было и в большинстве других текстов. Жёсткая и стилизованная формулировка несёт на себе печать неизменного заимствования из более древнего источника. Раздел 79 представляет великое семидесятидвухбуквенное имя Бога, заимствованное из трёх стихов, Исх. 14:19—2, где каждый стих насчитывает семьдесят две буквы. Это великое имя было уже известно в литературе Хехалот, и оно также упоминается несколько раз, хотя и кратко, в Мидраше таким образом, что не остаётся сомнений — оно было позаимствовано из той же традиции[167]. Здесь, однако, оно неожиданно сочетается с заключением книги Йецира, словно есть связь между этими двумя традициями. Семьдесят два магических имени также запечатаны именем YHWH, как и шесть направлений небес в книге Йецира запечатаны именем YHW. Раздел 80 говорит о двенадцатибуквенном имени Бога, известном уже по талмудической традиции (Qldduslun 71а). но Бахир также передаёт огласовку. Только в литературе хасидов эта огласовка имеет соответствующие параллели[168].

Раздел 81 заслуживает особого внимания. Здесь упоминается другое семидесятидвухбуквенное божественное имя, составленное из двенадцати слов, которые Бог «передал ангелу Масмарии, который стоит перед [небесной] завесой; а он передал их Илие на горе Кармель, и при помощи эти слов тот вознёсся [на небеса] и не вкусил смерти, и это драгоценные, точные и величественные имена, числом двенадцать, согласно числу колен Израиля»[169]. Следующие далее магические имена упоминаются в разных контекстах только в традиции немецких хасидов, и они попросту заимствуют из аналогичных источников. Элеазар из Вормса включил эти имена в магическую молитву искупления[170], которая точно восходит к более старым образцам, как всегда бывает, когда он использует материалы такого рода. Сборник об этих двенадцати именах в рукописи в Национальной библиотеке Вены[171] содержит точные указания для их теургического использования. Некий рабби Тодрос, как там сообщается, получил разрешение от «раббену Якоба из Рамрю [т.е. от р. Якоба Там, внука Раши] и от раббену Элиягу из Парижа спустить на землю при помощи этих имён душу своего сына [который был убит]», чтобы получить сведения об обстоятельствах преступления. Это ведёт нас в среду французских евреев двенадцатого столетия. Последовательность из двенадцати имён также передана в магическом собрании, сложившемся в том же хасидском кругу в Германии, но, без сомнения, скопированном из гораздо более древнего источника. В этом списке магических имён Бога, илемот мефораилим, ангел Масмария обозначен как «ангел дождя»[172]. В нью-йоркской рукописи Хехалот, происходящей из кругов хасидов и содержащей магические формулы, датируемые началом средневековья, сохранился «вопрос из сновидения». Он содержит обращение к илемот мефораилим, которые «вырезаны на престоле Славы и которые ангел Малкиэль, всегда стоящий перед Богом, передал Илие на горе Кармель, и посредством которых тот вознёсся»[173]. Но сами имена в данном случае — это длинные voces mysticae, совершенно непохожие на двенадцать имён Бахир. Во всяком случае, мы здесь имеем дело с неизменной формулой из запасов традиции, в которой только имя ангела колеблется между Масмарией и Малкиэлем.

Таким образом, похоже, что редакторы Бахир черпали из той же традиции, что и упомянутые источники, и это та же традиция, что и у немецких хасидов. Эти параграфы, должно быть, добрались до Германии с Востока наряду с другими старыми талмудическими и гаонскими магическими текстами; возможно, они были соединены с предшествующими параграфами ещё до финальной редакции Бахир. На самом деле, в конце раздела 81 прямо упоминается раздел 75, посвящённый мистическому значению тели, небесной сферы, и сердца в Йецира 4:1 (и в разделе 64).

Это сочетание магии и изучения Йецира среди немецких хасидов привело к развитию идеи голема, то есть сотворения магического человека через применение процедур, описанных в книге Йецира. Я рассматривал эти идеи более полно в другом месте [174]. Для наших целей важно отметить, что именно эта идея, которая в средние века сохранилась только в этих кругах, в Бахир (раздел 136) стала предметом рассуждений, выходящих далеко за пределы цитированного талмудического источника, но очень близких к идеям Элеазара из Вормса относительно создания голема[175]. Всё это можно было бы легко объяснить, если один из слоёв Бахир происходил из Германии. Кроме того, пара идей «мир теней» и «мир света» (которые, без сомнения, согласуются со средневековыми представлениями относительно этого мира и следующего) впервые появляются в еврейской литературе, насколько я могу судить, именно в Германии в начале XII столетия. Это также будет согласовываться с появлением этих концепций в разделе 127 Бахир[176].

Но мы можем пойти даже дальше. Один из этих хасидов, вышеупомянутый Эфраим бен Шимшон, цитирует отрывок из Бахир около 1240 г.[177] Его цитата — ничто иное, как совершенно иная версия отрывка, встречающегося в текстах Бахир из Прованса и Испании. В обычном тексте Исх. 15:3, «1осподь муж [,,is/i] брани», объясняется (в разделе 18) притчей в том смысле, что три согласных слова «ish указывают на три высших силы Бога. Однако, согласно тексту Эфраима бен Шимшона, это указывает не на сефирот, а на три божественным имени Элохим, YHWH, Шаддаи и их иерархию. Содержание текста полностью согласуется с духом хасидов, и может оказаться полезным сопоставить две версии:

Бахир, раздел 18

Р. Амора сказал: Что значит стих [Исх. 15:3]: Господь муж [<<is/i] брани? Мар Рахмай бар Киби [возможно, следует читать Бабай?] сказал ему: Такая простая вещь не должна представлять для тебя трудность. Слушай меня, и я дам тебе совет. Это подобно царю, у которого были прекрасные палаты, и он дал им названия и каждое помещение было лучше другого. Тогда он сказал: я хочу дать моему сыну комнату, которая называется алеф, но она также будет называться шин, потому что она прекрасна.(В начале этого параграфа Ms. Munich 290 также гласит: «То, что называется йод, также прекрасно». Но эти слова отсутствуют в старых цитатах. Старый комментатор даже потрудился объяснить, почему они не фигурируют в тексте, к которому очевидно принадлежат.) Что он сделал? Он объединил все три и сделал из них дом.(В книге Йецира согласные называются «камнями», слова — «домами»; это могло повлиять на формулировку этой притчи.) Они сказали ему: сколько ты будешь говорить иносказательно? Он ответил им: дети мои, алеф — это начало, йод вторая после неё, шин объемлет весь мир. И почему шин объемлет весь мир? Потому что с ней написано слово тешува, покаяние.

Бахир, согласно Эфраиму бен Шимшону

Р. Симлай спросил р. Рехумая:(В Cod. Heb. Vat. 236, fol. 92а, полученный текст цитируется как происходящий из Мидраш Бахир, но с введением: «Они спросили р. Симлая».) что значит стих: муж брани. Он сказал ему: я рассажу тебе притчей. Это подобно царю, у которого родился сын. Он отправился на рынок и купил ему корону, которую назвал алеф. Когда у него родился второй сын, он отправился и купил ему корону, которую назвал йод. Когда родился третий сын, он пошёл и купил корону и назвал её шин. Когда родился другой сын, он взял все три короны, соединил их в одну и возложил на голову четвёртого, и это означало «ish, муж. Он сказал ему: сколько ты будешь говорить загадками? Он ответил: Сначала, когда пришёл Авраам, Он раскрылся ему из-за большой любви, которой любил его, под именем Элохим, и это алеф. Когда пришёл Исаак, он раскрылся ему под именем шаддай, и это шин. Но когда Бог раскрылся Израилю на берегах Красного Моря, он взял инициалы этих трёх имён и сделал корону, и это «ish.

Две версии этой цитаты познавательны. Обычная версия говорит о трёх упомянутых согласных как символах трёх высших сефирот в согласии с другими отрывками текста Бахир[178]. Вторая версия, с другой стороны, ничего не знает о таких спекуляциях и просто видит аллюзии на имена Бога, которые были явлены патриархам и сочетаются в слове «ish. Текст Бахир, таким образом, рассматривался по-разному: либо первая версия отражала дух хасидских рассуждений об именах Бога и впоследствии переработана в соответствии с новым, развивающимся символизмом, либо же общепринятый текст добрался до хасидов уже в этой форме и впоследствии был пересмотрен в согласии с их гораздо более простым мышлением. Таким образом, текст ещё был неустойчив и, на самом деле, старые каббалистические сборники ещё содержат множество переходных стадий между двумя версиями[179]. Я уже указал в своём комментарии к Бахир, что Эфраим бен Шимшон или автор, кто бы он ни был, анонимно переданного комментария, встречающегося в Ms. Munich Heb. 15, очевидно, не видел саму Бахир, по крайней мере, точно не в той форме, в какой она дошла до нас. Он цитирует её только один раз и только в самом конце; с другой стороны, он вообще не упоминает её в тех местах, где, судя по весьма выраженному характеру комментария, следовало бы ожидать найти цитаты из Бахир, если бы он видел наш текст[180]. Это верно не только для отрывка, связанно с Быт. 24:1, который я уже обсуждал, но и с учением о переселении душ, упомянутом им сразу после притчи об Ис. 5:2. Но он не устанавливает связь между этой притчей и следующим за ней учением и не цитирует на эту тему раздел 135 книги Бахир, где Ис. 5:2 появляется в сопровождении притчи, намекающей на учение о переселении душ в Писании. Не упоминается Бахир и в связи с божественными именами, священническим благословением и т.д., хотя соответствующие отрывки в Бахир основательно подкрепили бы идеи автора, во многом основанные на нумерологическом мистицизме. Потому он был знаком с текстом Бахир, который сильно отличался от нашего, либо был только косвенно знаком с некоторыми его частями, не видя самой книги.

К этому появлению отрывка Бахир в двух совершенно разных версиях мы должны добавить важное открытие, которое может пролить некоторый свет на загадку Бахир, по крайней мере, в отношении одного из аспектов, но, в то же время, значительно усложняет проблему редакций книги. Это открытие связи между множеством отрывков в Бахир и утраченным текстом по мистицизму Меркабы, к которому мы теперь должны обратиться. Ситуация следующая.

Среди важнейших книг эзотерической литературы в руках мистиков Меркабы на Востоке, в Палестине и Месопотамии, уже в IX и X столетиях различные авторы упоминают работу под названием Раза Рабба, «Великая Тайна». Есть надёжные свидетельства о её магическом и ангелологическом характере. Древнейшие свидетельства о книге были найдены Якобом Манном. Даниил Аль-Кумуси, автор-караит, живший в IX столетии в Иерусалиме, пишет (конечно, полемически) против «книг по магии», распространённых среди раббанитов: «они [раббаниты] имеют различные наборы книг, такие как Барталия Кансарин [искажено? Вероятно, это имена двух авторов или названия двух книг] и „Книга Билеам“ и другие книги, такие как „Книга Адама“ и Книга Йашар и „Книга Тайн“ [читай Сефер ха-Разим] [181] и Великая Тайна [Раза Рабба], и они говорят Израилю: „Из этих книг мы дадим тебе знать скрытую тайну“» [182]. В другом месте тот же автор пишет:

Кто сегодня практикует магию в Израиле? Раббаниты, конечно, которые говорят о чистых и нечистых божественных именах, которые пишут амулеты и совершают хитрые трюки и дают своим книгам такие названия, как Сефер ха-Йашар, Сефер ха-Разим, Сефер Адам и Раза Рабба, а также [имеют] другие магические книги [содержащие рецепты], если ты хочешь заставить мужчину полюбить женщину, или если желаешь вызвать ненависть между ними, а также прочие мерзости того же рода, да хранит нас Господь от них[183].

В Иерусалиме другой караитский автор X столетия, писавший на арабском, сообщал о содержании Раза Рабба в больших подробностях:

Они [раббаниты] приписывают книгу Адаму ... и они также имеют книгу Раза Рабба об истории семи небес [саб самават] и ангелов, и парурим, и девим, и латабин, и яронин без чисел, и амулетах [против родов демонов], а также книгу о Уза и Узиэле [или Азиэле], которая спустилась с небес, согласно их лживым заявлениям, а также Барталья и Кансарин [с рецептами] для любви и ненависти, семимильных сапогов и вопросов в сновидении[184].

Таким образом, мы можем получить более ясное представление о содержании книги, которая, очевидно, частью соответствует тому, что мы знаем о других текстах гнозиса Меркабы. Как и в Хехалот и в «барайте об истории Творения», здесь есть описание семи небес и ангелов, которые ими управляют. Но к этому добавлены элементы теургического, магического и демонологического характера того рода, который известен нам по магическим папирусам. Этот последний элемент не имеет аналогий в древней литературе Меркабы, но соответствует магическим надписям внутри глиняных чаш на иудео-арамейском[185], опубликованным, прежде всего, Монтгомери и Сайрусом Гордоном, а также частям Сефер ха-Разим (теперь полностью реконструированной М. Маргалиотом), сохранившимся в Сефер Разиэль. Четыре арамейских имени для родов демонов, названные автором, знакомы нам из подобной литературы[186]. Сочетание различных элементов предполагает, что Раза Рабба грубо датируется тем же периодом, что и вышеупомянутые надписи, то есть между V и VIII столетиями, и она представляет собой более позднюю стадию эзотерической литературы, чем большинство важных текстов Меркабы[187]. Эти и другие тексты полностью или частично магического характера были ещё хорошо известны на Востоке в начале XI столетия. Вавилонский глава академии Хай бен Шерира озвучил своё мнение об этой литературе в ответе на тему формул для магических практик: «такие, как они, встречаются среди нас во множестве». В этой связи он назвал три сочинения: «Сефер ха-Йашар и другое, называемое Харба де-Моше, „Меч Моисея“[188], и книга под названием Раза Рабба»[189].

Эта Раза Рабба до сих пор считалась утраченной. Тем, что литература о теургии Меркабы и обычной магии вообще сохранилась (а её немало), мы обязаны кругам немецких хасидов, которые, согласно их свидетельству, получили этот восточный материал из Италии. Таким образом, было бы совсем неудивительно, если бы фрагменты этого утраченного текста пробрались в Германию, наряду с другими документами. На самом деле, мне удалось обнаружить в тексте, происходящем из этих кругов и датированном концом XIII столетия, множество цитат, порой довольно длинных, из книги, носящей еврейское название Сод ха-Гадоль, а это ничто иное, как точный перевод арамейской Раза Рабба. Уже невозможно определить, сопровождался ли перевод названия с арамейского на иврит частичным пересмотром старой книги. По большей части, язык цитат всё ещё арамейский. Древние авторы, которые ссылались на книгу на Востоке, лишь упоминали такие её содержания, которые считали, по той или иной причине, особенно поразительными или которые казались им имеющими важность в связи с обсуждаемыми темами. Это ни в коем случае не исключает возможность, что книга также рассматривала другие тайны или порой затрагивала другие вопросы, такие как иерархия мира и небес, ангелов и святых имён.

Эти цитаты можно найти в комментарии к Шиур Кома, в том старом фрагменте о мистической божественной фигуре, который мы уже обсуждали в предыдущей главе. Автор комментария принадлежит к семье Калонимидов, известной по истории немецких хасидов как главные представители эзотерической традиции немецкого иудаизма, которую они принесли из своей родной страны, Италии. Это, вероятно, был р. Моше бен Элиезер ха-Даршан бен Моше ха-Даршан. Его дедушка, Моше ха-Даршан, «проповедник», был мужем Голды, внучки по прямой линии известно-го р. Иехуды Хасида, центральной фигуры немецкого хасидизма[190]. Текст, очевидно, был очень рано разорван, и две части встречаются под разными названиями в совершенно разных манускриптах. Но они идеально согласуются, и обе части (в отличие от любой другой известной мне работы из этих кругов) содержат цитаты из «Великой Тайны»[191]. Автор очевидным образом отличает эту книгу от Бахир, которую также имел перед собой и цитировал, что было совсем не удивительно около 1270—1300 гг., даже если речь идёт о возвращении Бахир в её финальной редакции из Прованса назад в Германию.

Не всегда возможно провести недвусмысленную границу между началом и концом цитат, сохранившихся в этом недавно обнаруженном источнике. Иногда цитата кончается замечанием: «Таков текст Великой Тайны» без всякой соответствующей вступительной формулы. Начало цитаты можно вывести только из структуры самой цитаты, и вполне возможно, что отрывки, которые не установлены как позаимствованные оттуда, но принадлежащие к ней, происходят из того же источника. Цитаты доказывают, что «Великая Тайна» была смесью, составленной из мистического ми-драша, в котором появляются многие древние учителя и толкуют библейские стихи, и своего рода текста Хехалот, особенно в стиле «Малых Хехалот»[192]. Но тогда как в сочинениях Хехалот экзегеза не играет никакой роли и встречается лишь изредка, многие герои традиции Меркабы или их ученики общаются здесь не только о видении Меркабы, но и о различных библейских стихах, которые связаны с ангелоло-гией и космогонией. Псевдоэпиграфический характер высказываний, приписанных Нехунии бен Хаккану, р. Акиве, р. Ишмаэлю и р. Меиру очевиден. Некоторые места не имеют литературной связи с другими известными нам источниками, они выдаются за некий гностический мидраш и содержат дискуссии авторитетов Меркабы, отчего текст выглядит как подготовительная стадия Бахир. Хотя ясно, что мы имеем дело с цитатами, менее ясно, где они кончаются. Однако, другие отрывки очевидно связаны с теми параграфами в Бахир, которые, по тщательному сравнению текстов, оказываются ревизиями вопросов и тезисов, появляющихся в «Великой Тайне», и некоторые позаимствованы буквально, но развиты в совершенно ином направлении, а именно, в сторону каббалистического символизма.

В сохранившихся цитатах мы находим сильный магический элемент, как и следовало ожидать, опираясь на свидетельства о Раза Рабба. Обсуждаются тайные имена ангелов. В одном из мест сказано:

Более того, в книге о «Великой Тайне» сказано, что всякий, знающий тайну, идущую от Трисвятого [Ис. 6:3] и [стих Иез. 3:12, следующий за ним в литургии кедуша]: «благословенна слава Господа от места своего!», может быть уверен в жизни в будущем мире [блаженство], и это имя Святого, да будет Он благословен.

Последнее замечание ясно показывает, что это магическая тайна божественного имени, важность которого здесь подчёркивается, даже хотя формулировка (всякий человек, знающий эту тайну, может быть уверен в будущем блаженстве) в точности такая же, как в начале нашего фрагмента Шиур Кома о человеке, который погружается в изучение Славы Бога. Здесь тоже любопытно отметить, как в Бахир мистические толкования тайн этих двух стихов кедуша в разделах 89—90, с открыто гностической терминологией которых мы уже познакомились, следуют за магическими текстами о священных именах, а также за другими параграфами, которые, как мы увидим, тоже связаны с источником в Раза Рабба. Тайна, указанная или обещанная, в связи с этими стихами в «Великой Тайне», похоже, пересматривается в Бахир на основе другого источника, который в гораздо большей мере впитал гностическую терминологию и заменил ею изначально более магическое содержание.

В книге Бахир магический слой начинается прежде всего в разделе 63, где толкование Исх. 28:11 и Нав. 4:9 гласит, что каждый из двенадцати камней, установленных Иисусом, нёс на себе шесть имён, вместе соответствующих семидесяти двум именам Бога или прямо их содержащих. Оригинальная версия этого параграфа дана в конце длинной ангелологической цитаты из «Великой Тайны», где также сказано, что этот текст был найден в нескольких манускриптах книги. Мы можем сделать вывод, что хасидский автор ещё имел перед собой книгу целиком и в разных версиях. Старый источник ещё не знает ничего о семидесяти двух именах, хотя, очевидно, уже знаком с толкованиями имён на камнях как имён Бога, соответствующих названиям колен. Вместе с тем, важное высказывание в Бахир взято дословно из этого источника. В Раза Рабба отрывок, возможно, ещё связан со спекуляциями о Метатроне, которые книге Бахир не интересны. На самом деле, во фрагменте Шиур Кома сказано, что имя Метатрона «дано в шести их именах [как в Исх. 28:11] и вырезано на двенадцати камнях [Нав. 4:9]»[193]. Весьма возможно, что упомянутый магический слой, особенно разделы 63—84 Бахир, был полностью или частично позаимствован из этого источника, то есть, адаптирован по встречающимся там высказываниям.

Однако, любопытнее всего тот факт, что за этим отрывком, соответствующим разделу 63 Бахир, немедленно следует текст, соответствующий разделу 86, то есть параграфу в Бахир, который идёт почти прямо после магической части. Я сопоставлю два отрывка:

Бахир, раздел 86

Р. Меир сказал: Что значит [Пс. 145:10]: Господь будет царствовать вовеки, Бог твой, Сион, в род и род? Что значит: в род и род? Р. Паписас сказал: Написано [Екклез. 1:4]: Род проходит, и род приходит. И р. Акива [тоже] сказал: Что значит: род проходит, и род приходит? Род, который уже [однажды] приходил.

Сод ха-Гадоль

Р. Меир сказал: Что значит [Пс. 146:10]: Господь будет царствовать вовеки, Бог твой, Сион, в род и род? Это учит, что те ангелы славят Господа мира. Кто они? Они те, кто исходят от имени человеческого, которые славят его двадцать лет до другого рода. (Предполагаемое здесь мнение, что двадцать лет составляют одно поколение, на самом деле, цитируется в Мидраш Тегилим и Psalm 90 section 17 (ed. Buber, 393) от имени учителя-тайная р. Иосе. Здесь упоминается талмудический отрывок В. (pjiddusluii 29Ь. Выбор слов в Раза Рабба доказывает, что автор перерабатывает талмудический источник. Ср. также Qoheleth Rabba 3:1.) И когда приходит другой род, эти [ангелы] уходят и приходят другие. И если нет другого рода, они продолжают славить ещё двадцать лет, но не больше. И в этот момент Господь мира сказал: Пусть высохнут его кости [пришло ему время умирать], того, кто прекращает славить Господа мира. И эти ангелы [соответствующие имени человеческому] превращаются в звезду, и это счастливая звезда человека.< (См. оригинальный текст, Merkabah Shelemah, р. 232. Цитата завершается замечанием עכלייה, т.е. сокращением от ад кан лешон ха-сефер или ха-сод. Возможно, следует также читать עכלסייה: «До сих пор цитата Сод ха-Гадоль». См. моё примечание к еврейскому тексту.)

Разница между двумя версиями поражает читателя. Древняя (арамейская) версия связана с идеей о счастливой звезде человека, также известной по другой литературе Меркабы[194]. Пока человек славит Бога, ангелы, происходящие от его имени, тоже славят его. Тот, кто прекращает славить Бога внизу, нарушает небесную хвалу. В книге Бахир, с другой стороны, отсутствует ответ, который р. Меир в источнике даёт на свои вопросы. Вместо этого выражение «в род и род» имеет тайный смысл аллюзии на учение о переселении душ, которое затем объясняется более точно при помощи притчи, оказывающейся ничем иным, как пересмотренной версией почти идентичной притчи из Вавилонского Талмуда, Shabbath 152b. Душа, которую Бог дал человеку чистой, должна быть возвращена ему чистой. Талмуд сравнивает это с царём, который дал своим слугам царственные одеяния.

Мудрые хранили их в чистоте, а дураки загрязнили их своей работой. Когда царь потребовал одеяния обратно, он был доволен мудрыми и разгневался на дураков. О мудрых он сказал: «Пусть мои одеяния отправятся в Сокровищницу, а они вернутся домой в мире». О дураках он сказал: «Отдайте мои одеяния сукновалу, а их заточите в тюрьму».

С этим Талмуд связывает стих Еккл. 12:7: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его». Таким образом, душа — это великолепное одеяние, в которое облачены слуги. Но в Бахир это великолепное одеяние меняет своего владельца, что отчётливо указывает на переселение душ:

У царя были слуги, и он одел их в шёлк и украшения. Они сбились с пути. Тогда он выгнал их и прогнал от себя и отобрал одеяния, и они ушли. Он взял одеяния, хорошо омыл их, чтобы не осталось на них пятен, привёл в порядок и призвал других слуг и одел их в эти одеяния, не зная, будут ли они хорошими слугами или нет. Так они обрели одеяния, которые уже были в мире, и другие носили их перед ними.

Здесь тоже цитируется тот же стих Еккл. 12:7. Таким образом, ясно, что новая идея о переселении душ, о которой ничего не знал прежний текст, была введена только с пересмотром старого источника Раза Рабба.

В хасидском источнике, вскоре после предыдущего отрывка, цитируется другая часть «Великой Тайны»; она далее развивает первую идею, но затем ведёт к другой теме, которая, к нашему удивлению, тоже оказывается источником для дальнейшего текста Бахир.

И р. Меир потому сказал: Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Но это вполне очевидно. Так что хочет Соломон подчеркнуть этим? Скорее, он толкует это так: земля остаётся той же вовеки, потому что род проходит и другой приходит. Ведь если бы было не так, мир бы не имел праведников для своего основания [которые необходимы для его существования]. Но где род проходит и другой приходит, [небесные] певцы поют и славят Бога, но их голоса не слышны. И р. Акива сказал: Что значит стих [Авв. 3:2]: во гневе вспомни о милости? Эти слова говорит князь ангелов [архонт] мира всякий раз, когда приводит вас как подношение душ праведников. Вспомни о качестве милости и прими мои жертвы. ... Некоторые объясняют этот стих: и в гневе помни о сострадании: даже в час гнева помни[195].

Хотя начало цитаты развивает прежнее направление мысли о праведниках, которые славят Бога в каждом поколении, и тем самым принимает толкование стиха, снова встречающееся в разделе 86 Бахир, продолжение, хотя и не от имени р. Акивы, встречается в конце раздела 51 с новым сдвигом в сторону символизма сефирот. Иными словами, при пересмотре более старых отрывков Бахир всегда добавляла новые элементы, которые уводили далеко за пределы источника. Только последние строки раздела 51 — тем самым мы ещё можем проследить источник — затем ведут к рассуждениям о дочери Авраама, гностический символизм которых мы уже разобрали ранее.

Эти цитаты позволяют доказать, что «Великая Тайна» уже содержала идеи, которые находились в некой прямой связи с рассуждениями Бахир об эонах. Бахир даёт список из десяти маамарот или логосов Бога, которые ни в коем случае не тождественны списку из десяти сефирот в Книге Творения, но частью ссылаются на неё. Они уже обозначены здесь серией символических синонимов, которые очень тесно связаны с символизмом десяти каббалистических сефирот, и тот же символизм будет служить основой других отрывков в Бахир и в древнейшей традиции Каббалы для различных толкований. Позже нам придётся вернуться к проблемам, поставленным этим списком. В настоящий момент важно отметить, что такая таблица логосов (остаётся неясным, обозначены ли перечисленные в ней объекты в качестве сефирот, как в книге Йецира, или как маамарот) уже встречается в «Великой Тайне». Хасидский автор, очевидно, знал о связи между двумя таблицами или их идентичности; в одном из двух случаев, упоминая её, он прямо цитирует «ту, что находится в „Великой тайне“ и в книге Бахир». Конечно, для понимания перехода от десяти сефирот книги Йецира к сефирот каббалистов крайне важно обладать этой таблицей целиком. В настоящий момент мы удовлетворимся знанием того, что, если говорить о седьмом и девятом логосе (и десятом, который с ними связан), в старом источнике они уже были в точности или почти в точности такие же, как в Бахир. Бахир сохранила в разделах 102—104 три разных версии о месте и значении седьмого логоса, которые трудно примирить друг с другом. Из этих параграфов раздел 104 снова упоминает переселение душ; таким образом, он точно относится к другому источнику. Но раздел 103 уже встречается в «Великой Тайне», так что возможно, что раздел 102 тоже ему там предшествовал:

Бахир, раздел 103

Седьмое? Но, в конце концов, их ведь только шесть? Это учит нас, что здесь Храм [небесного] Святилища, и он несёт все [остальные шесть], и поэтому он седьмой. И что это? Мысль, которая не имеет ни конца, ни предела. Схожим образом и это место тоже не имеет ни конца, ни предела.

Сод ха-Гадоль

И Святой Храм — это небесный город [небесный Иерусалим], и Князь Лика — это первосвященник. И откуда мы знаем, что там Храм? Как сказано здесь [в «Великой Тайне»]: Седьмое? Но есть ведь только шесть? Это учит нас, что они видят (Во всех манускриптах стоит שרואי׳, как в моём переводе, но оно едва ли имеет какой-то смысл. Прочтение Бахир, שכאן, выглядит лучше, а графическое повреждение легко объяснить.) Святой Храм, и он несёт в себе все. (Прямо после этого отрывка источник продолжается второй цитатой р. Меира, обсуждаемой выше, которая тоже кончается словами р. Акива о жертвоприношении в Храме небесного Иерусалима. Эта жертвенная служба описана в Hagigah 12Ь, во фрагменте Шиур Кома, в «Видениях Иезекииля», в третьей Книге Еноха и в других текстах Меркабы. Об этой идее в целом см. Н. Bietenhard, Die himmlische Welt im Urchristentum und Spatjudentum (Tubingen, 1951), 123—127, и прекрасную работу (которую не учитывал Битенгард) A. Aptowitzer, «Das himmlische Heiligtum nach der Aggada» (Hebrew), Tarbiz 2 (1931): 137— 153, 257-287.)

Высказывание о том, что небесное хранилище находится в центре мира и несёт в себе все шесть направлений, которые, в то же время, соответствуют шести сефирот, фигурирует в четвёртой главе Книги Творения; однако, эта книга ничего не знает о связи между храмом и седьмой сефирой. Эта корреляция согласуется с пересмотром десяти сефирот Йецира в смысле учения Меркабы и космологии, которая ей соответствует. Продолжение высказывания в Бахир, с другой стороны, вводит новый элемент мистико-гностических рассуждений. Ни Йецира, ни Раза Рабба ничего не знают о «мышлении» или «мысли» Бога, воспринимаемой как эон или сефира. Бахир, с другой стороны, колеблется между двумя концепциями: одна рассматривала махшаба, подобно рассуждениям древних гностиков об ennoia, как высшую из всех сефирот или эонов; другая объединяла её, как здесь, с седьмой, которая остаётся довольно загадочной. В других отрывках Бахир, в разделах 48 и 84, Святой Храм небесного Иерусалима воспринимается как символ высшей сефиры, представленной буквой алеф в начале всех букв. Логика отрывка в Йецира, который служит отправной точкой, на самом деле, предполагает седьмое место в её системе перечисления; логика мистического символизма ennoia, которая, очевидно, была введена из другого источника, указывает на первую. Можно видеть, что два мотива разного происхождения противостоят здесь друг другу, и книга Бахир усвоила обе традиции.

Последующая цитата из этой таблицы в «Великой Тайне» также хорошо согласуется с пересмотром списка десяти сефирот книги Йецира в направлении спекуляций Меркабы.

В «Великой Тайне» и в книге Бахир упоминается существование двух офаним, колёс [Меркабы][196], которые появляются под ногами Бога, одно идёт к северу, а другое к западу, и эти офаним идут куда угодно [простираются повсюду?], но здесь не место для объяснений. Это выведено здесь [в упомянутых источниках] из Ис. 66:1: «небо — престол Мой, а земля — подножие ног Моих», что значит: офаним — это престол для того, что выше, а под семью землями они подножие ног моих[197].

Почти всё это, за исключением замечания о престоле, представленного офаним, находится в разделе 115 Бахир, где эти две силы обозначены как девятый и десятый логосы. Таким образом, наш комментатор, очевидно, нашёл то же перечисление (с мелкими вариациями) в своём источнике, «Великой Тайне». Этот отрывок также находится в явном противоречии с символизмом, уже принятом повсюду в Бахир, согласно которому последнюю сефиру следует приравнивать не к офаним Меркабы, а к Шехине Бога. Настоящий текст Бахир весьма искусственно старается согласовать этот символизм с прежним. Но, очевидно, перечисление «Великой Тайны» ещё ничего не знало о таком символизме Шехины.

Можно сделать два вывода из этих сравнений соответствующих текстов двух источников: 1. один слой Бахир точно был пересмотрен согласно нашему частичному источнику с цитатами из «Великой Тайны»; 2. этот пересмотр доказывает, что решительные сдвиги, которые концепция Бахир совершила за пределы мистицизма Меркабы, были совершены посредством обращения к другим источникам. Как раз в тех местах, где гностические образы появляются с наибольшей силой, ничто не указывает на их зависимость от Раза Рабба. Либо они происходят из другого слоя источников, который больше (или пока) невозможно установить текстовыми методами, либо эта ревизия основана на новых и независимых спекуляциях со стороны авторов или кругов, в которых авторы находили своё вдохновение. Исследование нескольких отрывков Бахир, которое мы предприняли ранее, по моему мнению, предоставляет недвусмысленное свидетельство тезиса, что здесь мы тоже должны учесть использование старых источников, по крайней мере, частью. Независимое происхождение этого символического языка гораздо труднее объяснить, чем знание или контакт с древними еврейскими или арамейскими фрагментами гностического языка и идей. Сами обстоятельства, в которых сохранились эти части, относящиеся к Раза Рабба, позволяют нам предположить, что в потоке текстов такого рода другой материал, не оставивший независимых следов в литературе, также был известен тем, кто ответственен за редакцию Бахир и развитие каббалистического символизма.

Во всяком случае, связь между Книгой Творения и остальной традицией Меркабы, которая имеет такую решительную важность для развития Каббалы, уже была установлена в том, что теперь оказалось восточным источником таблицы десяти логосов. Поскольку в Раза Рабба мы видим только остатки второй части этой таблицы, нельзя сказать с уверенностью, было ли уже тогда проведено различие между качествами Бога, воспринимаемыми как автономные эоны, и сущностями мира Меркабы[198]. Одно из самых поразительных расхождений между Бахир и поздней Каббалой — это отсутствие такого важного различия в некоторых частях Бахир, заметьте, как раз в тех контекстах, которые кажутся связанными с десятью логосами. Теперь у нас есть совершенно удовлетворительное объяснение этого факта, поскольку мы знаем, что соответствующая таблица уже фигурировала в источнике. С самого начала этого перечисления уже понятно, что оно включало в себя эоны, которые были ничем иным, как ипостасями божественных качеств, таких как Мудрость, Милость или Суровый Суд, а также названия эонов, оказывающихся ничем иным, как фигурами Меркабы, например, хайот, офаним и святилище Небесного Иерусалима (которое тоже по-

Очень краткая и потому довольно неясная цитата из «Великой Тайны»: «Ибо у Бога есть место [мошаб] милосердия» (Reshith ha-Qabbalah. 237), может предполагать связь между мистицизмом престола и ипостасями миддот. Но неясно, в каком контексте это высказывание первоначально появилось в источнике. Идея о «престоле милосердия» также известна по обычной Агаде. В таблице логосов, в разделе 96, и, возможно, также в тексте, служившем образцом, в «Великой Тайне», престол — это шестой логос. Возможно, этот отрывок также происходит из того же контекста, что и перечисление десяти логосов как сил Меркабы.

является как название эона во многих гностических системах). Лишь позже начался процесс разделения, в процессе которого сущности Меркабы начали считаться символами высших сущностей в божественных силах. Полагаю, возможно с точки зрения системы определить, когда именно начался этот процесс, даже хотя мы не можем установить дату с точностью: он начался, когда Шехина Бога стала отождествляться с последней из этих десяти сил. Это отождествление (о котором больше будет сказано далее) уже не допускало соответствия мира Меркабы с миром божественных миддот иначе как через толкование символов первого из них в новом смысле. Этот процесс был, в сущности, закончен ко времени редактирования Бахир, но следы прежнего положения дел сохранились во многих местах. Вот отчего трудно истолковать такие тексты, как разделы 115 и 123, которые ещё предполагают другую концепцию.

Это также объясняет тот факт, что некоторые параграфы, очевидно, происходят от источника, который пока ещё ничего не знал о каббалистическом символизме сефирот. Вместо этого божественные имена и их связь с Меркабой толкуются таким образом, что складывается впечатление чтения древнего текста Меркабы. Это идеально согласуется с характером Раза Рабба, хотя отрывки такого типа вполне могли быть позаимствованы из параллельного источника. Фрагменты такого рода — это очевидно связанные разделы 76 и 88. В разделе 76 устанавливаются отношения между божественным шем ха-мефораш из двенадцати согласных и семьюдесятью двумя именами. Там сказано, что имена Бога «образуют три сонма [возможно, слово „иерархии** подойдёт лучше], и каждый сонм похож на другой, и его название подобно другому», поскольку, в сущности, каждый сонм «запечатан» Тетраграмматоном. Раздел 88, снова поднимая тему этих сонмов, описывает, по крайней мере, фрагментарно, «области» или «сферы» (на иврите: мемшалот) [199] которые относятся к каждому из трёх сонмов:

Первая — это свет, и [это] свет совершенной жизни. Вторая — это святые хайот, офаним и колёса, галгалим Меркабы. Все сонмы Святого, да будет Он славен, прославляют и хвалят, и славят и освящают царя, который облачён в святость и прославлен в совете святых, могучего и вызывающего благоговение царя, и они венчают его тройственной святостью [из Ис. 6:3].

Здесь ясно видно, как гностический язык («свет совершенной жизни» — такое выражение сильно приближает нас к языку мандейских текстов) вторгается в текст Меркабы, узнаваемый по стилю и характерному акценту на Трисвятом. Выше Меркабы, строго говоря, находится высшая «область», «свет совершенной жизни», и эта концепция не повторяется нигде больше в Бахир или в старой каббалистической литературе. Гностический язык здесь сочетается с языком традиционных текстов Меркабы. Это сочетание, без сомнения, произошло на Востоке, в текстах, которые добрались до редакторов Бахир только фрагментами (например, третья «область» в нашем тексте отсутствует). Точно не случайно, что раздел 88 встречается поблизости от текстов, которые, как мы показали, имеют литературную связь с «Великой Тайной», но, с другой стороны, также претерпели гностическую ревизию, то есть разделы 85, 86, 89 и 90.

Другие цитаты из «Великой Тайны» уже не имеют своих аналогов в Бахир. Например, стоит отметить замечание, приписанное здесь р. Ишмаэлю: «Я видел верного посланника и Князя Лика, и у них был одинаковый облик, и все они жертвовали и славили Святого, да будет Он благословен, и сказал ...» — но далее следует ничто иное, как начало второго параграфа евлогии молитвы кадиш, которая, таким образом, уже была известна здесь в практически стандартном общепринятом тексте[200]. То, что Моисей, «верный посланник»[201], имеет то же лицо, что и ангел Метатрон, «Князь Лика», и вместе с ним совершает небесную литургию — это идея, которая не встречается в известных нам текстах Меркабы. Должно быть, существовали круги, в которых спекуляции о Метатроне, чья связь с Моисеем засвидетельствована в Талмуде, Sanhedrin 38b, зашли гораздо дальше, вплоть до предположения, что, когда Моисей вознёсся к Метатрону, последний вышел встретить его, показав своё лицо. За этим утверждением вполне могли стоять рассуждения более широкого плана относительно природы связи между Моисеем и Метатроном.

Язык цитат из Раза Рабба, как и язык Бахир — это смесь арамейского и иврита. Во многих диалогах складывается впечатление, что использованная Раза Рабба перемежалась добавлениями более позднего стиля[202]. Упоминается сотворение голема таким образом, который тесно связан с разделом 136, хотя неясно, происходит ли отрывок от комментатора или из источника. Текст гласит: «Если человек создаёт существо посредством книги Йецира, он имеет власть создать что угодно, кроме одного»[203]. Не сказано, что именно, но это вполне может быть язык, как предполагается во многих параллельных текстах и в Бахир. Это высказывание вполне может быть интерполяцией комментатора, особенно поскольку он явно обращается к книге Йецира. Однако, непосредственное продолжение, которое отсылает к неким источникам в «Великой Тайне», продолжает предыдущие ангелологические цитаты замечанием: «есть манускрипты, в которых сказано ...», словно процитированное ранее встречалось во всех манускриптах, а следующее далее фигурировало только в некоторых из них. Тем не менее, вполне возможно, что именно высказывание о создании голема — это интерполяция автора. Если это не так, текст окажется ещё более значительным.

Вывод остаётся ясным: книга Бахир составлялась не как совершенно новое вдохновение гностического характера. Напротив, она опиралась на источники, частью реконструированные и частью выведенные аналитически. Эти совсем не однородные источники происходили с Востока. Легко понять, как они могли появиться там в связи с литературой Меркабы или некой другой чисто гностической традицией; их появление на Западе, с другой стороны, было бы необъяснимо. Остаётся вопрос, сопровождалась ли передача этих фрагментов устной традицией, которая уже очертила направление, которым следовали группы, сделавшие их предметом своих размышлений. Учитывая всё сказанное, совершенно уместно было бы искать эти круги где-то во Франции, в связи с эзотерической традицией немецких хасидов. Когда-то между ИЗО и 1170 гг. листы оригинальной Бахир добрались до Прованса, где были подвергнуты окончательному пересмотру и редактированию до состояния, в котором книга добралась до нас. Мир её идей, похоже, был лишь слегка затронут специфическим развитием немецкого хасидизма.

5. Первые три сефирот

После нашего анализа источников можно поставить вопрос об идеях о десяти силах Бога в том виде, в каком они сложились в древнейшей форме Каббалы, которая нам доступна. Схема сефирот ещё пребывает в движении, по крайней мере, в отношении некоторых сил и их положения в целостной картине. Именно это незаконченное состояние позволяет нам более ясно различать некоторые стадии в развитии этой схемы, которую усвоила Каббала, и различить крайне разнообразные мотивы, приведшие к её формироованию.

Тогда как о десяти сефирот часто говорят, как о единстве, особенно в притчах, тем не менее, во многих местах нельзя чётко различить фундаментального разделения на две группы, которые станут каноническими в Каббале. Это разделение на три высших и семь низших сефирот восходит к Пирке рабби Элиезер, позднему мидрашу, который также содержит гораздо более древний материал. В главе 3 мы читаем: «Некоторые говорят: посредством десяти высказываний, маамарот, был создан мир, и они были едины в трёх [атрибутах]». Эти три высших миддот, выведенные из Притч. 3:19, 20 — это Мудрость, Понимание и Знание, которые упомянуты вместе в нескольких стихах Библии[204]. Однако, именно эти стихи не упомянуты в Бахир; и, на самом деле, только раз, мельком (раздел 129), даат, «знание» или гнозис, появляется как название эона. Вместо этого мы находим в разделах 89 и 96 совершенно иной образ уже не третьего, а высшего из всех логосов: образ высшей короны, кетер элъон. «Мудрость» и «Понимание» названы в разделе 32 второй и третьей группой логосов [205], тогда как высший, третий, превыше двух других, обозначен как чудесный и непостижимый. «Каков третий? Об этом тот старик [здесь, без сомнения, уже упоминается пророк Илия[206]] сказал этому ребёнку: то, что кажется тебе слишком чудесным, не нужно исследовать, и то, что скрыто от тебя, не следует копать: ищи понимание в том, что позволено тебе и не лезь в тайны». Старая цитата из Сир. 3:21, 22, использовавшаяся в эзотерических рассуждениях, а также много раз в Талмуде, здесь становится таинственным словом, означающим высший ранг, который находится даже выше «Мудрости».

В сочинениях Элеазара из Вормса эпитет «высшая корона» явно используется несколько раз как одно из имён Бога, но не как синоним первой сефиры[207]. Однако, в разделе 96 он достигает несомненно божественного ранга, и это поднимает вопрос, до какой степени он доступен для осмысления. «Каковы десять логосов? Первый: кетер элъон, да будет хвалиться и славиться его имя и его народ. И кто его народ? Израиль, как написано [Пс. 99:3]: „Познайте, что YHWH есть Бог, что Он сотворил нас, и мы — Его“ — признайте и познайте Единого среди всех остальных, который Един во всех своих именах». Двойственность этой фразы поражает. Высшая корона, согласно смыслу этого образа, это корона самого царя, который проявляет через неё свою царственность, хотя и оставаясь вечно сокрытым. Формула хвалы, хотя в действительности и предназначенная для Бога, который носит корону, переносится на саму корону[208]. Формула доказывает, что автор этой таблицы в Бахир явно имел в виду сефирот Книги Творения, в которой первая сефира (1:9) описана как «дух Бога живого, — да будет благословенно и благословляемо имя вечно живого». Эта евлогия, которая в Йецира явно указывает на живого Бога, а не на его сефиру, претерпевает лёгкое изменение в Бахир, и переносится, по крайней мере, согласно грамматической конструкции, на саму сефиру. С другой стороны, философское выражение «Единый среди всех остальных», которое мы уже сочли неоплатоническим, указывает на носителя короны, а не на саму корону. В комментарии Иехуды бен Барзилая к Йецира мы также читаем, что Бог «един во всех своих именах»; [209] но это, без сомнения, фигура речи, которая также встречается в других сочинениях. На самом деле, источник этого выражения (как я понял только в 1970 г.) встречается во второй большой молитве (бакаша) Саадия Гаона (ed. Davidson [1941], 64), где термин меюхад получает особый оттенок: «Ты Господь эхад, меюхад, бе-хол ше-мотеха». Тот факт, что Бахир цитирует из молитвы Саадия, имеет некоторую значимость. Во всяком случае, похоже, что эти спекулятивные добавления относятся к финальной редакции в Провансе. В своей древнейшей форме таблица, которая появляется в Раза Рабба, редактировалась в среде, уже насыщенной формулами и концепциями самого разного происхождения.

С учётом этого мы должны поставить вопрос о происхождении других обозначений для первой сефиры, которые мы встречаем (в странно изменённой форме) в таблице в разделе 103, а также в нескольких других отрывках в разделах 48, 53, 59, 60, 94 и 134. Здесь упоминается мышление или мысль Бога, махшаба, как самая сокрытая сфера, но также как центр самого глубокого из первых шести логосов. Не божественная воля Соломона ибн Габироля и его неоплатонических источников, о которых Бахир совершенно ничего не знает, а именно мысль или изначальная идея — это самая глубокая точка, которая может быть достигнута в медитации и постижении Бога. Происходит ли эта терминология из гностической традиции, в некоторых системах которой и в самом деле «мысль» (ennoia) схожим образом считается высшим эоном плеромы?[210] Подобным образом в разделе 134 «мысль» противопоставляется другим «силам», в которых проявляется Бог. Или мы должны искать происхождение этой терминологии среди еврейских неоплатоников, от которых она могла быть позаимствована и внедрена в Бахир только в XII столетии? Без сомнения, важно знать это, чтобы определить характер восточных источников Бахир. Тем не менее, я не могу решиться ответить на этот вопрос и должен оставить его открытым. Мы можем, во всяком случае, утверждать, что у Авраама бар Хийя, еврейского неоплатоника, с которым мы уже познакомились в разделе 1 этой главы как с источником окончательного прованского слоя Бахир, «чистая мысль», махшаба техора, означает ту изначальную божественную идею, которая предшествует всему и всё собой объемлет. В ней существовали потенциальные и скрытые два «высочайших начала» или «высших корня», то есть первоначальная материя и первоначальная форма, пока их не сочетала в себе божественная воля[211]. Эта чистая махшаба также возводится на высочайший уровень в Бахир, даже выше Софии Бога.

Все эти отрывки подчёркивают важное качество этой «мысли», которое, как полагает Бахир, связывает человеческое и божественное мышление. Это качество — её безграничность. Два рода махшабы оказываются параллельны друг другу, и нельзя точно сказать, ведёт ли одна к другой, как было, например, в Каббале поколений, которые последовали за Бахир. Но поскольку только так параллелизм получает полноту значимости, пожалуй, мы можем полагать, что и здесь чистая мысль человека, отстранившегося от всякого конкретного содержания и медитирующего не над конкретным объектом, а над самой мыслью, проходит по пути чистой медитации к божественной мысли и входит с ней в общение. Если я верно истолковал аллюзию в разделе 60, мы видим здесь наброски метода мистической медитации, которая больше не нуждается в аппарате учения об эонах, прямо устремляясь к своей мистической цели. Если, тем не менее, спекуляции об эонах связаны с ним (так и обстоит дело с той еврейской формой, которую они получили в финальной редакции Бахир), то не потому что это обязательно должно быть так; дело в исторических причинах: эти идеи уже были знакомы тем, кто развивал мистицизм махшаба. Чтобы понять эту очень древнюю Каббалу, необходимо проанализировать важнейшие связанные с ней тексты.

Некоторый переход от человеческой к божественной махшабе можно предположить в отрывке о молитве, который гласит, что молящийся (в данном случае пророк Аввакум в своём псалме) достигает мистического «места», откуда понимает махша-бу Бога. Эта махшаба представлена в трёх важных символах: согласная алеф, начало всякого языка и выражения, а также «корень десяти заповедей» (которые начинаются с алеф); ухо человека, озен, которое является образом алеф, посредством которого человек воспринимает слово Бога; храм святилища. Этот последний символ особенно поразителен, ведь хотя в большинстве отрывков, где он появляется, он прямо указывает на высшую силу Бога, и в разделе 103 он обозначен как седьмой логос, Святой Храм, который несёт в себе всё остальное, а это остальное, очевидно, предыдущие шесть. «И что он такое [этот логос]? Мысль, которая не имеет конца и заключения (тахлит). Схожим образом это место не имеет ни конца, ни заключения». Однако, в разделе 48 сказано:

Ухо — это образ алеф, и алеф — это начало всех букв; и более того, алеф — это необходимое условие для существования всех букв, и алеф — это образ мозга [место пребывания мысли]: как, произнося алеф, человек открывает только рот [и не производит никакого слышимого звука, который уже был бы чем-то определённым], так и мысль продолжается без конца и завершения.

Даже Тетраграмматон, согласно толкованию Мих. 2:13, «содержится в их начале [то есть в начале всех вещей или всех букв]», и это начало — сама махшаба. Имя YHWH само обретает свою Святость, как сказано далее, в Храме Святилища, который находится «в махшабе, и это [храм] — алеф»[212].

Храм в небесном Иерусалиме, космологический символ, который автор Бахир, как мы видели, позаимствовал из Книги Творения и «Великой Тайны», здесь становится мистическим символом. Бесконечная божественная мысль, которая предшествует всему и включает в себя всё, это мистический «Храм», где обитают все духовные существа. В «восторгах» и «экстазах» своей молитвы Аввакум достиг некоего места, откуда понял махшабу Бога и шема Бога. Шема в этом контексте эквивалентно высшей сфере слышания, обозначенного ухом, или тому, что говорит Бог, «слуху» [rumor] Бога. Тот, кто понимает это, исполняется страха Божьего, и поэтому Аввакум сказал в своей молитве (3:2): «Господи! услышал я слух Твой и убоялся». Поскольку глагол шема в иврите означает не только «слух», но и «мышление, понимание», связь между сферами мышления и слуха, установленная в Бахир, совсем не удивительна. Эта мысль, как высшая и скрытая сила, поднимается в притче (раздел 48) «об отошедшем от дел, чудесном и скрытом царе, который отправился в свой дом и приказал, чтобы никто его не беспокоил. Потому всякий, кто спрашивает [его], убоится, что царь узнает об этом непослушании». Использованные здесь эпитеты для царя тождественны тем, что используются в разделе 32 для высшего логоса, о котором запрещено задавать вопросы. В разделе 59 мысль, из которой «черпают ухо и глаз», обозначена как «царь, в котором нуждается всё творение».

Символизм Храма для глубочайшей божественной мысли может быть легко понят по аналогии с очень похожим символизмом «Храма», с помощью которого (а также с помощью многих других метафор) Мейстер Экхарт примерно через 150 лет описывал самую возвышенную область души, её «рациональное знание». Vernunflichkeit души, как назвал Экхарт разум в его самом возвышенном состоянии, это чистая мысль, достигающая intelligere Бога, и сама по себе является этим разумом Бога.

Где же есть Бог, как не в Своём храме, где Он являет Себя в Своей Святости? Разум — это «храм Божий». Нигде Бог не восседает так, как в Своём храме, в разуме, как сказал другой учитель [Аристотель]: Бог — это разум, живущий знанием себя ... ведь только тут Он в Своём покое»[213].

Символизм такой же, хотя в Бахир отправная точка иная, нежели у Мейстера Экхарта, который со своей стороны исходит из аристотелевской концепции Бога, следов которой нет в Бахир.

Это довольно отчётливо видно в разделе 60, важном отрывке, который доказывает, что его автор имел ясное представление о различиях между видением Меркабы у древних мистиков и новой областью, которая в его мистицизме раскрывается по ту сторону Меркабы.

Почему мы используем [в иврите] выражение «это возникло в мысли» [в смысле «пришло на ум»] и не говорим: «это спустилось», хотя говорим [в «Больших Хехалот»]: погружающийся в видение Меркабы спускается и [только] затем поднимается? Здесь [написано «спускается»], потому что мы говорим: погружающийся в видение Меркабы ... но здесь, в махшабе, в мысли, больше нет никакого видения и никакого конца. И всё, что не имеет ни конца, ни завершения, не претерпевает спуска, как [в самом деле] говорят люди: человек спускается [то есть проникает] до конца мнения своего спутника; но не: до конца его мысли.

Махшаба — это, таким образом, объект видения и созерцательного погружения, хиштаклут; на самом деле, это последний и глубочайший объект всякого подобного созерцания. Видение находит свой предел в созерцаемом объекте. Потому можно сказать, что эти древние мистики «спускались к Меркабе».

Однако, мысль больше не предмет какого-то видения или созерцания, она относится к иной области. Она больше не ведёт к обусловленному ею объекту. У неё нет конца и завершения, она самодостаточна, ибо «человек мыслит и, тем самым, приходит к концу мира»[214]. Мышление, связанное с той или иной вещью и тем или иным мнением как с конкретным содержанием, может быть исчерпано, и возможно достигнуть его конца. Но не такова чистая мысль, которая не имеет иного объекта, кроме самой себя и не обусловленная ничем вне себя. Именно поэтому, как всегда подчёркивается, бесконечность — это главное качество махшабы. С другой стороны, наша книга ещё ничего не знает о выражении эн-соф в терминологическом смысле «бесконечности», обозначающей ту скрытую реальность Господа всех логосов, Бога, которая скрывается в глубинах его собственной сущности. Конечно, сочетание эн-соф появляется в форме наречия в разделе 48: «мысль, которую можно думать бесконечно и беспредельно», ле-эн соф вэ-тахлит, но тут нет ни малейшего указания на «бесконечность» как существительное, о котором можно мыслить[215].

Между этой высшей махшабой и силами и могуществами Бога, в которых он «простирается» (это может быть техническим выражением, означающим эманацию)[216], существует связь, которая, согласно разделу 134, была предметом просьбы Моисея (Исх. 33:18): «Яви мне своё присутствие».

Моисей сказал: я знаю пути сил, но не знаю, как махшаба простирается в них. Я знаю, что истина [другой эон, который, согласно разделу 94, «действует через махшабу»] в махшабе. Но я не знаю её частей [частей истины][217]и хотел бы познать их, но ему не позволили её познать.

Это невежество указывает на прежнее состояние каббалистических спекуляций, которые в XIII в. претендовали на такое знание, которым, согласно нашему тексту, не обладал ещё и сам Моисей. Понимание этого даже приписывалось самому Моисею[218].

В разделах 13, 18, 32 вторая и третья сефирот образуют единство с первой, которая символизируется алеф. Согласно разделу 13, мистическое место алеф даже предшествовало происхождению Торы, которая, соответственно, начинается только с бет (первая буква первого слова Пятикнижия, берешит). Некоторые обозначения, использовавшиеся в среде мистиков Меркабы для второй и третьей сефирот, отсутствуют в таблице логосов в разделе 96, а также в других частях книги, что мне не кажется случайным. Понятия, под которыми они известны в Каббале, хокма и бина, уже встречаются здесь: хокма во множестве отрывков, бина только в разделах 32 и 74.

То, что вторая сефира обозначена как «начало», конечно, можно понять на основе Притч. 8:22, где Мудрость говорит: «Господь имел меня началом пути Своего». Но этот факт имеет дальнейшие последствия, которые не могли ускользнуть от авторов Бахир. Первая сефира — это ещё не «начало», строго говоря. Она ещё полностью скрыта и, возможно, даже не имеет начала, нетварна и неотделима от самого Бога, чью высшую корону представляет. Это никогда не выражается прямо, но последовательность, с которой образ источника применяется к мудрости в отрывках (разделы 3, 4, 15, 82, 85, 121) указывает в этом направлении.

В разделе 4, как мы видели в прежнем анализе, сама плерома начинается только с мистической бет, которая является не только благословением Бога, но и прудом, из которого все пьют, и особенно садом, содержащим мир логосов или последний из них. Трудно сказать, насколько широко мы можем использовать мистические метафоры, встречающиеся во многих отрывках в этом контексте. Потому можно считать, что образ говорит об источнике, бьющем из крепкого камня, то есть из изначального камня первой сефиры, которую раскрыл царь. Во всяком случае, каждое действие, происходящее внутри плеромы, как в притчах, так и более прямых экзегетических утверждениях, всегда начинается в этом месте. Само космическое древо, как мы видели, орошается отсюда (разделы 15, 85, при этом раздел 15, как мы видели, это перетолкование более древнего мифа о космическом древе из раздела 14). Эта София, естественно, также изначальная Тора, что соответствует агадическому отождествлению двух концепций, а также агадическому отождествлению источника воды, свежей воды и воды в целом с Торой[219]. С некоторой отвагой толкователь может также рассматривать космическое древо, из которого происходят души, как саму Тору (например, так происходит в разделах 8 и 15). Раздел 8 интересен тем, что здесь Тора — это тайный источник мира. Мидраш[220] уже толковал порядок слов в Быт. 1:1 так: «только после того, как он создал то, в чём нуждался мир [сорхе ола-мо — Тора, которая также называется „началом**], Он упомянул [как третье слово стиха] Своё имя [Элохим]». Схожим образом в Бахир сказано: «В начале Он сотворил, и что Он сотворил? То, в чём все нуждались, сорхе ха-коль, и только затем сказано: „Элохим"». То, в чём «все» нуждаются, в более мифическом образе раздела 14 оказывается космическим древом; в более безобидном агадическом толковании разделов 8 и 15 это Тора, которая также является Софией Бога. «Раскопав» этот источник, как и в разделе 4, он насаждает космическое древо миров, корень которого, третья сефира, орошается из этого источника. Именно такую примиряющую экзегезу редакторы Бахир, должно быть, имели в виду, когда накладывали друг на друга такие изначально разные тексты[221].

Судя по контексту рассматриваемых отрывков, этот третий логос должен быть «корнем древа», упомянутым в разделах 54, 84 и 118. То же кажется верным для раздела 18, хотя в последнем отрывке отсутствует перечисление. Этому «корню древа» соответствует раздел 74, недвусмысленно говорящий о б ине, символе «матери мира». Так древнейшая Каббала снова подхватила мистически заряженный образ, для которого даже смогла найти оправдание, сославшись на талмудическую экзегезу (Berakhoth 57а) Притч. 2:3, в которой стих читается так (с гомилетической огласовкой, отличающейся от масоретской): «Ты назовёшь понимание (бина) матерью»[222]. Втор. 22:7 схожим образом связывается с мистической матерью и её семью детьми, которые, хотя и обозначенные здесь как семь дней праздника Суккот, без сомнения, соответствуют в этом контексте группе семи низших логосов, «изначальным дням» Творения (раздел 92). Семь низших сефирот — это дети матери мира. Интересно отметить, что этот символизм со своей откровенно гностической образностью появляется в контексте галахического мистицизма, а именно, в толковании библейской заповеди о гнезде птицы. Соответствующий символизм отца Софии, последовательно развитый каббалистами XIII столетия, не встречается в Бахир, хотя в конце того же раздела 74, в неясном мистическом объяснении праздника Суккот эта сефира прямо упоминается как тайна шатра Суккот. Более того, похоже, что в основе толкования раздела 13 о согласной гимел как третьей сефиры лежит материнский символизм бина. Именно от неё, черпающей свыше, то есть из источника Софии, тем самым получая эманацию, «ребёнок» получает благотворное питание (отсюда толкование Быт. 21:8).

В таблице логосов раздела 96 содержатся высказывания другого характера. Только София, «начало его путей» названа здесь вторым логосом, тогда как третий логос получает несколько весьма значительных обозначений.

Третья: рудник Торы, сокровищница Софии[223] [хок.мл]; рудник духа, духа Божьего. Это учит, что Бог здесь высек буквы Торы и вырезал их в духе и здесь создал формы [другая версия: его формы, то есть формы Бога] и об этом сказал: [1 Цар- 2:2, с использованием толкования стиха в Berakhoth 10а]: «Нет другого, кто создаёт формы, как наш Бог».

Как можно объяснить эти любопытные символы? Следует ли полагать противоречие между этим отрывком и теми, в которых Тора отождествляется с Софией, или мы должны искать соответствие? Выражение «сокровищница Софии» предполагает, что такое соответствие вероятно, поскольку это уточнение о втором логосе, то есть самой Софии. София уже пребывает в сокровищнице, где её сокровища доступны для использования или управления космосом. Это дом, в который принята Мудрость, дом, который она построила вокруг себя (ср. Притч. 9:1: «Премудрость построила себе дом»). Выражение «рудник Торы», махсеб ха-Тора, вероятно, следует понимать в том же смысле как «вытёсывание Торы», место, где происходит эта операция, а не как место, где она выделяется из камня (хотя возникает искушение объяснить это именно так). Как у Софии есть сокровищница, так и Тора, изначальная сущность, имеет своё место, где она вытесана, то есть место, где она точнее всего выражена. Что именно здесь вырезано, объясняется в продолжении, которое, однако, включает в себя два противоречивых утверждения. Это согласные Торы, которые Бог «выломал» или «вытесал» в твёрдой скале изначальной Торы. Это может вести к идее, что изначальная Тора, то есть сама мудрость, содержала эти недифференцированные формы в смутном единстве. Эта идея идеально согласовывалась бы с тем, что первые прованские каббалисты излагали далее и в более ясных формулировках, рассуждая об этой сефире. Но, в то же время, этот логос также задуман как дух Бога, руах элохим, и как место, в котором это дух «вытесан». В книге Йецира «дух Божий» ещё явно выражался как первая сефира. Таким образом, в этой таблице осознанно изменено место пневмы. Йецира ещё не знала о первых двух логосах, и «Мудрость», о которой она говорит в образе тридцати двух путей в явной связи с рассуждениями современных кругов о Софии, ещё не одна из десяти сефирот. Это развитие, очевидно, произошло только в других кругах. Согласно книге Йецира 1:10, именно во второй сефире, в воздухе, которая исходит от пневмы Бога, он «вырезал и вытесал» двадцать две буквы. Таким образом, в Бахир сливаются два утверждения и переносятся на третью сефиру, которая, тем самым, содержит, в некотором смысле, материю и форму одновременно. Но в этом случае речь идёт не о материи в смысле hyle как месте зла, известном Бахир как тоху; это «материя» пневмы, позитивно оценённая, в которой Бог создаёт свои «формы». Несомненно, таким образом создаётся некое противоречие между пневмой и изначальной Торой, которые обе служат одновременно средой для этого оформления и «вытёсывания». Третий логос, можно сказать, сверхопределён: символизм Софии и её сокровищницы не столько объединяется, сколько смешивается с символизмом пневмы Бога, позаимствованным из Йецира, а также со следующим из него символизмом вырезания букв в воздухе.

Тогда как символы бина, которые мы уже обсуждали, происходят от исторически установленных рассуждений, другие развивались без всяких связей такого рода, просто из мистической экзегезы библейских стихов. Например, так обстоит дело с толкованием бины как «страха Божьего», аира (разделы 72 и 139) или «высшего правосудия» (разделы 98, 129, 139) или с толкованием Авв. 3:4 как описанием этой сефиры. В разделах 98 и 131 эта сила связывается с изначальным светом творения, высшим блаженством и «скрытым благом» — такое сочетание также следует из других символов, которые служат для обозначения изначального света. В то же время, это также свет грядущего мира, и этому выражению раздел 106 придаёт смысл вечного присутствия этого скрытого изначального света.

Что значит то, что мы каждый день говорим о «грядущем мире» [ола.м хаба] и не знаем, что говорим? Таргум переводит «грядущий мир» как «мир, который грядёт [в настоящем времени]». Что это значит? Это учит, что до творения мира был образован план [буквально: возник в махшабе] создать великий свет для просветления. Затем был создан великий свет, который ни одна тварь не могла вынести. Бог предвидел, что никто не сможет его вынести; затем он взял седьмую часть его и дал им в их месте. А остальные он спрятал для грядущего мира. Он сказал: если они покажут себя достойными этой седьмой части и сохранят её, я дам им остальные в другом мире, что значит: «в мире, который грядёт» — который уже приходит после шести дней творения.

Это мистическое толкование «грядущего мира» как символа третьей сефиры играет огромную роль в последующем развитии Каббалы, которая в этом моменте всегда обращается к Бахир. Эон, из которого всё появляется, как от матери, это также эон, в который всё вернётся. Наделение мира в точности седьмой частью изначального света происходит из толкования стиха Ис. 30:26, который предсказывает, что «свет солнца будет светлее всемеро, как свет семи дней», то есть как изначальный свет Творения (разделы 37, 39). В то же время, может предполагаться упоминание и седьмой сефиры, которая происходит в этом изначальном свете бина, распределённом и рассеянном по семи изначальным дням творения. Эта седьмая часть, таким образом, последняя из десяти сил Бога. Это свет, сияющий в «Устной Торе», то есть в галахе, применимой к жизни, а Израиль должен доказать, что достоин её. Если ему это удастся, тогда «отражение, полученное от изначального света, однажды станет подобно самому свету» (раздел 98). Хотя свет, взятый из изначального света, здесь назван «Устной Торой», в разделе 116 он обозначен как низшая Шехина. Это tertium comparationis установило связь, которая впоследствии связала в Каббале эти два символа — Шехину и Устную Тору.

Раздел 34, похоже, описывает продолжение первоначальных, особенно первых трёх сефирот. Как многие другие отрывки в этой части, он походит на более древние космогонические фрагменты, которые претерпели ревизию в направлении символизма. «Начало», пневма или «степень, из которой приходят души», «поток Бога», серебро и золото перечисляются здесь одно за другим. Переход от космогонии к мистической экзегезе очевиден. Идея, что Бог черпал из изначальных вод Творения, чтобы поместить одну половину в тверди, а другую в океане, типична для ранней Агады[224]. Но здесь эта «вода» в «потоке Божьем» Пс. 64:10 уже стала чем-то иным: пневматической силой, «из-за которой человек приходит к изучению Торы, как указал Господь [неизвестная мне цитата, приписанная здесь рабби Берахья] — через заслуги добрых дел человек приходит к изучению Торы». Здесь мы видим два мотива, которые, на первый взгляд, противоречат друг другу. С одной стороны, вода — это вода Торы; с другой, это вода добрых дел; и эти две экзегезы просто накладываются одна на другую.

Скорее, этот текст обращается вовсе не к первой сефире, а к сефирот со второй по четвёртую. В этом случае воды будут идеально согласовываться с другими отрывками о символизме четвёртой сефиры. Место, откуда исходят души, на самом деле, будет биной, как в прямо предшествующем отрывке 32. Во втором параграфе после раздела 34, в разделе 36, этот символизм уже указывает не на бина, а на последнюю сефиру; однако, этот отрывок о «дочери» имеет чисто гностический характер и очевидно происходит из другого источника. Два параграфа относятся к разным слоям и связаны друг с другом лишь через ассоциацию идей посредством экзегезы слова «золото».

6. Шесть низших сефирот: члены Изначального Человека и их символизм — Место зла

Следующие семь логосов, которыми прежде всего занимается Бахир, совершенно явно рассматриваются как составляющие отдельное целое. Действительно, все десять «царей» (разделы 19, 32) образуют единство, как десять заповедей были все «произнесены одним словом»[225] во время откровения; но ниже трёх высших «слов» в иерархии плеромы находятся семь других слов, идентичных семи голосам, которыми была дана Тора, и семи голосам, упомянутым в Пс. 28 (разделы 29, 32; детали несколько неясны). Это уже семь дней недели и, точнее, Творения, обладающие своим могуществом или силой, которой «достигает воздействия, которое в её власти» (разделы 54, 55, 105, где термины «логос» и «могущество» поочерёдно используются как синонимы этих эонов). Другие уподобления говорят о семи сыновьях, которым царь назначил места согласно иерархическому порядку, но каждый из них, даже последний, желает быть равно близким к нему (раздел 116), или о семи «садах» царя. Именно из этих семи «изначальных дней» патриархи получили свои силы и проявили их в мире через своё поведение (разделы 92, 131, 132). Это также «семикратная» хвала псалмопевца Богу, согласно данному здесь (разделы 41, 45) толкованию Пс. 118:164. Но, прежде всего, это семь «святых форм» Бога, согласно которым Бог создал человека по своему образу. Книга говорит о «святых формах» в разных контекстах. В разделе 67 это обозначение носят архонты народов. В разделе 77 мы узнаём о семидесяти двух таких святых формах, которые, очевидно, связаны с семьюдесятью двумя именами Бога и семьюдесятью двумя формами космического древа в разделе 64. Другое перечисление форм такого рода, похоже, предполагается в разделе 67 (и далее в разделе 69), который говорит о формах, хранящих тридцать два пути Софии, а также «путь к Древу Жизни». Остаётся неясным, ангельские ли это силы или предсуществующие формы хокмы. Сначала, как сказано в разделе 69, могущество предшествовало формам, соответствующим мистическому Саду Эдемскому (положение которого не уточнено) или, возможно, присущим ему. Только затем «святые формы» сами получили существование. В этом случае формы могут быть тождественны тем, что, согласно разделу 78, соединяются посредством мистической силы жертвоприношения и становятся «одним древом».

В связи с этими семью формами всегда упоминается (прежде всего, в разделе 116, но также, вне всяких сомнений, в разделах 55 и 115) семь членов, из которых главным образом состоит человек. Здесь члены земного человека, без сомнения, соответствуют членам изначального человека, то есть этим «святым формам». Концепция об адаме кадмоне или makroanthropos (говоря языком Филона), содержащего в своей целостности каббалистическую плерому всех эонов и могуществ, выражена в Бахир ещё не ясно; но базовая идея уже присутствует. Ведь даже три высших логоса, как мы видели, могут быть охарактеризованы если не как анатомические члены изначального человека, то, по крайней мере, как действующие в нём высшие интеллектуальные силы, Мышление, Мудрость и Понимание. Так, без сомнения, устанавливается связь с древними рассуждениями Шиур Кома и их ранним каббалистическим перетолкованием в Бахир, даже хотя это неясно выражено в нашем фрагментарном тексте. Все более поздние каббалисты верно понимали утверждения Бахир относительно сефирот или форм Бога как мистическое толкование старых идей. Здесь и в самом деле члены изначального человека описаны так, как Иез. 1:26 видел их на престоле Меркабы, или как Песнь Песней изображала их в описании возлюбленного. Конечно, на этой стадии ещё не существовало отношений между этой идеей и сефирот Книги Творения или логосами, посредством которых был создан мир. Однако, для редакторов Бахир такая связь уже была самоочевидной. Уже в древней Шиур Кома то, что появилось на престоле, было не самим Богом, а его Славой, которая здесь также именуется «телом Шехины», гуф ха-илехина, то есть изображением божественного присутствия телесными символами, когда визионер в экстазе различает их перед собой на престоле Бога.

Всему, что мы находим в земном мире, на небесах соответствуют архетипы, де-муйот, или силы, которыми они подпитываются. Число этих сил ограничено числом сефирот или логосов, тогда как число архетипов не установлено. Тем не менее, нельзя не признать, что здесь есть некоторая неустойчивость. Силы, соответствующие семи членам человека (разделы 55, 116), с мелкими вариациями, строго ограничены. Но Бог обладает не только этими семью формами; Он также имеет «семьдесят фигур», комот, вероятно, архетипов того рода, что упомянуты в разделе 107 в толковании семидесяти пальм, которые, согласно Исх. 15:27, Израиль нашёл в Елиме. Они «почитались» здесь с архетипами этих пальм, а это, вероятно, значит, что они достигли духовного ранга, который позволил им постичь эти фигуры. Именно в отождествлении этих мистических фигур с пальмами Песни Песней 7:8 («Этот стан твой похож на пальму») Бахир (раздел 112) ближе всего подходит к терминологии Шиур Кома. Возможно, мы должны также видеть отношения между этими фигурами и семьюдесятью именами Бога, упомянутыми во многих мидрашах[226]. Сами эти фигуры уже черпают из «двенадцати источников воды», упомянутых в том же стихе Исхода, но также (разделы 111 и 112) согласованы с «двенадцатью простыми согласными» теории языка, изложенной в Книге Творения.

Нет точных указаний о месте этих фигур и источников в схеме эонов Бахир. Тем не менее, естественно предположить, что все они представляют собой просто проявления последней сефиры. Начало стиха «И пришли в Елим» (елима — объяснено в разделе 111 мистической игрой слов: елима — это то же самое, что ели ма, означающее «к чему» или «мой Бог [есть] что». В этой сфере «что» они находят двенадцать источников воды, которые вероятно, являются теми же, что и двенадцать «источников мудрости», упомянутых вместе с двенадцатью магическими именами и в связи с другим символом последней сефиры в конце раздела 81. На самом деле, это мистическое «что» станет главным каббалистическим символом низшей Софии, высшего объекта, достижимого для человека, «что» его исследования или созерцания. Этот символизм, позже ставший очень популярным, больше не появляется в Бахир вновь.

Эти семь сил или сефирот теперь представлены сочетанием или наложением антропологического, космологического и морального символизма, позаимствованного из Меркабы. Это единство элементов характерно для каббалистического гнозиса Бахир и является важным наследием, оставленным будущим поколениям каббалистов. Сочетание, по крайней мере, первых трёх этих элементов часто встречается и в древнем гнозисе, и вполне могло происходить из древнейших источников, которые образуют основу Бахир. Очевидно, что такое сочетание могло стать результатом сопоставления космологического символизма книги Йецира со спекуляциями Меркабы и Шиур Кома. Гностические отрывки у Псевдо-Климента, связь которых с еврейскими идеями ещё заметна, проявляют то же сочетание нравственного и космологического символизма.

В разделе 55 шесть направлений пространства и их центр, святой храм, сопоставлены с семью членами земного или небесного человека.

Что такое эти семь, о которых сказано (Быт. 1:27): Он сказал ему: мы считаем за одно [место] обрезания и жену; его две руки — три; и его торс — пять; две его ноги — семь; и им соответствуют их силы на небесах.

В разделе 114 иное перечисление: место обрезания и жена считаются отдельно, отчего получается восемь членов[227], которые сводятся до семи не взаимным отношениям между мужским и женским (как в разделе 55), а благодаря наблюдению, что фундаментально торс и место обрезания едины. В разделе 116 снова другое перечисление: ноги, руки и торс с местом порождения [как одно] и голова, к которой добавлена женщина как седьмой элемент, поскольку, согласно Быт. 2:24, она образует «одну плоть» с мужчиной, и сама исходит из его членов. Очевидно, концепция членов претерпела важное расширение, которое явно соединяется с идеей сизигий в Бахир. Два способа написания согласных нун и мем, как объясняется в продолжении раздела 55 в разделах 56—58, указывают на сочетание мужского и женского. Даже спасение связано с этим сочетанием в неясном отрывке, толкующем имя Мессии, Ииннон. Пс. 71:17: «Его имя появляется перед солнцем» толкуется в Sanhedrin 98b следующим образом: перед солнцем [перед творением мира] его [Мессии] имя — Ииннон. Это имя содержит две нун, и Бахир, раздел 58, добавляет: «Это должно произойти через мужское и женское», что, без сомнения, связано меньше с образованием имени Мессии через единство двух начал, чем с самим спасением. Таков еврейский гнозис в своём выраженном противоречии антиномичным и энкратистским наклонностям. Хорошо известное апокрифическое замечание Иисуса, переданное в гностических евангелиях, схожим образом говорит о победе над мужским и женским в спасении, которое восстанавливает первоначальное единство[228], но ничего не говорит о самом спасении, происходящем из единства мужского и женского. Соединение двух начал точно не то же самое, что их преодоление через восстановление изначального андрогинного состояния.

Сизигия мужского и женского — это предварительное условие существования всех миров. В соответствии с архетипом женского, о котором Песнь Песней 6:10 говорит: «Кто эта, блистающая, как заря...?» Раздел 117 утверждает, что «женщина взята от мужчины, ибо было бы невозможно для верхнего и нижнего миров существовать без женского». Два глагола захор и шамор, появляющиеся в двух версиях Декалога соответственно, в начале заповеди, предписывающей святость Субботы[229] — буквально «помни», то есть активно, и «наблюдай», то есть пассивно — связаны в разделе 124 с мужским и женским как началами небесного или божественного мира. Двойной смысл слова захор, которое на иврите может означать «помнить», а также «мужское», естественно, играет свою роль в ассоциативном процессе автора. Раздел 36, к которому я вернусь при обсуждении символизма последней сефиры, схожим образом основан на идее сизигии мужского и женского через посредство Мудрости или Торы.

В таблице десяти логосов этот антропологический символизм появляется только в вариациях на тему восьмого логоса (раздел 114). Едва ли он был в источнике (то есть в соответствующей таблице из Раза Рабба), и потому должен происходить из еврейско-гностических источников. В оригинальной таблице символизм Меркабы, очевидно, играл решающую роль в отношении четвёртого из десяти эонов. Мы видели это в анализе «Великой Тайны» в предпоследнем разделе, и текст Бахир, разделы 96, 102, 105, 115, в её нынешнем состоянии также сохраняет эту связь довольно отчётливо. Здесь Бахир радикально расходится с более поздним символизмом этих сефирот, который намеренно игнорирует всякое возможное отождествление сефирот и объектов Меркабы и рассматривает последние, в лучшем случае, как символы, которые следует отличать от реальной Меркабы, находящейся под миром сефирот. Кроме объектов Меркабы, Бахир перечисляет другие символы упомянутого выше рода, похоже, происходящие из других серий образов в такой последовательности:

4 и 5. Правое и левое Бога, от которых исходят силы хайот и серафимов, «стоящих слева». Они описываются в длинном предложении, торжественный стиль которого явно указывает, что оно взято из текста Меркабы.

6. Престол Славы.

7. Небеса аработ. В гностицизме Меркабы это всегда высшее из семи небес.

8. Оригинальное соответствие Меркабе, очевидно, здесь отсутствует; вместо этого отрывок вводит «праведного» как эон, но продолжение, судя по его доктринальному стилю, предполагает происхождение из источника, описывавшего некий элемент мира божественного престола, который был впоследствии заменён мистическим символом «праведного». См. далее.

9 и 10. Колёса Меркабы, офаним.

К этому следует добавить, как указывалось ранее, символы совершенно иного характера, некоторые из которых появляются в вышеупомянутой таблице и в ещё большем числе других мест в Бахир. Символические ассоциации логосов 4—6 относительно последовательны, тогда как в отношении последних сефирот противоречия настолько поразительные, что их можно удовлетворительно объяснить, только предположив наложение фрагментов из разных источников. Места 4—6 заняты, прежде всего, следующими группами по три:

Миддот, качества или атрибуты, Милости, Строгого Суда, хесед и дин или па-хад (местами обозначено как сила, гебура), среди которых Истина, эмет, выполняет функцию установления равновесия (разделы 24, 77, 92, 94, 129, 131).

Левое, Правое, Среднее (разделы 35, 77, 96, 102).

Вода, огонь, единство двух элементов на «небесах» в согласии с талмудической космологией и этимологией (по Талмуду) слова шамайим как состоящего из эш и майим (разделы 9, 29, 30, 40, 68, 96, 102).

Три патриарха: Авраам, представляющий Любовь или Милость, хесед; Исаак, представляющий Строгий Суд или Страх, пахад; Иаков, представляющий Истину и Мир (разделы 92, 94, 131, 132; это связано с символизмом «Истины и Мира» в разделе 50).

К этим же последовательностям относятся «изначальные образы» вина и молока в разделе 93, а также символизм серебра и золота в разделах 34 и 38, который соответствует правому и левому Бога — его Милости и Строгому Суду. Этот символизм, который в значительной степени использует агадические мотивы и добавляет к ним гностический характер, больше не имеет связи с идеями книги Йецира относительно сефирот. Талмудическая Агада знает, прежде всего, два главных качества или миддот Бога: хесед и дин, Любовь и Строгий Суд. Миддат ха-хесед и миддат ха-рахамим — это синонимы, и между ними нет различия. «Любовь» Бога и Его «милосердие» Агада считает одним и тем же. Похоже, это верно и для Бахир, где «качество милосердия» упоминается только однажды (раздел 24) и, согласно контексту, в том же смысле, что и Милость или Любовь — еврейское слово хесед означает и то, и другое. Это примечательно, потому что указывает на одну из древнейших стадий каббалистического символизма. Во всех других каббалистических текстах милосердие, рахамим, на самом деле, считается принципом равновесия между Любовью и Строгим Судом. Однако, в Бахир, в той мере, в какой абстрактные идеи вообще используются, это равновесие представлено качеством истины, которое Мих. 7:20 связывает с Иаковом: «Ты явишь истину Иакову». В том же стихе хесед также связывается с Авраамом.

В разделе 94 Бахир истина также связывается с идеей Торы, и это символическое равенство заимствуется из Мал. 2:6, «Тора Истины». Согласно нашему тексту:

Мидда, называемая Израиль, содержит Тору Истины. Что такое эта «Тора Истины»? Нечто, указывающее на истинную природу миров, действие которой происходит через махшабу, и она наделяет существованием десять логосов, через которые существует мир, и сама один из них.

Таким образом, здесь новый, промежуточный аспект Торы, размещённой в центре схемы эонов, видоизменяется между Софией (как изначальной Торой) и Устной Торой, как последней сефирой, и обе нам уже знакомы; этот аспект полностью соответствует тому, что каббалисты позже обозначали как «Письменную Тору», как она понимается в традиционной талмудической терминологии. Она прямо упомянута в разделе 99 как свет, питающий светильник Устной Торы: «Такова Устная Тора: хотя это светильник, она нуждается в Письменной Торе, чтобы разрешить свои трудности и объяснить свои тайны». Связь между изложенным здесь и идеей о скрытом изначальном свете (разделы 97 и 98) предполагает возможность, что Письменная Тора была изначально связана не с шестой, а с третьей сефирой, где, как мы видели, Тора была «высечена» и получила свои конкретные очертания. Это будет идеально согласовываться с отождествлением, установленным в нескольких отрывках (разделы 131, 133) между третьей сефирой и изначальным светом. С другой стороны, интерполяции в таблице логосов, которые говорят о Торе (разделы 97 — 100) сразу после описания шестой сефиры, выглядят достаточно гармонично с поздним размещением этого символизма.

Потому трудно прийти к какому-то решению по этому вопросу. Таблица логосов на шестом месте ничего не говорит о Торе, даже не выдаёт никаких познаний о символизме трёх патриархов. Престол Славы — это «дом грядущего мира, и его место вырезано в хокме»[230] Потому, как вторая сефира, хокма, имеет «сокровищницу» в третьей, так и третья сефира (которая, как мы узнали из раздела 106, обозначена «миром грядущим») имеет дом в шестой. Замечание относительно места, вырезанного в хокма, остаётся неясным. Но в одной из последующих интерполяций, на самом деле, устанавливается связь между престолом Бога и «короной Торы». Эта корона здесь в парадоксальной притче сравнивается с тефиллин на голове. Ибо, согласно талмудической агаде в Berakhoth 6а, не только еврей надевает эти тефиллин каждое утро как корону, предложенную Богу. Бог и сам носит такие тефиллин, которые в разделах 25 и 101 сравниваются с престолом, который царь «иногда брал в руки, в другое время клал себе на голову».

Весьма выразительно изложенная в Бахир идея о троих патриархах как земных представителях трёх божественных миддот Любви, Страха и Истины поднимает мотив, который уже появился в мистическом высказывании Агады III в., и направляет его в совершенно иную сторону: «патриархи сами Меркаба» [231] и это утверждение повторяется для каждого из троих патриархов. Это смелое высказывание появляется в контексте библейской экзегезы, но зародилось оно точно не здесь. Это направление мышления заходит ещё дальше в Бахир, где сама эпиграмма вообще не цитируется (как она не цитируется и в Хехалот). Каждый из патриархов получает «архетип» или «небесную силу» того качества, которое он реализовал в жизни (раздел 92). Раздел 132 говорит прямо: «Так говорило качество Любви, хесед: пока Авраам был в мире, мне не приходилось делать свою работу, ведь Авраам был здесь, на моём месте, и хранил мой пост [выполнял мою задачу]. Ибо такова моя работа: заступаться за мир». Всё это делал Авраам, который призывал мир покаяться, а также заступался за виновных. Потому патриархи — это практически воплощения начал божественной власти, которые выбрали как направление своего поведения.

«Небо», которое гармонизирует и примиряет миддот воды и огня, таким образом, оказывается символом могущества, которое больше нельзя просто примирить с элементарными силами воды, огня и небес. В разделе 102, развивая высказывание относительно аработ, небо упоминается как седьмой логос; но всё сказанное здесь согласуется скорее с шестым, чем с седьмым логосом. Наиболее вероятное разрешение противоречия было бы таким: источником высказывания о десяти логосах, в котором за престолом следуют небеса, называемые аработ, был документ, относящийся к той литературе Меркабы, остатками которой мы сейчас обладаем — например, списком в Раза Рабба. Этот источник ещё ничего не знал о космологическом символизме, сопоставляющем воду, огонь и небо с этими логосами. Поскольку в Меркабе престол был поставлен выше аработ, было вполне естественно поместить их одно над другим в том же порядке. Однако, по мере эволюции каббалистической схемы оригинальные логосы стали сопоставляться с другими символами, и первые три триады, упомянутые выше, были добавлены к этой схеме; имманентная логика их введения затем требовала помещения шамайим, небес, на шестую позицию. Было достаточно просто использовать как доказательство Ис. 66:1: «Шамайим — престол Мой». На самом деле, в разделе 65 престол прямо приравнивается с небесами. Из стиха Исайи, который следовало бы ожидать здесь, в разделе 115 цитируется только продолжение о земле как подножии. В разделе 40 небеса тоже отождествляются в этом конкретном смысле с истиной, к тому времени уже получившей неизменное обозначение шестого логоса. Тот же параграф также упоминает связь с головой, рош, которая также появляется в разделе 102 в несколько неясном высказывании. («Почему она называется небом? Потому что оно круглое, как голова»). Потому я склонен полагать, что главная часть раздела 102 — это, на самом деле, описание шестого логоса, но по указанным причинам оно было впоследствии связано с седьмым, который изначально упоминался только в первых словах соответствующего перечисления в разделе 102.

Наш тезис, что Бахир — это редакция частью противоречивых источников, подтверждается не менее убедительно анализом высказываний о левой стороне Бога и природе зла. Список в разделе 96 ещё игнорирует всякую связь между «великим огнём» Бога и его левой стороны со злым началом. Напротив, «святые серафим», среди которых мы, без сомнения, должны также считать Габриэля, стоят слева от Бога. Иное объяснение левой и правой стороны Бога даётся в разделе 77; здесь семьдесят два имени Бога, выведенные из магической традиции, обсуждаемой в связи с разделами 76 и 79, помещаются в связь с каббалистической схемой эонов[232]. Семьдесят два имени могут быть разделены на трижды двадцать четыре, и над каждыми двадцатью четырьмя поставлен архонт, cap.

И кто эти архонты? Их трое. Это учит, что Сила, Гебура, это архонт всех святых форм левой стороны Бога, и это Габриэль, а справа Михаэль — это архонт надо всеми святыми формами, и посередине, то есть в Истине, Уриэль — это архонт всех святых форм. И каждый архонт [правит над] двадцатью четырьмя формами, но его воинства бессчётны, согласно Иов. 25:3.

Здесь абстрактные имена сефирот, такие как гебура (динамика или Сила) и эмет (Истина), до некоторой степени сливаются с именами архонтов, представляющих собой ангельские существа. Эта путаница, совершенно незаметная в поздней Каббале, также повторяется, как мы видели, в разделе 96, где правое и левое обозначаются совсем не абстрактными названиями эонов, а более конкретно выражениями божественной Милости как великого огня Бога, а также порядками ангелов, находящихся в их распоряжении. Но эти порядки ангелов отличаются от упомянутых в разделе 77.

Однако, учение о «левой стороне Бога» имеет совершенно иной характер в текстах о Сатане (разделы 107—115) [233], которые, возможно составляли единое целое, на поздней стадии редактирования вставленное в список десяти логосов. Мы узнаём, что Сатана — это «северный ветер» (раздел 107). сила, действующая с севера, и для доказательства в разделах 109 и 110 цитируется Иер. 1:14. История о пребывании в Мерре (Исх. 15:23—25), где «Бог дал народу устав и закон и там испытывал его» толкуется (возможно, на основе утраченного древнего агадического источника?) следующим образом: Бог совершил суд над Сатаной в этом месте за искушение Израиля.

Это искушение пространно описывается на агадическом языке. У вод Мерры стояло Древо Жизни — весьма любопытный мотив, встречающийся в самой ранней Агаде, но уже не появляющийся позже[234]. Сатана убрал Древо Жизни, чтобы побудить Израиль на грех против небесного отца. Но когда Моисей увидел Сатану, он «возопил к 1осподу, и 1осподь показал ему дерево [Исх. 15:25], то Древо Жизни, которое забрал Сатана, и он бросил его в воду». Однако, этот акт бросания толкуется здесь, в то же время, как подавление Сатаны и уменьшение его силы. Руах се-фонит, возможно, лучше передать здесь как «дух с севера», а не «северный ветер». Текст уже упоминает семьдесят «изначальных образов», которые постиг Израиль в Елиме в образе семидесяти пальм, но Сатана не принадлежит к ним и появляется независимо. В разделе ИЗ мы узнаём, что противоречие между этими семьюдесятью изначальными образами или фигурами, комот, и семьюдесятью двумя формами разделов 76 и 77 разрешается толкованием двух избыточных форм или архонтов как Израиля и «князя Сатаны», и они двое, вероятно, дополняют семьдесят архонтов народов, чтобы получилось число семьдесят два. Формы, находящиеся под властью Габриэля в разделе 77, это фигуры, над которыми Сатана поставлен как архонт, поскольку они стоят слева от Бога. Здесь он, в то же время, «архонт тоху». Раздел 109 заходит даже дальше, обозначая его как мидда самого Бога, размещённую к «северу от Бога». В своей мистической формулировке отрывок заходит дальше агадического мотива, на котором основан.

И что это [принцип соблазнения злом, упомянутый в предшествующей притче]? Это Сатана. Это учит нас, что Бог имеет мидда, которая называется «Зло», и она лежит к северу от Бога, ибо сказано [Иер. 1:14]: от севера откроется бедствие; то есть: всё зло, приходящее на обитателей сей земли, приходит с севера. И что это за мидда? Это «форма руки», и она имеет много посланцев, и имя им всем «Зло, Зло». Однако, среди них есть малые и большие. Именно они погружают мир в вину, ведь тоху относится к северной стороне, и тоху ничто иное, как зло, бросающее людей в путаницу, пока они не согрешат, и всякое злое стремление в человеке приходит оттуда.

Однако, в разделах 114 и 116 левая рука обозначена как одна из семи святых форм Бога, что хорошо согласуется с определением зла как «формы руки» в нашей цитате. Поскольку, согласно концепции Мидраша, основанной на параллелизме «руки» и «правого», встречающемся во многих отрывках Библии, рука без дальнейшего описания означает левую руку, выражение «форма руки» легко объяснимо. Редактор Бахир, очевидно, колебался между двумя возможными идеями, которые встретил в своих источниках: в одном Сатана — это одна из семи форм, то есть самих святых форм; в другом он (раздел ИЗ) семьдесят первая фигура, превыше упомянутых семидесяти фигур.

Предложение «Святой, да славится Он, имеет мидда, которая называется злом» звучит особенно смело. На самом деле, это просто крайняя версия старой агадиче-ской концепции. Здесь тоже «качество Строгого Суда», мидда ха-дин, персонифицируется и изображается как говорящая перед Богом. В параллельных версиях мы находим на её месте «Сатану» или даже «служащих ангелов»[235]. В Бахир зло — это одна из сил, посредством которых Бог проявляется и действует. Здесь нет и следа отрицательной концепции зла, распространённой среди философов. Однако, примечательно, что этимология, данная в разделе 110 для слова Сатана, такая же, как у Маймонида в Путеводителе растерянных 3:22. Это не обязательно заимствование, ведь такая гомилетическая этимология напрашивается сама. Нун в слове «Сатана» считается не одной из согласных корня, а словообразующим аффиксом nomina agentes. Потому Сатана (от корня 0И71) означает «Тот, кто склоняет книзу, ибо это он стремится склонить мир на сторону вины»[236].

Это отождествление зла с мидда Бога и тоху может быть одной из тех новых и смелых формулировок Бахир, которые вызвали подозрение в ереси среди благочестивых читателей вроде Меира бен Симона из Нарбонны. В разделе 93 «тоху, откуда приходит зло», на самом деле, отождествляется с «огнём Бога» и, возвращаясь к разделу 92, со «страхом», пахад, качеством Исаака, которое, как мы видели, тождественно миддат ха-дин и гебура Бога. Это объяснение тоху, связывающее его с пятым логосом таблицы в разделе 96, вполне может быть каббалистическим вариантом концепции тоху как принципа материи (раздел 2), философский источник которого мы нашли у Авраама бар Хийя. В разделе 9 тоху и боху тоже объяснены как зло и мир соответственно, а в продолжении появляется не Сатана, а Габриэль, архонт левой стороны, то есть огня, как и в разделе 77. Чисто примирительное толкование логически приводит нас к выводу, что Бахир отождествляет Габриэля с Сатаной. На самом деле всё иначе: в отношении левой стороны существовало две разных традиции, которые впоследствии были объединены или наложены друг на друга в процессе редактирования в соответствии с мидрашистским характером книги и без претензии на какую-то ложную последовательность. Толкования в разделах 106—113, которые, в соответствии с каббалистическим символизмом, подразумеваемым редакторами, связаны с третьим и пятым логосами в этой последовательности, оказываются размещены между двумя параграфами, рассматривающими восьмой логос, где им, очевидно, не место. Более того, разделы 105 и 114 достаточно любопытны сами по себе, ведь, согласно своему содержанию, они, на самом деле, говорят не о восьмом, а о седьмом логосе. «Он называется восьмым только в отношении перечисления; согласно его деятельности, он седьмой» (раздел 114).

7. Сизигия Мужского и Женского: Седьмая и десятая сефира в Бахир — Символизм Праведного

Мы подчёркивали, что перечисление десяти логосов в древнейшем списке, сохранившемся в Бахир, отклоняется от порядка, обычно принятого каббалистами. Так обстоит дело не только в отношении отождествления этих логосов с конкретными областями Меркабы, но и особенно в отношении некоторых весьма конкретных утверждений о седьмой (соответственно, восьмой) и десятой из этих сил. Эти две силы особенно значимы для понимания развития учения о сефирот. Они составляют, как показывает их символизм, сизигию мужского и женского, введение которой в мир эонов особенно выразительно помещает Каббалу в рамки гностической традиции. В старой таблице (разделы 96 и 102) эти новые концепции относительно седьмой сефиры были вставлены просто как вариант древнейших формулировок (встречающихся в разделах 104, 105, 114) в старый список в разделах 96 и 102. Напротив, соответствующие утверждения о десятой сефире вообще не появляются в этой таблице, хотя они имеют большую значимость в других частях Бахир. Здесь мне снова кажется ясным, что, по крайней мере, две разных гностических традиции слились в Бахир или в его источниках. Одна, Раза Рабба, представляет собой позднее спекулятивное развитие гнозиса Меркабы; другая, хотя ещё не установленная литературно, очевидно, связана с символизмом последней сефиры, и мы видели несколько значимых примеров в прежнем анализе гностических элементов Бахир. Более внимательное изучение материала Бахир об этих двух сефирот предоставит важные сведения о древнейших формах Каббалы во время её исторического появления в Провансе.

Седьмой логос Бахир точно соответствует девятой сефире в поздней канонической последовательности. Её символизм характеризуется сочетанием четырёх мотивов, которые остались неизменными даже после того, как её место на «се-фиротическом древе» изменилось: это символизм праведника, основания мира и души, символизм Субботы и фаллоса. Связь с небесным храмом, представляющим «Мысль» или то, что внутри «Мысли», как изложено в разделе 103 в одной из трёх вариаций на тему седьмого логоса нашей таблицы (разделы 102—104), совершенно не относится к данной последовательности мотивов, как мы видели выше в нашем обсуждении первой сефиры. Только идея о шести измерениях, посредством которых запечатан мир (пространство) взята из книги Йецира. Та же идея также фигурирует в разделе 21 в понятиях мистицизма букв. В центре этого земного мира находится Иерусалимский Храм; в центре соответствующего мира логосов — небесный храм. Именно сочетание разнообразных мотивов особенно ново и окажет такое большое влияние на Каббалу.

Символ праведника восходит к хорошо известной агаде Hagigah 12b: «Мир покоится на одном столпе, и он называется праведным, ибо сказано [Притч. 10:25], что праведник — это основание мира». Талмуд говорит об этом одном столпе вопреки другому мнению, согласному которому мир покоится на семи столпах, вырезанных из камня мудростью (ср. Притч. 9:11). Сочетая космологический и этический символизм и его применение к учению об эонах, праведника можно выдать за единство этих других столпов, представляющих из себя семь логосов. Благодаря этому новому повороту, Праведник очевидным образом оказывается уже не идеальным образцом нравственности на земле, а скорее космической силой, которая реализует вверху и внизу для всего космоса то, что земной праведник достигает в этом мире. Это гностическое преображение талмудической идеи заметно в разделе 71, где сказано:

Столп идёт от земли до небес, и он называется праведным в честь [земного] праведника. Когда есть праведники на земле, он силён, но когда их нет, он становится слабым; и он держит весь мир, ибо сказано: «Праведник — на вечном основании». Но если оно слабо, мир не может существовать. Вот почему [сказано в Талмуде, Yoma 38Ь]: Даже если есть только один праведник на земле, он удержит весь мир.

Здесь вполне ясно, что для редакторов Бахир tertium comparationis, позволяющее описать небесный храм и праведника как седьмую сефиру, это тот факт, что они оба «несут» и «поддерживают» мир или шесть направлений пространства.

Идея, что этот «столп» протягивается от земли до небес, может иметь два смысла. Столп может представлять космическое Древо Жизни, растущее с земли до неба, ставшее в разделах 14 и 64, как мы видели в обсуждении символизма древа, космическим древом как таковым. Души праведников восходят и нисходят по нему. И как космическое древо также было древом душ, с которого слетали души или на котором они появлялись как плоды, так и отдельная сефира становится основанием душ, как только этот мотив был использован, чтобы перетолковать её. Но вполне может быть так, что «земля» и «небо» сами по себе уже понимаются как мистические символы: «столп» связывает последнюю сефиру, то есть «землю», с шестой, называемой «небом». Это ещё яснее выражает образ hieros gamos небес и земли с его фаллическим символизмом, применённым к образу столпа, который становится то твёрдым, то вялым. Следует обратить внимание на параллельный гностический символизм, исходящий из той же склонности гипостазировать функцию «праведника» или «совершенного человека» в мире. Я думаю здесь о манихейской идее о «столпе сияния». Этот столп для манихеев идентичен совершенному человеку. В то же время, это также Древо Жизни, по которому (согласно изложенному в Фихристе) души праведников восходят после смерти из низшего мира к раю света, откуда и явились[237]. Схожим образом в еврейском Мидраш Конен души праведников восходят и нисходят по этому древу на небеса, а оттуда в небесный рай, называемый Садом Эдемским, «как человек поднимается и спускается по лестнице».

Здесь можно в самых познавательных деталях рассмотреть, как объединяются мотивы, происходящие из совершенно разных традиций, гностико-иранской и агадически-еврейской. Тот же образ мог возникнуть разными путями. Потому совсем неясно в данном случае, следует ли предполагать историческую связь. Тем не менее, если такая связь существовала, как мне кажется наиболее вероятным, она снова будет указывать на Восток. Катарская традиция, очевидно, не сохранила образа столпа для описания совершенного человека. Кроме того, в мандейских текстах, в остальном придающих большое значение фаллическому символизму, отсутствует связь между столпом и фаллосом[238]. Однако, было бы неудивительно найти её в хорошо развитом мандейском параллелизме микрокосма и макрокосма. Во всяком случае, этот символизм сизигии и фаллоса хорошо согласуется с тем же слоем восточно-гностических источников, к которому относятся проанализированные выше фрагменты о Шехине.

В разделе 104 этот седьмой логос обозначен как «восток мира», откуда пришло семя Израиля, «ибо спинной мозг простирается от мозга до фаллоса, и в нём зарождается семя, как сказано [Ис. 43:5]: от востока приведу племя твоё и от запада соберу тебя». Идея, что семя происходит в мозге, была широко распространена в средние века и взята у Галена. Фаллос — это, таким образом, мистический Восток, который, как мы увидим, соответствует Шехине на западе, о которой Талмуд (Baba Bathra 25а) говорит: «Шехина [находится] на западе». Восток и запад, праведник и Шехина, образуют сизигию. Подобно тому, как Шехина — это символ женского par excellence (как мы увидим со временем), так и седьмой логос соответствует мужскому как таковому, представленному фаллосом. Потому неудивительно, что в разделе 114 фаллос перечисляется как седьмой среди главных членов человека, так что восьмой «член», жена, оказывается его аналогом и единой с ним. Хотя в параллельных перечислениях членов «человека» нет прямой корреляции между членами и действительными сефирот, контекст не оставляет сомнений, что наша сефира означала «место обрезания», то есть фаллос.

В разделе 105 поднимается вопрос об идентичности восьмого логоса; однако, ответ, похоже, указывает на седьмой. В этот момент символизм Субботы, уже присутствующий менее отчётливо в разделе 39, описывается в прямой связи с другими символами.

Каков восьмой? У Бога есть праведник в его мире, и Он любит его, потому что он поддерживает весь мир, и потому он основание [мира]. Он поддерживает его и позволяет ему расти и стать великим, даёт ему радость ... и он основание всех душ. Ты говоришь, [что он — это] основание всех душ и восьмого [логоса]. Однако, сказано [Исх. 31:17]: «а в день седьмой шаббат ва-йинна-фаш [что можно буквально понять как] „была суббота и оживление**!? Да, он [на самом деле] седьмой [логос], ибо он гармонизирует их. Другие шесть, на самом деле, [разделены на] три внизу и три вверху, и он гармонизирует их. А почему он назван седьмым? Был ли он, тогда, только на седьмой [день]? Нет, скорее [он так считается] потому что Бог отдыхал в Субботу в этой мид-да, о которой сказано: „потому что в шесть дней сотворил Господь небо и землю, а в день седьмой почил и покоился» [что можно также перевести как:] была Суббота и оживление.

Таким образом, Праведник — это один из эонов божественного мира: он мид-да Бога, и эпитеты, применённые к Богу в Талмуде, иаддико шель одам, «праведник мира», и цаддик хай оламим, «праведник, живущий вечно», можно понять как названия этой мидда [239] Как седьмой из первоначальных дней, он создаёт гармонию среди остальных шести дней или их логосов, которые, как мы видели, частью конфликтуют друг с другом. Этот мотив элемента равновесия также возвращается в символизме фаллоса. Раздел 114 обозначает седьмой член, буквально, как «[место] равновесия знака Завета». Эта концепция о фаллосе, исполняющем гармонизирующую функцию в физической структуре человека позаимствована Бахир из книги Йецира (1:3 в сочетании с 2:1). В самом деле, праведник также приносит мир, согласно Талмуду, и устанавливает гармонию среди враждующих сил. Эти отношения между сексуальной сферой и праведником ни в коем случае не связаны с какой-то причудой Бахир или каббалистов, которые, на самом деле, придавали им большое значение[240]. Она покоится на особом предпочтении Талмуда, называющего «праведниками» людей, овладевших своим половым инстинктом и природой. В литературе раннего средневековья «праведник» стал ассоциироваться в особенности с Иосифом как почти неизменный эпитет. Хотя Бахир связывает божественные миддот с патриархами, которые их реализовали, книга ничего не знает о роли Иосифа как представителя «праведника»; однако, эта атрибуция появилась сразу после того, как Бахир стала известна, и потому мистический «уровень Иосифа» стал постоянным элементом каббалистической терминологии.

Символизм Субботы образует связь между двумя мотивами равновесия (через которое «все воздействия совершены» и достигли покоя; раздел 105) и домом души. Из области Субботы «отлетают все души» (раздел 39), и этот образ восходит назад к мотиву космического древа. Основание мира — это, в то же самое время, основание душ. Когда авторы Бахир связали эти старые мифические фрагменты о космическом древе, которое является плеромой и «всем», с седьмой сефирой, они также перенесли на эту сущность атрибуты «всего» (раздел 126). В этой области находится «сокровищница душ». Разделы 123—126 потому связываются с другим набором символов. Очевидно, существовали иные традиции о согласованности между последними логосами и кардинальными точками, и отрывки на эту тему (прежде всего разделы 119 и 123) весьма туманны. Хотя в разделах 104 и 105 праведник был мистическим востоком, здесь он появляется как юго-запад по необъяснимым в настоящий момент причинам. Он также обозначается как «основание миров» и как таковой стоит посередине, выше «сил», которые находятся внизу и соответствуют двум ногам в человеке и северо-западу и западу мира. Хотя сам он на юго-западе, он исходит из юга мира, где, очевидно, находится мидда благости и милости Бога, хесед, в противостоянии злому северу.

Он [праведник] также имеет в руке душу всех живых существ, ибо он «жизнь миров». Всякий упомянутый [в Писании] акт творения происходит через него. И это о нём сказано: была Суббота и оживление, ибо он мидда дня Субботы, и о нём сказано [Исх. 20:8]: захор эт йом ха-шаббат [что следует переводить здесь в соответствии с мистической этимологией:] «сопоставляй мужское с днём Субботним» ... и всё это сказано о седьмой мидда [седьмом логосе].

Выражение, которое я здесь, в духе Бахир, перевёл как «жизнь миров», взято из Дан. 12:7, где оно изначально обозначало «Живущего вовеки». В этом смысле хай оламим также появляется как божественное имя в талмудической литературе, и знаменитый гимн древних мистиков Меркабы призывал Бога под этим именем[241]. В Бахир смысл несколько сместился. Праведник, соответствующий фаллосу, это тот, кто распределяет жизнь; возможно, идея об anima mundi как эоне тоже входит в эту концепцию. Жизнь миров и души мира, лежащей в его основании, можно очень легко связать. Душа мира как источник всех отдельных душ также согласуется с образом «сокровищницы душ», размещённой в этой области [242]. Во всяком случае, то, что живёт, и то, что является оживлённой душой, оказывается здесь неким образом связанным. Жизнь миров — это порождающая и сохраняющая сила, направленная из этого места в миры. Вот почему она называется «всё». Подобно тому, как Праведник несёт Тору на земле и, так сказать, представляет воплощение заповедей, которые исполняет, так и мистическое место всех заповедей следует искать именно в этой сефире Праведника, который является жизнью миров. Мы читаем в разделе 125:

Почему мы говорим [в благословении после поедания фруктов, В. Berakhoth 37а, и особенно в параллельном тексте Палестинского Талмуда]: «Ибо всё, что Он создал, [да славится он, который суть] жизнь миров», и мы не говорим: «то, что ты создал»? Потому что мы хвалим Бога, который позволяет Своей мудрости, хокма, течь в «жизнь миров...» Ибо в час, когда в этом мире мы достойны мира грядущего, она [жизнь миров] увеличивается.

Это увеличение означает то же самое, что рост Праведника в разделе 105 и укрепление столпа деяниями Праведника в разделе 71.

Тем не менее, в Бахир, похоже, есть некоторая неуверенность в терминологии и перечислении семи сефирот, а также седьмой и последней сефиры. В рассуждениях этих древнейших «доисторических» каббалистов, от которых остались словно в виде осадка эти отрывки, рассматривались различные возможности перечисления и разные схемы. Это можно видеть не только в разделе 124, где седьмая мидда обозначена как благость Бога, продолжая символизм Субботы, в котором толкование захор и шамор сводит мужское и женское начала. Мы уже встречали это «благо» в описании изначального света в разделах 97и 98. Здесь оно помещено в связи с седьмой сферой, которая, в свете сказанного в вышеупомянутых отрывках, уже указывает не на Праведника, а на символизм мистической невесты как последней из семи низших миддот.

Левит 19:30: «Субботы Мои храните и святилище Моё чтите» толкуется здесь как выражение женского начала, которое теперь соревнуется с мужским за седьмое место. Идея о святилище, как следует из раздела 118, это символ женского; потому становится понятно сексуальное толкование слов «святилище Моё чтите» как «храните себя от распутных мыслей, ибо моё святилище свято». Сизигия мужского и женского в этих двух «седьмых» очевидно та же самая, что между Субботой и экклезией Израиля, уже упомянутой в Мидраше. В Bereshith Rabba, par. И, section 8, Суббота жалуется Богу: всем дням ты дал спутника, и только у меня никого нет. «Тогда Бог сказал ему: община Израиля будет твоим спутником». Здесь мы видим не мистический символизм, а простую агаду, что показывает и перевёрнутое использование полов: Суббота женского рода, а община Израиля обещана ей как мужчина-спутник. В Бахир и в каббалистическом символизме всё ровно наоборот. В разделе 124:

И какова седьмая мидда? Скажите: это мидда благости Бога [буквально: благо]. И почему сказано: Субботы мои храните, а не: мою Субботу? Это подобно царю, у которого была прекрасная невеста, и каждую Субботу он позволял ей прийти, чтобы побыть с ним на день. У царя были сыновья, которых он любил. И он сказал им: возрадуйтесь и вы в день моей радости, ведь это для вас я стараюсь. И почему [сказано о Субботе] один раз «помни», а в другой раз «наблюдай»? «Помните», захор, для мужчины, шамор, «наблюдай», для женщины.

Похожая неясность появляется в отношении положения семи изначальных дней. С одной стороны, они считаются (как в вышеупомянутых отрывках) за первые семь логосов, кончающихся Субботой, которая, со своей стороны, ещё имеет три логоса ниже неё (раздел 123). С другой стороны, они размещены группами по семь, как уже указывалось, напротив трёх высших сефирот. Но нигде в Бахир нет конкретного толкования Субботы как последней из всех сефирот. Этот мистический символизм Субботы появляется лишь позже. Также легко понять, почему мотив источника, когда он стал рассматриваться как фаллический центр жизни, был перенесён с хок-мы на Праведника. Бог, как мы видели (раздел 125), позволяет своей хокма «течь в жизнь миров, которая затем передаёт всё [что получила]». Здесь Праведник — это канал или труба, циннор, переносящая воду от источника. Вероятно, это «великий канал» в разделе 85; таково точно значение канала в разделе 121, где все шесть ручьёв Бога текут вдоль «равновесия посередине», то есть вдоль канала, в море последней сефиры. Этот канал, вслед за Песн. 4:15, называется «садовый источник — колодезь живых вод и потоки с Ливана». Ливан в этом контексте прямо определяется как сфера хокма. Образ используется в точности так же в разделе 105 в символизме дня Субботы и Праведника. Каждый день

...имеет логос, своего правителя, не потому что он был создан им, а потому что тогда он достигает воздействия, что в его власти. Когда все оказали своё воздействие и закончили свою работу, тогда седьмой день приходит и оказывает воздействие, и все радуются, даже Бог [с ними]; и не только: оно [воздействие] делает их души великими, как сказано: на седьмой день был покой и оживление. ... Это подобно царю, у которого было семь садов, и в саду посередине, из источника живой воды бурлящий ключ из родника орошает три справа и три слева. Как только он завершит свою работу, он наполняет себя; тогда все радуются и говорят: это ради нас он наполняет себя. И он орошает их и помогает им расти, но они ждут и отдыхают. И он даёт семи питьё. ... Тогда он [сам] один из тех [семи] и даёт им питьё? Лучше говори: он даёт питьё «сердцу», а «сердце» питает их все.

Таким образом, праведник- это канал, через который все ручьи и потоки высших сил текут в мир Шехины или мистическое «сердце». Метафора Субботы не должна использоваться для каких-то выводов относительно размещения сефирот по три справа и три слева. Шесть других дней, как и в упомянутой притче из мидраша, имеют спутников, тогда как седьмой, образующий их «покой» и «равновесие», имеет спутницу с женской стороны, принимающую все эти силы, как море. Этой сизигии также соответствует символизм букв в разделе 42. Каждая буква имеет «спутника», если отсчитывать по алфавиту с начала и конца. Тогда хе и цаде оказываются на пятом месте. Цаде — это Праведник, цадик; хе, последняя согласная Тетраграмматона, указывает на последнюю сефиру (раздел 20).

Перечисление последних сефирот довольно запутанно. В разделе 114 седьмой логос также обозначен как восьмой, «потому что с него начинается восемь, и с ним восемь заканчиваются относительно перечисления; но, согласно его действию, он седьмой». Этому логосу соответствуют восемь дней обрезания и восемь «ограничений», кецавот, то есть главные члены человека, которых, тем не менее, всего семь, поскольку «торс и фаллос считаются за одно». Девятый и десятый тогда будут двумя офаним Меркабы, обозначенными в Бахир (разделы 115 и 123) выражением, заимствованным из Ис. 34:10, как нецахим. Нецах на иврите значит «длительность», «постоянство». Низшая из всех сил также обозначена в разделе 115 как ни-цхоно шелъ одам, длительность мира, сила, «которая склоняет к западу». Об этой силе нам говорят, что она также «конец Шехины», и она ещё размещена под двумя колёсами Меркабы. Во всяком случае, очевидно, что автор этих параграфов, включая раздел 116, так сказать, расчленил единый источник о Меркабе, Seder Rabba de-Bereshith (Wertheimer [2nd ed., 1930]. 30) в смысле «гностического» символизма сефирот. В источнике Меркабы святые хайот, офаним, престол, слава и конец Шехины (а именно, «ноги Шехины») связаны друг с другом. Едва ли раздел 116 опирается на какой-то другой источник, чем предшествующие параграфы, даже хотя он сочетает в одном тексте или накладывает друг на друга различные тенденции. Похоже, здесь царит некоторая путаница, ведь в экзегезе Ис. 34:10 упомянуты три силы или эона, названные нецах. Однако, если последняя сила — это «конец Шехины, под ногами Бога», и «последняя из семи земель» древних рассуждений Маасе Берешит, [243] как сказано здесь, тогда это больше не согласуется с обозначением Праведника восьмым логосом, хотя хорошо согласуется с ним как с седьмым логосом (вероятно, так и задумывалось). В целом, несколько отрывков в Бахир, упоминающих эти два нецахим и сопоставляющие их с символизмом букета на празднике Кущей, туманны. Позже, когда 1 Пар. 29:11 была истолкована как перечисление названий сефирот и потому стала краеугольным камнем каббалистической типологии, эти два нецахим стали называться нецах и ход. Эти названия ещё неизвестны нашему тексту Бахир; ход как название сефиры появляется только раз в цитате из Бахир у Тодроса Абулафия, но подлинность её сомнительна[244]. Поскольку эти две силы считаются здесь находящимися ниже Праведника, а именно, ниже «основания мира», сексуальный символизм, сопоставляющий их с двумя яичками в теле, где производится семенная сила, полностью отсутствует. Этот поздний символизм, который будет соревноваться с более старым символизмом двух ног, стал возможен, только когда в процессе окончательного устройства каббалистической схемы сефирот седьмой логос был помещён на место девятой сефиры. Тем не менее, как мы видели, именно его более древнее положение как седьмой сефиры гораздо лучше объясняет некоторые важнейшие элементы этого символизма.

Эоны и архонты на этой стадии могут быть частично отождествлены друг с другом, и это очевидно не только по замечаниям о четвёртом и пятом логосах, где эон гебура, «сила» (раздел 77), сам является архонтом, cap, надо всеми святыми формами слева, но и по замечаниям о Праведнике, который в разделе 123 прямо обозначен как архонт, стоящий над двумя следующими «силами», представленными в виде ног человека. Эта терминология понятна, если предположить, что мир Меркабы приравнивался с персонифицированными абстракциями и ипостасями древнейшей фазы эволюции, ведущей к Каббале. Чем дальше продвигался этот процесс, тем больше была склонность сдвигать Меркабу всё ниже, как позже и случилось. То, что эта склонность присутствует, хотя ещё не полностью доминирует в Бахир, показано, прежде всего, символизмом последних двух сил, где едва ли что-то остаётся от оригинального символизма Меркабы, и самые заметные черты зарождаются в совершенно иных сферах.

8. Символизм Шехины и Женского: Драгоценность

Важнейшее значение для этой концепции последней сефиры имеет её подчёркнутая связь с символами женского. Тогда как в третьей сефире, бина, образ матери мира появляется только мельком, последняя сефира проявляет изобилие образов, которые связаны, прямо или косвенно, с женским. Похожие образы появляются достаточно часто в Аг аде, прежде всего в агадических притчах, где, однако, они никогда не связаны с Богом или аспектами Божества, считающимися за женские. Агада ничего не знает о такой образности, и мы тщетно будем искать её в литературе гнозиса Меркабы. Применение таких образов к мидда Бога, считающейся женской, и их последующее введение в мир гностического символизма было одной из самых далеко идущих разработок в формировании Каббалы. Трудно сказать, следует ли рассматривать этот процесс как прорыв древних, мифических образов и «архетипов» в мир, где они были чистыми метафорами, или обновлённым историческим контактом с гностической традицией, которая никогда не переставала пользоваться такими образами. Состояние древнейших сохранившихся текстов не позволяет нам сделать выбор между этими альтернативами, если, конечно, это настоящие альтернативы, а не взаимно совместимые возможности, как вполне может быть. Более тщательное изучение этого символизма показывает, как глубоки были метаморфозы образности Агады в процессе формирования идей о последней сефире.

В частности, три или четыре концепции, которые выходят далеко за пределы всего встречающегося в древней Агаде, в Бахир отождествляются друг с другом: невеста, дочь царя или, попросту, дочь как таковая, Шехина, и община Израиля. Вдобавок, есть символизм земли (которая зачинает), луны (которая не имеет своего света, но получает свет от солнца), этрога, «плода красивых деревьев» в праздничном букете (Лев. 23:40), который считается женским, и финика, считающегося образом вагины. Первые четыре концепции используются взаимозаменяемо в Бахир; и это совершенно ново. В талмудической литературе Шехина никогда не является символом женского; ещё менее она тождественна общине Израиля, неважно, как часто или легко последняя персонифицируется. Шехина в талмудической литературе — это всегда попросту сам Бог, то есть Бог, насколько он присутствует в конкретном месте или в конкретном событии. Это «присутствие» или «пребывание» Бога точно передаётся еврейским термином Шехина. Существительное используется только для обозначения «пребывания» Бога, его присутствия, и никогда — для какого-то твар-ного существа. Нигде оно не отделяется от самого Бога, как, например, миддот милосердия или строгого суда, которые уже в Агаде представлены как появляющиеся перед Богом и даже спорящие с ним на манер ангелов. Во многих отрывках термин может быть заменён такими выражениями, как Бог, Хозяин мира, Святой, да будет он благословен, и так далее, безо всякого изменения смысла. Вопреки предположениям многих учёных в их поиске ипостасей и концепций, которые занимают промежуточную позицию между Богом и миром, Шехина — это не качество Бога, если только это не качество его цельного и нераздельного присутствия[245].

Верно, что в талмудический период эта концепция уже имела потенциал для гностического гипостазирования. На самом деле, в Талмуде однажды упоминается множественное число шехинот, но в намеренно отрицательной и ироничной манере. Sanhedrin 39Ь вкладывает в уста римского императора вопрос, которым он якобы дразнил Раббана Гамалиэля (ок. 100 г.н.э.): «Ты утверждаешь, что на каждом собрании из десяти покоится Шехина? Сколько шехинот [на арамейском: шехината], по-твоему, здесь?» Это множественное обобщение, конечно, уже не допускающее приравнивание Шехины с высшим Богом, похоже, было самоочевидным среди ман-деев, литература которых переполнена упоминаниями мириад миров, утрас (сокровищниц с богатствами) и шехинот, хотя мы так и не узнаём, что же они в точности из себя представляют. Это существа или места света, которым не приписывается никакая конкретная функция. Среди манихеев пять членов царя рая света тоже называются пятью шехинот [246]. Однако, это использование развивалось вне иудаизма; мистики Меркабы ничего о нём не знают.

В той степени, в какой Шехина не относится к присутствию и проявлению Бога в земном мире, но раскрывается в небесном мире Меркабы, она, естественно, может быть отождествлена с кабход, Славой Бога. Потому мир Меркабы может быть обозначен как место «его Шехины, скрытой от людей на недоступных высотах»[247], и термин «престол Шехины» заменяется на «престол славы»[248]. Это скрытая Шехина, являющаяся посвящённым в видении Шиур Кома. В теофании они видят «тело Шехины»[249]. Голос исходит от Шехины, сидящей на престоле, и говорит низшим порядкам[250]. О различии между Богом и Шехиной можно отметить, что здесь, возможно, уже играет определённую роль гностическая дифференциация между скрытым бытиём Бога и фигурой, которая появляется в теофаниях его (схожим образом скрытой) формы. Однако, она никогда не достигает такой степени, чтобы можно было говорить об отношениях между Шехиной и Богом. Голос, исходящий из неё, не говорит с Богом, но звучит как голос самого Бога, обращённый к его созданиям.

В одном отрывке в позднейшем слое Мидраша мы можем заметить шаг, приведший к установлению Шехины как автономной сущности. Сравнение талмудического источника, Sanhedrin 104b, с поздним Мидрашем ясно показывает это развитие:

Талмуд

Мужи Великого Собрания перечислили их [тех, кто не имеет доли в грядущем мире]. Р. Иехуда сказал: они желали включить другого [царя Соломона], но образ его отца явился и распростёрся [с мольбой] перед ними. Однако, они отвергли его. ... После чего небесный голос обратился к ним, повторив Притч. 22:29: «Видел ли ты человека проворного в своём деле? Он будет стоять перед царями, он не будет стоять перед простыми».

Мидраш Мишле

Когда Синедрион пожелал поместить Соломона с тремя царями и четырьмя отдельными людьми [которые не имеют доли в грядущем мире], Шехина встала перед Богом и говорила Ему: Хозяин Мира! «Видел ли ты человека проворного в своём деле?» [Притч. 22:29]. Но эти люди хотят перечесть его среди врагов света [проклятых]. После чего небесный голос раздался и сказал: «Он будет стоять перед царями...» и т.д.

Таким образом, решающая фраза не появляется в Талмуде или в ранних параллелях той же агаде[252]. Это стало возможно только после того, как неизвестные агадисты более позднего периода гипостазировали Шехину в божественное качество, отличающееся от самого Бога и способное вступать с ним в диалог. Автор XII века, похоже, имел перед собой ещё более крайнюю версию этого отрывка: «Тогда Шехина простёрлась перед Богом» [253]. Мы находим похожее различие между Богом и Шехиной задолго до появления Каббалы в Мидраш Берешит Раббати Моше [ха-Даршана из Нарбонны (XI в.)] или его школы[254]. Здесь тоже пересказан древнейший источник, принадлежащий к литературе мистицизма Меркабы, Алфавит рабби Акивы. «Р. Акива сказал: Когда Бог раздумывал над деяниями поколения Еноха и увидел, что они испорчены и дурны, Он удалил Себя и Свою Шехину из их присутствия». Однако, более древние источники, в соответствии с оригинальным использованием, содержат лишь: «Тогда я убрал свою Шехину»[255]. Наш автор, таким образом, уже мог отделить Бога от его Шехины. Конечно, возможно, что это отделение — результат имманентного развития в мире Агады, особенно поскольку Мидраш о Притчах выдаёт сильную склонность к мистицизму Меркабы и не проявляет ни следа философских спекуляций. С другой стороны, вполне вероятно, что философские идеи уже могли пробраться в позднюю Агаду. Я изложил этот процесс в другом месте следующим образом:[256]

Шехина как проявление бога хорошо знакома средневековой философии иудаизма; она рассматривалась как нечто отдельное от Самого Бога. Однако, эта ипостась, в соответствии с доминирующей рациональной склонностью защищать чистый монотеизм, приняла характер, далеко отходящий от всего каббалистического. Все философы, от Саадии через Иехуду Халеви до Маймонида, единогласно утверждали, что Шехина, тождественная с кабход, упомянутой в Библии или сияющим великолепием Бога, была свободным творением Бога, хотя и первым, существом, которое предшествовало всякому творению более грубой материальной природы. Как тварь, она не причастна к божественному бытию или к единству Бога. «Светоносное проявление, которое должно для пророка подтвердить подлинность полученного откровения, это тварный свет; он называется кабход в Библии, а в раввинической традиции — Шехина» [257]. В самом деле, термин ор ха-шехина («свет Шехины») несколько раз появляется в сочинениях Саадии и Иехуды бен Барзилая[258]. Эта теория Саадии с этих пор стала одним из столпов философской экзегезы Библии. Например, Иехуда бен Барзилай, писавший через поколение после появления Каббалы в южной Франции, специально определяет этот изначальный свет как первое творение. Он говорит: «Когда Бог задумал создать мир, он создал как первое из Своих творений святой дух, который также называется Славой нашего Бога. Это сияющее великолепие и великий свет, светящий всем Его другим творениям. ... И мудрецы называют этот великий свет Шехиной. Ни тварь, ни ангел, ни серафим, ни пророк не могут узреть её изначальную сущность, и ни один пророк не выдержит такое видение. Вот почему Бог показывает ангелам и пророкам нечто от окончания этого света»[259]. Иехуда Халеви также полагает, что Шехина — это тонкая, телесная субстанция (и как таковая, тем самым, тварная), тело, принимающее всё, что Бог желает показать пророку, в соответствии с божественной волей. Схожим образом, Маймонид говорит о Шехине как о «тварном свете, который Бог заставляет спуститься в особое место, чтобы чудесным образом наделить его честью»[260]. От внимания этих видных авторов едва ли могло ускользнуть, что такая концепция Шехины как тварного существа, совершенно отделённого от Бога, каким бы возвышенным оно ни было, решительно чужда Талмуду, и необходимо значительное насилие над текстами, чтобы согласовать их с ней. Однако, очевидно, что они предпочитали разрубить гордиев узел таким образом, вместо того, чтобы подвергаться связанному с этим риску (с точки зрения монотеизма) признать нетварную ипостась. Однако, за единственным исключением Иехуды бен Барзилая, они, насколько возможно, избежали применения своих новых принципов к конкретной экзегезе раввинических отрывков о Шехине. Они нигде не делают ни малейшего упоминания женского характера Шехины.

Каббалистическая концепция Шехины крайне далека от философских концепций такого рода. Её символизм заставил бы этих мыслителей вздрогнуть и покачать головой в печальном осуждении. Мы не можем сказать, отождествилась ли Шехина с общиной Израиля только после того, как стала женским эоном или, наоборот, это отождествление, будучи однажды установлено, привело к появлению женского архетипа. Фрагменты древнейшего слоя Бахир, гностический характер которого мы анализировали ранее, похоже, говорят в пользу первой гипотезы. Для каббалистического символизма важнейшее значение имела манера, в которой гностический мотив о дочери света и агадический мотив общины Израиля слились в новой концепции Шехины как последней сефиры. Ведь кнессет исраэль как община, вознесённая до степени личности, гипостазированной «синагоги», всегда была представлена в Агаде женскими образами. Именно она в завершении Завета считается обручённой с Богом; с этого момента о ней без уточнения можно говорить, как о женской фигуре. Однако, Мидраш понятия не имеет о возможном введении «Общины Израиля» в сферу божественного. Потому образы дочери, невесты и матроны остаются безобидными. В книге Бахир все они переносятся в новую сферу, и старые образы осознанно перерабатываются в духе гностицизма.

Эта терминология дочери, принцессы и жены или матроны появляется не меньше десяти раз (разделы 36, 43, 44, 52, 62, 90, 97, 104, 124, 137), всегда с тем же намерением. Старый Мидраш содержит притчу, выражающую важность Субботы, которую Талмуд также любит уподоблять принцессе:

Царь прошёл через свою землю и велел глашатаю объявить: пусть все гости, что пребывают здесь, не видят моего лица, пока не увидят сначала лица матроны (царицы). Точно так же Святой, да будет Он благословен, сказал: не приноси Мне подношения, пока не увидел его день Субботы[261].

Посредством игры слов в разделе 43 книги Бахир невеста из Песни Песней толкуется как «поле», саде, и, схожим образом, как сосуд, шидда, в который текут высшие силы. Оба образа появляются и в других отрывках. В разделе 90 кабход Бога сравнивается с участком земли, который граничит с прекрасным садом и отдельно орошается из таинственного «места», «хотя все [они] одно». Мы уже знакомы с образом сосуда из нашего анализа раздела 52 относительно дочери Авраама. В разделе 43 невеста — это также «сердце» Бога; числовое значение לב, «сердце», 32, указывающее на тридцать два скрытых пути Софии, посредством которых был создан мир.

И что такое тридцать два? Это подобно царю, который был во внутреннем чертоге, и число чертогов было тридцать два, и путь вёл в каждый чертог. Подобает ли царю, чтобы каждый мог пойти путём и войти в его чертоги по желанию? Нет! Подобало ли ему не показывать открыто свои жемчуга и сокровища, драгоценности и драгоценные камни? Нет! Что он сделал? Он взял «дочь»[262] и сочетал в ней и в её одеяниях [то есть проявлениях] все пути, и всякий желающий войти внутрь должен идти этим путём. И в своей великой любви к ней он иногда называл её «моя сестра», ибо они пришли из одного места; иногда он называл её «моя дочь», ибо она его дочь, а иногда называл её «моя мать».

Следует отметить в этой связи, что применение этого уподобления к «низшей Софии» соответствует гностическому отождествлению (засвидетельствованному во II столетии)[263] Матери, Дочери и Невесты (Возлюбленной) высшего Бога. Последнее предложение этого текста, ясно описывающее функцию мистической дочери, тем не менее, происходит в древней притче Мидраша об общине Израиля[264]. В самой книге Бахир эта община появляется в разделе 45 как расширение этих метафор. Здесь она представляет силу, которая одновременно проявляется как карающее правосудие и милосердие. Если Израиль кается, она «вернётся» с ними, что, без сомнения, указывает на изгнание Шехины, теперь отделённой от своего царя. Тогда в действительности дочь — это лишь чистый сосуд, не имеющий собственной идентичности. Она целостность всех путей, сливающихся в ней, и только на её одеяниях драгоценности царя становятся видимыми. Но именно так она стала посредницей, через которую нужно пройти, чтобы получить доступ к самому царю.

Эта связь между царём и дочерью развилась в другом отрывке (раздел 36) таким образом, который очень познавателен в своей связи с гностицизмом. Мы видели выше, что седьмой логос — это место душ всех живых существ, а также место мужского. Однако, здесь (и только здесь) душа появляется как символ женского, которое в то же время является дочерью и принцессой, с которой мы знакомы по разделу 90 как с «дочерью света», пришедшей из чужой страны — брат нухра сирийских гностических текстов. Это соответствует утверждениям гностиков о душе, но не символизму, доминирующему в остальных местах Бахир. Раздел 36 выдвигает мистическую этимологию слова захаб, золото, в согласных которого «едины три миддот», «мужская, захар, и та что от з, душа, и та, что от х ... которая является престолом для з, а б обеспечивает их существование», потому что два начала мужского и женского едины в бет в начале первого слова Торы. Это единство, очевидно, рассматривается в тексте как изначальный акт творения. Женское, которое здесь предполагается, обозначается как таковое, то есть как дочь, в следующей далее притче, но не в самом объяснении.

И каково назначение [бет]? Это подобно царю, у которого была дочь, добрая и прекрасная, изящная и совершенная, и он выдал её за сына царя и отдал её одежды, корону и драгоценности, и он отдал её с большим состоянием. Может ли царь теперь жить без дочери [буквально: вне своей дочери]? Нет! Может он всегда быть с ней весь день? Нет! Что же он сделал? Он создал окно между собой и ею, и всякий раз, когда дочь нуждалась в отце, а отец — в дочери, они подходили к окну. Так написано [Пс. 45:14]: «[дщерь Царя], одежда её шита золотом» [золото трёх миддот едино в захаб].

Здесь тоже мистически переносится мидрашистская притча о царе и его дочери, общине, встречающаяся в Мидраше на Песнь Песней 3:9.

В других притчах такого рода дочь царя была Торой, от которой он не желал отделяться, даже хотя отдал её, то есть «обручил», Израилю. Потому он подготовил чертог (святилище), в котором мог бы жить возле них, как в начале параграфа 33 Шемот Рабба. Мидрашистская притча о царе, который построил дворец для своей дочери, также говорит о Торе. Царь посадил её в самом внутреннем из семи чертогов и заявил: «Всякий, входящий к моей дочери, всё равно что входит ко мне»[265]. В Бахир все эти концепции сливаются в один символ. Дочь царя внизу, в этом мире, мистический принцип или мидда которого она и представляет (как прямо сказано в разделе 98), но она остаётся связанной с отцом через «окно». Она прекрасный участок земли вне подлинного сада, который един со всем внутри этого мистического сада, даже хотя кажется отдельным от него. Всё, чем она обладает, как гласит стих Пс. 45, идёт «изнутри», из мира логосов и сил, и остаётся в ней как в последнем прибежище. Положение дочери указывает на переход Шехины от трансцендентности к имманентности. Как активное начало в этом мире, она Устная Тора, посредством которой Письменная Тора расшифровывается и становится применимой. По этой причине также сказано в Устной Торе в разделе 97, что Бог объединил в ней тридцать два пути Софии и отдал миру. Поскольку эти тридцать два пути содержатся или появляются в ней, она также «сердце» (разделы 43, 67, 75, 105). «Р. Рахмай сказал: „Слава“ (кабход) и „сердце" (леб) [согласно их числовому значению] одно и то же, только одно названо по его действию вверху, а другое — по его действию внизу, и таков смысл [библейских выражений, Втор. 4:11] „Слава Бога" и „сердце небес"» (раздел 91). Потому термин «сердце», использованный в книге Йецира 6:1 для обозначения сферы человека в целом, здесь используется в совершенно ином смысле. В ритуальном символизме раздела 62 тридцать две кисти[266] сравниваются с тридцатью двумя стражами, наблюдающими за путями в саду царя, которые, согласно разделу 67, также пути, ведущие к Древу Жизни. Страж, поставленный во главе, в другой притче в разделе 62 приравнивается с дочерью царя. Это, между прочим, показывает, что символизм последней сефиры как Хранящего Израиля, шомер исраэль (Пс. 120:4), уже был известен Бахир.

Дочь царя, приходящая из «формы света» — это, как мы уже видели, низшая София. Как «мудрость» в Библии и Шехина в Талмуде, она спускается на земные существа. Она больше не просто присутствие Бога, а конкретный момент в развёртывании его сил. В разделе 44 талмудическое высказывание о том, что имя Соломона в Песни Песней было именем Бога («царь, с которым мир») [267], продолжается (в мистическом тоне) следующим образом: «Бог сказал: Поскольку твоё имя звучит как имя Моей Славы, я женю тебя на своей „дочери". Но разве она уже не замужем? Он сказал: она была дана ему в дар, как написано (3 Цар. 5:12), „Господь дал мудрость Соломону**»[268]. Эта мудрость имеет двойную функцию: «Если человек совершает благо, она помогает ему и приводит к Богу; если нет, она удаляет его [от Бога] и наказывает его», лишая всех семи высших сил, единых в ней для этой цели. За кем же эта дочь уже замужем, если она может быть лишь «дана в дар» Соломону? Очевидно, за партнёром по сизигии, мужском начале, то есть возлюбленном из Песни Песней. Здесь тоже сливаются символы невесты и дочери. Однако, контекст также позволяет другое толкование: она может быть невестой самого Соломона. На самом деле, 3 Цар. 5:12 объясняется в разделе 3 при помощи притчи: «Царь выдал свою дочь замуж за сына и отдал её как дар и сказал ему: „Делай с ней, что пожелаешь**». Следует остерегаться скоропалительных выводов о древности этого текста на основе очевидного знания о браке между братьями и сёстрами в царских домах, например, древнего Египта[269]. На самом деле, наш текст предлагает вариацию (хотя и в довольно экстравагантной форме) притчи в Мидраш Кохелет Рабба 1, где, подражая просьбе Соломона о мудрости, советник царя просит руки царской дочери. В свете всех других похожих отрывков не приходится сомневаться, что символизм невесты в Бахир связан с мистической сизигией, рассмотренной выше. Вот почему, как мы уже видели, она упоминается среди семи священных форм небесного человека, как женский элемент, сопоставленный с фаллосом (разделы 55, 114, 116).

Этот символизм играет центральную роль в особенности в разделах, следующих за разделом 115. В разделах 117 и 139 упоминается бисексуальный характер пальмы, который, очевидно, был знаком авторам по собственным наблюдениям. Это снова возвращает нас на Восток, где выращивание финиковой пальмы занимает важное место. Как выраженный символ мужского, пальмовое дерево играет важную роль в мандейском гнозисе[270]. В разделе 117 как аналог пальмы мы видим цитрон, этрог, из букета на праздник Кущей, а также невесту Песни Песней. Так объясняется происхождение женского начала в мире и среди людей:

Это подобно царю, который планировал посадить десять мужских деревьев в своём саду, и все они должны были быть пальмами. Он сказал: если они все одного вида, они не смогут выжить. Что он сделал? Он посадил среди них этрог, и он был одним из девяти, которое [изначально] задумывалось [сначала] как мужское.

Когда упоминается Лев. 23:40 о «ветвях красивых деревьев, ветвях пальмовых» в описании праздничного букета, речь идёт о женственном этроге. Красивое дерево, хадар, указывает на красоту, прославленную в Песни Песней, о которой написано: «Кто эта, блистающая как заря?» (6:10). «И из-за неё женщина была взята от мужчины, ибо высший и низший миры не могли существовать без женского». Хотя Мидраш знает только о символизме пальмовой ветви, лулаб, уподобляя её позвоночному столбу[271] (эта идея используется в разделе 118), приведённое здесь упоминание мужского и женского совершенно ново. Здесь устанавливается связь между пальмовым деревом, тамар, и сизигией мужского и женского в связи с женским именем Фамарь. Дети Фамари, Фарес и Зара (Быт. 38:28—30) означают луну и солнце, содержащиеся в пальме точно так же, как женское и мужское (разделы 138, 193). Но более детальное изложение в разделе 139 снова запутывает такой прямой взгляд на мужскую и женскую пальму. Лулаб, стоящая прямо, представляет мужское; косточка финика, «расщепленная, как женщины», является женской, «и она соответствует силе луны свыше».

Эта сфера в то же время море, в которое текут все потоки (разделы 120, 121), прямо отождествляющееся с отрогом. В разделе 65 оно называется «морем хокма», без сомнения, потому что силы хокма и её пути впадают в неё и содержатся в ней. В разделе 51 прямо подчёркивается, что она Шехина, обитающая в Израиле. Здесь она мидда, которую Бог дал Давиду и Соломону. В разделах 50 и 85 концепция Шехины также отождествляется с иедеком, который, как мы уже знаем, служит символом этой сферы. Она представляет собой особое качество, предложенное патриархам, когда они молились о мидде Бога, посредством которой могли бы направлять своё поведение, но которую, получив предложенное, отказались принять. Вот почему она называется здесь (разделы 61, 131, 132) «камнем, который отвергли строители», но «соделавшийся главою угла» (Пс. 117:22). Ибо когда Авраам, Исаак и Иаков отвергли эту мидда и выбрали свою, она была дана Давиду (разделы 50, 85). Но она не просто камень или краеугольный камень, но, прежде всего, «драгоценный камень» и драгоценность. Она прямо обозначена как таковая в разделах 61, 65, 131 и косвенно в разделах 16, 17, 49 и 61. Драгоценный камень, украшающий дочь или невесту, становится её символом, в чьих лучах «содержатся все заповеди» (раздел 131). Прекрасный, вычурно огранённый драгоценный камень этого отрывка становится в разделе 137 Торой, украшенной и коронованной невестой, обручённой Богу. Этот символизм драгоценного камня может быть объяснён отражением агадического символизма, где Тора (в Талмуде, Zebahim 116а) появляется как драгоценность в сокровищнице Бога и где душа сравнивается с жемчужиной[272] или (так же удачно) как возвращение к языку гностицизма, на котором София или душа тоже описывается как драгоценный камень или жемчужина. Этот драгоценный камень, в котором объединяются «драгоценности от царей и областей» (так в разделе 61, со ссылкой на Еккл. 2:8), заметно отличается от царей, которые являются активными силами плеромы. Они порождают годы, то есть время. Вот как раздел 49 толкует Авв. 3:2:

У царя был драгоценный камень ... и радуясь, он обнимал его и целовал, ставил себе на голову и любил его. Аввакум сказал ему: даже хотя цари с тобой, этот драгоценный камень — украшение твоего мира; по этой причине он обеспечил жизнь его «среди лет» — в этом драгоценном камне, который порождает годы.

Но жемчужина, корона или дочь не ограничена исполнением миссии в этом мире в своём качестве «низшей мудрости» и «девы издалека». Она также движима противоположной динамикой восхождения ввысь к Богу. Таким образом, здесь присутствует не только внешнее движение Шехины, но и внутреннее движение в направлении тех сил, что вплетены в её одежды. Это особенно очевидно в мистическом перетолковании талмудического отрывка относительно молитвы. В Hagigah 13Ь сказано, что ангел Сандалфон, принимающий молитвы Израиля и вплетающий в корону, произносит имя Бога над этой короной. Затем она возносится (сама по себе) на голову своего Хозяина и венчает Его. В разделе 61 этот образ получает иное толкование. Корона, «возносящаяся очень высоко» — это одновременно «драгоценный камень, в котором всё объединяется, и отвергнутый краеугольный камень. И она поднимается, пока не достигает места, где была вырезана». Это место, называющееся «там», ясно описано в разделе 129 символами третьего логоса. Это хорошо согласуется с отношениями между бина как местом изначального света и местом, где вырезана Тора, и этой последней областью, которая также называется «сокровищница Устной Торы» (разделы 97, 137). Та же связь устанавливается в разделах 131 и 133. Изначальный свет и свет этого мира — это две силы, которые обе символизируются драгоценным камнем. Верховная драгоценность, называющаяся здесь сохерет — в каламбурном использовании, означающем summum bonum[273], — противопоставляется другому драгоценному камню, который имеет лишь тысячную долю сияния верховного камня и, описываемый эпитетами невесты и Торы, называется «прекрасной и вычурно огранённой драгоценностью», в которой Бог соединяет все заповеди. Низший драгоценный камень составляет, так сказать, малую часть, выделенную из высшего драгоценного камня. Однако, его дом вечно там, и он возвращается туда, к своему «там», в час молитвы и в мессианские времена. Эта концепция тайного движения в область сефирот, не только вниз, но и вверх, связанная в особенности с Шехиной, впоследствии приобрела центральное значение в Каббале.

Очевидно, что символизм дочери получает большее значение в Бахир, чем специфически сексуальный символизм женского[274]. С другой стороны, часто и открыто подчёркивается сизигия мужского и женского, как мы уже видели во многих примерах. Закрытая мем — мужская, открытая мем — женская (разделы 57—58). Этому соответствует единство востока и запада, которое предоставляет основу для глубоко гностического отрывка о переселении душ. Мы уже видели, что седьмой логос, где зародилось семя Израиля, также называется «восток мира». В этом смысле раздел 104 толкует Ис. 43:5:

С востока приведу племя твоё, и от запада соберу тебя. Если Израиль благ перед Богом, тогда я приведу твоё племя из этого места, и новое племя родится в тебе. Но если Израиль плох, я отберу от племени, которое уже есть в мире, и о котором сказано: «род уходит, и род приходит»; то есть, он уже был здесь однажды. И что значит «от запада соберу тебя»? Из той мидда, которая всегда склоняется к западу. Почему запад называется маараб, смесь? Потому что там смешано каждое семя. Это подобно сыну царя, у которого была прекрасная и целомудренная невеста в чертогах. И он привык брать богатства из дома отца и постоянно приносить их ей, и она брала всё и откладывала в сторону, смешивая всё вместе. Прошло несколько дней, и он пожелал смотреть, что она соединила и собрала, и об этом сказано: от смеси соберу тебя. Но дом отца означает восток, из которого он приносит семя и сеет его на западе, и в конце снова собирает посеянное.

Это весьма примечательный текст. Существуют новые души, которые ещё не были в мире, но спускаются, только если Израиль «благ перед Богом». В целом, души циркулируют от поколения к поколению. Сеяние — это сеяние душ в мире, то есть в космосе, управляемом Шехиной, сферой запада, где, согласно Талмуду, обитает Шехина. Возвращение домой с запада, или из смеси и разрушения, может значить только спасение. До тех пор наказание грешных душ Израиля — это их переселение. Шехина — это, в то же время, дочь сына царя и община Израиля. Из её области, которая одновременно является земным миром и мистической областью, все души собираются вновь, «когда прошли дни», то есть, в эсхатологической схеме вещей, в конце времён, и возвращаются в дом отца, на мистический восток. Тот же эсхатологический смысл приписывается в конце раздела 50 молитве Езекии: «Да будет мир и истина во дни мои» (4 Цар. 20:19). Езекия молился, чтобы мидда Давида (то есть вечер, т.к. вечер и запад имеют одинаковый корень в иврите) и мидда «мира и истины», то есть утра, сделают его дни «одним днём», чтобы «всё стало одно». Этот один день, в то же время, изначальное время Быт. 1:5 и окончательное время спасения, которое заключается именно в воссоединении мужского и женского, как мы уже узнали в разделе 58.

Тем не менее, как мы только что отметили, согласно этому символизму, сексуальный элемент остаётся на заднем плане. Книга больше говорит об украшениях, предложенных невесте или дочери, чем о других её атрибутах. Эта концепция чувствительности особенно подчёркивается в притчах, когда две тенденции соединяются в образе сосуда. Женское — это прекрасный сосуд, в котором хранятся все драгоценные камни, но, в то же время, это также вместилище для силы мужского. Эта последняя мидда, конечно, не исключительно восприимчивая. Она действительно беднейшая из всех, но, тем не менее, обладает богатствами: она имеет в себе позитивную силу. Это сказано при рассмотрении буквы далет, понимаемой здесь буквально как «бедность»: «Десять царей однажды были в одном месте, и все богаты. Один из них действительно был богат, но, тем не менее, не так богат, как любой из других[275]. Потому, хотя их богатства были очень велики, он назывался дал, бедный, по сравнению с другими» (раздел 19).

Тогда как до сих пор рассматриваемые тексты прежде всего подчёркивали эту связь между Шехиной и мужским как седьмым логосом, мы также видели в разделе 35 символическое описание взаимозависимости последнего и шестого логосов, то есть «Истины» и «Небес». В этом смысле толкуются Пс. 84:12: «„Истина" происходит из „земли" [то есть из Шехины] и [наоборот] „правда" [как имя Шехины] [также] смотрит с „небес" свыше». Две области, которые таким образом оказываются во взаимных отношениях, это две филактерии тфилин, которые царь прикрепляет к локтю и голове. Здесь мы снова можем видеть, как обряд уже обрёл мистическое значение. Заповеди Торы указывают на процесс, при помощи которого божественные силы действуют в своём мире, а также в низшем мире. Связь последней сефиры со «всем» и её особенная динамика выражаются особенно в тех заповедях, которым Бахир придаёт мистические толкования. Потому предписание тяжёлого подношения, терума, указывает, согласно разделам 66 и 71, что десятая сефира предназначена для такого «возвышения». Именно она через аскетизм и отстранение от мира должна быть «вознесена» в молитве. Божественные вещи указываются процессом откладывания подношения, то есть отстранения мистика от мира ради поиска Бога, а также самим подношением, символом того, что должно быть вознесено, то есть Славой Бога, которая поднимается. Символизм кистей и тфилин уже упоминался в этой связи, как и символизм лулаб и этрога на празднике Кущей (в разделах 67, 117 — 120). Исполнение заповедей Торы увеличивает изобилие света в мире, как утверждается в разделе 98 в эсхатологическом толковании Авв. 3:4[276].

Последнее важное символическое развитие для нашего анализа — это развитие двойной Шехины. Это деление концепции Шехины не тождественно разделению Софии на верхнюю и нижнюю, но параллельно ему. Идея о двойной Шехине зародилась в перетолковании цитаты из древней «барайты о Творении». Высказывание из этой барайты, связанное с низшей землёй, цитируется в разделе 115, как мы уже видели на странице 160. Прямое продолжение этого предложения используется в разделе 116, хотя в совершенно загадочном контексте. Раздел 115 включал в себя

Я намеренно избегаю улучшения перевода исключительно ущербного и неуклюжего иврита.

Толкование Авв. 3:4 в разделе 98 связано с толкованием Иехуды бен Барзилая (18—19), который толковал Таргум об этом стихе почти точно так же, как Бахир, но переносил его на эсхатологический план. Мотив изначального света всё ещё отсутствует в талмудическом толковании Авв. 3:4 в Pesahim 8а. Кроме того, продолжение толкования в разделе 130 и толкование следующего стиха в разделе 121 (где дебхер, «чума», понимается как дабхар [святой], «слово или логос») уже можно найти, в сущности, у Иехуды бен Барзилая. Профессор Флассер обратил моё внимание на тот факт, что это толкование также встречается в Септуагинте. Указывает ли это на древнюю экзегетическую традицию или, скорее, на патристические влияния, опосредованные христианскими каналами? Это ближайший контакт между Иехудой бен Барзилаем и Бахир, который я смог обнаружить.

перечисление десяти логосов. В разделе 116 ученики, которых учат этому списку, спрашивают учителя:

Теперь мы знаем [порядок логосов] сверху вниз, но мы не знаем его снизу — вверх. Учитель осторожно ответил: Разве это не то же самое? На что ученики сказали: Учитель! Тот, кто поднимается, не подобен тому, кто спускается. Ибо тот, кто спускается, идёт быстро, но не тот, кто поднимается. И, кроме того, тот, кто поднимается, может подняться другим путём, которым не мог пойти для спуска.

Вместо прямого ответа на этот запутанный вопрос, неназванный учитель пускается в объяснение, которое, как мы уже отметили в разделах 116—123, прежде всего связано с женским и его символизмом, и потому, во всяком случае, связано с восхождением прямо вверх. Учитель начинает ответ с предложения, которое читается так в источнике, вышеупомянутой барайте о маасе берешит: «Как Его Шехина наверху, так Его Шехина и внизу»[277]. Смысл здесь в том, что одна и та же Шехина (присутствие Бога, ещё не ставшее мидда) вверху и внизу. В Бахир, с другой стороны, предложение цитируется в форме, которая допускает толкование в том смысле, что есть Шехина внизу, как есть и Шехина вверху. На вопрос, что тогда такое эта (нижняя) Шехина, следует ответ: «Это свет, который изошёл от изначального света». Мы уже изучили вопрос о том, является ли этот изначальный свет хокма или бина. Нижняя Шехина, во всяком случае, обозначена здесь как Слава Божья, которая наполняет землю. Продолжение затем говорит о семи сыновьях царя и семи святых формах; таким образом, оно продвигается снизу -вверх.

Трудно решить, следует ли понимать это удвоение Шехины как разделение женского на мать и дочь или, скорее, как аналог двойной Софии. Раздел 116 (по крайней мере, в прочтении древнейшего манускрипта) обозначает Софию именно как этот изначальный свет, тогда как раздел 74 даёт бина не только имя материи (как мы уже видели), но и имя славы; так мы получаем «верхнюю славу» наряду с «нижней славой».Такая идея множественности славы ни в коем случае не каббалистическое нововведение; она уже появлялась в комментарии к Талмуду р. Хананеля из Кайруана (XI в.), который различал между разными степенями кабход'. «Есть кабход выше кабход» [278]. Древние каббалисты также знали и цитировали этот отрывок. Конечно, кабход Хананеля, как и кабход Саадии и Иехуды бен Барзилая — это тварная кабход, тогда как для книги Бахир и древнейшей Каббалы характер этих логосов остаётся сомнительным. Всегда, когда идея изначального света применяется к одному из эонов, как в разделах 97 и 106, есть упоминание «творения» этого изначального света, тогда как в разделе 116 сказано о низшей Шехине, что она «изошла» из изначального света. Я не уверен, в какой степени глаголы вроде «творить» и «изойти» следует воспринимать технически. Мы найдём другие случаи таких колебаний терминологии среди прованских каббалистов и их учеников, несмотря на их очевидную склонность к учению об эманации. Были ли эоны или логосы Бахир сотворены Богом или, скорее, изошли из него, остаётся неясным, по крайней мере, большую часть Бахир. Возможно, авторы никогда не задавали себе вопросы такого рода.

9. Элементы учения об эонах среди немецких хасидов

Мы достигли конца нашего изучения десяти логосов или сефирот в книге Бахир. Еврейские фрагменты гностического характера, которые мы смогли установить при помощи анализа или которые вынуждены были предположить в наших текстах, пробудили похожие спекуляции в кругах, которые мы до сих пор не можем ясно определить. Многое в этих источниках явно указывает на Восток; другие элементы могли развиться среди немецких хасидов. Книга Раза Рабба была не единственным восточным источником, использованным для составления или редактирования Бахир. Наш детальный анализ продемонстрировал существование мотивов и символов, заимствующих из особой традиции, которая, возможно, была не только литературной, но и вполне живой. Академия самых первых каббалистов подвергла свои источники интенсивному пересмотру. Некоторые вещи оставили как есть, но иные получили совершенно новые еврейские формы. Другие вещи добавили, чтобы они вписались в общую структуру, которую они пытались создать. Потому мы можем представить религиозное брожение, доказывающее свою жизненность чувствительностью к фрагментам древней традиции. Брожение такого рода кажется столь же вероятным для северной Франции и Рейнской области в период крестовых походов, как и для Прованса, который в то время был сильно взбудоражен движением катаров. В Бахир некоторые детали указывают на связь с каждой из этих областей, и, возможно, в каждой из них существовали свои группы, из которых Бахир вышла в той форме, в какой мы её знаем. В обоих областях агадическая форма выражения ещё существовала с такой жизненностью, что анонимным составителям ничто не мешало выражать свои новые идеи и продукты нового религиозного брожения в стиле агадического мидраша, который лучше всего им подходил и был естественным, даже если эти новые мидраши казались довольно провокационным и парадоксальными.

У нас есть религиозные документы, исходящие из круга немецких хасидов, которые показывают, как близко учения некоторых из них подходили к гностическим спекуляциям об эонах. В этом отношении один факт представляет особый интерес: некоторые известные нам тексты, получившие окончательную редактуру спустя примерно пятьдесят лет после книги Бахир, и, следовательно, исключающиеся как возможные источники этой работы, примечательным образом лишены именно тех поразительных гностических элементов, которые мы обнаружили в своём анализе Бахир. Мы имеем дело с внутренним еврейским процессом, который ассимилировал скрытую тенденцию описать мир Меркабы по-новому. В начале XIII века появилась работа анонимного автора под названием Сефер ха-Хайим, Книга Жизни. Эта книга примечательна не только своими параллелями с Каббалой, но и потому что она ясно показывает, как в ней не хватает многих гностических элементов, чтобы получилось нечто напоминающее Каббалу Бахир — и это несмотря на тот факт, что книга Бахир уже была известна в то время в южной Франции!

Сефер ха-Хайим говорит:

Все небеса как точки под небом престола Славы, и там все чудесные [атрибуты] имеют своё конкретное положение: Знание — само по себе, Понимание — само по себе, Мудрость и Страх Божий — сами по себе, Сила [гебура] — сама по себе, все эти чудесные атрибуты происходят от силы Его кабход самой по себе. И этим «славам» в высочайших небесах, называющимся «святыми десятью», соответствуют места в девятом [небе], и там ангелы созданы из этих степеней, из великого света, каждый согласно величию своей степени, из которой он черпает свою святость. Согласно мере того, что он получает от высшего света, есть ангел, который был сотворён из света знания, и он знает всё; есть один из света различения, из света силы, из света чудесного, и так далее без числа и конца. Они образуют «первую кабход», и они содержатся в универсалиях[279].

Универсалии, келалим, составляют мир идей выше ангелов, которые образуют высшую или «первую славу». Отношения с сефирот Каббалы уже очевидны. Та же точка зрения формулируется ещё более остро в отрывке в конце той же книги, говорящем о божественных миддот, считающихся «местами» в мире плеромы и источниками, из которых созданы или произошли ангелы и низшие силы:

В верхнем мире есть бесчисленные места, из которых одно имеет высший ранг перед другими, которым нет числа и конца. И для каждой вещи есть другие места: источники Мудрости самой по себе, Понимания отдельно, Знания отдельно, Милости отдельно, Любви (хесед) отдельно, Правосудия отдельно, Милосердия отдельно, Возмездия отдельно, Гнева отдельно. И ранг ангелов, созданных словом Божьим, определяется согласно источнику. Ибо из источника Милосердия были созданы ангелы милосердия. ... И то же самое для каждой сотворённой группы ангелов. Согласно свету силы, который они получают, им даётся имя, ибо то, что сотворено из света силы Милосердия, называется милосердным светом ... [и схожим образом для тех ангелов, которые созданы из света источника Мудрости, Терпения, из света Силы, из места хе-сед, из света Истины и места прощения грехов — последовательность частью напоминает несколько каббалистических сефирот]. И то же самое со всеми миддот, и всё, что происходит в нижнем мире, происходит через них, и в этом тайна всей Торы и всего Писания[280].

Эти цитаты показывают, что идея о миддот как эонах была также возможна в немецком хасидизме. Будет трудно сказать, повлияли ли древнейшие источники Бахир на эти взгляды. Разница лежит в том факте, что всё в Бахир, кажущееся нам странным или специфически гностическим, здесь отсутствует.

С другой стороны, будет ошибкой упускать вероятность, что такая эзотерическая концепция символов Меркабы в духе книги Бахир может быть найдена в сочинениях Элеазара из Вормса, особенно поскольку он упоминает устную традицию о мистическом значении таких символов.

Когда сказано в книге Меркабы, что ангелы, поставленные у дверей семи Хехалот, скачут на огненных лошадях, которые едят горящие угли...[281] Хорошо известно, что нет еды и питья в высших областях. Но если бы я записывал толкование, кто-то недостойный мог бы его увидеть и прийти к ошибочным представлениям о нём. ... Вот почему [такое толкование может быть передано] только посредством традиции, каббала, так сказать, через устную передачу[282].

Первые каббалисты также толковали описания Меркабы у пророков и откровения авторов литературы Хехалот как символ глубоко духовных состояний. Не без причины анонимный каббалистический комментарий о Меркабе, подлинный автор которого может быть установлен как Иаков бен Коэн из Сории, в некоторых манускриптах приписывается «Каббале хасида Р. Элиезера из Вормса». В Нарбонне  около 1250 г. Иаков Коэн и его брат Исаак встретили «хасида и каббалиста», ученика Элеазара, который, очевидно, знал, как сочетать хасидскую традицию с каббалистической традицией прованской группы[283]. Возможно, этот анонимный ученик был более предан устной передаче идей учителя, чем мы можем заключить из простого сравнения его сочинения с сочинениями ранних каббалистов.

В другом месте я представил идеи немецких хасидов относительно кабход [284]. Среди них учение Саадии о первозданной славе, «великом сиянии, которое называется Шехина», сочетается с перетолкованием в смысле возрождения учения о логосе, которое, вероятно, можно объяснить скрытым возрождением платонических идей. В XII столетии ещё проводилось различие между двумя формами или родами кабход, внутренней и внешней, а Шехина обычно отождествлялась с внутренней славой или даже с божественной волей. Однако, в другом месте даже Элеазар из Вормса выражает концепцию, согласно которой Шехина оказывается десятым «царством» или десятой областью в божественном мире, вполне в духе спекуляций Бахир об эонах. Наиболее значителен в этом отношении отрывок из его Сефер ха-Хокма, комментария о мистическом имени Бога из сорока двух букв. В тексте о тфилин Бога, которые составлены из молитв (тефиллот) Израиля, сказано о короне (атара), которая этими молитвами возносится снизу, чтобы покоиться на голове Бога, и она называется Актариэлъ на глубоко каббалистическом языке:[285]

Ибо тефилла сидит слева от Бога как невеста подле жениха, и она называется дочерью царя, иногда она также называется, согласно своей миссии [к тем, кто внизу] дочерью голоса [талмудическое выражение для небесного голоса, который иногда слышат смертные]. Об этом Соломон сказал [перетолкование Притч. 8:30]: и я была Шехина при нём, и имя Шехины эхейе [я была], и слово, следующее за ним [в стихе] также может быть объяснено, согласно Таргуму, как «она стала великой»[286]. Ибо она прозывается дочерью царя, потому что Шехина с ним в его доме, и об этом говорит [Пс. 91:1] о живущем в тени шаддай [сель, «тень», использованное здесь в смысле эселъ, «около»], что значит: Он был тенью, которая называется «около него», и это десятое царство, малкут, и это тайна всех тайн. И мы знаем, что слово сод, тайна, может быть истолковано [методом буквенного мистицизма] как слово малкут. С каждой стороны Шехины короны царские[287]. И она сама — это 236000 мириад парасангов длиной [то есть она теофания Бога на его престоле, как описывается в Шиур Кома]. ... И она направляет мир и называется ангелом Божьим из-за [её] миссии, но она не отделена [от Бога]. И об этом стих [Исх. 23:20] говорит: Я посылаю пред тобою ангела. Это Шехина. И в этом смысле мудрецы объясняют стих [Числ. 16:4]: Моисей пал на лице свое, то есть потому что Шехина была [там], он простёрся перед Богом[288]. Вот почему пророки видели Шехину, которая изошла[289], как сказано в Сефер Хехалот, что Шехина обитает ниже херувима[290], и [изначально] ангелы и люди видели её. Но когда поколения Еноха согрешили, Шехина поднялась на небеса. Что до Творца и Хозяина Шехины, он сокрыт ото всех и не имеет ни меры [как в Шиур Кома], ни подобия, и ни один глаз его не видел. ... И в этом тайна короны и тайна Шехины, и всякий, владеющий этим знанием, имеет долю в грядущем мире, наследует обоим мирам и спасён от суда Геенны, он любим вверху и почитаем внизу[291].

Схожим образом, сказано в другом отрывке той же книги (в комментарии об имени из сорока двух букв, приписываемом Хай Гаону):

Шехина Творца называется дочерью, как сказано [Притч. 8:30]: И я была при нём шехина, и это «при нём» переводится в Таргуме как  מתרבית к   [292], которое имеет те же буквы, что и בת מריה, дочь его хозяина, и она называется десятой сефирой и малкут, потому что на её голове царская корона.

Книга, содержащая такую любопытную цитату, была составлена в 1217 году, вскоре после смерти Иехуды Хасида. Это доказывает, что символизм Шехины как дочери, малкут Бога и управительницы мира и десятой сефиры уже был хорошо известен в этой среде. Единство между нею и её источником, от которого она не отделена, несмотря на свою миссию в низшем мире, здесь подчёркивается вполне в духе Бахир, раздел 90 [в притче о прекрасном участке земли]. Библейские стихи, приведённые здесь, отличаются от цитируемых в Бахир, которые, более того, не знают о концепции Шехины как «ангела Бога», хотя это совершенно в духе немецких хасидов. Поскольку нет свидетельств знакомства Элеазара с Бахир, мы должны приписать эти соответствия, как и другие упомянутые ранее, по крайней мере, частичному знанию тех же источников, что использованы в Бахир. Это имеет большое значение. Символизм невесты и дочери царя здесь переносится с общины на Шехину, примерно так же, как в древнейших фрагментах этого символизма в Бахир, в которых мы улавливаем отзвук гностического языка. Историческое значение этого важного шага в направлении каббалистического мистицизма состоит именно в единстве между национальным элементом мистически понятой общины Израиля и новой религиозной концепцией Шехины. Мистическая община получает сверх-историческое место во внутренней эволюции божественного мира, и в этой новой форме она занимает место духовных сущностей древних гностических символов. Она живая носительница божественного отражения в этом мире.

Где происходит слияние этих двух основных мотивов в новом символе? На Востоке или в одной из групп немецких хасидов? Наших знаний недостаточно для того, чтобы ответить на этот вопрос. Отчётливое обращение к языку гностицизма говорит в пользу первого предположения; в пользу второго, возможно, говорит сама значимость, которую такое сочетание имело бы в контексте исторического опыта столь жестоко подавляемой общины, как западно-европейское еврейство в период крестовых походов. Сочинения немецких хасидов, известные нам, подчёркивают учение о Шехине и кабход, не предполагая никаких конкретных исторических факторов. Но когда она ассоциируется с идеей об общине Израиля, то получает новый и очень конкретный смысл. Каждый член мистического тела общины Израиля также призывается к проявлению в своей жизни тайны Шехины, какой она выражается в истории общины. Это, без сомнения, объясняет особую связь между большей частью заповедей и конкретным толкованием тайны Шехины, уже рассмотренным в конце раздела 8. Исполняя заповедь, человек обращает внимание на скрытый образ, покоящийся на всём мире и всех его частностях, а также на каждом действии; таким образом он соединяется с исторической тотальностью общины Израиля и Шехиной, которая представляет собой его самую скрытую часть и мистическую реальность. Потому сефирот понимаются как внутренняя сторона Шехины, как силы, которые проявляются только через неё и с помощью её силы. Но даже если таким образом мы можем пролить некоторый свет на отношения древнейших каббалистов с миром их символов, историческое формирование самих этих символов может быть должным образом объяснено только через их связь с остатками гностического учения об эонах.

Более того, цитата из Элеазара из Вормса показывает, что здесь «дочь», гностическая или агадическая, может быть также легко отождествлена с фигурой Метатрона, ангела или посланника, которого Бог посылает перед Израилем, согласно Исх. 23:20. Это отождествление часто встречается в хасидских сочинениях, а также в древних каббалистических документах[293]. Это явно развитие образа Метатрона, который в гнозисе Меркабы также носит имя Иахоэля. Сам ангел становится фигурой кабход. Аналогичный случай представлен у манихе-ев; согласно Феодорету, дева света называется лоэлъ[294], а это ничто иное, как еврейское Иахоэль, хотя я едва ли счёл бы это чем-то большим, нежели простое совпадение. Сама книга Бахир, как я уже подчёркивал, не сохранила рассуждений о Метатроне.

10. Переселение душ и мистицизм молитвы в Бахир

Если мы хотим понять возможные связи между Бахир и его источниками, а также традицией немецких хасидов, сложившиеся уже в первой половине XII столетия, следует направить внимание на два дальнейших момента, которые мы до сих пор затрагивали только мельком: учение о переселении душ и мистицизм молитвы.

Проблема переселения душ уже упоминалась в анализе разделов 86 и 104, и мы смогли установить, что именно источник раздела 86, сохранившийся в Раза Рабба, не содержит ничего на эту тему. Таким образом, похоже, что оно попало в книгу из другого источника во время редактирования. Возможно, детали, содержащиеся в Бахир, поспособствуют реконструкции такого источника. В этом отношении примечателен тот факт, что, хотя идея кажется Бахир знакомой, сам термин ещё не существует. Совершенно неизвестное Бахир выражение гилгул получило широкое хождение только через два или три поколения после Бахир; оно точно соответствует латинскому revolutio animarum в сочинениях Августина о манихеях, хотя совершенно независимо от него[295].

Здесь важен тот факт, что это учение передаётся как тайна, доступная только посвящённым, однако, в то же время, автор считает его настолько само собой разумеющимся, что даже не утруждается особыми обоснованиями. Катары тоже учили ему втайне, что неудивительно, ведь Церковь формально и догматически осуждала это учение, и всякий его сторонник автоматически считался еретиком. Детали этого учения у катаров совершенно иные[296]. Так, Бахир не знает идеи о переселении в животные тела и в какие-то нечеловеческие формы существования. Учение о переселении душ появляется как ответ на вопрос о теодицее:

Почему всё складывается хорошо для злодея и плохо для праведного?

Потому что праведный уже был [некогда] в прошлом творящим зло, а теперь получает наказание. Но получает ли человек наказание за [грехи, совершённые во] дни юности? ... Я не говорю о [той же] жизни; я говорю о том, что он был здесь в прошлом. Спутники сказали ему: долго ты будешь говорить такими туманными словами?

В ответ р. Рахмай объясняет им Ис. 5:2, притчу о владельце виноградника, который постоянно сажал и выкапывал виноград, потому что ягоды росли плохо.

Как часто? Он сказал: до тысячного рода, ибо написано [Пс. 104:8]: «слово, которое заповедал в тысячу родов». И в этом смысл высказывания [в Hagigah 13Ь]: 974 рода нуждались; затем Бог восстал и насадил их в каждом поколении, (раздел 135)

Возражения здесь показывают, что задающие вопросы ничего не знали об эзотерическом учении, на которое ссылается апокрифический р. Рахмай. Его высказывания для них непостижимы. Эта идея передаётся не в связном теоретическом изложении, а в форме притч, как и в других отрывках Бахир об этом учении. Притча недвусмысленно упоминает только три неудачных попытки улучшить виноградник. Неясно, аллюзия ли это на более позднюю идею о тройном переселении. Талмудический отрывок, толкующийся здесь в смысле переселения душ, тоже ничего об этом не знает. Согласно Агаде, Тора была дана через двадцать шесть поколений после сотворения мира. Но по раввиническому толкованию Пс. 104, Бог дал Своё «слово» (то есть Тору) через 1000 поколений. Противоречие разрешается талмудической Агадой, утверждающей, что Бог рассеял 974 поколения нечестивых людей среди всех будущих поколений, где они оказываются злодеями. В Бахир эти злодеи оказываются дурным виноградом, но не лишены возможности пройти новую проверку и стать праведными. Раздел 39 говорит о том же, рассказывая обо всех душах, вылетающих «до 1000 родов» из мистической области Субботы. Идея, что род уходящий, согласно числу существующих душ, такой же, как род возвращающийся (раздел 86), указывает в том же направлении. Здесь тоже оправдание, как мы видели, следовало из пересмотра агадической притчи в Талмуде. Только если Израиль достоин, он получит новые души, идущие из Субботы или с востока — из седьмого логоса (раздел 104). Большинство душ должны странствовать, пока не будут искуплены и смогут вернуться в мир смеси. Собрание семени, рассеянного по космосу, мир смеси, это древний гностический символ, приобретший огромное значение в мистериальных обрядах некоторых антиномичных гностических сект[297]. Тот же символизм появляется и в Бахир, но уже без всяких антиномичных оттенков. Души, в конечном счёте, возвращаются в «дом отца», откуда сын царя взял их, чтобы отвести к своей невесте. Это напоминает о толковании, предложенном многими ранними исследователями для гностического «Гимна душе», которое показывает тенденцию, сходную с манерой, в которой каббалисты (вне зависимости от того, были ли они исторически правы или нет) прочитывали символизм своих источников. На самом деле, «дом отца» появляется здесь в схожем контексте.

Дальнейшее изложение этой темы в разделах 126—127 довольно любопытно. Снова перетолковывая талмудическое высказывание, этот текст объясняет, что Мессия может прийти, только когда все души «в теле человека» истощены и закончили своё переселение. «Только тогда могут выйти „новые [души]“, и только тогда дозволено родиться сыну Давида. Почему это? Потому что его душа появляется новой среди других». Душа Мессии, таким образом, не подвержена переселению. Здесь каббалистическое учение выдаёт свой характерный оттенок. Мы здесь имеем дело не с воспоминанием о прежних учениях о перевоплощении, вроде известных нам некоторых иудео-христианских учений об истинном пророке, как у Псевдо-Климента, которые тоже оказали значительное влияние на соответствующую идею среди шиитских сект ислама[298]. В них душа Адама, истинного пророка, пересекает эон, этот мир, во многих формах, пока, наконец, не найдёт покой при появлении Мессии[299]. Позже каббалисты сами развили эту идею независимо в своей предполагаемой цепи перевоплощений: Адам — Давид — Мессия; однако, это учение неизвестно до XIII века. Мог ли этот тезис Бахир появиться на Востоке, возможно, даже в намеренном противостоянии некоторым распространённым идеям? Или он развился независимо от них? Трудно ответить на эти вопросы. Немецкие хасиды вообще ничего не знают о переселении душ и связанных с ним идеях, что показывает детальная работа Элеазара из Вормса о душе, Хохмат ха-Нефеш. Согласно пессимистической точке зрения катаров, все души в этом мире — ничто иное, как падшие духи. Здесь тоже заметен резкий контраст с учением Бахир, которое считает спуск «новых» душ, во всяком случае, возможным и предопределённым благими деяниями Израиля.

Притча в разделе 127, длинная и почти многословная, но сама по себе довольно любопытная, не делает вопрос об источниках этой концепции проще. Всеобщность душ сравнивается с хлебом, который царь послал своим солдатам, однако он от небрежения заплесневел. Когда это стало известно во время осмотра, разгневавшийся царь приказал, чтобы хлеб высушили и восстановили, насколько возможно, в хорошем состоянии. Этим людям, поклялся он, я не дам больше хлеба, пока они не съедят этот полностью заплесневевший хлеб[300]. Вопреки краткости, которая обычно отличает притчи в Бахир, эта притча странно раздута и растянута, и в процессе мотив хлеба как множества душ неожиданно смещается, так что хлеб становится изучением Торы. Здесь тоже новый хлеб появляется, только когда старый съеден, то есть когда грешные души очищены. Язык притчи более уместен во Франции или в Германии, чем на Востоке [301].

Как я подчёркивал выше, Бахир не предлагает оправдания этому учению, и это очень любопытно, поскольку в то время, когда книгу редактировали в Провансе, официальная еврейская теология это учение решительно отвергала[302]. Возможны два объяснения: либо учение содержалось в текстах Бахир, которые были старше полемики, направленной против этого учения арабско-еврейскими философами, либо его придерживались в кругах, никак не затронутых философскими рассуждениями такого рода и не обращавших на это внимание. Конечно, такие круги могли существовать и на Востоке. Мы знаем, что в период большого религиозного брожения на Востоке, в IX и X вв., когда различные формы учения о метемпсихозе распространялись в исламских кругах, особенно среди некоторых мутазилитов и гностиков исмаилитской наклонности, это учение имело приверженцев и среди восточных евреев. Саадия пространно полемизировал против еврейских сторонников этих учений, которые отвергал как фантастические[303]. Арабский автор рассказывает нам, что есть евреи, поддерживающие их веру в переселение душ и цитирующие видение царя Навуходоносора в Дан. 3, которое связывают с переселением царя через разные животные формы, пока он, наконец, не принял снова человеческую форму[304]. Эта экзегеза не встречается среди древних каббалистов. То же верно в отношении причин, которые Киркисани, караитский автор X столетия, выдвигает в пользу учения. Мы знаем из его Книги Светов, что Анан, к которому караитская традиция возводит раскол между раббанитами и караитами в VIII в., признавал учение о метемпсихозе и написал на эту тему книгу. Анан прибыл из Вавилонии и, вероятно, был знаком с уже недоступными нам древними учениями и традициями различных еврейских сект. Сами караиты позже отделились от последователей Анана, которые продолжали придерживаться учения о метемпсихозе. Киркисани знал арабские сочинения этой группы, ныне утраченные (или, по крайней мере, аргументы, которые эти сектанты выдвигали устно), и посвятил две главы своей работы их опровержению[305]. Его цитаты показывают, что эти древние сектанты основывали свои взгляды на отрывках Библии, совершенно отличавшихся от тех, которые приводит книга Бахир или древние каббалисты. Потому трудно признать прямую связь между этими восточными еврейскими группами VIII—X столетий и древнейшими каббалистическими собраниями южной Франции XII столетия. С другой стороны, возможно, что эти древние гностические традиции, как и другие среди каббалистов, восходят к иным группам на Востоке, о которых не осталось письменных свидетельств. Именно по соседству с мандейскими и манихейскими общинами в Месопотамии гностические материалы сохранились в таких разнообразных формах[306], что мы можем легко представить существование подобных еврейских гностиков; некоторые фрагменты из их учений, смешанные с другими материалами, могли попасть в Европу. Возможно, символизм финиковой пальмы, появляющийся в некоторых из этих текстов, указывает в том же направлении. Но мы не должны недооценивать сложности, которые ставит такая гипотеза. Тогда как некоторые части этих фрагментов могли быть известны немецким хасидам, как мы часто показывали в этой главе, другие могли остаться неизвестными. Могли ли такие традиции прийти прямо с Востока в Прованс, развившись здесь параллельно катаризму? Трудность с этим заключается в совершенно не-теоретической и не-философской форме, в которой идея метемпсихоза представлена в Бахир. Для дуалистической религии катаров, которая учила важному различию в природе и происхождении физического и духовного миров, эта идея не представляла тех же трудностей, как для философской теологии и психологии монотеистов. Гипотеза о переходе индивидуальной души в другое тело, должно быть, казалась гораздо более спорной для аристотелевского учения о душе как энтелехии организма, чем для дуалистической психологии, например, платоников, в которой такое учение гораздо легче могло найти себе место. Однако, даже еврейский неоплатоник вроде Авраама бан Хийя не выносил учение о переселении душ[307]. Так как же оно, тем не менее, попало в Прованс через одно или два поколения после него? Думаю, пока следует оставить открытым вопрос о том, где учение о метемпсихозе, каким оно представлено в Бахир, зародилось исторически, несмотря на его близость по времени и месту к движению катаров. В целом, я склонен принимать первую гипотезу, а именно, что мы имеем дело с фрагментами древней еврейско-гностической традиции, которая пришла с Востока путями, уже неразличимыми для нас, и добралась до кругов, в которых зародилась книга Бахир.

С другой стороны, некоторые отрывки в Бахир, связанные с мистицизмом молитвы, предполагают более конкретную связь с немецкими хасидами. Согласно их традиции, эти учения пришли с Востока. Мы видели ранее, анализируя следы Раза Рабба, что разработки в этом направлении действительно можно найти в этой книге. Но только среди хасидов мистицизм молитвы был развит вполне. Слова стандартных литургических молитв полны тайных аллюзий и упоминаний имён ангелов и самого Божества, на которые медитирует (не совсем ясным для нас образом) молящийся человек, или же они предполагают магическое воздействие молитвы. В Бахир молитва уже связана с медитативной концентрацией на сефирот или силах Бога. Мистическое погружение в Меркабу, согласно новому обозначению, полученному здесь древней концепцией, подобно молитве, которая, очевидно, пересекает те же сферы или направляется к ним. Вероятно, в этом духе в разделах 46—49 молитва Аввакума (начиная с 3:1) толкуется как мистическая молитва. Она пересекает мистические «места» и стремится постигнуть единство Бога в разнообразии его трудов, которые являются следствием его действий (эонов?) (раздел 48). В разделах 77 и 83 этому соответствует «слияние» имени Бога в его силах, символы которых мы находим в молитве Шема (Втор. 6:4). В согласии с древней талмудической концепцией, молитва рассматривается здесь как замена службе жертвоприношения. Её смысл такой же: возвестить единство «сил» в Боге или достигнуть этого в медитации.

Именно в этом смысле прежде всего объясняется поднятие рук при благословении Аарона (Лев. 9:22) и во время битвы против Амалика (Исх. 17:11). Поднятие рук в священническом благословении в конце молитвы Амида соответствует поднятию рук после жертвоприношения (раздел 87); это жест, отмечающий единство сефирот, которые специально упоминаются здесь как содержащиеся одна в другой. Победа Израиля над Амаликом, когда Моисей поднял свои руки, находится на том же уровне. Моисей направил «сосредоточение сердца», кавванат ха-леб, на ту мидда, которая называется Израиль и содержит Тору Истины. «Он указал десятью пальцами рук, что [эта мидда] дала устойчивость десяти [логосам], так что, если она [эта мидда] не поможет Израилю, десять логосов уже не будут святиться каждый день — и тогда Израиль победил». Выражение кавванат ха-леб взято из Таргума и Мидраша[308] и означает сосредоточение духа; каббалисты использовали его из книги Бахир в смысле «мистической медитации» на сефирот. Он служит как фундаментальная концепция из мистицизма молитвы. Мидраш уже утверждает, что молитва Израиля не слышна теперь, потому что он не знает полного, точного имени Бога, илем ха-мефораш [309]. Таким образом, если кто-то знает эту тайну, его молитва будет услышана. Та же идея очень смело развивается в толковании Авв. 3:10 в разделе 95:

Если есть в Израиле просветлённые мужи[310], знающие тайну почитаемого имени, и они поднимут руки, то будут услышаны немедленно, ибо сказано [Ис. 58:9]: «Тогда ты воззовешь, и Господь услышит» [Это следует понимать так:] Если ты призовёшь [то, что указано словом] аз, Бог ответит. И что значит это аз [составленное из алеф и зайн]? Это учит, что не позволяется призывать один алеф или молиться ему, но только вместе с двумя буквами, которые связаны с ним и сидят первыми в царстве[311]. И вместе с алеф их три. Семь логосов [ещё] остаются, и это обозначается [буквой] зайн [числовое значение которой семь], и об этом также сказано [Исх. 14:31]: «Тогда воспели», аз йашир [то есть аз славится] «Моисей и сыны Израилевы».

Это перетолкование еврейского слова аз использует старый не-мистический мидраш, в котором это слово в Исх. 14:31 толкуется согласно числовому значению двух согласных X и I, как если бы Моисей сказал: «Воспоём одного, который сидит на престоле над семью небесами»[312]. Новая идея заключается в следующем: если вы призываете (в своей каввана) десять логосов, представляющих тайну подлинного имени Бога, то Бог отвечает! Понятно, что этот отрывок, так ясно говорящий о молитве, обращённой к логосам и сефирот, считался оскорбительным. Очевидно, это было одно из многих еретических высказываний, которые, согласно Меир бен Симону из Нарбонны, наполняли Бахир. Он специально порицал каббалистов за молитву к сефирот как посредникам вместо молитвы Богу, тем самым обвиняя их в политеизме. Неудивительно, что многие манускрипты и цитаты опускали слова «или молиться»! Первая сефира, алеф, не может быть призвана одна; она слишком сокрытая, как учил уже раздел 48, толкуя Авв. 3:2 в связи с алеф как тайным и удалившимся царём. Её нужно связать с двумя следующими буквами, хотя неясно, имеется ли в виду йод или хе, которые вместе с алеф составляют божественное имя эхейе, или, возможно, две буквы йод и шин, которые, как мы видели в разделе 84 (в связи с Исх. 15:3) образуют мистическое и символическое слово ши. В обоих случаях мы имеем дело с символами второй и третьей сефирот, которые, таким образом, являются единственным средствами для доступа к первой: молитва в целом объемлет все сефирот, которые человек в акте молитвы вовлекает в свою медитацию.

В литературе немецких хасидов пока не найдено ничего о такой медитации или каввана. Но переход легко представить. Если десять сефирот книги Йецира считались божественными миддот, тогда каввана, направленная к Богу в молитве, схожим образом будет передана им. Трудно определить, случилось ли это впервые в Германии или в южной Франции; возможно то и другое[313].

Мы можем резюмировать результаты нашего анализа древнейшего каббалистического текста, изучив, по крайней мере, его главные идеи. Гипотеза, что древнейшие каббалистические идеи родились в Провансе, а книга Бахир была составлена там, не может быть обоснована. Материалы, идущие из множества гораздо более древних еврейских источников, прибыли в этот регион, предположительно, разными путями, в середине XII столетия; они были отредактированы между 1160 и 1180 гг. в кругах, впитавших эти материалы, традиции и концепции творческим образом и далее их переработавших. Близкое знакомство этих кругов с агадической литературой и корпусом сочинений Меркабы показывает, что мы имеем дело с образованной и культурной группой людей; это тем более поразительно с учётом небрежного языка и низкого качества их редакторской работы. Множество традиционных элементов литературы немецких хасидов предоставляет нам прямое доказательство или позволяет сделать вполне вероятные выводы относительно древних источников Бахир. Другие могли прибыть в Прованс прямо с Востока. Близость языка, терминологии и символизма гностицизма предполагает восточное происхождение для большинства важнейших древних текстов и источников Бахир, многие их которых прошли через определённые круги немецких хасидов. Кроме прослеживаемых, то есть установленных, источников Бахир, вроде Раза Рабба, среди её источников должны быть другие еврейские или арамейские фрагменты еврейского гностического характера. Отношения между спекуляциями Книги Творения о десяти сефирот и некоторыми элементами гнозиса Меркабы и других еврейско-гностических течений уже развились на Востоке и впоследствии стимулировали проработку древнейших каббалистических учений и символизма в прованских кругах, которые получили знание об этих материалах.

Многие детали ещё остаются гипотетическими, и вполне возможно, что дальнейшие открытия и анализы, особенно связанные с традициями немецких хасидов, могут привести к новым открытиям. Однако, в глубоко гностическом характере этой древнейшей формы Каббалы сомневаться не приходиться. Вопрос о возможной связи между кристаллизацией Каббалы, какой мы находим её в редакции Бахир, и движением катаров тоже должен остаться неразрешённым, по крайней мере, в настоящее время. Эту связь продемонстрировать не удаётся, но вероятность исключить нельзя. В истории идей Бахир представляет, возможно, сознательное, но, во всяком случае, идеально подкреплённое фактами, возвращение к архаическому символизму, который совершенно уникален для средневекового иудаизма. С публикацией книги Бахир еврейская форма мифического мышления вступила в неизбежное соревнование с раввинической и философской формами того же средневекового иудаизма. Именно на этот процесс нам теперь следует обратить наше внимание.

Глава 3

Первые каббалисты Прованса

1. Авраам бен Исаак из Нарбонны

До сих пор мы занимались анализом древнейшего литературного документа Каббалы, который появился в Провансе. Теперь нам следует обратиться к другой стороне проблемы и задать вопрос: что мы знаем о первых личностях, которых каббалисты считали своими ранними учителями? Здесь тоже пути исследования запутанны и временами даже тернисты. Полные сочинения и другие документы, которые могут с уверенностью привести нас к периоду до 1200 года, не сохранились. С другой стороны, мы больше не сталкиваемся с вакуумом, доминировавшим до сих пор в каббалистических исследованиях относительно семьи рабби Авраама бен Давида (далее обозначается акронимом Рабад, согласно традиционному использованию в еврейской литературе), его коллег и учеников. В разных местах сохранились рассеянные фрагменты, в подлинности которых сомневаться не приходиться. Благодаря этим текстам, мы можем более ясно видеть мир мистиков, которые, в отличие от редакторов Бахир, появились не из анонимных и, возможно, несколько подозрительных кругов еврейского общества; скорее, они принадлежали «к элите своей земли и считались распространителями изучения Торы в общине», согласно гордым словам Исаака Слепого в важном письме, которое дошло до наших дней[314].

Первое звено в этой цепи прованской Каббалы — Авраам бен Исаак из Нарбонны, который известен в еврейской литературе как «р. Авраам, председатель раввинского суда» и был одним из влиятельнейших талмудистов своего времени. Его связь с Каббалой основана не только на поздней легенде, как предполагали многие исследователи, но и на прямом свидетельстве его внука, Исаака Слепого. Он сообщал, что «его отцы» (во множественном числе, и потому не только отец, Авраам бен Давид) были среди учителей эзотерического знания. Но он подчёркивал прежде всего, что «ни одного слова на эту тему не сорвалось с их уст, и они вели себя с ними [с теми, кто не посвящён в тайное учение] как с людьми, не обученными [мистической] науке, и я видел [это поведение] в них и выучил у них этот урок». Не стоит и говорить, что, согласно этому подлинному свидетельству, мы не можем ожидать найти какие-то каббалистические рассуждения в Сефер ха-Эшкол, великой галахической работе Авраама бен Исаака, предназначенной для талмудических учёных. Остаётся вопрос: каков источник мистического влияния, которое привело этого влиятельного учёного к эзотеризму? Какие наклонности или исследования послужили фоном для его получения «откровения пророка Илии», которое, как мы видели, ему приписывает древнейшая каббалистическая традиция?

Здесь мы затрагиваем парадоксальное, но важное состояние дел, проливающее некоторый свет на различные источники, из которых могли черпать древнейшие каббалисты. Как было показано, Авраам бен Исаак сам был учеником Иехуды бен Барзилая в Барселоне[315], автора детального комментария к Книге Творения, который уже упоминался несколько раз. Потому мы можем предположить, что он был знаком с этим комментарием, даже хотя никогда не упоминает его напрямую. Конечно, вполне возможно, что именно эта работа вдохновляла его глубже заняться книгой Йецира и гнозисом Меркабы. В своей Эшкол он туманно ссылается на мистический комментарий к агаде, согласно которому Бог показал Моисею узел тфилин: «Он показал ему нечто напоминающее формы [божественного] величия и великолепия, чтобы возвестить, что эта заповедь Ему особенно дорога» [316]. Текст не указывает природу форм, содержавшихся в небесном свете, который созерцал Моисей. В комментарии его учителя к Йецира мы находим то же выражение о «формах величия», то есть о Шехине, и о том, как её воспринимали Моисей или пророки[317]. Здесь ясно, что Авраам бен Исаак следовал по стопам учителя относительно его концепции Шехины и учения о кабход, придерживаясь традиции, введённой Саадия Гаоном. Исторически мы тем самым получаем единообразную и неразрывную цепь традиции от учителя к ученику, от учёного в Барселоне, чья работа ещё не выдает ни малейшего намёка на основные каббалистические учения, до Исаака Слепого, который жил сто лет спустя. Тем не менее, в этот период учения книги Йецира о сефирот и Саадии о Шехине были полностью преображены, если не превратились в противоположность. Есть глубокая разница между тварным светом Славы и Шехиной у Саадии и Иехуды бен Барзилая, которые неустанно подчёркивают тварную природу Славы, и идеей Шехины в Бахир, какой она позже доминировала в Каббале. Мы здесь видим две совершенно разные религиозные концепции и способы мышления. Совсем не случайно в детальной работе Иехуды бен Барзилая полностью отсутствуют все тех гностические символы Шехины, которые мы анализировали в предыдущей главе. Так где же тогда произошёл решающий поворот по направлению к гностической концепции? Не будет ли он лежать на пути, ведущем от великого учёного из Барселоны к «председателю раввинского суда» Нарбонны? Не здесь ли нам следует искать прорыв гнозиса, который, на самом деле, полностью расцвёл только через поколение после него? Не могла ли эта огромная перемена оказаться результатом встречи между учеником Иехуды бен Барзилая и другой традицией, которая вступила в конфликт с его собственной и впоследствии победила, то есть с традицией, нашедшей своё выражение в Бахир? Нам довелось обладать весьма надёжным свидетельством относительно интереса, проявленного кругом Авраама бен Исаака из Нарбонны к Книге Творения как фундаментальному документу эзотерического учения. Уже в первой половине XIII века Моше Таку (из Такова в Богемии?) видел комментарий к Йецира, составленный «учёными Нарбонны», как мы уже отмечали выше. Однако, из единственной краткой цитату Таку нельзя ничего вывести относительно общего характера этой книги. С другой стороны, нет причин полагать, что в книге, известной публике как коллективная работа, авторы стали бы открыто излагать каббалистические идеи. Мы не можем ожидать со стороны этого круга каких-то публичных разоблачений.

Во всяком случае, известные нам сочинения Авраама из Нарбонны скрывают больше, чем раскрывают. Высказывания, которые, возможно, лучше передали его мистические взгляды, не сохранились. Это, конечно, включает в себя и проблему литературной критики. Шемтов ибн Гаон, каббалист начала XIV столетия и ученик Соломона ибн Адрета, рассказывает нам в одном отрывке о зарождении каббалистической литературы во Франции. То, что он сообщает в этой связи, надёжно и, во многом, доступно для верификации. Но он также утверждает, что о каббалистических вопросах р. Авраам, «председатель раввинского суда» (в отличие от Авраама бен Давида) передал на письме только ключевые слова, раше пераким. Сам он видел эти заметки. «Они перечисляют серию прекрасных слов, чтобы подтолкнуть всякого каббалиста обратить внимание на каждый отрывок Библии или Талмуда, где он встречает такое слово»[318]. Не стоит и говорить, что записная книжка такого рода, содержащая ключевые слова и ничего больше, если она действительно появилась из-под пера этого автора, для непосвящённого будет книгой за семью печатями. Запись таких ключевых слов, именно поскольку смысл их остался необъяснённым, на самом деле, не будет профанацией эзотерической традиции через публичное сообщение. В другом месте Шемтов ибн Гаон приводит буквальную цитату из этих записок, которая ясно показывает, что она служит лишь своего рода мнемотехникой для тех, кто уже знаком с основными учениями. Наше суждение о подлинности этого документа, который, к сожалению, похоже, не сохранился, зависит от степени, в какой мы готовы приписать этому учёному середины XII столетия знакомство с развитым символизмом сефирот, присутствие которого в единственной сохранившейся цитате из этого текста сразу бросается в глаза, несмотря на загадочный язык[319].

Как мы видели, около этого времени книга Бахир или источники, которые она редактировала, добралась до Прованса, где претерпела окончательную редактуру. Среди немногих ключевых слов, появляющихся в цитате, мы уже находим символы, которые вообще не появляются в Бахир, но, однако, появляются позже в сочинениях внука Авраама бен Исаака. Более того, текст содержит аллюзию, к которой Каббала первых поколений не предоставляет никакого ключа. Если мы действительно можем предположить, что Авраам бен Исаак уже чувствовал необходимость развивать далее символизм божественных миддот в направлении традиции Бахир, ничто не мешает нам принять свидетельство Шемтова ибн Гаона. Но столь же возможно, что этот список был составлен в конце XII столетия учеником председателя раввинского суда Прованса. Окончательное суждение о подлинности этого текста сегодня уже невозможно.

В другом месте автор XIII века сохранил эзотерический фрагмент Авраама бен Исаака на тему спасения. Если он подлинный (я не вижу оснований думать иначе), р. Авраам уже появляется здесь как звено в цепи мистических семейных традиций. «Вот что я получил от своих отцов: когда цедек [что на иврите может значить как суд, так и планету Юпитер] достигает половины престола Славы, избавление немедленно приходит к Израилю и т.д.»[320] Образ цедек на половине высоты престола очень странный. Если цедек здесь означает планету Юпитер, трудно понять, на какое астрологическое созвездие автор пытался намекнуть, используя термин «престол Славы», который, насколько я могу понять, не уместен в такой системе понятий[321]. Или мы должны предположить, что «праведность», а также «престол Славы» здесь уже мистические символы, которыми они, на самом деле, и являются в книге Бахир? В таком случае эти два символа будут указывать на слияние двух эонов, вступающих в отношения друг с другом. Это будет хорошо согласовываться с символизмом избавления в Бахир, где (в разделе 50) именно эти две идеи используются в той же последовательности. Однако, мы можем спросить, каков смысл отдельного выражения «до половины престола славы»? На этот вопрос нелегко ответить. Во всяком случае, эта цитата, сохранившаяся чисто случайно, должна вызывать наш интерес. Она предполагает, что Авраам бен Исаак уже опирался на традиции о мистическом символизме, которые получил от своих предков, и в этом случае каббалистическим традициям Нарбонны следует приписать ещё большую древность. Хотя осторожность не позволяет нам с уверенностью утверждать, какими именно мистическими традициями этот учёный уже владел и обсуждал в кругу своих коллег, тем не менее, кажется несомненным, что он обладал, по крайней мере, некоторыми элементами каббалистической традиции.

Возможно, на этой стадии она ещё сильно отличалась от тех идей, которые позже получили развитие в Каббале Исаака Слепого. В этом случае нет причин меньше доверять утверждениям о семейной традиции, чем похожим утверждениям на тему эзотерической традиции семьи Калонимос в Германии, о которой никто всерьёз не полагает, что она была выдумана Иехудой Хасидом или его отцом. В обоих случаях в конце цепи семейных традиций появляются великие личности, которые, без сомнения, вносили вклад в эти традиции, придавали вещам новую форму и сочетали идеи более или менее упорядоченным образом.

2. Авраам бен Давид (Рабад)

Есть серьёзная проблема, связанная с многогранными мистическими идеями, распространёнными в этом кругу. Это становится особенно ясно, когда мы рассматриваем сведения, которыми обладаем относительно р. Иакова «Назорея» и р. Авраама бен Давида, зятя председателя суда Нарбонны. Как мы отметили в первой главе, каббалистическая традиция приписывает им откровение пророка Илии, а это значит, что новые источники видения или созерцания вдохновили их развить каббалистические идеи, которые пришли к ним по обычным каналам передачи. Каким именно был этот элемент, особенно в связи с традицией Бахир, которая, без сомнения, была известна в этих кругах? Мы должны попытаться прояснить этот момент, опираясь на то малое, что осталось от их слов.

Рабад составил комментарии ко многим трактатам Талмуда. И Шемтов ибн Гаон, который их читал, свидетельствовал, что тот «ссылался на нечто [каббалистическое], когда считал это необходимым, но не более» и «для него было достаточно опираться [для рассмотрения каббалистических тем] на своего учёного сына [Исаака Слепого], который был сведущ в этой науке, полученной им от отца»[322]. Кроме этих комментариев Рабад, прежде всего, известен своими возражениями и критическими глоссами о большом галахическом кодексе Маймонида. Здесь тоже в некоторых отрывках, связанных с галахическими спорами, мы находим мистические выражения вполне необычной формы. Нет большой разницы между его словами и традицией, переданной учениками его учеников, согласно которой ему явился пророк Илия (это не более чем метафора для просветления свыше). Рабад писал: «Святой Дух уже явился в нашей школе» и «он был открыт мне из тайн Божьих, которые он сообщает тем, кто боится Его», а также другие, похожие фразы. Всё это талмудические формы выражения для прямого вдохновения и просветления[323].

Рабад появляется перед нами как заметно независимая личность, и даже его га-лахические высказывания притязают на высшее вдохновение. В этом отношении уместно отметить гордое заявление о его самооценке в предисловии к комментарию о трактате Eduyoth, написанном в стиле, совсем не обычном для раввинической литературы. Здесь мы тоже улавливаем следы души мистика.

Прежде всего, я должен сообщить всем читателям этой книги, которую я здесь начинаю, что о вопросах, рассматриваемых здесь, у меня нет традиции из уст учителя или мастера; но [я рассматриваю эти вещи] с помощью одного Бога, который наделяет людей знанием. И если есть какая-то ошибка в написании или смысле, читатель должен знать, что вина падает на меня, а не на моих учителей. Но он должен также знать, что всё содержащееся здесь — благо и истина, идущие от тайны, как говорит псалмопевец [Пс. 24:14]: Тайна Господня — боящимся Его.

Еврейское слово сод может точно так же значить совет Бога, а в более позднем употреблении — тайну Бога; манера, в которой автор подчёркивает эту формулу, указывает на более поздний смысловой оттенок. По моему мнению, неверно полагать, как это делают многие современные комментаторы, что такими речевыми оборотами, крайне необычными для галахических рассуждений, «он лишь хотел подчеркнуть идею, что наткнулся на истину»[324]. Отсюда только шаг до совершенно ошибочной идеи, будто даже самые ясные и важнейшие высказывания могут быть отвергнуты как фальсификации или поздние добавления, если противоречат предвзятым мнениям.

На самом деле, из сохранившихся высказываний прованских учёных, упомянутых здесь, можно узнать немало, и многие такие высказывания проходят проверку литературной критики. В этой связи особенно стоит отметить, что высказывания мистической наклонности в сочинениях этих учёных либо передаются иносказательно, либо стремятся скрыть свою тайну за экзотерическими формами выражения. Потому только традиции, сохранившиеся среди самых ранних испанских каббалистов, могут раскрыть нам эзотерические, подлинно каббалистические аспекты высказываний вышеупомянутых прованских учителей. У нас нет причин сомневаться в подлинности этих каббалистических традиций, в каковых мы местами находим те самые фигуры речи и те же необычайные выражения, точный смысл которых в этих эзотерических высказываниях неясен. Следует добавить здесь, что Иаков Назорей тоже перестал быть белым пятном в истории литературы. В действительности, мы знаем точно, с кем имеем дело. Этот мистик — никто иной, как Иаков бен Саул из Лунеля, старший брат Эшера бен Саула, который прямо упоминает его несколько раз в своей Сефер ха-Минхагот, «Книге обычаев»[325]. Эта работа исходит из круга ближайших учеников Рабада и уже содержит во множестве отрывков каббалистические толкования, которые используют учение о сефирот и особую терминологию каббалистов [326]. В сохранившихся сочинениях Иакова Назорея, как, например, в его завершении комментария Раши к книге Иова, составленном в 1163 или 1183 гг.[327], нет ничего мистического. С другой стороны, остатки его комментария к молитвам выдают как эзотерический, так и экзотерический аспект, и внимательное изучение показывает, что за кажущимся простым смыслом лежит мистический.

Согласно традиции немецких хасидов, Иаков Назорей толковал отрывок о ке-душа субботней утренней молитвы «знание и понимание (даат и тебуна) окружают его» как отсылку к двум ангелам, Даат и Тебуна, которые окружают престол Славы[328]. Это толкование напоминает цитату из Сефер ха-Хайим, упомянутую в конце предыдущей главы, где среди прочих вещей даат и тебуна были мистическими местами, расположенными подле Престола Славы, из которых появились ангелы с теми же именами[329]. Но у нас есть и другие высказывания Иакова Назорея, в которых он заходит дальше. В нескольких манускриптах сохранились традиции об определённых моментах литургического символизма, относительно которого Иаков Назорей и рабби Авраам, Рабад, расходились во мнениях. Эти расхождения касались деталей мистической кавваны в некоторых молитвах, например, к какой сефире или мидда следует направлять мистические устремления в молитве (каввана) и с какой сефирой должна связывать себя душа в конкретной молитве? Мне кажется, что нет причин сомневаться в подлинности этих утверждений, переданных от имени Иакова Назорея. Напротив, их подлинность следует из того простого факта, что некоторые из этих каббалистических символов и использованная терминология оказались устаревшими после Рабада. Более того, детали некоторых моментов, порой вполне важных, противоречат каббалистическому учению о мистической каввана в молитве, переданному с начала XIII века. Я вернусь к этим различиям на следующих страницах. Однако, мы здесь видим, что бина или тебуна, которая в вышеупомянутой цитате была лишь ангелом, в этих традициях появляется во всём своём великолепии как божественная ипостась, как одна из сефирот, со светом которой стремится слиться молящийся человек, возносясь в медитации. Я не думаю, что в этом случае Иаков Назорей ещё путал мир ангелов с миром сефирот. Скорее, перед нами прекрасный пример использования двусмысленной терминологии, один из смыслов которой предназначался для подлинных посвящённых, а другой — для чужаков. Во многих этих ценных традициях о тайном смысле молитв мы слышим отчётливые отзвуки мистической терминологии Бахир[330].

Этим традициям о мистицизме молитвы придаёт особую важность другое обстоятельство. Идея о демиурге, йоцер берешит, часто появляется здесь в богатом мистическом смысле, который она уже имела во фрагментах Шиур Кома, где обозначала не просто природу божества, но именно его проявление как демиурга и Бога-творца. В этом Рабад и Иаков Назорей расходятся. Один утверждает, что в молитве ше-моне эсре (то есть в Амида, молитве восемнадцати благословений) каввана разделена между двумя из десяти сефирот, а именно, между бина и тиферет, третьей и шестой сефирот соответственно. Другой заявляет, напротив, что «первые три и последние три благословения направлены к Причине Причин, но те, что посередине, направлены к йоцер берешит». Эта пара понятий, causa causarum и демиург, уже не знакома поздним испанским каббалистам; именно поэтому она так важна для нашего настоящего обсуждения. Здесь, у истоков прованской Каббалы, мы находим различие между Первопричиной, которая совершенно скрыта, и гностическим богом-творцом, который в этой еврейской концепции, естественно, означает не низшую и подчинённую сущность в иерархии бытия, как среди гностиков, а проявление скрытого Бога, самой Первопричины. В этой терминологии о демиурге можно даже найти филоновский элемент, так как в ней есть немало от логоса Филона. Следует ли отождествлять этого каббалистического демиурга с конкретной сефирой, неясно. Тем не менее, в комментарии к Книге Творения Исаака Слепого идея о йоцер, творце, объясняется применительно к шестой сефире, тиферет, которая также называется Престолом[331]. Вполне вероятно, та же идея присутствует и здесь. Однако, ясно, что термин йоцер берешит не относится к сефире бина, как это иногда бывает среди испанских каббалистов (например, в Кетер Шем Тов Авраама Ахельрада), так как прямо сказано: «Йоцер берешит называется „великим Богом“, и сефира бина подобна душе для него, но сам он как тело для этой души. И он также называется „престолом Славы“, поскольку он престол для бина».

Три вещи привлекают наше внимание в связи с этими концепциями, столь парадоксальными по своей видимости. Во-первых, мы видим продолжение старой идеи о Шиур Кома и мистицизме Меркабы, хотя и поднятой на новый уровень, говорящее о «теле Шехины» и о «Творце Начала», йоцер берешит, который сидит на Престоле и в этом проявлении, так сказать, имеет число и массу. В каббалистическом фрагменте этот демиург — более внешнее проявление внутренней души, обитающей внутри него и совсем не тождественной Первопричине, но представляющей (как в книге Бахир) третью сефиру, бина. В разделе 32 Бахир мы читаем, что бина, на самом деле, составляет своего рода мистическую душу, или, во всяком случае, связана с этим понятием. Возможно, Иаков Назорей подошёл ближе к оригинальному намерению этого сложного отрывка в Бахир, чем каббалисты следующего поколения, которые видели в нём, прежде всего, указание, что души людей происходят в сефире бина.

Во-вторых, у нас есть точная параллель учению об «особом херувиме», сидящему на Престоле, учению, широко распространённому среди немецких и французских хасидов в XII столетии. Кроме одновременно старой и новой идеи о йоцер берешит, которая сначала отождествлялась с формой херувима (об этом отождествлении свидетельствуют еврейские секты на Востоке[332]), возрождение гностической традиции только добавляет новую идею, что этот херувим имеет внутренний аспект, «душу». Именно эта душа и составляет мир сефирот.

В-третьих, здесь проявляется мистическое намерение, стоящее за апологией антропоморфизма у Рабада и каббалистов. Ведь, хотя они уже, без сомнения, полагали абсолютную духовность Первопричины, вышеупомянутая апологетика безошибочна. Этот аспект вопроса представляет особый интерес для историка. В этом вопросе мистики, как раз из-за своих гностических убеждений, оказываются защитниками народной религии и веры обычного человека. Когда Маймонид говорит, что всякий, верящий, будто у Творца есть тело, еретик, а Рабад в известной глоссе возражает, что «многие люди, и повыше него» верят именно в это[333], мне кажется ясным, что за этой критикой стоит учение еврейских мистиков во Франции о херувиме-демиурге. Точность этого толкования и, в то же время, подлинность тех традиций, переданных от имени Иакова Назорея и Рабада, на которые я ссылался, с уверенностью следуют из сохранившегося фрагмента комментария Рабада к Талмуду. Он посвящён отрывку в Berakhoth 6а: «Откуда мы знаем, что Святой, да будет Он благословен, надевает тфилин?» Его внук, Эшер бен Давид, цитирует в этой связи:

...точное изложение [объяснения] моего деда, великого рабби Авраама бен Давида: это указывает на Князя [божественного] лика [то есть Метатрона], имя которого подобно имени его Учителя. Но, возможно, есть ещё один выше него, кто исходит из высочайшей причины, и в нём пребывает сила Высочайшего. И это Он явился Моисею и появился перед Иезекиилем в видении человека свыше [Иез. 1:26] и перед другими пророками. Но Причина причин не появляется всякому человеку, и ни лево, ни право, ни перед, ни зад [нельзя утверждать о нём]. И это тайна, о которой сказано в космогонии, Маасе берешит, «всякий знающий меру Творца начала, йоцер берешит, может быть уверен и т.д. [уверен в своей доле в вечной жизни]»[334]. И это о нём говорит стих [Быт. 1:26]: «Сотворим человека по образу Нашему».

Грец, ставивший под вопрос подлинность этой цитаты (в отношении которой, однако, нельзя выдвинуть разумных сомнений[335]), вполне правильно различил здесь учение о логосе. Но поскольку он не знал об аналогичном высказывании, исходящем из того же круга, то ошибочно предположил, что эти мысли сформировали отправную точку Каббалы. Грец видел здесь отправную точку в необходимости «дать антропоморфным агадам, где это возможно, толкование, которое будет буквальным, но, в то же время, правдоподобным»[336]. Он также толковал её как «неуверенное нащупывание» применительно к вопросу об отношениях между Первопричиной и миром, о которых Каббала только позже выработала окончательное решение. Здесь Грец исходил, без сомнения, из ложного предположения, что книга Бахир была составлена только в начале XIII века. Он не учитывал, что осторожная, но, тем не менее, крайне выразительная формулировка отрывка в комментарии о Талмуде могла быть результатом сознательного желания скрыть эзотерическую позицию, а вовсе не «неуверенным нащупыванием».

Для нас, имеющих возможность видеть вещи в должном контексте, цитата вполне понятна. Она идеально вписывается в структуру каббалистически-гностического перетолкования гнозиса Меркабы, с которым мы уже познакомились при анализе Бахир. Сочетание понятий «Причина причин» и «Творец начала» совсем не случайно, что показывает их присутствие в вышеупомянутых традициях о мистическом толковании молитвенных текстов. Мы, очевидно, имеем дело с неизменной терминологией, распространённой в этом кругу. Идея о демиурге не противоречит учению о сефирот, вопреки мнению Греца, но включает его в себя, что мы можем заключить из рассуждений Иакова Назорея. Более того, похоже, что два мотива легко можно связать с этим ранним каббалистическим толкованием понятия о демиурге. Йоиер берешит или херувим на Престоле может сочетаться с концепцией Шехины в Бахир как последней сефиры. Божественная кабход, которая раскрывается в пророке, больше не считается тварной, как у Саадии и Иехуды бен Барзилая, а скорее изошедшей от Первопричины, даже если это случилось, возможно, только при Творении, как полагала книга Бахир в отношении Шехины[337]. С другой стороны, с этим может быть связана новая мистическая концепция высшего князя ангелов, Метатрона. Естественно, этот Метатрон больше не библейский Енох, сын Иареда, превратившийся в ангела и взятый на небеса, чтобы служить главой небесного суда. Эта ранняя фигура едва ли может быть проявлением Первопричины. Потому автор, должно быть, имел в виду высшего Метатрона, сила которого была вложена в Еноха, сына Иареда, после вознесения. Тогда неудивительно, что мы позже находим среди каббалистов середины XIII века и, возможно, уже в их источниках, понятие о «Великом Метатроне», метатрон рабба, наряду с Метатроном, который как Князь Лика действует в мире Меркабы[338]. Вполне возможно, что осторожная формулировка Рабада уже содержит намёк на этого двойного Метатрона, когда он утверждает, что талмудический отрывок говорит о «Князе Лика ... или, возможно, о том, кто выше него». За этим может скрываться мнение, что эта эманация высшей причины может также называться «Князь мира»[339]. Великий Метатрон или «тело Шехины» — символы, которые в сочинениях поздних каббалистов связаны с учением о логосе и идеей о последней сефире и её силах.

Здесь мы, похоже, сталкиваемся с примечательным случаем взаимовлияния между кругами прованских каббалистов и немецких хасидов. Учение о Славе и херувиме на Престоле пришло из 1ермании в Прованс с древнейшими фрагментами «доисторической» Каббалы. Но после 1200 г. некоторые идеи, относящиеся к учению о сефирот, каким оно появляется в Бахир, а также другие идеи прованских каббалистов, пробрались обратно в круги хасидов в Германии (если только не полагать, что эти идеи были известны в одной из их групп всё время), и здесь слились с учением о херувиме, которое изначально было распространено в этой стране. Из этих кругов до нас дошли некоторые утверждения о мистическом смысле молитвенных текстов, которые облечены в язык Иакова Назорея и Рабада, хотя демиург заменён на херувима. Например, мы находим смешение такого рода в следующем тексте, цитированном «из Каббалы р. Элиезера [!] из Вормса» в нью-йоркском манускрипте. Автор вполне мог быть одним из его учеников, путавшим учения двух групп, например, тем анонимным Хасидом из Нарбонны, о котором мы уже слышали. Текст гласит:

Когда человек входит в синагогу или любое другое место, где он желает молиться, утром или вечером, он должен размышлять в своём сердце, что Творец, да славится Он, называется Причиной причин, и нельзя представить ни одной мысли или намёка о том, что Он такое, поскольку прошлое, настоящее и будущее все содержатся в Нём и указаны, для тех, кто знает, в четырёх буквах Его имени. Потому человек должен намереваться в своём сердце молиться таким образом, чтобы его молитва была принята перед Творцом, да славится Он, силой «особого херумива», который изошёл и сотворён из его великого огня, который поглощает огонь. Как Творец испустил десять сефирот, и херувим одна из них, и всё едино в единстве, которое целостно и лишено различий, так Творец направляет и приток к особому херувиму, и от херувима приток поднимается вверх [без сомнения, следует читать: вниз] и оттуда к Израилю. И не следует удивляться, как можно сказать, что каввана человека может подняться к херувиму, через посредство которого молитва может быть принята перед Причиной причин, и он не должен обращаться [напрямую] к Причине причин. Разве Творец не сделал Свой голос слышимым для Моисея, нашего учителя, и сказал [Исх. 23:21]: «блюди себя пред лицом Его и слушай гласа Его; не упорствуй против Него, потому что Он не простит греха вашего, ибо имя Моё в Нём». Это значит: не меняй ничего в своей кавване, но направляй сердце к Нему в час молитвы. И, однако, Он предупреждал не принимать ошибочную идею, будто он [херувим] имел власть и величие сам по себе. Ведь всё черпает из Его власти, как доказано завершением стиха: «ибо имя Моё в нём», и это значит, что у него нет своей власти. ... И если ты хочешь сказать: почему я должен направлять каввана к нему, поскольку он не обладает никакой своей властью, а только через тебя, Бог уже сказал [Моисею]: думай о нём в молитве, ибо моё имя в нём, ибо его имя «Великий Метатрон», и он также называется «малый YHWH»[340].

Тем более мы можем заключить: «Если даже Моисей должен направлять всю свою каввана в молитве к одному херувиму, чтобы его молитва была принята в медитации, а не к Причине причин — насколько более это касается нас? И с учётом этого, достаточно было сказано для того, кто боится имени Бога» [341].

Познакомившись таким образом ближе с одной из фундаментальных каббалистических концепций Рабада, мы теперь можем больше доверять подлинности других фрагментов, которые каббалисты цитируют из его сочинений, содержащих указания на более развитое теософское учение. Комментарий Рабада к Талмуду, о котором мы узнаём от Шемтов ибн Гаона, в разных местах затрагивавшего каббалистические вопросы, легко мог быть известен его современнику и ученику в школе Соломона ибн Адрета, Меиру ибн аби-Сахуле. Вероятно, здесь он прочитал толкование Рабада об агаде в «Erubin 18а, согласно которой человек первоначально был создан как андрогинное существо. Он указывает на этот отрывок в одном из своих сочинений, не цитируя, впрочем, текст[342]. Тем не менее, текст сохранился в некоторых каббалистических сборниках, которые использовали старый материал. Здесь тоже тщательный анализ, похоже, подтверждает подлинность цитаты. Автор предлагает каббалистическое толкование концепции ду-парцуфин, центрального для этой агады, которое сильно отличается от того, что даётся всеми испанскими каббалистами, вплоть до Зогар (включительно). Подделки этого периода, очевидно, приписывали бы свои взгляды Рабаду, как это было в случае столь многих псевдоэпиграфических сочинений применительно к другим авторам. Здесь два „лица» — это ещё не сефирот тиферет и малкут, как в испанской Каббале, а две миддот чистого суда и чистого милосердия Бога. Отрывок гласит:

Причина творения [Адама и Евы] как «двуликих», ду-парцуфин, заключается здесь в том, что женщина должна подчиняться мужу, а её жизнь зависит от него, и они не должны идти каждый своим путём, но, напротив, неразделимая близость и братство должны царить между ними. Далее, должен быть мир между ними и гармония в их обиталище. И то же верно о [божественных миддот, которые называются] «силы истины, чьё действие — это истина»[343]. Причина для двух лиц указывает на две вещи. Во-первых, известно, что изошли две противоположности, одна — чистой строгости (суда), а другая — чистого милосердия. Если бы они не изошли как «двуликие», каждая из них действовала бы в соответствии со своим началом. Тогда, казалось бы, что есть два [независимых] начала, и каждое действовало бы без всякой связи с другим и без его содействия. Но раз они созданы как «двуликие», все их действия происходят уравновешенно и в полном единстве, и без разделения. Более того, если бы они не были созданы «двуликими», никакого полного единства не появилось бы от них, и качество строгости не смогло бы возвыситься до милосердия, или [наоборот] качество милосердия — до строгости. Но теперь, раз они сотворены двуликими, каждое из них близко к другому и соединяется с ним и стремится присоединиться, чтобы всё было единым строением. Это доказывается тем, что имена Бога указывают одно на другое [в их значении], ибо обнаруживается, что Тетраграмматон [указывающий на божественное милосердие] иногда также указывает на качество строгости, а [имя] Элохим [указывающее на строгость] — на качество милосердия, как в Быт. 19:24, и [действия] качеств сливаются. В этом, кратко, причина [творения человека «двуликим»]. Размышляй над этим, и ты постигнешь[344].

Две миддот Бога, таким образом, не действуют как автономные принципы, независимые друг от друга, но должны считаться, несмотря на противоположность, неразделимым единством в Боге. Именно потому что они так слиты, одна может перейти в другую, и каждая имеет в себе что-то от другой. Размытость различий между двумя использованными здесь идеями, «сотворённая» и «изошедшая» (причём последняя более точно определяет содержание первой) указывает на связи с традицией Бахир. Здесь тоже, как мы знаем, свет Шехины в одном случае сотворён, а в другом изошёл. Из использования таких слов, как «творение», мы не можем ничего вывести a priori относительно точного теологического или мистического смысла, в котором использованы такие выражения. Содержание творения может состоять именно в эманации. Во всяком случае, таков смысл творения божественных миддот, которые представляют собой сефирот.

Но не случайно в связи с этой агадой о природе человека Рабад упоминает эзотерические идеи, которые явно указывают на учение о сефирот; он делает то же самое в связи с другими темами. В своём возражении Маймониду он замечает на тему пар идей «перед» и «сзади», использованных в Исх. 33:23 применительно к Богу, что мы имеем дело с «великой тайной, которую не пристало разглашать всем», и что Маймонид, очевидно, ничего не знал о ней[345]. Он не даёт более точных сведений об этой тайне; но она должна быть как-то связана с его представлениями о демиурге и том, что существует выше или внутри него. (Еврейское слово «перед» связано со словом «внутри».) Несколько раз (следует отметить, что такое бывает очень редко) поздние каббалисты цитируют от имени Рабада краткие каббалистические замечания или намёки, предполагающие, что они обладали либо коротким трактатом, составленным одним из учеников, либо изолированными фрагментами, переданными от его имени. Они написаны с использованием установившейся терминологии Каббалы. Конечно, нет неопровержимого доказательства, что они подлинные, хотя именно их очень малое число говорит в пользу их подлинности. В конце концов, нет ничего проще, чем создать ложные тексты. С другой стороны, нельзя исключать возможность, что эти «цитаты», на самом деле, были записаны вскоре после времени жизни Рабада, а затем ошибочно приписаны ему. Пока я не вижу возможности разрешить этот вопрос, хотя скорее склоняюсь принять их за подлинные. Цитаты опираются на традицию школы Барселоны.

Так, Исаак из Акры цитирует «от имени Рабада», «что [сефира] бина — это грядущий мир, но [десятая сефира, называемая] атара — этот мир, и об этом говорит стих [Пс. 106:48]: „от века и до века**»[346]. Суть этого символизма уже фигурирует, как мы видели, в Бахир. Только символический термин атара, «корона», ещё не используется там, хотя его использование уже предвосхищается в разделах 12 и 60. Но поскольку он часто используется его сыном, Исааком Слепым, вполне правдоподобно, что цитата подлинная. Труднее установить подлинность двух цитат, возможно, из одного источника, содержащихся в работе Шемтова бен Шемтова о сефирот, составленной около 1400 г. Там упоминается, тоже «от имени Рабада», символизм первой сефиры, природа которой, как говорится, указана словом би в формуле клятвы: «Мною клянусь, говорит Господь» (Быт. 22:16). Согласно своему числовому значению, 12, это слово в то же время указывает на двенадцать направлений пространства, упомянутые в Книге Творения, гл. 5, изошедшие из двенадцати «источников мудрости», которые, в свою очередь, скрыты в высшей сефире, кетер. «Рабад также называет эту сефиру „постижением, которое не имеет конца**, ибо невозможно говорить о каком-то их постижении» [347]. Поскольку поздние каббалистические тексты XIII века часто говорят о тринадцати, а не о двенадцати источниках, текущих из первой сефиры, эта цитата, приписанная Рабаду, вполне может указывать на более старую концепцию. Слово 2’ в клятве, на самом деле, также использовалось как символ первой сефиры последователями Исаака Слепого[348]. Сразу после этого другое высказывание о первой сефире, кетер эльон, цитируется «от имени Рабада», согласно которому обозначение этой сефиры как «света, скрывающего себя» (ор ха-миталлем) было известно ему: «И он объяснил [что эта сефира так называлась,] потому что была удалена и скрыта от всего»[349].

В той степени, в какой эти цитаты не взяты из его комментариев к Талмуду, они основаны на заметках учеников, которые приводят их от его имени. Если они подлинные, это говорит о том, что в своих устных замечаниях последователям мистицизма Рабад выражался яснее об учении о сефирот, чем в сочинениях, которые предназначались для более широкого круга читателей, получивших раввиническое образование. Терминология, как мне кажется, скорее ближе к его сыну, и это говорит о подлинности традиции. Исаак Слепой в своём комментарии к Йецира также говорит о «свете, скрывающем себя». Следует также отметить, что он заходит так далеко, что возносит непостижимость первой сефиры до степени символического обозначения. Его сын Исаак делает точно так же, хотя и в несколько иной формулировке. Сефира, которая в своей непостижимости находится вне всяких положительных определений, называется именно в соответствии с этим негативным определением. Выражение эйн соф ещё не появляется в этих цитатах, хотя иносказательное выражение хассага иле-эн ла соф, буквально «постижение, не имеющее конца», подходит близко к нему[350]. Если эти фигуры речи о высочайшей сефире подлинные, в них уже различимы неоплатонические нотки. В случае тестя Исаака каббалистически-гностическая традиция прерывает старую традицию Саадии; у Исаака мы находим столкновение гностической традиции и возникающей неоплатонической, и это столкновение впоследствии станет ещё более заметным в духовном мире его сына.

Всё это довольно хорошо согласуется с историческими фактами. В те же самые годы, когда книга Бахир претерпевала финальную редактуру и была опубликована в Провансе, в том же самом городе Лунеле, где жил Иаков Назорей, также обитал Иехуда ибн Тиббон из Гранады, который ввёл его в литературную и религиозную традицию, сформированную, частью, арабо-еврейским неоплатонизмом. Эта традиция была очень влиятельной в мусульманских областях Испании. Между 1160 и 1170 гг. по инициативе группы с аскетическими склонностями и интересом к еврейской религиозной мысли этот учёный перевёл, среди прочих работ, Обязанности сердца Бахья ибн Пакуда и Кузари Иехуды Халеви[351]. Согласно его явному свидетельству, именно с побуждения Рабада ибн Тиббон, «отец переводчиков», перевёл главную часть работы Бахья[352].

Это свидетельство вносит интересную перспективу. В кругу Иакова Назорея и Рабада культивировалась эзотерическая традиция гностического характера, прибывшая в эти области одним или двумя поколениями ранее, очевидно, связанная с глубокой религиозной преданностью. Однако, в то же время этот круг также столкнулся с влиянием глубоко или частично неоплатонической литературы, которая как раз тогда переводилась с арабского на иврит и не была знакома прежним учёным в Провансе. Недавние исследования показали, что еврейский перевод неоплатонической философской Книги обучения смыслу Метафоры и действительности Моше ибн Эзра (на иврите: Аругат ха-Босем) был сделал для того же круга «Мудрецов Лунеля» (очевидно, в том же поколении) и потому мог быть известен ранним каббалистам (например, Азриэлю; см. гл. 4, прим. 195)[353]. М. Идель верно полагает, что этот перевод — один из главных каналов, по которому идеи ибн Габироля проникли в раннюю Каббалу. Никто не оспаривает, что Обязанности сердца, самый широко распространённый и важный этический трактат средневековой еврейской литературы, имел мистическую наклонность и во многих случаях находился на грани мистицизма. В XI столетии под сильным и несомненным влиянием мусульманской мистической литературы его автор проповедовал глубоко аскетическую мораль. Его взгляды легко связать с тенденциями новой Каббалы и немецких хасидов. Неудивительно также, что новые взгляды Иехуды Халеви (о природе еврейского народа и тайне его судьбы, его учение об Израиле как сердце всех народов и особом пророческом даре, по наследству, передающемуся от первого человека к народу) легко могли позволить установить связи с гностическими традициями и мистицизмом тайного смысла общины Израиля. Именно в Лунеле и Поскье была установлена связь между двумя потоками, которые, несмотря на все их различия, сошлись в своих аскетических наклонностях, а также в своей попытке создать мистическое или полумистическое учение, объясняющее особый статус еврейского народа в мире. Анти-аристотелевская наклонность новых гностиков также могла найти свою поддержку в этих двух работах, которые точно нельзя включить в аристотелевскую ветвь еврейской мысли. Потому мы можем утверждать, что слияние этих элементов еврейской философии, которые лучше всего подходили в качестве опоры для мистиков с одной стороны, и «доисторической» Каббалы, с другой, легко могло произойти в этом кругу, в котором впервые появилась Каббала.

На самом деле, мы обнаруживаем, что, обсуждая отношения между Творцом и тварью в одной из своих галахических работ [354], Рабад прибегает и к идеям Саадии, и, с мелкими вариациями, к формулировкам, которые несут на себе печать Бахья[355]. Бог-Творец, говорит он, находится вне трансцендентности и имманентности — эта концепция характерна для мистиков и уместна для критики Маймонида: «Всё сотворённое должно знать, что оно не отделено от Творца», хотя Творец, со своей стороны, «не связан с ним». Бытие и существование вещей не образует барьера перед Творцом. «Как в этом случае, так и со всем миром, полным воздуха, и всё входит в воздух и подвергается его воздействию, но он, тем не менее, остаётся для них невидимым» — именно таковы отношения между Творцом и творением. В еврейской традиции аналогия между всепроникающим воздухом и Творцом восходит к Саадии (который, без сомнения, вывел её из более древних источников), и она получила большую популярность среди первых каббалистов, особенно в поколении после Рабада. Каббалисты, конечно, восприняли слова Саадии очень буквально: тонкий эфир, сотворённый Богом и представляющий Святой Дух, становится у них «изначальным эфиром», авир кадмон, а это ничто иное, как первая сефира, из которой всё изошло. Следует мельком отметить, что в паре концепций «причина причин» и «демиург», которые я анализировал выше, Рабад использовал для «причины причин» тот же еврейский термин, который появляется в переводе Иехуды ибн Тиббона.

Более сомнительно происхождение каббалистического термина для десятой сефи-ры, которая в Бахир никогда не обозначается как малкут, «царство». Впервые этот термин встречается в кавванот для молитвы у Иакова Назорея из Лунеля. С этих пор среди каббалистов это слово, наряду с обозначением атара, становится самым распространённым названием десятой сефиры. Оно могло происходить от Иехуды бен Барзилая[356], который приравнивал кабход с малкут Бога, или в Кузари Иехуды Халеви, где три понятия кабход, шехина и малкут явно отождествляются [357]. Но та же самая терминология также встречается в сочинениях Элеазара из Вормса[358]. Потому вполне возможно, что влияние Кузари начинало ощущаться в мистических кругах задолго до каббалистов Жероны в начале XIII века. На самом деле, эти каббалисты часто ссылались на Кузари как на источник, и многие из них, такие как Эзра бен Соломон, считали автора одним из маскилим — этот термин в философских кругах означал приверженцев философской культуры, тогда как среди мистиков обозначал эзотериков и просветлённых. Эзра одобрительно цитирует высказывание в Кузари 1:109 относительно ранга Моисея: «Как один из маскилим сказал в своей книге: материальный свет остановился на его лице, но умной свет был един с его сердцем»[359]. Однако, возможно, что прямо со времени своего появления эта классическая работа еврейской литературы была принята в кругах древнейших каббалистов как согласующаяся с их мышлением.

Большой каббалистический комментарий к книге Йецира, приписываемый в его изданиях Аврааму бен Давиду, не имеет отношения к Рабаду. На самом деле, он принадлежит некоему Иосифу бен Шалому, который писал около 1300 г., вскоре после публикации Зогар.[360] Комментарий оказался приписан Рабаду только гораздо позже, и до XVI столетия различные рукописи и авторы ещё знали настоящее имя автора [361]. С другой стороны, магические цитаты, которые появляются от его имени и частью согласуются с традицией его тестя, Авраама бен Исаака, без сомнения, подлинные. Так, каббалист Исаак из Акры около 1320 года упоминает некоторые апотропные формулы, упомянутые ранее (прим. 7) как происходящие из традиции Рабада[362].

Другое ценное и подлинное свидетельство о Рабаде, его тесте, а также о других эзотерических авторах того времени, содержится во фрагменте письма, вероятно, написанного около 1230/1240 года в Провансе и сохранившегося в длинном послании (в остальном неизвестного?[363]) Самуила бен Мордехая Иекутелю ха-Коэну[364]против оппонентов Маймонида в Ms. Neofiti 1134 (Sacerdote, р. 16). Автор этого письма явно считал немецких хасидов и их прованских современников членами одной и той же духовной группы. Он упоминает Каббалу сефирот некоего р. Авраама, его учителя, и их учение о составе ангелов материи и формы. Автор письма жил в Марселе и контактировал с Самуилом ибн "Гиббоном, который умер до 1230 г. Исчерпывающее доказательство подлинности письма и высказываний в нём предоставляет тот факт, что автор считает именно это учение об ангелах, сторонников которого он упоминает, ошибкой, ставшей результатом неосновательной эзотерической традиции. Потому он оправдывает этих учёных, в то же время открыто отвергая их учение в пользу учения Маймонида. Таким образом, мы можем считать его безупречным свидетелем эзотеризма своего времени и рассматривать его свидетельство как надёжное, даже там, где оно содержит новые сведения, не подтверждаемые другими текстами. Стоит отметить, что Исаак Слепой, очевидно, его современник, ещё действовавший в это время, не упоминается. Автор письма, похоже, упоминает только умерших авторитетов как носителей Каббалы. Он пишет:

Я размышлял над книгами Путеводителя [Маймонида] и обнаружил, что его слова согласуются с Каббалой умершего р. Авраама и Назира, отклоняясь от неё только в мелких вопросах. Я изложу истину кратко. Они получили традицию о десяти сефирот, первая из которых — хокма; и это также первый Ум, который называется «живой Бог», и об этом сказано: «1осподь имел меня началом пути своего». Хокмой было построено всё, и из неё изошли отдельные умы. И о десятой сефире они получили традицию, что она тождественна тому, что наши учителя называли в одном месте Князем Божественного Лика, а в других местах Князем Мира, и это он являлся пророкам и передал пророчества ... и поэтому во многих местах Писания, где этот ангел говорит, речь приписывается Богу, как в [Быт. 31:3]: «И сказал Господь Иакову» ... и в этом тайна, обозначенная в Песни Песней, и это во всех случаях иносказание на данную тему [отношений между человеком и высшим Умом, nous или Софией]. И потому учёный р. Иехуда [в ватиканском манускрипте р. И. Халеви][365] писал на тему Песни Песней: «изысканнейшая из всех песен, которая обращена к ангелу славы и святого духа». И там сказано в конце: «Беги, возлюбленный мой», как иносказание для ангела славы, который был явлен однажды в горящем кусте и однажды на Синае. И когда в книге Йецира сказано, что начало сефирот переплетено с их концом, это, тем самым, означает, что из первой сефиры изошла вторая и, таким образом, все остальные. И учитель писал в Путеводителе, что высший мир состоит весь из нематериальных форм, которые отделены от всякой материи и называются ангелами. ... [Здесь автор письма также цитирует концепцию Маймонида о десяти степенях ангелов, последняя из которых называется ишим.] И я узнал, когда был в Марселе, из уст учёного р. Самуэля, сына учёного р. Иехуды[366] [очевидно, ибн Тиббона], что всякий раз, когда возлюбленный упоминается в Песни Песней, подразумевается этот ангел ишим. Знай же и понимай, что они все идут одним путём. Но учёные земли, такие как р. Авраам, председатель раввинского суда и РАБД [Авраам бен Давид][367], да будет благословенна его память, и учёный р. Авраам[368], хасид р. Иехуда Набожный из Германии и хасид р. Элиезер [часто называемый так вместо Элеазар] из Гармизы [Вормс] и хасид р. Иехуда ибн Зиза из Толедо, да будет благословенна их память, от которых [р. Авраам][369]Назорей получил — все они получили через традицию, Каббала, безо всякого доказательства, как если бы кто-то передавал тайну другу, не добавляя никакого доказательства. И поэтому некоторые из них полагали, что ангелы сделаны из материи и формы, а человек напоминает их в этом отношении, как кажется им вероятным на основе стихов Писания, где сказано: «Он сотворил их по образу Бога»; и среди них есть ангелы, сделанные из огня и воды. ... И всё это потому что им недоставало понимания [различных] уровней (ма-алот) нематериальных форм, и они думали, что действительность сильнее в формах, содержащих материю. И поэтому есть те среди них, кто думают, что Шнур Кома следует понимать буквально. Но все они едины во мнении, что никакой телесности нельзя приписывать Самому Творцу[370].

Нельзя установить, был ли неизвестный Авраам Назорей[371], должно быть, живший в Провансе, лично знаком с лидерами немецких хасидов и Хасидом из Толедо, или же только переписывался с ними. Однако, для учёного и аскета из Прованса не было ничего необычного в том, чтобы лично отправиться в Толедо или Вормс. Во всяком случае, он был среди тех, кто получил традицию семьи Рабада, и он, очевидно, толковал Шиур Кома тем же образом. Его традиция о первой сефире как высшем уме — это вариант той, что встречается у Исаака Слепого. О махшаба или высшей короне, находящейся над Софией, он ничего не знает, но тогда даже каббалисты, которые знали о ней, часто описывали хокма как первую сефиру. Автор письма ещё не знает ни о каком заметном напряжении в отношениях Маймонида и тех ка-ббалистов, хотя и признаёт расхождения и встаёт на сторону Маймонида. Но здесь нет следа жёсткого тона и враждебности, заметной в спорах между двумя лагерями после того, как сражения из-за положения маймонистов закипели опять, то есть после 1232 г. Автор, похоже, не знает, что отвергнутое им мнение об ангелах и умах принадлежит Соломону ибн Габиролю. Нельзя установить, является ли «учёный р. Авраам» Авраамом ибн Эзрой, который, на самом деле, позаимствовал своё мнение у ибн Габироля и излагал в своих комментариях. Возможно, дело в безличном, литературном влиянии ибн Эзры на Авраама Назорея.

3. Иаков Назорей и группы аскетов в общине, Перушим и Незирим — Катаризм и Каббала — Откровения, данные аскетам и формы этих откровений — Учение о каввана в молитве

Что мы можем узнать из сохранившихся свидетельств? Похоже, что в кругу Рабада, Иакова Назорея, их коллег и учеников сталкивались и сливались различные традиции. У нас нет решительных доказательств, что они развивали систематическую, не говоря уж — законченную, доктринальную систему. Но вполне допустимо сказать, что этот круг служил посредником и глашатаем для различных тенденций, которые складывались за время этого и следующего поколения. Несколько сохранившихся фрагментов свидетельствуют о глубоком брожении. Мы замечаем влияние учения о кабход, модного среди французских и немецких хасидов. В то же время, мы также находим это учение в его чистой версии Саадии, опосредованное старыми, до-тиббоновскими переводами и комментарием Иехуды бен Барзилая о Книге Творения. Вдобавок, здесь, без сомнения, складывалось новое учение, а именно, учение книги Бахир и различных фрагментов, которые использовались при создании этой работы.

Это, прежде всего, так для учения об эонах, которые находятся внутри кабход, и для которых кабход Саадии к этому времени представляет собой лишь низшее проявление. В отличие от версии учения о кабход, обычно принятого среди французских учёных, новое учение предстаёт как великая тайна; очевидно, члены этого круга ясно осознавали различия между новым учением об эонах и экзотерической доктриной Саадии, которую действительно можно было излагать публично. Это очевидно, например, когда Эшер бен Саул из Лунеля говорит о кабход без таинственности, но сразу после этого ссылается на толкование, основанное на учении о сефирот в особом каббалистическом смысле «великой тайны»[372]. Учения о логосе и эонах сливаются воедино. К медитациям и исследованиям глубин божества теперь добавляется дальнейшее мистическое учение о кавване в молитве, которое передаётся только посвящённым.

В то же время, в этом прованском кругу действовали иные силы и влияния в форме потока переводов из иудео-арабской и, в частности, неоплатонической литературы, как оригинальные тексты, так и еврейские адаптации. Каббалисты, тем самым, впитали духовное наследие, которое обогатило как их идеи, так и язык, и влияние их стало весьма очевидным в следующем поколении. В трёх великих монотеистических религиях неоплатонизм к тому времени часто появлялся в популярном облачении; многие его работы пользовались большей популярностью среди широких кругов энтузиастов и религиозным умов, чем среди адептов строгого научного мышления. Стоит лишь вспомнить эсхатологию душ, представленную в псевдо-эмпедокловой Книге о пяти субстанциях или псевдогерметической Книге двадцати четырёх Мастеров с её смелыми и парадоксальными определениями божества[373]. Более того, эта область стала свидетелем огромного религиозного брожения, которое началось с движения катаров и дало о себе знать в различных еврейских группах.

В этом поколении во Франции и особенно в её южной части мы слышим со всё большей частотой об учёных, называемых эпитетом ха-паруш, аскеты, или ха-на-зир, назореи. Точное определение этих понятий приводится в установлении, которое, без сомнения, было составлено в этой области в начале XIII века или несколько ранее. Там сказано, что

...следует назначать учёных, чьё призвание — непрерывно заниматься Торой, чтобы община могла исполнять свой долг изучения Торы, и, чтобы правление небес не терпело утраты. Перушим [буквально: те, кто выделены, отделены] — таково имя, данное учёным, посвящающим себя исключительно изучению Торы; они называются на языке Мишны перушим и на языке Библии незирим — и такое отстранение [от мирских дел] ведёт к чистоте[374].

Из этого определения очевидно, что такое учреждение во Франции не имеет ничего общего с аскетическим движением «Плакальщиков Сиона», абеле идйон, которое несколькими столетиями ранее было широко распространено по Ближнему Востоку и, прежде всего, в Палестине. Путешественник Веньямин из Туделы ещё находил его следы в Иерусалиме в XII столетии. Происхождение перушим, скорее, связано с религиозным энтузиазмом, который охватил Францию в XII столетии, найдя выражение в еврейской среде, а также в окружающем христианском мире, включая реформистские движения и их религиозные ереси. Естественно, сам выбор слов уже отражает дух аскетизма, который характеризовал этот период. Эти перушим взяли на себя «иго Торы» и полностью отстранились в мыслях от забот этого мира. Они не занимались торговлей и стремились достигнуть чистоты. Сходства между этим явлением и христианским монашеством, с одной стороны, и состоянием perfect! или bonshommes среди катаров, с другой, особенно поразительны, несмотря на явные расхождения, следующие из различных подходов иудаизма и христианства к целибату. Назореи — это не просто хасиды в хорошо определённом смысле Книги благочестивых и немецкого хасидизма [375]. Очевидно, что мы имеем дело с параллельным слоем в еврейских общинах, многие члены которого, без сомнения, также склонялись к более радикальным требованиям немецкого хасидизма. В конце своей галахической работы сам Рабад выделил из своего талмудического материала именно то определение хасидут, которое ближе всего подходило к ментальности немецких хасидов[376]. Р. Эзра из Жероны в своём комментарии к агадам также называет Иакова Назорея именем Иакова Хасида[377]. Для нас важно существование в обществе такого слоя, который по своему определению и призванию имел возможность вести созерцательную жизнь. Не стоит и говорить, что такой слой мог породить людей с мистическими наклонностями.

Члены этой группы также упоминаются в самых ранних каббалистических источниках после Иакова Назорея как представители мистической традиции; это могут быть как имена исторических личностей, так и выдуманных фигур, появляющихся в псевдоэпиграфических документах[378]. В самом деле, именно выдуманный характер этих имён нерушим и незирим отличает настроение, доминирующее в этих каббалистических кругах. Авторы этих выдумок, очевидно, очень хорошо знали, какой слой связан с ожившими гностическими импульсами Каббалы. Эти люди изучали Тору, но держались подальше от нового философского и рационалистического просвещения. Они были столь же глубоко подкованы в народных верованиях немецких хасидов, и, вероятно, именно они ввели религиозные импульсы и народную религиозность в новые формы каббалистического движения. Кажется, сомнительным приписывать этим кругам активное участие в битве против новых рационалистических течений или роль любого рода оппозиции, раз уж на то пошло. Скорее похоже, что они играли естественную, органическую и невраждебную роль в обществе, пронизанном религиозным брожением, которое также стремилось найти в этом учреждении выход для «общинной аскетики».

Иаков Назорей из Лунеля был человеком как раз такого типа. До нас дошли сведения, что он был не единственным в своей общине, кто вёл жизнь такого рода. В 1165 году Веньямин из Туделы видел в Лунеле р. Эшера ха-Паруша, «который удалился от мирских дел и посвящает день и ночь учёбе, практике аскетизма и не ест мяса» [379]. Именно для этого аскета Иехуда ибн Тиббон перевёл на иврит нравственный трактат ибн Габироля «Об улучшении качеств души». Грец, опираясь на описание Беньямина, присвоил ему свой любимый ярлык «обскурантиста»; похоже, он учуял в нём мистика, что немедленно пробудило в нём враждебность. Эшер бен Мешуллам, сын самого влиятельного учёного в общине, столь же богатой на учёных, как и Лунель, таким образом, был паруш не только в ранее установленном смысле, но и представителем более радикальных наклонностей: подлинным аскетом. Нет необходимости напоминать, что в средние века аскетические идеалы могли проявиться в любое время и в любом месте, как в исламе, так и в христианстве и иудаизме. Тем не менее, мы должны помнить, что аналогичные идеи появились в той же прованской среде, где нравственный упадок, наблюдавшийся среди католического клира, толкал людей к прославлению идеалов, очевидно, воплощённых в perfecti катаров. Как еврейские назорей Франции взяли на свои плечи всю тяжесть ига Торы, к которому следует добавить и аскетизм, так и «совершенные» взяли на себя ношу мироотрицающей нравственности «нео-манихейства», которую богомилы перенесли в Италию и Францию и которая, в их глазах, была тождественна изначальному христианству. Воздержание от мяса было одним из самых заметных элементов в поведении «совершенных» катаров.

Именно в эту среду нам следует поместить Иакова Назорея. Среди нескольких фрагментов, дошедших до нас от него, есть заметно аскетический текст, сохранившийся у Эзры из Жероны; он также появляется в Книге обычаев его младшего брата Эшера бен Саула. Дополнительная душа, которую, согласно талмудической Агаде, человек получает в Субботу, как он утверждает, тождественна высшей способности человеческой души, anima rationalis, которая побуждает человека искать знания Бога.

Но в то же время она подталкивает его праздновать Субботу с удовольствием. Его желание, тем самым, увеличивается. Но в конце Субботы оно говорит ему: Ограничь своё питание; и поскольку его желание так угасло, оно вызывает в нём слабость. Вот почему мудрецы предписывали вдыхание пряностей в конце Субботы [чтобы сдержать слабость, а также желание][380].

Хотя он получил каббалистическое образование от Исаака Слепого в Поскье, поблизости от Лунеля, Эзра мог не знать Иакова Назорея лично; однако, он, должно быть, смог получить надёжные традиции о нём. Его утверждение, что Иаков был в Иерусалиме и там получил мистические и ангелологические традиции, таким образом, не следует отвергать как ненадёжное [381]. Эзра бен Соломон необычно сдержан на цитаты из каббалистических авторитетов, но те, что он всё-таки приводит, насколько я могу судить, надёжны. Относительно простое содержание этой традиции также соответствует другим ангелологическим утверждениям Иакова, с которыми мы уже познакомились выше. Иаков якобы получил от некоего р. Нехорая в Иерусалиме традицию, согласно которой обряд возлияний воды и вина на праздник Кущей практиковался в Иерусалимском храме, потому что «на этом обряде присутствовали два ангела, функция которых — приводить плоды к зрелости и придавать им аромат». Один из этих ангелов — точно Габриэль, чья функция (согласно В. Sanhedrin 95b) в том, чтобы способствовать поспеванию плода. Другой, возможно, Михаэль. Вода и вино, похоже, символизируют качества Милости (вода) и Строгости (вино), примерно, как в книге Бахир. Пришёл ли этот символизм с Востока (наряду с ангелологической традицией) или он принадлежит исключительно к прованскому слою Бахир, нельзя установить наверняка. Мы больше ничего не знаем об этом р. Нехорае, и учение о сефирот не предполагается ни в каком другом тексте XII века, который точно был составлен на Востоке. Это паломничество «раббену Иакова Хасида», в котором я не вижу причин сомневаться, должно быть, произошло, самое раннее, после похода Саладина на Иерусалим, то есть после 1187 года; до того, под властью крестоносцев, доступ в город был в целом запрещён для евреев. Этого не могло быть до того, как Иаков Назорей начал свои эзотерические занятия; напротив, само паломничество послужило причиной этих занятий. В соответствии с предыдущим аргументом, мы, на самом деле, имеем все основания предполагать, что такие занятия уже были в моде до 1187 года в кругу Поскье и Лунеля. Поздние легенды испанских каббалистов связывали визит старого каббалиста Лунеля на Восток с интересом к Каббале, который Маймонид якобы испытывал в конце жизни. Наш р. Иаков якобы отправился в Египет, где посвятил Маймонида в эзотерическую науку. Эта легенда[382], возникновение которой около 1300 г. я рассмотрел в другом месте, не имеет исторической ценности. Даже сочинения Авраама, сына Маймонида, чья склонность к мистической религиозности довольно очевидна, вдохновлены суфийскими источниками и не выдают ни малейшего знакомства с каббалистическими идеями [383], как уже упоминалось в начале книги.

Наше обсуждение групп еврейских аскетов во Франции, посвятивших себя созерцательной жизни, добавляет настоятельности вопросу о возможных отношениях между появлением Каббалы и катаризмом в середине XII века[384]. Единственный учёный, который, насколько мне известно, поднимал эту проблему, хотя и в довольно афористичном стиле, это Моше 1астер в своей программной работе Происхождение Каббалы (The Origin of the Kabbalah, Ramsgate, 1894). Однако, сомнительно, можно ли с уверенностью выводить такие отношения из анализа древнейших каббалистических традиций[385].

Сведения о верованиях катарских групп или отдельных людей, содержащиеся в катарских источниках или актах инквизиции, едва ли выдают какие-то элементы, сходные с каббалистическим учением. Без сомнения, существует общее сходство в фундаментальном положении, общем для обеих групп, относительно реальности полностью принадлежащего самому Богу отдельного высшего мира, в котором свершаются некоторые драматические события, имеющие свой аналог в нижнем мире. Этот высший мир может соответствовать, в случае каббалистов, гностической плероме. Мы видели в предыдущей главе, что различные детали гностического характера проникли в книгу Бахир через внутреннюю еврейскую традицию, как и множество гностических деталей появляются то тут, то там в учении катаров[386]. Так, катары признавал четыре элемента как составные части того высшего мира, что напоминает о круге Исаака Слепого. Бог-Творец или демиург, который для катаров тождественен Сатане, имеет форму и облик, в которых являлся пророкам; благой и истинный Бог, с другой стороны, не может быть воспринят глазом. Мы можем также заметить некоторое сходство между учением о Сатане в Бахир как соблазнителе душ, как князе тоху и материального мира, созданного из него, и представлениями катаров о роли Сатаны. Конечно, тексты Бахир сформулированы на глубоко еврейский манер, и с точки зрения истории религий также могут быть укоренены в традициях более раннего периода.

Одна деталь, встречающаяся в старой учёной литературе о катарах, точно может предоставить неожиданную параллель некоторым источникам по каббалистической демонологии. Это идея о двух жёнах Сатаны, которая сохранилась в различных утверждениях о дьявольской иерархии, собранных братьям Иаковом и Исааком Коэнами из Сории, которые привезли их из своих путешествий в Прованс около середины XIII столетия. Это неожиданно согласуется с той же идеей, выведенной К. Шмидтом из замечания в целом крайне хорошо информированного цистерцианца Пьера де Во-Серне о том, что некоторые катары считали две библейские фигуры Оголу и Оголиву (Иез. 23:4) двумя жёнами Сатаны. Однако, в действительности данный источник указывает на двух жён высшего божества, из которых одна была матерью Христа, а другая — матерью Сатаны [387]. Аналогия с демонологическими спекуляциями Каббалы потому ложна; кроме того, эти спекуляции не имеют прямого отношения к учению об эонах и сефирот, с которыми, вероятно, оказались связаны позже. Вероятнее всего, источники о демонологических системах, которые появляются в Провансе, восходят к Востоку, хотя высказывания на эту тему в текстах, доступных Исааку Коэну, были псевдоэпиграфическими по характеру[388]. В этой связи, идея о Лилит как одной из жён или даже истинной жене Сатаны зародилась в этих источниках и впоследствии перешла в Зогар. Ранние восточные источники по еврейской магии не упоминают такого брака и, похоже, ничего не знают о невесте или жене Сатаны[389].

Сочетание мужской и женской сил в высшем мире, которое впоследствии стало играть такую важную роль в учениях испанских каббалистов, похоже, было известно в катарских кругах [390]. Здесь мы тоже должны предположить общий источник в древнем гнозисе, а не какое-то непосредственное влияние. Однако, возможно, что некоторые детали были заимствованы катарами у еврейских мистиков, как, например, идея, хорошо известная нам из текстов Хехалот, что Израиль — это имя небесного ангела[391]. Такие идеи могли быть также введены в движение евреями, которые сошлись с катарами. Так, мы узнаём, например, что в конце XII столетия ткач по имени Иоганн Юдеус (Judaeus) стоял во главе итальянских катаров как их епископ. Имя предполагает, хотя ни в коем случае не доказывает, еврейское происхождение. Прозвище Юдеус в средние века не всегда означает еврейскую родословную[392]. Другое ангелологическое учение, встречающееся только среди катаров и в каббалистических традициях Моше де Леона и Зогар, предполагает, что пророк Илия был ангелом, сошедшим с небес[393]. Идеи двух групп местами сходятся на тему судьбы души в земном рае и её входа в небесный рай после суда, а также на тему одежд, которые души носят до рождения, затем хранящихся на небесах всё время их земного существования[394]. Но всё это разрозненные, бессвязные детали, представляющие собой лишь предмет второстепенного интереса.

В отношении фундаментальных представлений между двумя движениями, конечно, не могло быть никакого подлинного согласия, поскольку в своём отвержении мира как творения Сатаны, а Торы — как закона Сатаны, катары заходят гораздо дальше в своём метафизическом антисемитизме, чем католическая церковь. Кроме того, еврейские учёные Прованса глубоко осознавали разрыв, отделяющий еврейские представления о мире от представлений катаров[395]. Из круга самого Рабада, иными словами, уже из XII столетия до нас дошло высказывание с отчётливо анти-катарским полемическим уклоном из уст уважаемого р. Иосифа ибн Плата, который принадлежал к группе вышеупомянутых нерушим и хасидов. По его словам, Кедуша в утренней молитве вставлена в текст молитвы йосер ор, что говорит о творении солнца и звёзд, именно, «чтобы противостоять мнению тех людей, что солнце и другие звёзды существуют не благодаря своему творцу, да будет Он благословен [но благодаря Сатане как демиургу], ибо все сонмы свыше святят Его [в этой молитве] и прославляют Его как сотворившего всё и управляющего всем»[396].

Единственное большое учение, в котором каббалисты и катары, похоже, сходятся, это учение о переселении душ. Но и здесь детали очень различны. Катары считали высшие души падшими ангелами, которые должны продолжать странствовать, пока не попадут в тело совершенного катара. Эта связь между психологией и мифом об ангелах, отпавших от благого Бога, имеет большой смысл для катаров, но полностью отсутствует в Каббале. Самая ранняя Каббала также очень мало знает о переселении душ в тела животных; эта идея впервые появляется в середине XIII века во время, когда каббалистическое учение уже было полностью развито [397]. Остаётся только гадать, имеем ли мы дело с отзвуком катарских идей.

Возрождение мифических элементов в вере катаров отмечали многие учёные. В этом отношении, возможно, стоит говорить об общем настроении. В ранних фазах Каббалы заметно также религиозное движение, превосходящее границы, отделяющие иудаизм от христианства, и вдыхающее новую жизнь в такие элементы. Эта тенденция набрала силу в некоторых кругах прованских и позже испанских каббалистов, вплоть до Зогар. Нет единого и простого ответа на вопрос о происхождении этих элементов. Мы изучили несколько идей такого рода, появляющихся в Бахир, и обнаружили, что их корни восходят ко внутренней и, возможно, также устной еврейской традиции, хотя в отношении вероятности существования устной традиции я выразил сомнения. С другой стороны, мы должны учитывать возможность одностороннего (катаро-еврейского) влияния или взаимного влияния катарской и еврейской аскети-ки одной на другую. Как только появился первый импульс к разработке новой гностической системы, как было с источниками Бахир, его воздействие можно определить законами имманентной эволюции. Но мы снова сталкиваемся с той же проблемой: что именно было новым? Анализ древнейших каббалистических источников и свидетельств о её первом появлении, а также психологические рассуждения не позволяют сомневаться, что нечто новое появилось в Провансе среди групп мистиков и в связанном с ними слое перушим, которые находились в больших талмудических академиях или школах маленьких общин, рассеянных по Провансу и центральной Франции.

Потому мы должны вернуться к вопросу о характере и содержании откровения пророка Илии, уже кратко рассмотренному в первой главе. Учитывая до сих пор собранные сведения, навязываются два наблюдения. Прежде всего, нетрудно увидеть, как созерцательная жизнь людей вроде перушим и хасидов могла зародить психологическую предрасположенность, позволяющую им погрузиться во внутренние аспекты своей веры. В той степени, в какой у них также были мистические наклонности (а этого ни в коем случае нельзя предполагать в отношении всех принадлежащих к этому слою), легко представить, что многие из них получали просветление и откровения свыше. Такие откровения могут принимать две формы, и обе засвидетельствованы в этой группе. Мы узнаём о существовании во Франции и Германии XII и XIII столетий учёных, которые носят прозвище «пророк». Это обозначение (совсем не только почётное без особых оттенков) указывает, что либо названные так люди практиковали мистицизм Меркабы и испытывали визионерские путешествия по небесам, подобно известным тосафистам Исааку из Дампьера[398] и Эзре из Монконтура или рабби Трёстлину, пророку в Эрфурте; либо они действительно являлись как пророки. Об Эзре, пророке Монконтура, сообщают, что:

...он проявлял знаки и чудеса. Слышали голос, говоривший с ним из облака, как Бог говорил с Моисеем. Великие учёные, и среди них также [знаменитый мистик] Элеазар из Вормса, постившись и молившись много дней, обрели уверенность, что все его слова истинны, и нет лжи в его устах. Он также создавал талмудическое объяснения, неслыханные ранее, и раскрывал тайны Торы и пророков [399].

Это происходило между 1226 и 1240 гг., во время, когда его мессианские предсказания также вызвали большое возбуждение. Здесь мы сталкиваемся с влиятельным талмудистом, который, в то же время, был пневматиком и пророком. Из несколько более раннего времени, около 1200 г., до нас дошёл еврейский документ, написанный в Руане, о появлении пророка такого же рода, р. Шемуэля ха-Наби[400], который в присутствии свидетелей общался с Моисеем и ангелом Метатроном, а также с учителями-тосафистами раббену Тамом и р. Элиасом из Парижа, и сообщал мистические откровения о талмудических вопросах. Похожие откровения о талмудических и галахических вопросах также происходили в Лангедоке по соседству от Рабада и в том же поколении. Даже если мы будет считать метафорическими, а не строго мистическими, выражения, использованные Рабадом относительно проявления Святого Духа на его школе, появление таких откровений неопровержимо доказывается любопытным случаем Иакова из Марвежа (сегодня это департамент Лозер), который творил около 1200 г. Он искал ответы на галахические проблемы через «вопросы в сновидении», шеелот халом, то есть посредством визионерской процедуры[401]. Наряду с фигурами такого рода также появились чистые мистики, чьи просветления были скорее внутренними и приводили, в некоторых случаях, к появлению эзотерического учения.

Как эти откровения появились? Они появились спонтанно, без подготовки, у людей с мистическими склонностями, или же стали результатом специальных действий и обрядов, требовавших некоторой подготовки? Возможно, что теургический элемент также играл свою роль? На эти вопросы нет недвусмысленного ответа. Однако, у нас есть некоторые свидетельства, предполагающие, что в этом прованском кругу такие откровения были связаны, по крайней мере, частью, с особым обрядом и даже с особым днём[402]. В середине XIII столетия в Нарбонне жил старый каббалист, тоже ученик Элеазара из Вормса, «об учителе которого свидетельствуют [то есть люди Нарбонны, а не только его бывший ученик], что Илия, да будет благословенна его память, являлся ему каждый День искупления»[403]. Неясно, был ли этот учитель самим упомянутым Элеазаром или неким другим прованским каббалистом. Но личность учителя имеет для нас меньшее значение, чем сведения о дате, когда пророк Илия ему постоянно являлся. В Талмуде такое появление Илии в День искупления упоминается, насколько я знаю, только раз мельком (Yoma 19b), причём не как регулярное событие. Это откровение, высшая ценность которого резко выделяется фактом его появления в самый священный день года, точно достигается только после духовной подготовки и особой концентрации.

Мы обладаем двумя текстами, которые дают точное описание магических обрядов для заклинания архонта, заведующего тайнами Торы. Эти обряды проводятся именно в ночь на День искупления. Первый из этих текстов — установление, приписываемое двум вымышленным вавилонским гаонам XI столетия и составленное, похоже, в Провансе около 1200 года на притворном арамейском. Среди прочих вещей, мы находим здесь совершенно фантастическое сообщение о крайне необычной процедуре, которой якобы следовали учёные прежних времён в ту ночь, чтобы заклясть «Шаддиэля, великого царя демонов (шедим), который правит воздухом», и тем самым завладеть знанием «всех тайн небес»[404]. Эта смесь ангелологии и демонологии очень странна. Мне кажется невозможным, чтобы обряд, перенесённый в данном случае в Вавилонию, действительно когда-то проводился. Но он указывает на настрой группы, из которой происходит. Вторая часть также содержит теургические инструкции, но они, как мы можем предполагать, описывают обряд, который действительно проводился. Эти указания составляют лишь одно звено в длинной цепи заклинаний, с давних времён, сочинённых для заклинания «архонтов Торы». В конце «Больших Хехалот» есть текст, Сар Тора, который также встречается независимо и имеет ту же цель. У нас есть несколько других заклинаний такого рода, зародившихся на Востоке и частью перешедших в рукописи немецких хасидов. Этот текст, схожим образом предписывающий канун и ночь Дня искупления как время для проведения этих обрядов, точно зародился в материалах, пришедших из Вавилонии через Италию во Францию. Но содержание, наполовину заклинание и наполовину молитва, не оставляет сомнений, что в своей сохранившейся форме он редактировался во Франции. Текст содержит длинный список вещей, которые один из этих перу-шим хотел узнать у архонта Торы. Он желал, чтобы его сердце открылось изучению Торы, особенно выделяя различные типы гематрии и числового мистицизма и постижение различных талмудических дисциплин, таких как космогония, Меркаба, божественная слава, кабход, а также многие другие специальные темы талмудической традиции, которые автор посчитал нужным знать [405]. Ничто не указывает на знакомство автора с Каббалой; его область интересов (и в теософских вопросах тоже) совпадает с областью интересов немецких и французских хасидов. В то же время, мы узнаём, что и в тех кругах тоже надеялись на откровения об экзотерической и эзотерической Торе в ночь на День искупления. Потому перед нами своего рода молитва, которую, должно быть, мог читать Иаков Назорей, если хотел подготовиться к откровению такого рода.

Это возвращает нас к вопросу о действительном содержании «откровений Илии», какими они были явлены этим мистикам Нарбонны, Поскье и Лунеля. Следует ли полагать, что они касались лишь религиозной экзальтации или откровений мистерий различного рода, объяснений того или иного плана, видений, связанных с Меркабой, какие можно вывести, например, из описания, содержащегося в рассмотренном документе? В таком случае здесь не будет ничего по-настоящему нового; опыт лишь добавит больше сведений к структуре, основной каркас которой уже был известен ранее молящемуся аскету. Или нам следует видеть в этих откровениях подлинно новое явление, которое было добавлено к каббалистической традиции Бахир и придало ей особый характер? Поскольку мы не обладаем надёжными документами на эту тему, трудно ответить на этот вопрос достаточно уверенно. Тем не менее, я склоняюсь толковать доступные нам рассказы в смысле второй возможности. Я отважусь предположить, что подлинно новым в Каббале круга прованских учёных и нерушим было их учение о мистических медитациях во время молитвы.

В конце последней главы было ясно, что в Бахир то тут, то там уже встречаются тексты о мистическом смысле молитвы, и, например, стих, играющий такую же важную роль в литургии, как и Кедуша (Ис. 6:3), там сопоставлялся с эонами или сефирот. Но в Бахир мы имеем дело с комментариями, а не наставлениями по медитации, сопровождающей читаемый стих в сам момент молитвы. Новый шаг здесь заключается в связывании отдельных слов главных молитв с конкретными сефирот. Этот шаг породил среди каббалистов учение о каввана, которое занимает такое важное место в истории Каббалы. В этом повторении (ведь, согласно талмудическому предписанию, молитвы следует произносить вслух, а не только мысленно) молящийся должен концентрировать душу на одной или нескольких божественных миддот. В этом смысле каввана представляет только практическое применение учения о существовании сефирот или эонов в мире Божества. Молитва — это символическое повторение процессов, которые происходят в плероме божества. Потому она больше не напоминает старые магические молитвы, которые тоже, как мы видели, просочились в круги хасидов и первых каббалистов. Здесь тоже молящийся произносит магические слова или святые имена, по большей части непостижимые nomina barbara, которые составляют часть текста самой молитвы. Каввана, с другой стороны, представляет процесс, который происходит исключительно в области мысли. Действительно примечательно, что каббалистическое использование в этом отношении очень сходно с подходом схоластов, для которых intentio означает не «намерение» в нашем обычном смысле слова, а скорее энергию или напряжение в акте мышления. (Этимология ведёт к натяжению лука, направляющего стрелу.) Каввана медитации — это напряжение, с которым сознание (человека, совершающего молитву или другое ритуальное действие) направляется в мир или объект перед ним[406]. Ничто не произносится вслух, кроме слов предписанных молитв, утверждённых исстари, но мистическая медитация умственно сопровождает поток слов и связывает их со внутренним намерением молящегося человека. Среди немецких хасидов истоки такого процесса, похоже, неотъемлемы от самой молитвы; среди каббалистов Прованса эти начальные стадии вели ко всеобъемлющей дисциплине созерцания, приводящей к общению человека с Богом.

Трудно определить, до какой степени эта каввана также содержала с самого начала магический элемент действия, направленного на то, чтобы вынудить божественные миддот, на которые направлено намерение медитации, испустить нечто от своей силы на молящегося человека. Древнейшие из этих кавванот, сохранившиеся до наших дней и принадлежащие Иакову Назорею и Рабаду — это, несомненно, наставления по мистической медитации в изложенном здесь смысле, и ничто в них не указывает на преследование другой, магической цели. Но не будем в этом обманываться: различия между этими областями иногда крайне тонкие, и переход из области чистого созерцания к области магии может произойти совершенно неожиданным образом. Иногда это просто зависит от форм выражения, использующихся в молитве. В целом, мы можем легко представить, что в зависимости от манеры выражения смысла своей молитвы человек надеялся привлечь к себе силу свыше или, иными словами, достичь положения, в котором его молитва была бы услышана. Такая молитва вполне может быть названа магической. Мы можем противопоставить её другой, чистой форме молитвы, в которой молящийся человек духовно возносится от степени к степени и стремится к созерцательному поглощению в области высших миддот или самой божественной Мысли; такая молитва может содержать мистическую каввана. В абстрактных понятиях такого рода кавванот древнейших каббалистов определённо склонялись к мистицизму. Но я сильно сомневаюсь, можно ли установить разницу в конкретном акте молитвы, выполняемой с каввана. Живая молитва — это и в самом деле, как Иехуда Халеви выразился в одном из своих стихотворений, встреча: «Пойдя к тебе, я обнаружил, что ты на пути ко мне»[407].

Вполне возможно, что и здесь тоже два элемента сходятся. Только в крайних случаях встреча человека и божества принимает недвусмысленно ясную форму, совершенно магическую или полностью лишённую магических элементов. История учения о каввана среди каббалистов может служить типичным примером различных возможностей, скрытых в каждом мистическом учении о молитве. Как мы видели, уже в случае первых испанских каббалистов, среди учеников Исаака Слепого, магические элементы в их учении о каввана иногда выходят на передний план. Похожие элементы заметны в «тайнах молитвы» немецких хасидов, говорящих, что молящийся должен думать о различных именах ангелов, связанных (в плане мистицизма слов и чисел) со словами традиционной молитвы. Но в самых ранних каббалистических кругах, насколько мы знаем, этот магический элемент отсутствует; по крайней мере, не проявляется открыто.

Учение о мистической каввана в молитве, как мне кажется, идеально соответствует объективным и психологическим условиям, окружающим учение, родившееся в закрытом кругу людей, обладающих даром медитации. Так добавился новый слой к содержавшимся в традиции Бахир древним гностическим элементам, которые эти люди продолжали развивать в больших деталях. Создание этого учения несёт на себе печать vita contemplativa. Никакой элемент старой Каббалы не соответствует лучше традиции откровения Илии, и мы можем считать эту традицию свидетельством, что в этом кругу из глубин прорвалось нечто новое. Указание, если не окончательное доказательство, этой связи можно найти в том факте, что замечания об откровении, которым Илия наделил Исаака Слепого или его учителей, обнаруживаются именно в тех текстах, в которых в конце XIII столетия испанские каббалисты собрали кавванот молитвы[408]. Никакое другое специальное учение среди каббалистов не рассказывает прямо об этом откровении, и это, возможно, даёт нам ключ к проблеме. Идею, сходную с гиллуй Элиягу, можно найти в суфийском мистицизме в описаниях откровений Хидра (мусульманская метаморфоза Илии). Существуют рассказы или свидетельства о таких откровениях у Мухйиддина ибн Араби (1165—1240) из Андалусии, который незадолго до 1200 г. (время Рабада и Исаака Слепого) ещё странствовал по Испании (см. G. Husaini, The Pantheism of Ibn Arabi, 28).

В своей начальной стадии развития в кругу Рабада учение о каввана отличалось, по крайней мере, в одном важном и показательном моменте от той формы, которая стала знакома их последователям. Как только каббалисты постигли фундаментальные различия между Эманатором и эманацией, между скрытым Богом, которого впоследствии стали называть эйн-соф, и атрибутами или сефирот, в которых он проявился и через которые действует, они немедленно выделили тезис о том, что не может быть каввана, направленной прямо к эйн-соф. Природа скрытого Бога исключает всякую подобную возможность. Если бы мы могли встретиться с ним в каввана, он больше не был бы тем скрытым Богом, чью сокрытость и трансцендентность невозможно даже передать. Потому для каббалистов было логично утверждать, что каввана может относиться только в его миддот, бытие и реальность которых затрагивает нас, тогда как каввана, направленная к эн-соф, невозможна. Когда пропаганда каббалистов в пользу мистической молитвы дотянулась до более широких кругов, этот тезис с его совсем не безобидными последствиями, должно быть, привёл в ярость немало людей. Однако, в кругу Рабада мы ещё находим кавванот, без малейших сомнений направленные к «Причине причин», а это лишь философское выражение для Господа атрибутов и других причин, которые зависят от него. Мы находим здесь некоторые молитвы, направленные к Творцу мира, йоцер берешит, а также другие, в которых каввана направлена прямо к Причине причин. Разница между последней и Творцом мира уже обсуждалась ранее. Кавванот такого рода уже исчезли ко времени сына Рабада. Именно эта разница в концепции каввана доказывает подлинность тех традиций, которые, по крайней мере, частично противоречат communis opinio последующих поколений. Можно предположить, что учение о каввана изначально представляло собой своего рода компромисс между различными тенденциями. Некоторые старейшие каббалисты ещё считали прямую направленность к Причине причин возможной, хотя плерома миддот, сил или форм, чья природа ещё не была определена умозрительно, уже захватила их интерес. Их гностический взгляд на вещи также проник в молитвенный мистицизм, хотя не преодолел его полностью.

В целом, мы можем сказать, что эта древнейшая Каббала подпитывалась двумя источниками: разработкой древних традиционных литературных источников, которые служили своего рода чистым материалом, и просветлениями, испытанными некоторыми отдельными людьми, для которых «в начале открылась дверь для науки Каббалы»[409]. Эти просветления больше не происходили, как во времена мистиков Меркабы, посредством экстатического восхождения к божественному Престолу. Передача небесных тайн о космогонии и Меркабе тоже больше не происходит так, как это указано в литературе Хехалот. Разница значительна. Вместо восторга и экстаза мы находим медитацию, погружённость в себя и благочестивое, внутреннее единение, двекут, с божеством. Учение о мистической каввана в молитве готовилось вытеснить учение о восхождении души. Объективные элементы литературы Хехалот, если можно так выразиться (то есть описания мира Меркабы) служат фундаментом для перетолкования, которое понимает всё существующее в терминах мистических символов. Я уже показал в предыдущей главе, насколько каббалисты подчёркивали необходимость поддерживать или развивать свои положения на основе древних источников. Но именно этот субъективный элемент (описание восхождения души и его методы, личностный аспект и всё, связанное с техникой «видения Меркабы») уже не играет роли в кругу тех ранних каббалистов и их учеников [410]. Конечно, в этом отношении проблема остаётся неразрешённой. Для многих ранее упомянутых пророков (таких, как Эзра из Монконтура и Трёстлин из Эрфурта, а также для Самуила из Шпайера, отца Иехуды Хасида) эти старые правила и описания ещё имели показательное и в высшей степени практическое значение. Они продолжали достигать вознесения на небеса мистиков Меркабы и записывали, что наблюдали там[411]. Как мы видели, то же верно для текстов мистицизма Меркабы в Бахир, где среди прочих пророк Аввакум также фигурирует как прототип такого рода мистицизма и соответствующих вознесений.

Эту разницу между характером Каббалы в Бахир и в кругу Рабада стоит отметить и в другом аспекте. Учение о каввана — это продукт созерцательного настроения и идеалов средневековья, как и учение о Меркабе выдаёт свой древний характер. Оба довольно правдоподобно отражают мистические возможности разных эпох. Тем не менее, следы античности также сохранились в различных формах и степенях в мире средневековья. Однако, это продолжение ни в коем случае не устраняет глубокие различия между этими периодами. На самом деле, как и произошло в эпоху Возрождения, древний материал глубоко модифицировался и принимал новые формы, что заметно по книге Бахир.

4. Исаак Слепой и его сочинения

Хотя исторический характер традиций круга Рабада в южной Франции был установлен со значительной точностью, совсем не так благополучно обстоит дело с другими французскими центрами мистической деятельности, упомянутыми в каббалистических источниках XIII столетия. Чаще всего такие сообщения встречаются в текстах, чей псевдоэпиграфический характер несомненен. Если, однако, конкретное содержание каббалистического учения, приписываемого школам Франции и Рейнской области, не может считаться подлинным, приписывание «среды обитания», тем не менее, даёт нам основания для размышления и вполне может указать на действительное положение дел. У нас нет причин полагать, что письма, которыми, якобы, обменивались школы в Апулии и Вормсе относительно деталей каббалистического учения о сефирот, появились за пределами круга в южной Франции, ставшего источником многих других документов того же стиля и характера. Подлинные авторы этих псевдоэпиграфов, без сомнения, знали, что в Вормсе, Шпайере и других местах действительно велись теософические занятия, которые включала в себя эта новая Каббала. На самом деле, в то время даже не признавали различий между нею и мистицизмом немецких хасидов.

Особый интерес в этом отношении представляет появляющееся в нескольких местах упоминание города Корбейль на Сене как центр эзотерических занятий. В каббалистических псевдоэпиграфах он упомянут как место проживания многих так называемых каббалистов между 1160 и 1220 гг. Хроники упоминают «святого мученика», Иакова из Корбейля, «каббалиста», который якобы умер в 1203 или 1233 г.[412] Гросс утверждает, что заметил «мистическую склонность» в некоторых цитатах, приписанных Иакову, но в них нет ничего, кроме обычного мистицизма чисел (гематрии) того рода, что характерен для немецких хасидов. Длинное послание о символизме сефирот, сохранившееся у Шемтова ибн Гаона, изобилует причудливыми описаниями и упоминает не меньше трёх таких каббалистов из Корбейля: некоего р. Аха; его сына р. Иехуду, который якобы изучал Каббалу вавилонских га-онов в академии Суры с неким р. Кешиша;[413] и несколько более старого современника, р. Элханана. Историческая фигура с тем же именем, сын известного тосафиста Исаака из Дампьера, умер смертью мученика в 1184 году. Традиции чисто каббалистической природы, происходящие от мистика Элханана, цитируются в сочинениях XIII в. Одно из них упоминает «глав талмудической академии Лунеля во дни рабби Элханана, коллеги рабби Элеазара из Вормса»[414]. Другой каббалист, Соломон из Корбейля, упоминается в фиктивном постановлении некоего Иехушиэля под совершенно выдуманным почётным титулом гаон ашкенази, немецкий гаон. Он якобы общался с неким Иедидьей из Марселя о каббалистических вопросах[415]. Текст этого постановления предполагает прованское происхождение; нет свидетельств, чтобы взгляды об «эманациях слева» развивались где-то ещё, кроме Прованса. Хотя едва ли возможно считать особые традиции, развиваемые каббалистами Корбейля, за подлинные, мы не можем отбрасывать возможность, что они в некоторой степени находились под влиянием воспоминания о действительном центре эзотерических занятий, сходном с центрами немецких хасидов. Если мы правы, полагая, что Элханан из Корбейля в самом деле сын известного тосафиста Исаака из Дампьера, то эта теория получает некоторое правдоподобие, ведь Исаак и в самом деле известен как комментатор Книги Творения, о которой он читал лекции своим ученикам[416]. Ранние традиции о ночных восхождениях Исаака и откровениях, полученных им от ангелов, упоминаются в трактате о годе искупления, датированном XIII столетием; однако, мы не можем прийти к какому-то выводу о его подлинности[417].

Свидетельства из других источников также указывают на тот же круг Исаака из Дампьера, умершего около 1195 года. После его смерти академию в Дампьере возглавил ученик Исаак бен Авраам, старший брат важного тосафиста Самсона из Санса[418]. Этот Исаак, который мог считаться среди адептов эзотеризма, упоминается как Исаак бен Авраам Царфати (Француз) Иехудой бен Якаром и в старых каббалистических антологиях, когда они сообщают о мистических высказываниях от его имени[419]. Приписываемое ему замечание касается символизма пресного хлеба, вкус которого ни сладок, ни горек, но представляет что-то среднее, здесь символизирующее сефиру тиферет, которая опосредует противоположности (сладкое и горькое, милосердие и правосудие)[420]. Тот же Исаак фигурирует среди адресатов первого письма против Маймонида Меира Абулафия из Толедо (около 1203 — 1204 гг.)[421] Поскольку к 1210 году он уже умер, у нас есть раннее доказательство отношений между первыми каббалистами и адептами эзотеризма северной Франции в конце XII столетия. Около 1240 года автор-каббалист следующего поколения упоминает маскиле царфат, «адептов эзотеризма во Франции» как группу, которая может указывать как на северную Францию, так и на Прованс, хотя первое вероятнее[422]. Вдобавок к Исааку, сыну Рабада, этот автор упоминает имя Исаака Царфати, от которого мы слышали полу-каббалистические или всецело каббалистические комментарии о Сефер Йецира. Похоже, что речь идёт не об Исааке бен Аврааме, а об Исааке бен Менехаме Царфати, в остальном неизвестном и, должно быть, жившем в Провансе[423].

Описания такой природы, которые могут легко сбиться в область легенд и псевдоэпиграфии, показывают, что прованские каббалисты поколения после Рабада были озабочены установлением исторической легитимности своей мистической традиции, «Каббалы». Что до личности фактических представителей и посредников древнейших традиций, прибывших в Прованс в XII столетии, мы не можем выходить за рамки уже рассмотренных свидетельств. Во всяком случае, в самом Провансе передача традиций от учителя к ученику дополнялась прямым мистическим просветлением, которое частью способствовало возникновению каббалистических идей.

Среди важнейших представителей такого типа просветления и в качестве центральных фигур древнейшей Каббалы мы, без сомнения, должны рассматривать сына Рабада, Исаака Слепого, обозначаемого обычным еврейским эвфемизмом саги нахор, «богатый светом». Он совсем не единственный каббалист в семье или среди учеников отца. Мы узнаём, что его старший брат Давид также принадлежал к группе мистиков. Сын последнего, Эшер бен Давид, продолжал традиции отца и дяди в первой половине XIII столетия в Провансе, и в то же время служил одним из важнейших звеньев, связывающих мистические центры, формирующиеся в северной Испании, прежде всего в Жероне[424]. Из неизвестной работы дяди[425] Эшер цитирует длинный мистический отрывок, рассказывающий о продолжении развития душ после воскресения. Я уже цитировал выше старый источник, в котором Иаков Назир назван паруш и Хасидом. Другие учёные из Нарбонны и Лунеля тоже известны как каббалисты, например, Эшер бен Саул, автор Сефер ха-Минхагот, или Иехуда бен Якар, учитель Нахманида, который точно учился здесь, хотя изначально мог прибыть из северной Франции. Его комментарий к молитвам[426] содержит несколько отрывков отчётливо каббалистического характера[427]. В сочинениях Эшера бен Давида называются другие прованские каббалисты, о которых у нас в остальном нет сведений[428]. Эшер бен Давид не выказывал псевдоэпиграфических наклонностей. (Практики этого метода письма оставались анонимными, и их не следует искать в непосредственном кругу Рабада и его семьи.) Его фактические утверждения заслуживают доверия.

Исаак Слепой превосходит всех своих современников авторитетом и неизменным влиянием, которое он оказывал на ранних каббалистов. Для исследователей Каббалы в XIX веке он был не более чем именем. Его личность и мир его мистических представлений были так окутаны туманом, что возможно было даже выдвинуть ошибочную и совершенно безосновательную гипотезу, будто он был автором Бахир[429]. На самом деле, тщательное исследование каббалистических источников (в отдельных манускриптах) доказывает, что его ученики и их последователи сохранили многие его высказывания, а также рассказы о нём. У нас есть трактаты, которые точно были продиктованы им, фрагменты других таких трактатов и описания его личных качеств и практик, которыми он занимался, и в их подлинности нет причин сомневаться. Его ipsissima verba [подлинные слова — лат.], в той степени, в какой они сохранились, сформулированы таинственно и крайне трудны для понимания. Сам я не могу претендовать на то, что понял больше половины материала, переданного от его имени. У него причудливый способ выражения, синтаксис его высказываний частью непостижим, особенно в самых длинных из сохранившихся текстов, и он часто излагает трудные для понимания идеи, не особенно их объясняя. Таким образом, многое из того, что он говорит, остаётся загадочным. Только тщательно анализируя и взвешивая каждое предложение, мы можем получить надёжные результаты относительно тех частей, что не были прояснены в сочинениях его последователей. К счастью, многое можно узнать из литературы учеников, даже когда они не цитируют его напрямую, ведь мы можем полагать, что все общие для них каббалистические представления можно возвести к нему.

Исаак Слепой — это каббалист до мозга костей. После него не осталось экзотерических сочинений — галахических, гомилетических, нравственных или каких-то других[430]. Кажущееся своего рода постановлением о тексте благословения в молитве Амида послание, от которого остался только один манускрипт, на самом деле, полно каббалистических аллюзий. Ясно, что его репутация и авторитет опирались не на признание его заслуг в каких-то других направлениях изучения Торы. По словам Шемтова ибн Гаона, отец Исаака, Рабад, ограничился аллюзиями на каббалистические учения во многих отрывках своего комментария к Талмуду, поскольку полностью опирался на мистические познания сына. Это утверждение, похоже, путает причину со следствием. Сдержанность Рабада вполне можно объяснить иначе. Сомнительно также, чтобы сочинения Исаака, в которых, согласно Шемтову ибн Гаону, каждое слово составляет аллюзию на великие тайны, уже были составлены до смерти его отца как хранилища каббалистических знаний. У нас нет точных сведений о его биографии и составлении его сочинений. Однако, следует полагать, что он дожил до старости, ведь его письмо в Жерону, которое я буду рассматривать в следующей главе, было написано около 1235 г. С другой стороны, цитаты из его работ уже встречаются в ранее составленных работах, например, в комментарии Эзры бен Соломона к талмудическим агадам. Потому он, должно быть, жил между 1165 и 1235 гг.

Он тоже, несомненно, принадлежал к группе перушим, которую мы уже рассматривали, хотя его никогда не называют паруш или назир, всегда только Хасидом. В сочинениях испанских каббалистов именно он подразумевается везде, где упоминается просто «Хасид» без указания имени, как и в сочинениях немецких хасидов этот почётный титул сам по себе всегда указывает на Иехуду Хасида. Ученики редко используют его настоящее имя, обычно называя его просто «наш учитель, Хасид» или «Хасид». Его племянник, Эшер бен Давид, говорит о нём как о «моём учителе, дяде, святом Хасиде р. Исааке, сыне Раба». Для них Раб означает Рабада. Судя по подписи, появляющейся на многих манускриптах его комментария к Книге Творения, Исаак, похоже, жил (по крайней мере, какое-то время) в Поскье.

Каббалистическая традиция конца XIII века неизменно сообщает, что он был слепым. Однако, единственное замечание Исаака из Акры о том, что «этот Хасид за всю жизнь ничего не видел земными глазами»[431], мне кажется сомнительным. Его непосредственные ученики никогда не говорили о слепоте. Предположение, что он был слеп от рождения, похоже, противоречит тщательному обсуждению мистицизма света в большом числе сохранившихся фрагментов его работы и в комментарии к Сефер Йецира. Обсуждение, содержащееся в его постановлении о формуле «Бог Давида и строитель Иерусалима», появляющейся в одном из благословений ежедневной Амида [432], также свидетельствует против этого предположения. Оно выдаёт усилия учёного, который привык тщательно изучать древние манускрипты. Он упоминает труднодоступные мистические тексты гаонского периода (магическая адаптация Амида, озаглавленная «молитва Илии», целота де-Эдиягу, сохранившаяся в нескольких манускриптах)[433], а также не сохранившиеся сочинения. В одном месте он пишет: «Я нашёл в старом манускрипте махзор», словно сам совершил это открытие, а не один из помогавших ему учеников. Это заставляет нас предположить, что он утратил зрение только в процессе жизни. С другой стороны, его созерцательный мистицизм не визуальный по своей сути. Как бы то ни было, истории о нём доказывают только, что он был слепым во взрослой жизни. О нём также говорили, что он мог чувствовать ауру, окружающую человека, и восприятие позволяло ему предсказывать, кто будет жить, а кто умрёт. Он также знал, прошла ли душа человека через предыдущие воплощения или была одной из «новых» душ[434]. Что до чудесных дарований, согласно традиции, его молитвы за больных людей были так же эффективны, как и молитвы известного талмудического чудотворца Ханина бен Доса[435]. Его племянник, без сомнения, тоже имел его в виду, когда писал о мистиках в своём окружении, особенно обращая внимание на действенность их молитв:

Мистики Израиля [маскиле Йисраэлъ], те, кто ищут Бога, кто зовут Его и получают ответ, кто разделяют все несчастья своих ближних, кто молят перед лицом Бога за них и умерщвляют себя, чьи молитвы приняты [Богом] и через кого многие чудеса совершались, как ради блага отдельного человека, так и ради блага всей общины[436].

Потому Исаак ни в коем случае не только «мастер молитвы» в этой группе (в точном смысле слова), хотя и самый выдающийся. В этом кругу жизнь, полная напряжённой молитвы, связана с учением о каввана. Сохранились детальные наставления Исаака о медитациях, проводящихся во время повторения определённых молитв[437]. В этих наставлениях мистицизм молитвы уже связывается с полностью развитым учением об эонах, в котором кристаллизовался каббалистический гнозис, образовав тесные отношения с созерцательным мистицизмом божественной и человеческой махшаба, «мысли». Сохранившиеся следы его учения основаны на полностью сложившемся символизме и теории сефирот как божественных миддот, вытекающих из изначальной мысли, «чистой мысли». Вдобавок к этим кавванот, мы также обладаем заметками совершенно спекулятивного характера, которые, вероятно, были записаны его учениками. Возможно, он также написал некоторые из этих заметок сам до того, как потерял зрение. Прежде всего, не приходится сомневаться в подлинности комментария к книге Йецира, который появляется под его именем и от которого осталось около пятнадцати манускриптов[438]. Его непосредственные ученики цитировали этот комментарий и копировали его части, не упоминая источник по имени. Один отрывок в гл. 3 ясно показывает, что ученик расшифровывает лекцию Исаака или пишет под его диктовку. Он начинает мысль со слов «наш учитель говорит», которые в общем контексте точно обозначают самого Исаака, а не одного из его учителей. Текст явно несёт на себе следы мышления Исаака. То же верно в отношении многих других его заметок. Его цитаты вводятся учениками со словами леилон хе-хасид. Это согласуется с их порой таинственной краткостью и напряжённостью выражения. Комментарий едва превышает пять тысяч слов, из которых три четверти составляют первые три главы. К сожалению, никто из последователей или их учеников не составил комментария к этим заметкам, который был бы нам очень полезен. Только Исаак из Акры в первой трети XIV столетия подготовил пересказ его объяснений нескольких миилнайот первой главы[439].

Более того, вплоть до XIV столетия была известна работа Исаака, содержащая «тайны» о различных отрывках Торы; они касались, среди прочего, описания Творения и мистических причин некоторых заповедей. Значительное число фрагментов из этой работы, порой довольно длинных, сохранили каббалисты Жероны и ученики Соломона ибн Адрета как леилон хе-хасид. Школа последнего в Барселоне, очевидно, унаследовала многое из письменного материала Нахманида из Жероны. Во всяком случае, традиция школ, похоже, непрерывна. Прежде всего, Меир ибн Сахула включил много цитат в свою экзегезу каббалистических отрывков в комментарии Нахманида к Торе. Относительно однородный характер этих текстов заставляет меня предположить, как я уже говорил, что они происходят из одного сборника или работы[440]. К этому следует добавить несколько более мелких фрагментов, которые его ученики получили устно, а также некоторый анонимный материал, который можно ему приписать. Так, все его ученики излагают почти идентичное толкование Софии в Иов 28 в понятиях учения о сефирот[441]. Иов 28:12: «Но где премудрость обретается?» уже толкуется здесь как слова: «Но мудрость выходит из ничего», то есть из «отсутствия мысли», места, где всякая мысль прекращается, где она становится самой божественной мыслью, которая, как высшая сефира, теперь обозначается как Ничего или мистическое Ничто. Мне кажется ясным, что это толкование Иов 28 зародилось в Провансе. В сущности, это перетолкование в каббалистических понятиях взглядов, которые излагал уже Саадия Гаон, хотя и опровергая их как «чистое воображение», несмотря на то, что его придерживались еврейские платонисты или атомисты IX века, связывая те же стихи с учением о «духовных точках», под которыми понимали идеи или, возможно, также атомы. В старом переводе-пересказе Саадии, датированном периодом до Тиббона, которым пользовались ранние каббалисты до появления перевода Тиббона, атомы обозначаются еврейским словом, созданным по образцу арабского руханийим. В Провансе это выражение больше не понимали, и почти ничего не известно об учении атомистов; потому стало возможно отождествить «духовные элементы» Саадии и «тонкие точки» с сефирот[442]. Теперь это «мистические атомы», и Иов 28 считается классическим местом, подкрепляющим эту теорию.

Кроме комментария к Йецира, у нас есть около семидесяти разных фрагментов, восходящих к Исааку, а также высказывания о нём и его традициях, которые можно считать подлинными. Только в двух случаях он упоминает отца[443]. Хотя большинство текстов очень короткие, они, тем не менее, составляют значительный фонд исходных материалов, даже если отбросить, как и следует, поздние ошибочные атрибуции или псевдоэпиграфические тексты[444]. Я включаю сюда те аутентичные части комментария, что сохранились в нью-йоркском манускрипте о начале Мидраш Конен, космогоническую-космологическую компиляцию, состоящую из текстов Меркабы и берешит. Комментарии приписаны некоему р. Исааку ха-закену, старейшине; но терминология и основные идеи так близки к Исааку Слепому в его комментарии к Иецира, что я склонен считать обоих Исааков одним человеком[445]. Неудивительно также, что Исаак писал мистические комментарии к текстам, рассказывающим о сотворении мира, например, Быт. 1, книге Йецира и Мидраш Конен. Мистицизм света формулируется в особенно резкой манере в последнем из упомянутых текстов, но явно вследствие формы выражения самого мидраша.

Совершенно безосновательно мнение некоторых исследователей, что эпитет «отец Каббалы», которым наделил Исаака Слепого в 1291 году каббалист Бахья бен Эшер[446], следует считать свидетельством, будто сами каббалисты видели в Исааке создателя Каббалы[447]. Аби ха-каббала значит ничто иное, как «особенно выдающийся в Каббале». Это подражание почётному титулу аби ха-хокма, которым удостаивает Иоханана бен Заккая Палестинский Талмуд (Недарим). Моисей тоже обозначается так в начале Вайикра Рабба. Элеазар из Вормса в комментарии к молитвеннику (Ms. Paris 772, Fol. 73) называет Иехуду Хасида «отцом мудрости». Фразы такого рода ничего не говорят нам о происхождении Каббалы.

5. Учение Исаака об эн-соф и сефирот

В сочинениях Исаака эзотерическое учение, которое в Бахир ещё было изменчивым, оформляется в чёткие концепции и продолжает своё развитие в характерной для автора манере. Он цитирует Бахир, хотя и нечасто, но также неявно предполагает знакомство читателя с ней[448]. Очевидно, что в интервале, отделяющем эту книгу о его идей, разворачивалась напряжённая духовная деятельность. Многое в этой деятельности можно считать личным вкладом Исаака и отражением его мистических представлений. До него могло дойти немало из традиций круга Лунеля. Судя по единообразной терминологии его учеников, использование выражения «Каббала» в смысле эзотерической традиции, то есть тайного учения, похоже, восходит к нему, даже если само слово не появляется в написанных им сохранившихся текстах[449]. Переход от обычного смысла слова «Каббала» к эзотерическому оттенку произошёл легко. Мы находим первый признак у Иехуды бен Барзилая. Говоря о творении Святого Духа, то есть Шехины, он говорит: «Мудрецы не говорили много об этом, чтобы люди не складывали представлений о том, „что вверху**[450] и т.д., и потому они привыкли передавать это шёпотом и втайне, как традицию своим ученикам и мудрецам»[451]. Обычное выражение «передавать что-то как Каббалу [устно]» здесь с помощью добавления наречий «шёпотом и втайне» приобретает качество эзотерической традиции. Похожим образом термин используется в арабском тексте 1223 года, который возражает Маймониду в его утверждении, что там, где упоминается Каббала мудрецов Израиля, речь идёт о барайтах литературы Хехалот как подлинном толковании Маасе Меркаба (A. Harkavy, Hadashim gam Yeshanim, приложение к еврейскому переводу Graetz, Geschichte 5:47). Но вопреки мнению Гаркави, этот отрывок никак не доказывает, что термин «Каббала» в своём новом, техническом смысле был известен на Востоке в 1223 году. Именно это и есть Каббала в смысле прованской школы. Но Элеазар из Вормса также цитирует традиции такого рода, например, относительно имён ангелов, как «Каббалу»[452]. Кроме того, в кругу Исаака использовали ещё и некоторые другие выражения. В письме, отправленном в Жерону, сам Исаак говорит в этом смысле о хокме, мудрости или науке, не добавляя прилагательное пе-нимит, «эзотерический», хотя это часто появляется в других местах[453]. В XII столетии выражение сефарим пенимийим появляется во Франции для сочинений, считающихся там эзотерической литературой, такой как Седер Элиягу Зутта[454]. В литургическом руководстве Сефер ха-Манхиг, составленном в 1204 году Авраамом бен Натаном ха-Ярхи из Лунеля, который в юности учился с Рабадом, «Большие Хехалот» два раза обозначаются этим термином[455].

Идея Бахир о сефирот появляется в сочинениях Исаака в полностью сложившейся форме. В его комментарии к Йецира 4:3 стих 1 Пар. 29:11 используется впервые как библейская ссылка на имена и последовательность семи низших сефирот, особенно первые пять среди них: «Твоё, Господи, величие (гедула), и могущество (гебура), и слава (тиферет), и победа (нецах) и великолепие (ход), и всё (кол), что на небе и на земле, Твоё: Твоё, Господи, царство (мамлаха), и Ты превыше всего, как Владычествующий». Отсюда происходят обозначения, ещё не использованные в Бахир, гедула как хесед, тиферет как эмет, и ход. Сам Исаак, по большей части, использует названия хесед и пахад (как в Бахир) вместо гедула и гебура. Однако, название тиферет ему уже знакомо. Тогда как слово кол, появляющееся в вышеупомянутом стихе, уже служило в Бахир эпитетом, обозначающим «Праведного», Исаак использует для этой сефиры существительное «Праведный» и эпитет «Основание мира». Для последней сефиры, с другой стороны, он использует почти исключительно эпитет, ещё не знакомый Бахир, хотя, без сомнения, указывающий на неё. Этот эпитет — атара, синоним кетер, который обозначает низшую из десяти «корон». Как и Бахир, он называет первые три сефирот кетер или мах-шаба, хокма и бина.

В своём комментарии к Йецира Исаак упоминает многие эти сефирот в рамках неизменных схем, но это не всегда позволяет нам понять порядок сефирот внутри них[456]. Странно то, что, фактически, структура сефирот по ту сторону трёх высших интересует его в деталях, только когда речь идёт о мистицизме молитвы или о толковании некоторых обрядовых предписаний. Они имеют свою важность на стадиях созерцательного восхождения или эсхатологического вознесения души после смерти к высшим сферам. Но нигде не представлены последовательные мысли об их назначении и структуре. Это особенно заметно для сил тиферет, йесод и атара, которые играют крайне важную роль в эволюции учения о сефирот. Вопреки отсутствию интереса к деталям, у Исаака можно заметить более выраженный интерес ко всей полноте духовных сил, выраженных в языке и, более общим образом, в духовных сущностях. С учётом этого, терминологические различия между концепциями вроде сефирот, миддот, букв (алфавита) и хаввайот (буквально: сущности) совсем не всегда ясны, а их толкование часто связано с трудностями.

Однако, эти трудности тесно связаны с тем, что действительно ново в Каббале Исаака. В самом деле, с исторической точки зрения интерес к ним заключается в сочетании мира идей Бахир и совершенно новых элементов, которые вторгаются под влиянием гностических идей в древнейшую форму Каббалы, представленной в Бахир. Это сочетание отражает спекулятивные интересы, происхождение которых уже определяется не одним только гностицизмом, но и неоплатонизмом и происходящим из него языковым мистицизмом. Исаак заметно борется с новыми мыслями, для которых пока не может найти ясного и чёткого выражения. Неуклюжесть его новой терминологии свидетельствует против предположения, что этот недостаток ясности, часто так затрудняющий постижение смысла, введён намеренно. Его новая терминология, похоже, происходит из философии, хотя мы не можем установить её философские источники в еврейской традиции. Особая важность комментария Исаака к Йецира заключается в попытке вычитать в старых текстах новые, умозрительные идеи, характерные для созерцательного мистика. Но нас не менее удивляет смелость, с которой он вводит далеко идущие идеи в другие свои космологические фрагменты и в замечания о мистической теории жертвоприношения. Особая манера, с которой Исаак применяет свои идеи к задаче человека, к связи между земным и небесным мирами, а также к эсхатологическим вопросам, требует более внимательного рассмотрения.

Путь мистика, описанный Исааком в начале комментария к Йецира, как уже признавал Исаак из Акре в своём пересказе некоторых отрывков в собственном комментарии, заключается в систематическом раскрытии божественного посредством задумчивого созерцания и в глубинах такого созерцания. Исаак утверждает три стадии в тайне божества и его развёртывании в творении и откровении. В его работах они называются Бесконечное (эйн-соф), Мысль и Речь. Принцип речи, диббур, разделён на множественность речей и слов, под которыми он часто подразумевает семь низших сефирот, называемых не только диббурим, но и дебарим. На иврите дабар значит «слово», а также «вещь», и это совпадение, очевидно, оказалось решающим для формирования мышления Исаака. Сефирот, прежде всего семь низших, это слова или вещи, «которые формируют реальность»[457]. Они занимают место маамарот, логосов Бахир. «Мысль» тоже появляется уже в этом тексте, как мы видели в предыдущей главе. Но совершенно нов акцент, который придаётся области божества, что выше всякого созерцания, даже выше самой божественной Мысли, и эту область Исаак называет «причина Мысли» и обозначает новым термином: эйн-соф.

Рождение этого понятия представляет огромный интерес для истории Каббалы. Это обозначение обычно объясняется как заимствование из неоплатонизма. Кристиан Гинзбург, чьё эссе о Каббале заимствовали многие авторы (не всегда утруждавшие себя признанием источника), говорит:

Следует оставить всякие сомнения на эту тему при сравнении двух систем. Само выражение Эйн Соф, которое Каббала использует для обозначения Непостижимого, иностранное, и это, очевидно, подражание греческому

Апейрос. Спекуляции об Эйн Соф, о том, что он выше всякого действительного бытия, мышления и познания, по природе своей глубоко неоплатонические[458].

Однако, у Гинзбурга далее появляется совершенно ошибочное предположение, что древнейший документ подлинной Каббалы — это неоплатонический катехизис о сефирот, составленный Азриэлем, учеником Исаака. Там эта идея, в самом деле, объясняется таким образом, который особенно близок к неоплатоническому мышлению. Но это ничего не говорит о происхождении самой концепции. Действительно, это странное выражение по самому своему грамматическому образованию. Это точно не передача установившейся философской идиомы, будь она родом из греческого или соответствующего арабского (ла-нихайя), несмотря на готовность, с которой некоторые исследователи принимали эту точку зрения[459]. Форма эйн-соф никак не соответствует переводам отрицательных идей в средневековой еврейской литературе: в них союз билти всегда предшествует отрицаемой идее; отрицание айн для этой цели никогда не используется. Так, «необъяснимый» передаётся как билти-муссаг, а не эн хассага, а «бесконечное» — это билти баал-лахлит, а не эйн-соф. Форма эйн-соф совершенно необычна, и Грец имел основания видеть в ней доказательство позднего происхождения термина. Однако, мы должны добавить, что в еврейской литературе средневековья он тоже представляет совершенно изолированное явление. Только в библейской литературе мы находим формы, такие как эн оним или эн эйял, означающие бессилие. Впоследствии обороты такого рода полностью исчезли.

Как же нам понять происхождение термина эйн-соф? Он появился не в результате намеренного перевода, а вследствие мистического толкования текстов, содержащих составной термин эйн-соф в совершенно корректном наречном смысле, а не как отдельное понятие. Учение Саадия Гаона, в частности, изобилует утверждениями бесконечности Бога — на самом деле, оно утверждается в самом начале его хорошо известного «Молитвенника» (Siddur R.Saadia [1941], 47) и в старом еврейском парафразе, известном среди прованских каббалистов, а также среди немецких хасидов; оно повторяется часто. Товия бен Элиезер, писавший около 1097 года, также подчёркивал именно это качество Бога в контексте упоминания мистических сочинений Хехалот. Для него Бог — это «первый вплоть до непостижимого, изначальное начало вплоть до бесконечного (ад эн-тахлит), среди последних вплоть до бесконечности (ад эйн-соф)». Наречная конструкция совершенно корректна. «Вплоть до бесконечности» происходит из сочетания «вплоть дотуда, где нет конца». Выражения такого рода, в которых эйн-соф имеет функцию наречного дополнения, особенно часто встречаются в сочинениях Элеазара из Вормса. Мы находим такое же употребление в Бахир. Так, Элеазар пишет, например, «Когда он думает о том, что свыше, он не должен устанавливать предел этой мысли, но так [если думает о Боге]: высоко, выше вплоть до Безграничного [ад эн-кес]; глубоко вниз, кто может найти его; и то также вверху в простирающихся небесах ... и за пределами небес вплоть до бесконечного [ле эн-соф]». Или: «на Престоле Славы вырезаны святые имена, которые не передаются никакому смертному и поют гимны до бесконечности [мешорерим широт ле эйн-соф]» [460] Переход от бесчисленных гимнов, поющих святые имена, и ангелов[461] к ипостаси, которая, как должен понимать это читатель-мистик, «поёт гимны эйн-соф», кажется достаточно простым. Термин эйн-соф появился, когда один из прованских каббалистов прочитал это сочетание слов, естественно, представляющих собой фразу, как существительное, возможно, под влиянием вышеупомянутых наречных композитов и, вероятно, некоторых выражений в Бахир. Теперь выражение стало говорить о возвышении или направлении мысли к высшей ступени бытия, которая получает обращение эйн-соф. В конце концов, таков один из принципов мистической экзегезы — толковать все слова, если это возможно, как существительные. Этот акцент на существительном, на имени, можно считать указанием на более примитивный подход к мистическим концепциям языка. По мнению мистиков, язык, в конечном счёте, опирается на последовательность существительных, которые представляют собой ничто иное, как имена самого божества. Иными словами, язык сам по себе оказывается структурой мистических имён.

Мы не можем с уверенностью установить сочетание слов или уточнить контексты, из которых эйн-соф поднялось до уровня концепции, технического термина, обозначающего абсолютную сущность самого Бога. В сочинениях немецких хасидов акцент на бесконечной природе служит дополнением учения о кабход, которое, по своему проявлению, принимает конечные формы. Похожие отношения следует предполагать между миддот и сефирот (каждые из которых делает действенным или проявляет отдельный аспект божества) и их бесконечного источника. Потому можно предполагать, что идея сформировалась под влиянием теологии Саадии, а каббали-сты придали конкретный смысл новому слову. Оно не выдаётся за отрицательный атрибут божества в структуре интеллектуального знания Бога, а скорее становится символом абсолютной невозможности такого знания. Этот мотив можно достаточно ясно заметить во время самого раннего появления эйн-соф в сочинениях каббалистов. Трансформация рациональных концепций в мистические символы при переходе от философии к Каббале — это нормальное явление. С другой стороны, мы не должны упускать тот факт, что, несмотря на нити, связывающие немецких хасидов с кабба-листами Прованса, идеям Саадии нельзя приписать значительного влияния на Исаака Слепого, даже если они играли некоторую роль в близких ему прованских кругах. Мы должны также помнить в этой связи, что комментарий Иехуды бен Барзилая о Йецира находится как раз в рамках традиции Саадии. Отец и дед Исаака, как мы видели, по крайней мере, частью выражают идеи, принадлежащие к области дискурса Саадии. Однако, у Исаака эти элементы исчезают полностью. Исаак — это созерцательный мистик, который сочетает гностицизм и неоплатонизм. Потому я бы избегал каких-то окончательных утверждений о том, происходит ли понятие эйн-соф из некоторых фраз в Бахир или из высказываний Саадии. Мы можем с уверенностью очертить только процесс, посредством которого это новое понятие появилось на свет.

Этот процесс оставил свой след на положении дел, которое заслуживает внимания: во многих каббалистических сочинениях, вплоть до Зогар включительно, мы ещё часто встречаем выражения, содержащие составное слово эйн-соф в наречном использовании указанного рода. Часто трудно решить, говорит ли данное утверждение об эйн-соф в новом смысле слова или же указывает на вознесение божественной мидда «вплоть до бесконечности» и что-то подобное. Особенно интересно отметить в этом отношении, что сам Исаак Слепой, а также большинство его учеников, совсем не были склонны говорить о высшей и скрытой реальности, которая называется просто эйн-соф. Они делают это очень редко и при особых обстоятельствах, в которых наречные определения полностью отвергаются и, как у Азриэля, эйн-соф появляется как действительное название (без артикля) высшей сущности. Однако, большинство аллюзий на эн-соф здесь ещё облечено в завуалированные и туманные выражения. Мне кажется очевидным, что это молчание и неясность выражений намеренны. Катехизис Азриэля совсем не характерен для фразеологии, распространённой среди древнейших каббалистов. Тем не менее, у него, а также у других, отсутствие артикля наряду со словом эйн-соф указывает на происхождение идеи. В случае искусственного философского вымысла ничто не мешало бы созданию нового существительного с определённым артиклем. На самом деле, такое использование засвидетельствовано только в гораздо более позднем периоде, когда оригинальное значение («без конца, бесконечный») уже стало непонятным, и никто больше не знал о его происхождении. Сам Исаак использует «бесконечную причину», «бесконечное бытие» [хаввайа бе-эн-соф] и похожие фразы, особенно в своём комментарии к Йецира[462]. Но некоторые отрывки безошибочно выдают новую, гипостазирующую терминологию. Так, например: «Тварь не имеет силы постичь сущность того, на что указывает Мысль, махшаба, почти эйн-соф»[463]. Вступительное предложение его комментария следует понимать в том же смысле. Здесь сказано о букве бе.т, с которой начинается Книга Творения, а также Тора, и имеющей числовое значение два: «Бет содержит указание на хокма и хаскел[464], и потому указывает, что Мысль [Бога] постигается в эйн-соф[465], и тем более то, что содержится в ней [в Мысли]». Эта концепция эйн-соф как установленного термина подкрепляется объяснением идеи об омек, глубине, в Йецира 1:5, которая описывает десять глубин изначальных чисел, «десять свойств бесконечных». Комментарий Исаака не только говорит, что «глубина — это intelligere [хаскел] вплоть до эйн-соф» (что также означает попросту «до бесконечности»), но мы также читаем здесь о «глубине из эйн-соф», то есть, глубине каждой сефиры, которая выходит из эйн-соф. Исаак нигде не упоминает какую-то позитивную функцию этого эйн-соф, представленного как причина творческой махшаба, а также не утверждает его личностный характер, который позволил бы нам сказать, что это попросту Бог-Творец, для которого все остальные степени — просто миддот или качества. Здесь, очевидно, предполагается не «бесконечный», а «бесконечное». Даже упоминая 1:7, он объясняет выражение «1осподь один», которое в Йецира предполагает личностное понятие 1оспода сефирот, лишь говоря, странно смягчённым образом: «Теперь он упоминает бесконечную мидда [или: мидда в эйн-соф], не имеющую конца ни с какой стороны». Это любопытное смягчение именно в тот момент, когда акцент на личностном элементе божества напрашивается сам собой, похоже, указывает, что Исаак склонялся к неоплатоническим представлениям о божестве, а конкретнее, к оригинальным формам этой мысли, игнорирующим личностный характер «Единого», абсолютного бытия.

Отправная точка в рассуждениях Исаака лежит в мистицизме махшаба. Однако, у самого источника его мысли мы сталкиваемся с парадоксом. Идея о Высшем Бытии выражается в двух определениях: одно — это «чистая мысль», и эта идея используется для божественной мысли в неоплатонических текстах, также встречающихся на иврите;[466] а другая, не менее неоплатоническая, «то, что мысль не может достигнуть», ма ше-эн ха-махшаба массегет. Эта неуклюжая фраза выглядит как точная передача греческого акаталептон, или латинского эквивалента, например, incomprehensibilis у Скота Эриугены[467]. Логично будет предположить, что последнее определение склоняется к более высокой степени бытия, чем бытие чистой мысли. Этому соответствуют два утверждения Исаака, указывающие на скрытое подлежащее третьего лица прошлого времени, которое в иврите не имеет специального окончания. В комментарии к Быт. 1 он говорит: «В каждом месте [в Писании], где вы находите просто бара, аса, „он сотворил, он сделал**, знайте, что это [подлежащее] выше чистой мысли» [468]. Но в своём комментарии к Йецира 1:1 он объясняет скрытое подлежащее для глагола хакак: «то, чего мысль не может достичь». Поскольку для Исаака (который ничего не знает об определении Воли как первой эманации) сама махшаба — это первая сефира, тогда то, чего она не может достичь, будет ничем иным как эйн-соф, которое само по себе трансцендентно и скрыто относительно мышления. Чистая мысль будет высшей творческой сферой бытия, тогда как эйн-соф, как Непознаваемое, уже существовало прежде всякой мысли. Вполне возможно, таково и было мнение Исаака, и я не нахожу ничего в его утверждениях, противоречащего такому предположению. Однако, трудность лежит в том факте, что все его последователи, Эзра бен Соломон, Азриэль, Иаков бен Шешет и, прежде всего, племянник Эшер бен Давид, ближайший к нему, отождествляют Непознаваемое, временами открыто, временами неявно, с первой сефирой[469]. Правила простой логики ведут к выводу, что Исаак — это общий источник такого отождествления. Божественная мысль тогда будет тем, что нельзя достичь человеческой мыслью, и потому Исаак использовал бы слово махшаба в разных смыслах: в одном контексте он бы обозначал Мысль Бога, но в выражении «то, чего нельзя достичь мыслью» речь шла бы о человеческой мысли. Однако, во фрагменте своего комментария к Бытию он даже говорит, как мы видели, о том, что выше «чистой Мысли», то есть выше божественной Мысли. Я не могу разрешить эту трудность, не совершив насилия над текстами. Непознаваемое в Боге христианский неоплатоник Скот Эриугена отождествляет с Ничто, из которого выходит всякое творение. Но для самого Исаака и его учеников это Ничто — скорее первая сефира, из которой выходит божественная София. Это идеально соответствовало бы второму толкованию идеи. Ученики Исаака, похоже, осознавали эту проблему, поскольку некоторые из них, как мы лучше всего видели в случае Иакова бен Шешета, понимали под «непознаваемым» первую сефиру в её восхождении вплоть до эйн-соф и в единстве с ней[470].

Дальнейшая эволюция от Мысли, махшаба, как первой сефиры, к хокма или Софии, как второй сефире, также проблематична. Между Софией, которая уже представляет начало бытия из superesse, то есть Ничто, и махшаба Исаак знает другой символ, взятый из сферы интеллекта, который называет хаскел или, возможно, это следует читать хескел. Это слово, сияющее разнообразием смыслов, Исаак использует в комментарии к Йецира, как и его ученики. Хаскел — это инфинитивная форма, обозначающая деятельность сехел, или nous. Потому это гипостазированное рациональное постижение, которое проявляет София; степень бытия intelligere как отличающаяся от intellectus. Мы также находим похожее различие у Мейстера Экхарта (нет ли здесь общего источника? и если есть, то какой?); см. его работы на латыни, 5:40, где intellectus как сила или способность мышления совпадает с intelligere как мышлением внутри одного Бога. Возможно, нам следует подумать о Скоте Эриугене? Во всяком случае, у Исаака оно появляется как высшая степень в самой хокма и, как таковое, трудно отличимо от махшаба. Свидетельство поздних каббалистов о том, что Исаак разделял сефиру хокма на две, без сомнения, указывает на это различие [471]. Понятие хаскел взято из Иер. 9:23, где встречается (как и в других местах Библии) вместе с даат и йедиа, познанием и знанием. Исаак колеблется при использовании слова, которое имеет смысл действия, направленного снизу — вверх в человеческой мысли, но сверху вниз в божественной Мысли. В этом последнем смысле термин часто используют его ученики. Сама махшаба стоит выше обоих интеллектуальных степеней хаскел и хокма; она тождественна сефире Кетер и измерению «высоты», ром, в книге Йецира. Именно отсюда и похожего толкования Авв. 3:10 в Бахир, раздел 95, среди учеников Исаака для первой сефиры возникло обозначение ром маала, распространённое в XIII столетии в смысле «высшей степени».

Важный отрывок в комментарии Исаака о Йецира 1:4 показывает, как трудно толковать его учение о махшаба, ведь его утверждения о человеческой и божественной мысли сливаются вплоть до намеренной неясности и поднимают вопрос о том, как Исаак на самом деле считал десять сефирот. Утверждал ли он существование за пределами сефирот, содержащих божественную речь или слова, скрытой декады самой махшаба, которая затем продолжается в декаде слова (диббур)? Утверждения Исаака настолько расплывчатые, что они зачастую могут быть объяснены и, следовательно, переведены совершенно по-разному. Во всяком случае, махшаба здесь, похоже противополагается другим сефирот в контексте проблемы, поставленной автором вследствие формулировки высказывания Йецира, ставшего объектом его комментария: «Десять сефирот невещественных, десять, а не девять, десять, а не одиннадцать, пойми разумением и разумей пониманием и т.д.» Я постараюсь, насколько могу, перевести здесь весь отрывок, который не оставляет сомнений о высшем трансцендентном начале, поставленном превыше махшаба и, в то же время, подчёркивает важность, которую автор придаёт медитативному процессу, посредством которого человеческая махшаба стремится постичь что-то в божестве. Тогда как другие каббалисты-толкователи после Исаака понимали формулировку Йецира как предупреждение не исключать высшую сефиру (десять, а не девять!) из сефиротической декады и включать в неё эйн-соф (девять, а не одиннадцать!), Исаак понимал предупреждение как указание на хокма и махшаба, поставленную выше неё. Возможно, что перед нами, как предполагает продолжение высказывания в Йецира в процессе его комментария, два разных объяснения этого предупреждения, наложенных друг на друга Исааком или учениками, ответственными за редактуру, что привело к появлению проблемного отрывка в настоящей форме.

Десять и не девять: Хотя она [хокма, упомянутая ранее] считается со всеми [другими сефирот], не говори: как могу я сказать, что это одна [отдельная] сефира? Десять и не одиннадцать: и если ты хочешь сказать: поскольку хокма — это начало Мысли слова [диббур] [472]как мне не сказать «одиннадцать»? [473] Потому ты не должен этого утверждать и не должен отделять хокма от кетер, которая суть мысль о начале слова, хотя ты не можешь постичь махшаба того, кто считает и соединяет [сефирот, то есть Высший Эманатор, и хотя ты не способен] медитировать на этом или погрузиться[474] в причину мысли о начале слова, которое [в их целостности как сефирот] ничто иное, как десять. И не говори девять: поскольку причина Мысли о начале слова бесконечна [или в бесконечном, бе-эн-соф], как могу я включать её в перечисление [или как могу я сделать её сефирой]?[475] Потому не говори ни того, что их одиннадцать, ни того, что их девять. Хотя речь [божественный язык, который выражается в деварим — словах или вещах] бесконечна, тем не менее, существует, во всяком случае, тонкая причина или тонкое бытие, на которые мысль получает намёк в медитации [хитбоненут]. Вот почему это[476] сефира в махша-ба, которая суть тонкое бытие, содержащее декаду [т.е. в которой декада уже скрыта]. И деварим имеют миддот, измерения, и шиур, меру, но махшаба не имеет меры и потому они [слова?][477] идут декадами, от тонкого к сформированным [сущностям], ибо [они развили] десять из десяти, тонкое из того, что внутри тонких [сущностей]. И из силы аллюзии махшаба [из того, на что может указать махшаба] мы узнаём, что способны постичь и что должны оставить [как непознаваемое], потому что с этого момента больше нет понимания иносказательной махшаба. Ибо тварное бытие не имеет силы, [даже] там, где стремится постичь внутреннее, на которое указывает махшаба [содержащееся внутри неё], постигая [в то же время] эн-соф[478]. Ибо всякая медитация на хокма из intelligere [или: из степени, называемой хаскел] обращается к утончённости его бесконечной мысли [или: его махшаба (основанной) на эйн-соф][479]. И потому он говорит: «десять, и не девять», поскольку [человеческая] мысль может установить меру над хокма и в [самой] хокма посредством медитации [а не через рассудочное мышление], как сказано [в тексте Йецира]: пойми разумением [что Исаак понимает так: постигни хокма в медитации, которая находит своё место в бина].

Эта цитата даёт нам представление о трудностях, связанных с толкованием текстов Исаака. Во всяком случае, она ясно показывает, что здесь эйн-соф устраняется как объект мистического умозрения. Высочайшая степень интереса для мистика — это махшаба: он стремится продвинуться в неё, или, как говорит Исаак, «сосать» из неё. В ней проявляется скрытая причина, которая стоит выше неё. Его созерцательный мистицизм вращается на «чистой махшаба». Но, как мы уже видели, эта первая сефира, заимствованная из другого направления символизма, также представляет собой Ничто. Насколько я знаю, Исаак не распространялся на тему отношений между этими двумя символами высшей сефиры. Однако, мы можем предположить, особенно на основе вышеприведённой цитаты, что чистая Мысль Бога также может быть названа Ничто. Дело не только в том, что она не предопределена каким-то конкретным содержанием, но и потому что в ней человеческая мысль, стремящаяся дотянуться до неё в медитации, прекращается, или, как выражаются ученики Исаака, «сходит на нет». Однако, Исаак не включал подобные рассуждения о божественном Ничто в свой комментарий о Йецира.

Комментарий к Йецира не распространяется ясно на тему того, извечно ли высшая сефира, недостижимая для мысли, связана безначальным процессом эманации со своей причиной, эйн-соф, которая находится выше неё, и потому сосуществует ли она с ней. С другой стороны, важная теорема на эту тему содержится в толковании Исааком Быт. 1:1, которое цитирует Сахула. На самом деле, Исаак — это первый каббалист, который обращается к изложению Палестинского Таргума: «Бог сотворил посредством хокма», чтобы раскрыть вторую сефиру, хокма, в первом слове Торы. Согласная бет в берешит «указывает и содержит хокма и её корону [которая выше неё, сефира кетер] в одном этом слове [берешит], чтобы указать, что обе [сефирот] изошли в единстве друг с другом, безо всякого промежутка между ними, чтобы одна не могла существовать без другой»[480]. Это поразительное утверждение, которое, насколько я понимаю, больше не появляется у последователей Исаака. Кетер уже считается изошедшей в едином акте вместе с Софией и потому, можем заключить мы, она не лишена начала, как само эйн-соф. Исаак нигде не говорит, как его ученик Азриэль, что первая сефира потенциально была в эйн-соф до того, как реализовалась в эманации. Если цитата ибн Сахулы верна, мы получаем ясную теистическую картину Бога, вознесённого надо всеми сефирот. Это хорошо согласовалось бы с утверждением Исаака в его комментарии о Мидраш Конен, что бина изошла из «двух внутренних степеней, хокма и махшаба», обе из которых, таким образом, воспринимаются едиными. Однако, есть положение, в котором их ещё не существовало. Следует задать в этой связи вопрос, следует ли отличать «бесконечную причину», упомянутую Исааком в его комментарии к Йецира, от бесконечной мидда «одного 1оспода», которого он упоминает, комментируя 1:5, и в таком случае эта мидда считалась бы тварной.

Какой бы ни была точная природа высшей сефиры, хокма — это, во всяком случае, «начало бытия», а также «начало диббур». Из хокма все сефирот следуют в чёткой цепи эманаций. В терминах языкового мистицизма Исаака божественные вещи — это, в то же время, божественные слова. Идеи — это имена. Этот мотив, уже предуказанный Бахир, где сефирот совпадали с десятью логосами, теперь появляется в гораздо

более глубокой форме. Очевидно, для каббалиста языковой мистицизм — это, в то же время, мистицизм письма и букв. Связь между письмом и языком — это основополагающий принцип Каббалы. В духовном мире каждый речевой акт — это одновременно акт письма, и наоборот, всякое письмо — это потенциальная речь, которой суждено стать слышимой. Говорящий, так сказать, вырезает трёхмерное слово в пространстве эфира. Письмо, которое для филолога лишь вторичный и в остальном достаточно бесполезный образ реальной речи, для каббалиста оказывается подлинным хранилищем своих тайн. Фонографический принцип естественного преобразования речи в письмо и наоборот проявляется в Каббале в той идее, что священные буквы сами по себе — это черты и знаки, которые современный фонетист хотел бы слышать на своём диске. Творческое слово Бога верно отпечаталось на этих священных линиях. За пределами языка находится невыраженное размышление, чистая мысль, безмолвная глубина, можно сказать, в которой пребывает безымянное. Отсюда из хокма раскрывается тождественный миру сефирот мир чистого имени как изначального элемента языка. В этом смысле Исаак понимал высказывание Йецира 2:5, согласно которому всякий язык происходит из имени. Древо божественных сил, которые формировали сефирот в Бахир, здесь переносится в разветвления букв этого великого имени.

Но больше древа Исаак любил аналогию угля и питающегося им пламени (шал-хабийот), вдохновляясь другим отрывком из Йецира (1:7), к которому часто возвращался:

Их корень [то есть языка и вещей] находится в имени, ибо буквы подобны ветвям, появляющимся на манер трепещущего пламени, которое подвижно, но, тем не менее, связано с углём, как листья и суки и ветви древа, чей корень всегда в древе ... и все дебарим становятся формой, и все формы исходят из одного имени, как и ветвь выходит из корня. Потому отсюда следует, что всё находится в корне, который суть одно имя (о 2:5).

\\\\\\\\\\

Мир языка — это, таким образом, на самом деле, «духовный мир». Только то, что живёт в каждой конкретной вещи как язык, и есть её жизнь по сути. Поднимаясь выше, на уровень каббалистического рассуждения, слова, диббурим, составляют мир сефирот[481], которые соединяются в своих конфигурациях, чтобы сформировать буквы, как и, наоборот, сами слова являются конфигурациями букв. Исаак использовал оба образа, хотя их каббалистические отношения не вполне ясны. Во всяком случае, буквы для него — это элементы универсального письма. Согласно Исааку, еврейское слово, обозначающее буквы, отийот, происходит от глагола ата, приходить; буквы — это «вещи, которые пришли из своей причины», то есть то, что «происходит» от корня. Но каждый из этих элементов заключает в вечно новых конфигурациях все сефирот: «Во всякой букве есть десять сефирот». Потому мы узнаём, в связи с Йецира 4:1, что десять сефирот — это «внутренние [или: скрытые] сущности», чьё внутреннее [скрытое] бытие содержится в хокма, и они, в то же время, корни принципов, в которых добро и зло ещё едины. «Они [сефирот] начинают прорастать, как дерево, истоки которого неразличимы, пока из них не поднимется росток». Глаголы, использованные в книге Йецира для описания формирования букв, которые Бог «вытесал» в духе, напоминают Исааку образ горы, из которой извлекаются грубые камни, затем обтёсываются и обрабатываются зубилом, а потом из них появляются хорошо упорядоченные строения. Это «строение» и есть мир, но мир сефирот как таковой также представляет из себя здание такого типа, происходящее из элементов и, в конечном счёте, из хокма. Сфера, в которой происходит вытёсывание этих внутренних элементов, это не скрытая София, где всё ещё воспринимается как единое без формы, но сефира, следующая за ней, бина или тешува («то, к чему всё возвращается»), которая сама по себе — это мистическое hyle, из которого вытёсываются формы[482].

Во всех этих утверждениях Исаак постоянно использует идею хаввайот, сущностей всех вещей, которая, по его мнению, заменяет сефирот, а также буквы, но простирается далеко за их пределы. Он нигде не утверждает, что эти сущности были сформированы или сотворены. Напротив, они обладают первоначальным бытием в Боге и, прежде всего, в махшаба, и, как уже наблюдали, комментарий к Йецира нигде не упоминает никакое появление этой области. Потому именно к Исааку следует возводить, по крайней мере, смысл формулы, встречающейся среди его учеников в Жероне, которая находится в полном согласии с позицией в его комментарии: «Сущности всегда были, но эманация появилась»[483]. Эти сущности просто предполагаются, и только манера и степени их проявления в эманациях, а также то, как они постигаются в медитации, становится предметом рассуждений Исаака в его комментарии. Из его замечаний о Йецира 1:1 можно даже заключить, что есть сущности, которые больше не относятся к Софии и процессу мышления; потому они представляют собой способы бытия в Боге, но не могут стать предметом мышления.

Это может неявно предполагаться в замечании Исаака на тему слов пелиот хокма в 1:1, где он объясняет, что это «начала сущностей, которые даны мысли». «Чудесные пути хокма», по его словам, это «внутренние и тонкие сущности», существующие в хокма как корень дерева, и протекающие по нему, как сок по стволу. Тайные артерии, по которым сок циркулирует в древе, это сами по себе такие пути. «Никакая тварь не может познать их в медитации [на иврите: лехитбонен], кроме того, кто сосёт из неё [из самой хоюма], на пути медитации через его сосание, [sic!], а не через познание». Эти загадочные слова, похоже, предполагают, что Исаак знал, как связаться с этими скрытыми сущностями, обретаемыми не через познание, а посредством другого процесса, созерцания без языка, которое он называет «сосание», йеника. Так его понимал Исаак из Акры, который различал между «приобретением» знания «учением» и прямой «медитацией ума»[484]. Конечно, здесь может предполагаться и другая идея, а именно, что никакая тварь не способна на такую медитацию; эта сила дана только сефирот, исходящим из хокма, которые не являются тварными в строгом смысле слова. Это согласуется с тем фактом, что в другом отрывке своего комментария (об 1:3) Исаак говорит о сущностях, скрытых в хокма, в которой ещё ничего не сформировано, и о них он указывает, что «только изошедшее из них имеет силу познать их в медитации». Но и здесь тоже Исаак добавляет: большое значение имеет то, что «мистик [обладает этой силой], который медитирует на это [в контексте конструкции предложения неясно, на что указывает ,,это“], ибо, оставляя оформленные сущности [он прибывает к] медитации их причины в эйн-соф [или: их бесконечной причины]». Ответ на вопрос, способен ли мистик, о котором говорит Исаак (прибывающий в медитации к бесконечной причине в созерцательном продвижении в своей медитации от степени к степени), на это «сосание» истоков всякого бытия, во многом зависит от того, насколько далеко мы готовы идти в толковании соответствующего отрывка, приведённого ранее.

Во всяком случае, очевидно, что эти сущности, на самом деле, «зримы сердцем»: потому они могут стать объектом созерцательного постижения. В конце главы 2 Исаак говорит следующее об эманации телесных сущностей из духовных: «Из внутренних духовных сущностей, которые непостижимы [чувствами], но зримы сердцем, он вытесал и испустил из них материальные [сущности], которые постижимы». Без сомнения, выражение «зримы сердцем» очень далеко от терминологии сосания, которое, возможно, применимо только к способу познания сефирот среди них самих. Не приходится сомневаться, что это определение сефирот и элементов языка как внутренних сущностей внутри Софии Бога (хотя, в то же время, постижимых для мистика в медитации) предполагает философскую терминологию и традицию. Еврейское слово, похоже, является переводом-адаптацией латинского essentiae, примерно так же, как инфинитив хаскел, возможно, создан по шаблону латинского термина intelligere. Эта терминология (вопреки взглядам, которые я излагал в своей работе на иврите Reshith ha-Qabbala, 118) сильно отличается от терминологии Элеазера из Вормса и немецких хасидов. Здесь это проявления присутствия Бога (хаввайот, от ховве, «присутствовать»). Бог присутствует в десяти «глубинах» книги Йецира, которые суть ничто иное как его десять «имманентностей» в творении, модальностей божественного присутствия в мире. Бог — это бесконечное внутри них всех.

Эти тонкие сущности, которые являются духовными истоками всех образовавшихся букв, составляют изначальную Тору в своём недифференцированном и ещё не оформленном единстве внутри божественной Софии. Здесь Исаак мистически перетолковывает хорошо известное платонизирующее высказывание Мидраш Берешит Рабба, согласно которому Бог создал мир, глядя в Тору, примерно как творец в Тимее Платона смотрел на идеи: «Бог узрел в Себе эти сущности, проявившиеся в творении мира и пребывающие в хокма»[485]. Эта изначальная Тора, тора кедума, отличается от её проявлений в Письменной и Устной Торе в сефирот тиферет и атара. В своём комментарии к Мидраш Конен Исаак излагает некоторые глубокие мысли об этом мистицизме Торы в своих трёх степенях проявления, к которым я ещё вернусь далее.

Такие сущности также существуют для внешних и доступных восприятию вещей. В мире сефирот ниже хокма они, несмотря на свою духовную природу, определены, закреплены и ограничены (кевуот и хаку кот) в своём способе существования. Через них мистик может прийти «к медитации на определённые, тонкие, но безграничные [ше-эн лахем гебхут] сущности». Это продвижение в понимании внутреннего посредством внешнего подчёркивается снова и снова. Уже в самом начале утверждается:

Пути [Софии] подобны языкам пламени, которые являются путями для углей, и через пламя человек может видеть уголь [который у его основания], подобно тому, как, следуя за нитью, приходит к пряже. Схожим образом человек видит сквозь листья, сучки, ветви и многочисленные стволы каналы [буквально: полости, а именно, полости для сока], ведущие к важнейшему [пккар] и к тонкой реальности корня, незримой из-за своей тонкости и обращённости вовнутрь.

От хокма целостный поток эманации также ведёт за пределы сефирот ко всему сущему. Все вещи связаны друг с другом и переплетены, как в цепи: «одна от другой, внутреннее от ещё более внутреннего» и «все вещи — это сущности, исходящие от сущностей, лицо, исходящее от лица [или внутреннее, исходящее из внутреннего]»[486] (3:1). Но то, что было единством в «высшем мире» сефирот и миддот Бога, даже если оно переходит от причины к причине, стало, покинув эту область, миром множественности, который Исаак называет «миром разделённых [вещей]», одам ха-нифрадим[487]. Эта терминология, очевидно, опирается на трансформацию философской концепции раздельных умов, которую философы так называли, потому что это формы, отделённые от материи, то есть чистые формы. Мистики переворачивают выражение и связывают с разделением между этой областью и областью божественного единства. Именно к этой концепции они позже применяли, уже в кругу Исаака, стих Быт. 2:10. Поток, выходящий из Эдема — это поток эманации сефирот; но в момент отделения от сада, в низшей сефире, он разделяется и становится множественностью тварного мира, мира разделения.

Однако, в этом мире также появляется единство, делающее разделённые силы органическим и действенным целым, «наподобие пламени, связанного с углём». В глаголах, использованных Книгой Творения для действия, совершённого Богом при помощи букв, представляющих космические элементы — «сделал их сочетания и перестановки, взвесил их» — Исаак видел различные акты, происходящие в изначальной hyle. Взвешивание ещё происходит в мире сефирот; оно устанавливает равновесие между силами, так что одна исходит из другой, «ибо без равновесия [буквально: взвешивания] между силами ни одна не могла изойти из другой» (о 2:1). Та же идея уже выражалась отцом Исаака: противоположности действуют только из-за того, что между ними существует некое равновесие, и каждая уже содержит в себе что-то от другой. По его словам, «перестановки» относятся к изменениям в порядке времени: когда одна мидда исполнила свою функцию, начинает действовать другая; их силы не вступают в действие вместе (2:1 и 3:1). Согласно Исааку, в связи с миром нифрадим сочетание, церуф, представляет собой тот же процесс соединения и плодотворного действия, который в мире сефирот означает взвешивание. Он видел в действии церуф обновлённую связь с единообразным корнем разделённых вещей. Без этого возвращения к единому углю пламя не может действовать; без содействия со всем древом в целом ветви тоже не могут сохранить свою силу. В этом процессе все вещи находятся в постоянном движении от причины к причине,

.. .пока они не приходят к разделённым вещам, находящимся ниже десяти сефирот, из которых разделённые сосут сок, как плод древа, пока не достигнут полной зрелости, и по достижении зрелости отпадают со своего места, в котором сосали их силу, а другие новорожденные занимают их место (о 2:1).

Этот процесс одинаковый для всех вещей тварного мира, «каждой вещи согласно рангу места, где оно сосало их силу», а также для душ, «которые суть тонкие сущности, связанные воедино [серурот] в одном месте, существующие из начала, но жизнь их проистекает из внутренней силы, из чего-то такого, что сердце неспособно созерцать» (о 2:2).

Таким образом, всё связано воедино и всё находится во всём, как часто подчёркивается в выражениях-формулировках. Трудно судить, насколько здесь вовлечён пантеистический элемент, который сразу напоминает использованная образность. Во всяком случае, непрерывность этой космической цепи для автора очевидна; можно лишь в относительной степени говорить о разделённом и изолированном существовании: «Во всех вещах и миддот, которые кажутся разделёнными, не происходит [настоящего] разделения, ведь всё едино, как изначальный исток [другая версия: в изначальном истоке или принципе], объединяющий всё [в себе]»[488]. Об этом Едином Исаак говорит: «Он един во всём и всё едино в Нём», и это, похоже, чёткая формулировка принципа божественной имманентности. Мир разделённых существований, представляющий собой, так сказать, внебожественный мир, конечно, тоже включён в эту цепь; этому точно соответствует возможность познания через хитбоненут, созерцание или медитацию, в постепенном восхождении и через восприятие всех вещей одна в другой. Из созерцания и медитации оформленного мистик переходит к созерцанию бесформенного и внутреннего, а оттуда к махшаба и «бесконечной причине» всех сущностей, или, по другой версии перевода, к причине всех сущностей в эн-соф.

В этом переходе от единства божественной эманации к множественности разделённого идея о мидда, похоже, играет для Исаака значительную роль, приобретая новый смысл. Он уже не использует это слово в том смысле, что и Бахир; оно обретает умозрительное, хотя совсем не очевидное, значение особого рода. Миддот — это не атрибуты, описывающие действие Бога. Это принципы, хатхалот, всего, что оказывается вне божественного единства. Чтобы избежать пантеистических последствий, к которым привели бы такие предположения, каббалисты вынуждены были попытаться установить различие между действием божественных миддот в мире сефирот и действием миддот, которые уже изошли из них и действовали в твар-ном мире. Именно это и пытался сделать племянник Исаака, без сомнения, в полном согласии с учением дяди. По его словам, всякое рассуждение о миддот в связи с Богом следует понимать в гиперболическом смысле. Ибо

...непредставимо, чтобы ограниченная и точная [абсолютная] мера обнаружилась бы в Нём, поскольку Он един, един со всеми [миддот], и Он действует во всех разом, или в одной из них, объемля их все в ней; а также в одной он производит, в то же время, вещь и её противоположность, ибо сила одной находится в другой, поскольку каждая мидда содержится в другой[489].

Сефирот потому называются миддот (меры) только нами, поскольку они видимы и доступны для восприятия вследствие своих воздействий. Потому каббалисты смогли отождествить сефирот с атрибутами действия, которые, согласно учению Маймонида, могут быть приписаны только божеству. Но это, прежде всего, относится к семи низшим сефирот, которые возводят «здание» Творения. В этом отношении миддот можно также считать инструментами, которыми Творец или Мастер эманаций действует «как инструментами ремесленника, которыми совершает свою работу, и эти инструменты, называемые мудрецами сефирот, исходят из света Бога». Миддот ниже сефирот отличаются от высших миддот тем, что каждая может совершать только одну функцию вследствие того факта, что они наделены только ограниченной мерой. Здесь противоположности не могут соединиться в своём корне, как в высших миддот. Однако, они также действуют, как мы видели, только в связке с этими высшими миддот. О связи между этим понятием о мидда и языковым мистицизмом логосов в самом деле свидетельствует Исаак, но таким расплывчатым образом, что его определения остаются непостижимыми. Так, при упоминании Йецира 1:4, миддатан эсер, «десять сефирот» «объясняются» так: «Каждый логос [нет сомнения, что здесь дабар значит именно это, а не просто ,,вещь“] — это мидда, и то, что выше неё — это её „исполнение** [мил-дуа, завершение], ибо мидда — это сила того, что исходит из мидда Того, кто измеряет, а сущности сами по себе мидда и эманация бесконечной сущности [или: сущности в эн-соф]». Я не могу найти какой-то смысл в этом туманном высказывании.

Однако, в другом отношении мистицизм языка у Исаака понять легче. Из Софии, в которой мы узнали изначальную Тору, ещё не дифференцированную языком, голос формируется в следующей сефире, бина. Этот голос ещё не слышим и пока скрыт; он становится слышимым только в последующих стадиях эманации, и в конце этого процесса становится членораздельной речью. Но уже скрытый голос становится дифференцированным, продолжаясь во множестве букв. «Вытесанные в духе», то есть в бина, они приобретают, согласно Исааку, наружность и внутренность, тело и душу. Эта сила букв втекает в мир ниже сефирот, образуя на небесной сфере тайные, но, тем не менее, изначальные образы всех вещей в форме 231 врат этой сферы; врата представляют сочетания, два по два, элементов еврейского алфавита. Есть 462 таких сочетания, но другая половина этой силы остаётся выше сферы. Потому буквы, неважно, как они сочетаются, лишь только видимые проявления одного изначального имени. Однако, остаётся невысказанным, является ли это изначальное имя Тетраграмматоном, именем эхейе или каким-то мистическим именем, лежащим в их основе. Весь процесс эманации остаётся сжатым во всех буквах, и «в каждой отдельной букве содержатся все десять сефирот» (3:2). Таким образом, буква становится сама по себе миром, заключая в себе всё будущее как нечто уже заранее сформированное. «В каждой отдельной букве есть тонкие, внутренние и скрытые сущности „без которых** [она не стала бы чем-то определённым]. Всё, что можно вытесать из них, уже в них находится, как и все потомки человека уже в нём». Эти тайные сущности в буквах, оказывающие своё влияние посреди творения, мыслятся «как сущности, данные в Софии». Вполне возможно, что скрытое в буквах «ничтой-ное» бытие, лишённое сущности, на которое указывает этот отрывок, как-то связано с Софией, которую ученики Исаака каламбурно определили как «силу „что**»[490]. Эта концепция находится в полном согласии с цитатой из комментария к Йецира.

Схожие идеи о развитии мира сефирот и том, что лежит за его пределами, встречаются, хотя и с загадочной краткостью, в комментарии Исаака к Быт. 1 (который уже ибн Сахула признавал, как частично непостижимый). Здесь упоминается переход от «сияния Софии» к «свету Ума» как содержание творения первого дня, который, как мистический изначальный день, содержал в себе «в духе, хотя ещё не в форме» все сущности. Только с рассеянием света ума оттуда изошёл свет всех других вещей; и похоже, что для Исаака изначальное творение первого дня объ-емлет все другие сефирот. Он толкует события первого дня творения как переход, представляющий «расширение духа в форме». Души тоже лишь «простираются в форме» на второй день. Мы не узнаём, в чём заключается эта специфическая формирующая сила духа руах элохим Быт. 1:2. Это рпеита, исходящая из сефирот хокма и бина, «и она называется среди мудрецов силой, которая придаёт форму». «Мудрецы», упомянутые здесь, должно быть, философы, судя по использованной терминологии; в Мидраше не встречается такое выражение. Очевидно, из этой высшей рпеита исходят все души, которые отпечатаны буквами, вырезанными в духе. Детали этого изложения непостижимы. Установив различие между духом и формой, Исаак переходит к заявлению о том, что «дух, словами философов, называется формой», и существует бесконечная цепь, в процессе которой «дух образуется в духе вплоть до эйн-соф». Исаак перепрыгивает от объяснения второго дня прямо к шестому и творению человека. Мы не узнаём, как он представлял себе функции других изначальных дней.

Вышеупомянутый фрагмент комментария Исаака о начале Мидраш Конен содержит весьма любопытное космогоническое изложение. Особую важность здесь представляет объяснение агадического высказывания, согласно которому Тора была записана до сотворения мира чёрным огнём по белому огню. Исаак сочетает этот отрывок со своими спекуляциями о трёх степенях проявления Торы — Изначальная Тора, Письменная Тора и Устная Тора. Изначальная Тора, согласно Мидрашу, была в правой руке Бога. Исаак говорит в этой связи:

В правой руке Бога были все начертания [т.е. сокровенные метки, которые пока ещё не были настоящими формами], которым суждено было однажды перейти из потенциальности к действительности. Из эманации всех корон [сефирот] они начертаны, вырезаны и наделены формой в степени Милости [сефира хесед, которая также называется правой от Бога] во внутреннем, непредставимо тонком формировании. И это, с самого начала махшаба, называется «свёрнутой» или ещё не развёрнутой Торой или Торой Милости. Наряду с другими начертаниями из неё были сделаны два [главных начертания]. Одно имеет форму Письменной Торы, а другое — форму Устной Торы. Форма Письменной Торы имеет цвета белого огня, тогда как форма Устной Торы — цвета как бы чёрного огня. Все эти начертания и сама неразвёрнутая Тора существуют потенциально [в идее или в Софии?] и не могут быть восприняты ни духовным, ни материальным взглядом, пока воля [Бога] побуждает мысль реализовывать их в действительности посредством изначальной мудрости [.хок.ма кедума] и скрытого знания [даат генуза]. Так, в начале всей работы [творения] в предсуществующем состоянии была ещё не развёрнутая Тора, которая справа от Бога со всеми скрытыми там начертаниями. Это имеет в виду Мидраш, когда хочет сказать, что Бог взял изначальную Тору [тора кедума], происходящую из каменоломни бина [здесь обозначенной как тешува, Возвращение] и из источника изначальной хокма; и испустил в духовном акте неразвёрнутую Тору, чтобы дать через неё постоянство основаниям мира.

Наслаждаясь мистицизмом света, автор затем изображает, опять-таки, весьма расплывчато, продвижение эманации из светоносной капли хесед, о которой говорит его источник. Сначала Бог взял два имени. Первое стало великим огнём или сефирой гебура, тогда как другое развернулось, чтобы стать «формой Письменной Торы, цвета белого огня». Оно соответствует сефире божественного Милосердия или тиферет. Низшая сефира, с другой стороны, содержит, благодаря своему соответствию действию божественного суда в мире, Устной Торе, которая представляет собой чёрный огонь, выжигающий по белому огню. «Но форма букв лишена гласных и только потенциально вырезана в этом чёрном огне, которое как чернила [на белом пергаменте]». В самом белом огне формы букв ещё не появляются на самом деле, а там, где появляются, мы уже (в символизме чёрного огня) оказываемся в области Устной Торы.

И потому Письменная Тора не может принимать телесные формы, разве что силой Устной Торы; то есть первая не может быть подлинно понята без последней, как и божественное Милосердие может быть постигнуто и воспринято только через Суд. И чёрные цветовые образы, гавваним, образы Суда, появляются и распространяются по сочетаниям белого, то есть по образам

Милосердия, как свет от угля. Ибо сила цветных сочетаний пламени преобладает, пока свет угля не станет неразличим, так как излишек пламени покрыл его. Аналогия с углём и пламенем такая же, как и часто использованная Исааком в комментарии к Йецира. Мистическая Письменная Тора ещё скрыта, так сказать, под незримой формой белого света, представленного пергаментом свитка Торы, и никак не доступна для обычных глаз. Только когда мистические огни в игре пламени иногда отклоняются друг от друга, на мгновение проглядывает проблеск белого света или сферы божественного Милосердия. В такие моменты «многие пророки» могут «уловить посредством „короны царственности“ [последняя сефира, доступная их созерцанию] что-то от её мистического великолепия, каждый согласно духовной степени, которой достоин». Но это может быть не более чем мимолётной интуицией. Подлинно непрерывное созерцание этой скрытой формы белого света непредставимо, как и созерцание солнца земными глазами. Только Моисей, учитель всех пророков, мог достигнуть непрерывного созерцания этого «светоносного зеркала» и благодаря своему пророческому рангу войти с ним в духовное общение.

Язык этого мистицизма тождественен языку других фрагментов Исаака. За мистическими символами мы видим скрытую концепцию, согласно которой просто нет Письменной Торы, доступной для обычного смертного. Всё, что мы называем этим словом, уже прошло через посредство Устной Торы. Тора, доступная человеку, это не скрытая форма в белом свете, но именно тусклый свет, уже принявший определённые формы и определения и, тем самым, обозначающий качество божественной Строгости, качество Суда. Это символизирует сам свиток Торы. Чернила и пергамент образуют единство. Но элемент, ставший видимым благодаря чернилам, это чернота, «тусклое зеркало» Устной Торы; подлинная тайна Письменной Торы, которая объемлет всё, содержится в знаках белого пергамента, ещё не видимых. Одним словом, есть только Устная Тора, и понятие о Письменной Торе находит своё место, в конечном счёте, в мистической области, в сфере, доступной только пророкам. Таким образом, здесь, в самом начале исторического появления Каббалы на Западе, мы видим тезис, мистический радикализм которого едва ли возможно превзойти; на самом деле, за всю историю Каббалы он так и остался непревзойдённым[491]. Это вернее, чем всё остальное известное о нём, доказывает, что Исаак был подлинным эзотериком. Фрагмент Исаака пал в забвение, но его тезис был подхвачен и не единожды переработан в истории Каббалы, временами на столь же запутанном языке [492].

6. Добро и зло у Исаака и в других источниках

Божественная сила, распространяющаяся из сефирот в Творение, из мира Престола и ангелов наружу, также нисходит в человеческую область к живым существам низшего порядка, даже вплоть до растений. Деревья тоже имеют мистический корень в деревьях Рая, представляющих собой изначальные образы всех будущих деревьев. Всё, что ниже, связано с тем, что выше, чему и обязано своим существованием, пока всё не связывается в цепь до Бесконечности. «Всякая тварь на земле зависит от высших сил, а те — от ещё более высоких, вплоть до бесконечной причины»[493]. Эта космическая цепь — магнетическая, по крайней мере, в области сефирот. Сефирот и логосы «поднимаются над собой, как вещи поднимаются под влиянием магнита, и потому их конец [словами книги Йецира] [заключён] в их начале» (об 1:7).

Но кроме связи посредством эманации есть ещё связь через видение, сефия. В отношении Йецира 1:6 мы узнаём, что само это видение — магнетический акт коммуникации, в котором всё восходит к своим истокам. Книга Творения говорит, что видение сефирот подобно молнии, и Исаак объяснят: «Видение — это медитация об одной вещи из другой. ... Каждая причина подбирается и поднимается, а затем смотрит вниз из причины, которая выше неё самой. ... Всё находится в другом и в связи с другим». Потому не только Бог созерцает глубины собственной мудрости, когда творит мир, но и среди сефирот тоже происходит созерцательное общение такого же рода. Созерцание мистика в состоянии каввана потому не отличается от того, что происходит среди самих божественных сущностей. В творении напрямую действуют не божественные миддот, «отцы», а производные миддот, тола-дот, которые исходят из них. В изоляции, без общения с «отцами» или «матерями», они неспособны ничего произвести.

Человек тоже находит своё место в этом процессе. Он «выстроен из сочетаний букв» (гл. 3). «И это высокое здание духа [руах], направляющее его, [также] направляет Всё, и потому Всё связано с верхними и нижними и составлено из мира, года и души. ... И душа — это определяющий фактор во всём» (ibid.) Человек, продолжает наш текст, это «квинтэссенция всякой твари, великая печать, в которой [заключены] начало и конец» всех созданий. Потому душа человека — это самый драгоценный фактор, действующий в мире. Человеческое тело не меньшего ранга:

Праведник — это сакральное тело, вытканное ангелами, и в этом смысл [слов] «создадим человека по образу нашему», и над каждым членом поставлен ангел, который, тем самым, помогает ему исполнять заповеди [Торы].

У грешника тело выткано ангелами разрушения, и над каждым членом поставлен архонт, так что он совершает им грех [членом]. У грешника ум лёгкий, как солома, но у праведника тяжёлый, как золото[494].

Строгий детерминизм между праведниками и грешниками поражает. Душа имеет непосредственно божественную природу.

Человек навлекает на себя высшую силу, более близкую, чем все другие, и его разумная душа особенно чиста, поскольку не происходит из медитации в объединении других вещей, но исходит из чего-то более благородного, чем она сама (ibn Sahula 4с).

Использованное здесь еврейское выражение инъян меулле может заставить нас предположить, что Исаак находился под влиянием учения Иехуды Халеви об инъян элохи в Кузари 1:95 [495]. Согласно последнему, дух Адама, на самом деле, содержал такое «божественное нечто», хотя Халеви, конечно, мыслил об этом в совершенно отличной от каббалистов манере. Исаак комментирует Быт. 2:7, «и вдунул в лице его дыхание жизни», следующими словами: «Дующий на сафьян оставляет на нём своё дыхание»[496]. Потому мы можем предположить, что он считал человеческую рпеита происходящей напрямую из мира эманаций; она была чем-то божественным в человеке, что требовало только реализации. Это соответствует утверждениям Исаака о душе в связи с главами 2 и 3 Йецира, цитированным ранее. Без сомнения, традиция Исаака — это также источник комментария Нахманида к Быт. 2:7 относительно божественного происхождения и характера души, хотя он использует несколько иную метафору: «Дующий в нос другого наделяет его чем-то от собственной души»[497].

Не вполне ясно, как Исаак различал между разными степенями или силами души. Он говорит о нефеш, представляющей собой чувственное восприятие в его общем значении, и о более сокровенных уровнях рухот и нешамот, не объясняя прямо их отношения друг с другом. Характер эманации, похоже, относится особенно к нешама. В одном отрывке он также упоминает «души внутренние и единые [со своим истоком]», которые, очевидно, происходят из бина. Они действует посредством своих органов, келим, что представляет собой переход к «воспринимаемым формам», которые, в свою очередь, происходят из силы этих промежуточных причин (о 2:2). Эта концепция «сокровенных душ» для некоторых сущностей в мире эманации также повторяется позже в других источниках[498]. Также к миру высших эманаций, ввиду собственной природы, относится благо. Исаак специально подчёркивал особую «лёгкую» природу блага. Благо — это то, что «было освещено по происхождению», как свечи зажигаются одна от другой, и в этом смысле он толкует Быт. 1:4: «И увидел Бог свет». Он выводит свою мистическую этимологию блага из арамейского перевода Исх. 30:7, уже не сохранившегося[499].

Но не только добро происходит в сиянии света эманации; существует также положительное зло, связанное с корнем смерти. Таким путём Исаак использует изменённую форму соответствующей идеи в Бахир относительно природы зла. Противоположности, рассмотренные в главе 4 книги Йецира, в связи с семью согласными еврейского алфавита, которые могут быть произнесены двумя разными способами, также включают в себя жизнь и смерть; и Исаак объясняет, что «после причины жизни изошла также причина смерти». Также в начале главы 2 он подчёркивает, что в каждом случае полюса противоположностей приходят из «автономного начала». Таким образом, смерть — это нечто всё более и более иное, нежели простое прекращение жизни. Она имеет положительный корень. Конечно, Исаак в то же время подчёркивает, что в мире сефирот и «внутренних сущностей» добро и зло ещё не диссоциировались друг от друга, но находятся в гармоничном единстве, бе- а-дут убе-шалом. Только когда «корни» начинают развиваться в древо (и в эманации, которая позже исходит от них и которой соответствуют двойные буквы), зло тоже начинается существовать в изоляции. В остальном мышление Исаака остаётся под влиянием образа органического тела (о гл. 4). Буквы подобны ветвям дерева, и в них развёртывается переплетённый узор добра и зла, так что всякая благая мидда тоже имеет своё соответствующее зло и наоборот. Вопрос о природе зла также играет свою роль в других фрагментах Исаака. Потому мы узнаём в одном из фрагментов (цит. в Sahula 24b), что «все вещи, выходящие слева, находятся под властью нечистоты, как сказано [Иер. 1:14]: „От севера откроется бед-ствие“». Потому существует эманация вещей, которые выходят с левой стороны, то есть сефиры пахад или гебура. Эта особая эманация слева не рассматривается в дуалистической перспективе как автономная иерархия, параллельная иерархии се-фирот; она принадлежит к самому миру сефирот и зарождается в пахад, чтобы действовать в низших областях.

К этим и похожим идеям, которые возводят происхождение нечистых или разрушительных сил вплоть до бина, прованские каббалисты начала XIII века добавили более проработанную теорию эманации слева и её сил, включая всю метафизику демонологии. Трактат, в котором Исаак Коэн из Сории излагал это учение около 1270 года, среди прочих вещей, основан на старых работах, якобы найденных им в Арле среди местных каббалистов, которые утверждали, что эти работы пришли в Востока[500]. Но упомянутые тексты, похоже, скорее следуют интеллектуальной традиции Прованса и, во всяком случае, не имеют ничего общего с восточными источниками Каббалы, которые ещё можно установить в Бахир. С другой стороны, чисто мифические утверждения о мире демонов, в которых не играют никакой роли каббалистические идеи вроде учения о сефирот или идеи об эманации в целом, вполне могут быть восточного происхождения. Эти учения упоминает Исаак Коэн как происходящие из теургических текстов, которые он связывает с «Малыми Хехалот» и Сефер Малбуш, однако, никак не связанных со старыми теургическими текстами, известными под такими названиями[501]. В этих источниках Самаэль и Лилит впервые появляются как демоническая пара на вершине иерархии тьмы. Связь между этой странной мифической конструкцией и должными каббалистическими теориями была установлена только позже редакторами, братьями Исааком и Иаковом Коэнами или их учителями. Об огромной древности этих идей, детали которых я не хочу здесь обсуждать[502], также свидетельствует тот факт, что здесь сохранена очень древняя этимология (позаимствованная гностиками II века из еврейских кругов) имени демона Самаэля — имени, возникшего наряду с именем Белиара: «слепой архонт», cap сумма[503]. В Провансе появились арамейские тексты, которые могли, на самом деле, прибыть сюда, по крайней мере, частью, прямо с Востока в XII столетии, даже если не обязательно добрались до круга Рабада и его семьи. Однако, похоже, что в некоторых ранних кругах каббалистов дальнейшие вариации составлялись на очевидно искусственном арамейском на те же темы демонологических иерархий. Остатки этих сочинений ещё существуют, например, в псевдо-гаонском постановлении о заклинании князя демонов, которое, кстати, говорит об откровении пророка Илии в ночь Дня Искупления. Уже самый ранний слой этих текстов различал между старой и молодой Лилит и знаком со странными именами для демонических правителей трёх областей эфира и их супругов — это еврейские имена, соединённые именами очевидно иностранного происхождения.

Старая Лилит — это жена Самаэля; оба они родились в один час по образу Адама и Евы, и они обнимают друг друга. Ашмедай, великий царь демонов, взял в жёны молодую Лилит, дочь царя; его имя — Кафсафуни, а имя его жены — Мегетавеель, дочь Матреды [из Быт. 36:39], и её дочь — Лилита[504].

Тот факт, что супруга последнего царя Едома (по списку, данному в Быт. 36) фигурирует как демон, предполагает перетолкование списка этих царей, превратившего их в архонтов тьмы. Самаэль тоже появляется в этих источниках как правитель Едома — с начала средневековья — это еврейское кодовое слово, обозначающее христианство, которое считалось происходящим из области тьмы. Именно в Е1ровансе эти и похожие чистые демонологические традиции привели к разработке учения о «левой эманации», которое попыталось сочетать их с каббалистическим учением об эманации десяти сефирот. Эти идеи затем перешли из Е1рованса в Кастилию, где уже могли быть легко приписаны другим псевдоэпиграфическим авторитетам, среди которых также фигурировал Исаак Слепой; однако, на самом деле, крайне сомнительно, чтобы ему можно было приписать идеи такого рода[505].

Тем не менее, многие сохранившиеся фрагменты доказывают, что Исаак имел некоторый интерес к вопросам, связанным с природой Самаэля, имя которого для евреев средневековья оказалось главным обозначением дьявола и его господства. Следующее высказывание Исаака имеет смысл, будучи рассмотрено с учётом большого числа пастухов, населявших западный Лангедок:

Тот, кто живёт со стадами овец, пусть даже на высокогорье и в ненаселённых пустошах, не должен бояться Сатаны и злых сил, ибо никакой злой дух не правит среди них. Но тот, кто живёт среди коз [о нём может быть сказано,] что, даже когда он окружён десятью домами и сотней людей, злой дух правит над ними[506].

В другом фрагменте мы узнаём, что Самаэль происходит из силы сефиры па-хад, передающейся ему через последнюю сефиру «безо всякого другого посредника». Таким образом, у него законное положение в сакральной целостности Творения. Только когда он вступил в войну Амалека против Израиля и сакрального порядка, который тот представляет (эта война всегда рассматривалась в еврейской традиции как метафизическое событие огромного значения), он утратил своё законное место. С тех пор он получает свою силу только косвенно, от планетарных духов, и «больше не по пути изначального порядка Творения». Только в мессианскую эпоху положение Самаэля будет восстановлено; Престол Бога, который пока повреждён, тогда будет исправлен[507]. Потому похоже, что Исаак Слепой был последователем окончательного «восстановления Сатаны», апокатастасиса. Поскольку, как это хорошо известно, иудаизм не признавал никакого официального догматического авторитета, который наделён правом определять содержание веры, этот вопрос, игравший важную роль в истории христианских церквей, оставался открытым и был предметом неторопливой дискуссии. Мнения разделились, и многие мистики придерживались учения о «восстановлении». Поздние каббалистические теории проявили ту же тенденцию, например, Тайна змея Иосифа ибн Гикатиллы[508], возможно, частью вдохновлена Исааком Слепым. В случае Исаака любопытно то, что Самаэль не пал со своего возвышенного ранга, как следовало ожидать, во время греха Адама (в котором его винит Агада), но только во время битвы против Амалека. В этой детали с ним были несогласны последующие каббалисты; даже когда они защищали учение об апокатастасисе, они ставили его в связи с восстановлением гармонии всех вещей, которая была нарушена грехом Адама. Однако, и для ибн Гикатилы (как и для Исаака) змей черпал свою изначальную силу прямо из сакральной области эманаций, стоя вне её «стен» и действуя как гений всего подлунного мира. Здесь тоже восстание змея вносит беспорядок в гармоничное единство миров и изолирует Самаэля как гения зла.

Мнение Исаака, что высшие ангельские силы черпают свои силы прямо из десятой сефиры, также встречается у Эзры, который свидетельствует, что получил «из уст сына учителя», то есть от Исаака Слепого, учение о том, «что Метатрон лишь посланник, а не особая вещь, носящая такое имя. Вернее, всякий посланник называется на греческом метатор и, возможно, посланники получили приток [десятой сефиры], называемой атара, чтобы выполнить свою миссию»[509]. Метатрон, таким образом, совсем не имя, а обозначение целой категории небесных сил, выполняющих миссию. Это гораздо более прозаическая концепция, чем та, которой учил его отец, Рабад, в своём комментарии к Талмуду. В этом вся истина о взглядах Исаака или это всего лишь случайное замечание? Ни один другой каббалист не отрицал существование отдельного ангельского существа по имени Метатрон, даже если признавал этимологию Исаака [510]. Сама этимология, по-видимому, взята из старого талмудического словаря Арух Натана бен Иехиэля из Рима, хорошо известного в Провансе (как метатор). Исаак, очевидно, не думал отождествлять Метатрона с последней сефирой, Шехиной, хотя такое отождествление встречается позже, среди первого поколения каталонских каббалистов[511].

7. Созерцательный мистицизм Исаака: каввана и девекут

Картина вселенной Исаака, таким образом, покоится на идее, что различные области Творения, каждая согласно своему рангу в иерархии вещей, находятся в общении с корнями всякого бытия, данного в мире сефирот. Ограниченные силы исходят из неограниченных сил, и тайная сигнатура букв действует во всём, но яснее всего в человеке. Однако, потоку, текущему вниз, соответствует другое движение вверх. Когда Исаак в комментарии к Йецира (конец главы 3) говорит, что «все вещи возвращаются к корню их подлинного бытия»[512], он имеет в виду в этом контексте, что вещь может действовать только в том, что связано с её принципом. Но его последователи уже понимали выражения такого рода в смысле возвращения всех вещей к Богу. «Всё выходит из первой Причины, и всё возвращается к первой Причине»[513]. Такое возвращение может иметь как онтологический, так и эсхатологический аспекты. Ещё до конца всех вещей всякое бытие стремится вернуться, согласно своей природе, к своим истокам в духе древнего философского тезиса об appetitus naturalis, который, прежде всего, неоплатоники сделали популярным в средневековье. Но, кроме того, эсхатологический нюанс «восстановления всех вещей в их изначальном состоянии», хашабат кол ха-деварим ле-хаввайатам, присутствует среди учеников Исаака, которые, вероятно, позаимствовали это у него[514]. Но кроме этих эсхатологических перспектив возвращение человека (особое положение которого связано с божественным элементом в его душе) к общению со своим корнем углубляется или усиливается посредством созерцательного мистицизма, который лежит в основе идей Исаака о ценностях Торы и её заповедей, а также религиозной жизни евреев в целом.

Идеи о каввана и девекут имеют фундаментальное значение для этой точки зрения. Они, судя по всему, тесно связаны друг с другом. Теоретическая основа учения Исаака о каввана, которое не может быть прямо выведено из конкретных указаний, данных для кавванот, выполняемых в течение некоторых молитв, находится в комментарии к Йецира (1:8). От известного открывается дорога к Непознаваемому, «и с этой целью созданы миддот», а именно, чтобы служить посредниками между ограниченным и неограниченным. Из созерцания низших миддот мистик восходит к высшим,

...ибо каждая мидда наполнена тем, что выше неё, и они даны Израилю [возможно, следует понимать также в смысле: их последовательность была передана Израилю], чтобы медитировать из мидда, которая зрима в сердце, вплоть до Бесконечного. И нет другого пути [истинной] молитвы, кроме этого: посредством ограниченных слов человек входит [во внутреннее] и возносится в мысли к Бесконечному [515].

После того, что мы узнали здесь о концепции Исаака о махшаба и словах, это последнее высказывание не только означает, что в молитве ограниченные человеческие слова и мысль возносят человека к Бесконечному, эйн-соф; оно также показывает внутренний маршрут, которым должна следовать молитва в каввана. Этот маршрут ведёт через сефирот, относительно ограниченные «слова» к безграничной, чистой мысли и оттуда к глубинам самого эйн-соф. Божественные миддот потому являются объектом медитации. Молящийся ориентируется на определённые миддот, обозначаемые и подразумеваемые в различных частях литургических текстов, в соответствии с эзотерической «передачей» мистиков. В своём сконцентрированном созерцании на слове он находит «изначальное слово», а через него — контакт с самим бесконечным движением божественной махшаба, с которым поднимается до эйн-соф. Таким образом, в слове мистическая каввана раскрывает духовное внутреннее пространство, в котором слово взмывает к божественному.

Двусмысленное завершение высказывания Исаака, без сомнения, намеренное. Махшаба может означать, с одной стороны, божественную Мысль, но с другой, также человеческую мысль. Вероятно, можно сопоставить это вознесение чистой мысли к Бесконечному в каввана с католической формулой elevatio mentis ad deum, в которой, согласно Фридриху Хайлеру, «должным образом определена специфичность мистической молитвы»[516]. Каббалист, конечно, добавляет сюда новый элемент: он стремится из глубин собственной мысли войти в контакт с бесконечным движением божественной Мысли или внедриться туда. Именно в этом его реальная цель. Каввана в молитве, а также при выполнении религиозных заповедей, служит для осуществления контакта с Богом, в чём и заключается цель на пути, ведущем человека к Нему.

Именно этот контакт, связь или communio с Богом обозначаются еврейским термином девекут. Эта каббалистическая концепция происходит из терминологии средневековых еврейских теологов, особенно Бахья ибн Пакуда и Авраама ибн Эзры, которые использовали библейский глагол давак («приставать, привязываться»), чтобы выразить контакт души с Богом или божественным светом. Библейское указание из Втор. 13:4 ученики Исаака цитируют как указание их учителя на это учение:

Наш мастер Хасид сказал: Важнейшее в божественном служении мистиков [маскилим] и тех, кто медитирует на Его имя, лежит в этом [стихе]: «к Нему прилепляйтесь». И в этом главный принцип Торы и молитвы — сделать свою мысль согласной[517] со своей верой, как если бы она прилеплялась к тому, что выше, чтобы сочетать имя [Бога] в его буквах и связать десять сефирот с Ним, как пламя соединяется с углём. Своими устами он должен выражать это, согласно пересказу, но в сердце он должен соединять это в подлинную структуру[518].

Девекут, таким образом, не unio, a communio. В том смысле, который этот термин приобрёл в каббалистическом употреблении, он всегда содержит элемент дистанции, несмотря на свой характер близости. Девекут — это не слияние с Богом, а вступление в бесконечно близкие отношения с ним, грубо соответствующие тому, что средневековые христианские мистики называли adhaeresis. На иврите девекут может означать процесс, а также достигаемое вследствие него состояние. Инструмент этого процесса — каввана. Исаак и его последователи не говорят об экстазе, об уникальном акте выхода за пределы себя, при котором самоустраняется человеческое сознание. Девекут заключается не в буйном устремлении к Богу и поглощению в нём; это неизменное состояние, подпитываемое и обновляемое медитацией. В отличие от некоторых более поздних школ, старые каббалисты не шли дальше, и в этом оставались верны своему еврейско-теистическому характеру. Для них девекут или мистическое соттипю — это не переходная стадия, ведущая к ещё более высоким областям, как для многих нееврейских мистиков. Им чуждо всякое пантеистическое преступление границ, которые они сами себе поставили толкованием мистического пути[519].

Детальные изложения смысла девекут, какие мы находим, прежде всего, у последователей Исаака Эзры и Азриэля (см. главу 4 далее), используют образность, близкую к Исааку и восходящую, насколько мы можем предположить, к учителю их учителя; весьма возможно, они были записаны при его жизни. Племянник Исаака, Эшер, также весьма схожим образом говорит об этом пути как подлинном возвращении к Богу, в котором

...человек приспосабливает свои поступки, очищает душу и мысли ... и прикрепляется к Творцу духом и душой (нешама) и, ради Него, избегает нарушений. Именно о нём говорили мудрецы: В месте, где стоят возвращающиеся [к Богу], [даже] совершенно праведные не могут стоять [520].

Потому известное талмудическое высказывание (В. Berakhoth 34b), как здесь говорится, обращено не к кающимся, а к мистикам, которые находятся в состоянии девекут и потому занимают место выше праведников, которые не прошли этим путём. Особую важность представляют высказывания того же характера у Эзры и Азриэля о значении этого процесса и состоянии, которое через него достигается:

Молящийся должен считать, что Бог говорит с ним и учит и наставляет его, а он внемлет его словам в страхе и трепете. И он должен считать, что все слова, которым Он учит человека, бесконечны, но [человеческая] мысль распространяется и поднимается до места их происхождения, и когда она туда прибывает, она внезапно прекращается и не может подняться выше. Это подобно источнику воды, текущему с горы. Если выкопать пруд ниже него, чтобы воды не растекались во всех направлениях, они поднимутся, но только до места источника, и не выше[521]. Похожим образом, мысль не может подняться выше места своего происхождения. И тот, кто осмелится направить мышление туда, куда мысль распространиться не может, и подняться [вероятно, в системе Исаака это будет Непознаваемое: первая сефира?], не сможет избежать одной из двух вещей: либо в результате излишнего принуждения мысли, которым он вынуждает её постичь непознаваемое и связаться с ним, душа поднимается и отделяется [от связи с телом] и возвращается к своему корню, либо его разум и ум впадают в смятение, а тело разрушается. ... Потому старые хасиды[522] возносились мыслью в место её происхождения и упоминали [в своей медитации] заповеди и слова [молитвы]. Из-за упоминания слов и прилепляющегося к ним мышления[523]слова приобретали полноту и благословение из сферы «отсутствия мысли», как если бы кто-то открыл шлюз пруда с водой, и она вытекала во всех направлениях. Ибо мысль, прилепляющаяся [к Богу] — это источник и неистощимый поток благословения. ... Такого же рода была сила, посредством которой привлекалось пророчество, ибо пророк уединялся и направлял свой ум и мысль вверх, [а затем], согласно степени напряжённости пророческой девекут пророк созерцал и познавал будущее[524].

Медитативная молитва и пророческое восхождение, таким образом, в сущности представляют собой один и тот же духовный акт. В вопросе о девекут созерцательный мистицизм Исаака очень близко подходит к учению Маймонида в конце Путеводителя растерянных (3:51) относительно ранга Моисея и патриархов как высшего доступного для земных существ уровня. Связь с Маймонидом становится ещё яснее в поколении, следующем за Исааком, например, у Нахманида. В случае Исаака это не обязательно вопрос прямой зависимости от Маймонида, а скорее общий идеал: высшая ценность vita contemplativa. В некоторых утверждениях Эзры эта связь между девекут и теорией пророчества разбирается ещё более ясно[525]. Его высказывания на эту тему, возможно, восходящие к Исааку, связывают учение о девекут с его описанием экстаза Моисея[526]. Присоединение человеческого мышления к божественной мудрости в девекут действительно приводит, согласно Эзре, к тому, что они становятся одно[527]. Интересно отметить, что даже сравнение Исаака о следовании за нитью, пока не достигаешь пряжи, многие каббалисты связывали не только с состояниями в мире сефирот, но и с путями мистического восхождения в целом. По их словам, пути Софии, о которых говорит книга Йецира, это пути мистического восхождения. В своём созерцательном мышлении человек может следовать за светом, сияющим на этих путях, пока не достигнет его источника, как если бы следовал за нитью до самой пряжи[528].

Исаак Слепой связывает пророчество с этим пониманием миддот, достигаемых поднятием человеческой махшаба. «Пророки видели миддот, каждый согласно своему рангу». Сущность пророчества, говорит он в довольно туманном и трудном предложении, заключается в том факте, что в усвоении божественной Софии пророки были больше других способны «расширить» мышление[529] и тем самым «обрести широту души [которая позволяла им] расшириться бесконечным образом в отдельных вещах» (об 1:6). Что именно подразумевалось под этим расширением души или мысли в отдельных вещах, сказать трудно. Исаак также говорит о таком протяжении и расширении в объяснении того же отрывка о мистическом смысле заповедей Торы, посредством которых человек «постигает, по крайней мере, начало миддот». О Пс. 118:96: «Я видел предел всякого совершенства, но Твоя заповедь безмерно обширна» Исаак комментирует:

Хотя поначалу кажется, что твоя заповедь имеет цель, она простирается всё дальше и дальше до бесконечности. И если всё преходящее имеет конец, тем не менее, ни один человек не может постичь [внутренность] твоей заповеди, которая в конце всякого постижения, ибо человек понимает только начала миддот.

Потому человек неспособен отчётливо постичь глубины заповедей Торы, которые только по видимости имеют конкретное измерение и конец (в этом, вероятно, смысл еврейского слова тихла), ибо чем более он обращает ум к их созерцанию, тем дальше простирается заповедь, как и само созерцательное мышление человека. Похоже, Исаак имеет в виду, что, исполняя заповеди, человек продвигается из ограниченного к неограниченному и бесконечному. Деятельность человека при исполнении Торы, таким образом, сходится с переживанием мистика, с восхождением и расширением созерцательного мышления. Эти две сферы не разделены, и здесь тоже, очевидно, речь идёт о концепции каввана, составляющей связь между заповедью и молитвой.

В отличие от божественной службы в Храме, которая по сути своей жертвенная, Талмуд обозначает молитву как «божественное служение сердца» (Ta»anith 2а). Обе формы божественного служения, форма внешнего действия и внутренней концентрации, таким образом, являются двумя аспектами одного и того же явления. Потому вполне логично, что Исаак в относительно длинном тексте о «тайне жертвоприношения» толковал разные стадии обряда сожжения (буквально: «подношение вознесения»), ола, в терминах созерцательного мистицизма[530]. При жертвоприношении человек предлагает себя; всё остальное — лишь символическое обличье. В том же духе мы читаем в старом тексте о молитве как жертвенной службе:

После разрушения Храма в Израиле осталось только великое имя [Бога].

И праведники, хасиды и люди [благочестивого] действия уходят в уединение и разгребают угли в глубине алтарного очага собственных сердец: и затем из чистого мышления [их медитации] все сефирот объединяются и прилепляются друг к другу, пока они не привлекаются к источнику бесконечно возвышенного пламени [531].

Этот последний образ предполагает сочинения круга Ийюн, которые постоянно говорят о бесконечно возвышенном пламени, и весь отрывок вполне мог появиться из прованского источника. Комментарий Исаака о Йецира 1:6 ясно показывает, что для него этот созерцательный подход связан с аскетизмом в жизни. Он одобрительно говорит о том, «кто отвергает [буквально: оставляет] свои [другие] качества и посвящает себя исключительно мышлению, сочетая всё в мысли, возвышая мысль и принижая тело, чтобы тем самым отдать господство своей душе». В том же духе его последователь Эзра говорит, что «когда сила души, прилепляющейся к своему творцу [в девекут] увеличивается, чувства, жаждая удовольствий низшего мира, становятся избыточными»[532]. В этом отрывке аскетический момент связан с экстатическим, так как цитата появляется в объяснении о старейшинах Израиля, которые ели и пили перед Богом (Исх. 24:11); Мидраш говорит о них: «их глаза питались великолепием Шехины». Это питание было духовным событием высшего порядка, в котором они действительно вынуждены были отвергнуть все телесные вещи.

Ранг, достигаемый человеком в его приверженности божественным миддот в течение телесного существования, также определяет его ранг в эсхатологической иерархии после воскресения, телесный характер которого также утверждает Исаак. Его племянник объясняет от имени Исаака выражение «пучок жизни», в который связываются праведные, похожим образом. «Те, кто вели свои жизнь так, чтобы соблюдать заповеди и ходить путями Израиля» называются племенем Израиля (см. Ис. 45:25),

...даже если они при жизни не достигли достаточного совершенства для восхождения в этот высокий ранг. Ибо никто не может достигнуть этого ранга, не став достойным всех семи миддот, называемых «пучком жизни». И это возможно, только если он обрёл мидда, к которой прилеплялся и в полноте которой стоял [другая версия: чтобы прилепиться к ней и творить волю Творца (подражая ей)], и здесь душа его связывается с ней, когда оставляет тело, пока освобождение не придёт, и она не вернётся к своей причине. ... И даже тот, кто претерпел очищение всех семи миддот, будь то некоторые или все из них, если он не выдержал проверку всех или почти всех из них, он обращает их мидда [?][533] Об нём сказано (Притч. 24:16) «семь раз упадет праведник, и встанет»[534], и если Бог позволит ему подняться, он пройдёт их путями до конца. Затем он поднимается в этот ранг [пучка жизни] от степени к степени, вплоть до Бесконечного.

После воскресения праведные и обычные осознают новый прогресс в своём духовном и моральном совершенстве, выводящий их за пределы всего достигнутого при жизни. Благодаря этой приверженности семи божественным миддот, все будут вечно обладать даром пророчества. Из краткого упоминания ибн Сахулы (f. 34а) мы можем заключить, что в некоторых случаях Исаак выражал свои взгляды на эсхатологические вопросы, в контексте которых он мог также обсуждать подготовку к избавлению посредством очищения душ во время их переселений. Однако, в сохранившихся текстах нет ясного утверждения на эту тему, хотя в одном случае Исаак цитирует соответствующий отрывок из Бахир, раздел 105. Исаак из Акры[535]утверждает, что в своём комментарии к Йецира Исаак Слепой сделал скрытое указание на различие между переселением душ (гилгул) и зачатием душ (иббур), но я не смог найти это указание.

По изложенному выше должно быть ясно, что Исаак Слепой уже имел в своём распоряжении целостную систему каббалистического символизма, частью унаследованную из традиции, а частью выработанную им самим, которую он применял к самым разным библейским и раввиническим темам[536]. Его сохранившееся послание в Жерону предлагает краткое объяснение последнего псалма, очевидно, в ответ на вопрос. Десятикратное приглашение псалмопевца славить Бога толкуется как аллюзия на десять сефирот, хотя первая сефира передаётся в молчании, и Исаак считает вниз, начиная с хокма. Его мистические аллюзии в этом послании[537] едва ли отличаются от его наставлений по мистическим кавванот в молитве; здесь тоже он кратко описывает процесс, посредством которого мистик сначала пересекает мир сефирот снизу вверх во время исповедания божественного единства, Шма Исраэль, а затем в медитации на слово эхад, «един!» завершает и заканчивает круг каввана сверху вниз[538]. В этом послании Исаак уже использует выражение «повредить (или срезать) растения», которое Талмуд применяет к ереси Элиша бен Абуя, в каббалистическом смысле нарушения единства десяти сефирот в Боге, что подрывает чистую веру. Это использование впоследствии переходит в наследие всех каббалистов. Кроме того, другие элементы каббалистической технической терминологии, прежде всего в сочинениях школы Жероны, вполне могут восходить к нему, хотя этого нельзя доказать. Для нашего анализа достаточно продемонстрировать, что во фрагментах Исаака можно локализовать и определить, как специфически прованскую особую и совершенно независимую форму Каббалы, сильно отличающуюся от мира Бахир, каким мы его знаем. Семя Бахир, попав в Прованс, проросло поразительным образом.

8. Сочинения круга Ийюн

Мы не знаем, в чьи руки в различных прованских группах впервые попала книга Бахир. И мы не знаем точно, где она претерпела финальную редактуру. Столь же трудно для нас установить точно, где впервые восточные традиции об архонтах и эонах небесного мира попали в руки в этих областях и где были переработаны далее в сочетании с новым учением о сефирот. Такие общины, как нарбоннская и марсельская, имели прямые контакты с Левантом, и мы уже видели, что учёные Арле тоже хвастали такими связями. Учения, которые могли попасть сюда таким путём, возможно, в XII столетии, сильно отдалены от особой духовной вселенной Бахир, и очевидные ревизии таких материалов в источниках Исаака Коэна также не позволяют ничего понять о духе, двигавшем Исааком Слепым. Склонность этих сочинений перечислять небесные существа и их имена иногда напоминает о списках, встречающихся в Пистис София и других гностических (мандейских) текстах позднего периода. Исаак Коэн, сохранивший для нас много таких списков и перечислений, приписывал их особой группе каббалистов, которые не шли, как остальные, «царской дорогой». Источником этих списков (отличающийся от ранее рассмотренных демонологических спекуляций) он называет Книгу раб Хаммаи, которую он якобы нашёл в Провансе в трёх копиях: одну в Нарбонне, во владении вышеупомянутого анонимного Хасида, и две в Арле[539].

Мы оказываемся в весьма любопытной ситуации. Книга Хаммаи утрачена; Моше из Бургоса, последователь Исаака, ещё продолжал цитировать списки архонтов гностического характера;[540] название появляется в нескольких других сочинениях, вероятнее всего, появившихся в Провансе. Но исторический персонаж с таким именем неизвестен. Уже нельзя установить, то ли Амора Хамма бен Ханина превратился в этого псевдоэпиграфического автора, то ли имя Рахма, “1ПйК’, известное нам по Бахир, превратилось в Раб Хаммаи, 1' ПИХ’, то ли мы имеем дело с новым вымыслом[541]. В самых важных сохранившихся текстах Хаммаи появляется как спекулятивный автор XI или XII столетия, который уже опирался на псевдоэпиграфические каббалистические сочинения, распространяемые от имени Хай Гаона (ум. 1040 г.)[542]Вдобавок к «Книге Единства», Сефер ха-Йихуд, от которой остались только некоторые цитаты[543], у нас есть небольшой трактат, озаглавленный Сефер ха-Ийюн, «Книга Умозрения» (или «Созерцания»), сохранившаяся в многочисленных манускриптах[544]. Что удивительно в этом тексте, так это то, что в нём неоплатонический язык и понятия прорываются в старые учения о космологии и Меркабе, настолько же далёкие от языка Бахир, насколько и от языка Исаака Слепого. Несколько сохранившихся страниц, похоже, были небрежно сложены безо всякого чувства структуры, так что изложение частью сбивчивое и трудное для понимания. Книга написана на чистом иврите и в любопытном энергичном стиле. Длинный заголовок гласит:

«Книга Умозрения» великого мастера Раб Хаммаи, главы тех, кто говорит на тему внутренних [скрытых] сефирот, и он раскрыл в ней сущность всей реальности скрытой славы, реальность и природу которой никто постичь не может, [и всё это] точным образом, какова она [скрытая кабход?] в неразделимом единстве, в совершенстве которого соединены высшее и низшее, и в ней [этой кабход] находится основание всего, что скрыто и проявлено, и отсюда выходит всё изошедшее из чудесного единства. И Раб Хаммаи истолковал эти темы, согласно методу учения Меркабы — ал дерех маасе мер-каба — и прокомментировал пророчество Иезекииля.

Язык, использованный в этом заголовке, а также в начале работы, чисто умозрительный. Идея о неразделимом единстве (адут шава) неизвестна для до-каббали-стических еврейских текстов. Этот термин, как становится ясно в сочинениях Азриэля из Жероны, указывает на то единство, в котором все противоположности становятся «равными», то есть, тождественными. Эта концепция и идея coincidentia oppositorum в Боге и высших сефирот (впоследствии играющая такую важную роль, особенно у Азриэля), похоже, появляются здесь впервые. Согласно Азриэлю, Бог — это

.. .Единый, который един во всех Своих силах, как пламя едино со своими цветами и Его силы исходят из Его единства как свет глаз выходит из черноты глаза[545], и они все изошли одна из другой, как аромат из аромата и свет от света; ибо одна исходит из другой, сила испускающего в изошедшем, так что испускающий не несёт никакой утраты.

Прежде всё Творение трансцендентно покоилось в нём, скрытое в силе его реальности. Но в начале Творения «Его кабход стала проявленной, и разъяснение его знания заключалось в пяти вещах». Автор в самом деле называет, но не объясняет, эти пять вещей, которые ведут к гнозису. Они, очевидно, относятся к сфере языкового мистицизма и называются тиккун, маамар, иеруф, михлал, хешбон. Похоже, что они представляют собой процессы, посредством которых все буквы уравновешиваются (тиккун), собираются в слова (маамар), переставляются (церуф), собираются воедино во всех своих сочетаниях (михлал) и рассчитываются по своему числовому значению (хешбон). Здесь тоже процесс эманации совпадает с процессом языка, но детали не ясны. Эти пять событий, как автор описывает в любопытном образе, «едины в ответвлениях корня движения [вероятно, имея в виду корень движения языка], которое укрепляется в корне тринадцати пар противоположностей» и разворачиваются от лёгкого дыхания, звука алеф, в имя Бога (если я верно понимаю этот трудный текст). Эти тринадцать пар противоположностей, в то же время, тринадцать миддот, выведенные из Исх. 34:6, которые играют такую большую роль в еврейской теологии как способы действия Бога. Бог действует в миддот как положительно, так и отрицательно, что позволяет нам заметить связь с каббалистической идеей о мидда, которую мы встречаем у Исаака. Однако, здесь имеются в виду не сефирот, а силы или способы действия, заключённые в первой сефире и прорывающиеся из неё. Именно в этих пяти способах движения языка всё осуществляется «как источник для пламени, а пламя для источника», продлевается «вплоть до безмерного и бесконечного света, который скрыт в чрезмерности[546] скрытой тьмы. И знание единства и его принципа относится к этой тьме».

Таким образом, божественное единство действует из вторгающейся тьмы, откуда приходит всякий свет, связанный с ней, как пламя с источником. Этот мир образов кажется мне близким к миру Иоганна Скота Эриугены и Псевдо-Дионисия Ареопагита; он гораздо ближе к ним, чем к Бахир. Среди еврейских неоплатоников такой язык не используется для выражения божественного единства, и мы затрагиваем здесь возможную связь, которая будет чаще появляться в процессе этого исследования. Похоже, что каббалисты Прованса сочетали учение об эонах, встречающееся среди гностиков и в Бахир, с учением Эриугены о causae primordiales, которые при всей своей множественности, тем не менее, являются единством божественной sapientia. Такие отношения исторически правдоподобны [547]. Нетрудно предположить, что первые каббалисты Прованса и Арагона около 1180—1220 гг. прямо или косвенно знали Скота Эриугену, влияние которого достигло высшей точки[548] в то время, прямо перед осуждением в 1210 г. Многие катары, похоже, также использовали работу Эриугены, что предполагается по двум сохранившимся свидетельствам[549]. Сочинения Эриугены были не редкими в городах, где жили первые каббалисты, пока Гонорий III не приказал уничтожить все копии во Франции.

Но от этого спекулятивного и оригинального введения книга Ийюн переходит к объяснению изначальной тьмы и исходящих из неё сил. Это объяснение, похоже, является своего рода комментарием к тексту Хехалот Нехунии бен Хаккана, который, однако, не совпадает ни с одним известным нам сочинением Хехалот. Очевидно, именно против этого комментария, и, тем самым, против книги Ийюн в целом (наряду с Бахир и другими сочинениями) была направлена анти-каббалистическая атака в послании Меира бен Симона. Таким образом, около 1245 года о существовании такого комментария к Хехалот, «где встречаются вещи в духе их [то есть, каббалистической] ереси», было уже известно в Провансе[550]. Этот текст называет кольца-печатки, запечатывающие небеса и землю, примерно такие же, как в версии «Больших Хехалот» Вертхаймера (гл. 23). Но здесь магическое имя, посредством которого запечатаны небеса — это Арарита, а соответствующее имя для земли — «EHWY. Последнее имя, которое в сочинениях этой группы часто служит объектом мистических рассуждений, очевидно, не тайное имя, относящееся к теургической традиции, а искусственное творение, сложенное из четырёх согласных, используемых в иврите как matres lectionis. Авраам ибн Эзра и Иехуда Халеви были первыми, кто предложили толкования этих четырёх букв как самых духовных элементов среди согласных, и потому лучше всего подходящих как символы божественного духа в теле мира и элементы двух важнейших имён в Торе: Эхейе и YHWH[551]. В должное время был образован магический изначальный Тетраграмматон, обозначающий единство этих двух имён и предшествующий им[552]. Однако, имя Арарита можно встретить в очень старых магических текстах немецких хасидов как тайное имя хашмал в видении Иез. 1:4[553]. То же имя также появляется в магическом отрывке гаонского периода, „Молитва Раб Хамнуна Старшего»[554]. В книге Ийюн эти имена толкуются в духе неоплатонической концепции Бога: они указывают на его статическое, а также динамическое единство, которое поддерживает его идентичность во всех противоположностях. Тогда как одно из этих имён таким образом иллюстрирует путь от магии к неоплатоническому мистицизму, другие отмечают путь от теории языка грамматиков к магии имён, то есть в противоположном направлении. Оба потока впечатляющим образом сталкиваются в книге Ийюн и связанных с ней сочинениях.

Продолжение больше не упоминает изначальную тьму. Сначала излагается «порядок хозяина мира», затем «порядок Метатрона», и вторая часть, очевидно, задумывалась как своего рода объяснение Шиур Кома. Эти две части, по-своему и постоянно смешивая гнозис Меркабы с неоплатоническими образами, описывают силы, посредством которых Бог действует во время Творения, а также высшие иерархии сущностей, исходящих из него, каввайот. Изложение цитирует другие, возможно, тоже выдуманные сочинения[555]. В конце текста внезапно оказывается, будто р. Ишмаэль читал всё вышеизложенное Нехунии бен Хаккана, как если бы всё это было взято из вышеупомянутой книги о Хехалот. Структура старой литературы Меркабы, очевидно, служит здесь вместилищем для содержаний, которые ей чужды, если есть какая-то связь между этими идеями (в которых учение о сефирот упоминается лишь случайно) и миром книги Бахир.

Тринадцать сил, проявленных из высшего мастерства, сетер эльон ха-не элам (без сомнения, вышеупомянутая изначальная тьма), перечисляются по имени. Это: 1. изначальная хокма; 2. чудесный или скрытый свет, ор муфла; 3. хашмал; 4. облако, арафелъ; 5. престол славы; 6. офан величия; 7. херувим; 8. колёса Меркабы; 9. окружающий эфир; 10. завеса; И. Престол Славы; 12. место душ, также называемое «чертогами величия»[556];13. внешний Святой Храм.

Таким образом, мы встречаем мешанину из названий сефирот, нового светового мистицизма, идей Меркабы и космологических сил. Моше из Бургоса владел поздней редакцией этого списка со значительными разночтениями, которые, очевидно, пытались отождествить первые десять сил с десятью сефирот традиции, которая, тем временем, стала каноничной [557]. В этих силах непознаваемый Бог приобретает видимость тела, и его кабход, как в старой Шиур Кома, это «тело Шехины». Сам Бог — это, согласно неоплатоническому образу (который тоже мог прийти из стихотворения ибн Габироля «Царская корона»), «душа душ». Ниже кабход простираются в форме изначального человека четыре «лагеря Шехины», которые также являются четырьмя изначальными элементами и четырьмя областями архангелов. Здесь «тело Шехины» необъяснимо отделяется от изначального человека. Столь же необъяснимым образом элементы сопоставляются с четырьмя из тринадцати вышеупомянутых сил, которые, очевидно, также соответствуют четырём основным сефирот. Это хашмал (соответствует хесед), облако (соответствует Строгому Суду), Престол Великолепия (соответствует тиферет), а также офан величия (соответствует малкут). Это не утверждается напрямую, но становится понятно косвенно. В этой связи цитируются строки из мистических стихов, которые говорят теми же выражениями[558]. Одна такая цитата содержит от имени Хай Гаона псевдоэпиграфическое утверждение о творении hyle, из которой после эманации «скрытых степеней», сефирот, изошли все творения. Высказывание оставляет неясным, было ли это «творение изначальной материи», возникшее в мысли Бога, подлинно новым актом творения, или же это было продолжение эманации сефирот в низшей сфере. С другой стороны, мне кажется ясным, что эта схема, согласно которой hyle и мир четырёх элементов размещаются прямо под божественными силами кабход или ниже сефирот, почти точно соответствует порядку бытия у Скота Эриугены: hyle и четыре элемента появляются не в их телесности, в бестелесных elementa universalia и как прямые следствия causae primordiales. Это также объясняет странное отклонение каббалистической схемы от классической плотиновской иерархии бытия; похоже, что иерархия Тимея как-то дошла до автора, будучи мистически преображена, примерно, как в книге Эриугены. Однако, самый большой сюрприз в этом отношении — это краткое замечание, следующее из цитаты Псевдо-Хай и выглядящее как пересказ названия и метафизического содержания работы Эриугены: «И вот что написали великие мудрецы природы [отсылка к De divisione naturae?], философы, сведущие в метафизике [хохлат ха-мекар], [на тему hyle]». Только установив эту иерархию высших существ книга Ийюн в своей последней части рассматривает Метатрона, который, однако, описывается в духе учения Шиур Кома как проявление «тела Шехины» и в терминах Песни Песней 5:11 и далее. Изложение глубоко пронизано числовым и языковым мистицизмом. Ангелы, по мнению автора, это космические силы, созданные в первый день.

Наряду с этой странной выдумкой также появляется множество более мелких сочинений и фрагментов, некоторые псевдоэпиграфические, другие анонимные, безошибочно свидетельствующие о схожей духовной тенденции и говорящие в тех же выражениях. Они часто используют идентичные или похожие символы, однако, упорядочивая и объясняя их совершенно иначе. Очевидно, что авторы пока не различали ясно между Меркабой и сефирот; таким образом, в этом важном пункте наблюдается преемственность с книгой Бахир. Они повсеместно путаются, и существа Меркабы, такие как Престол, офан, колесо, хаилмал, завеса, паргод[559] и даже херувим и серафим считаются относящимися к мистическому миру сил, будучи проявлениями Бога, совсем как сефирот. Как уже отмечалось, они частью считаются тождественными с этими последними и частью накладываются друг на друга безо всякого важного различия. Очевидно, запустился решительный процесс платонизации, преобразующий этот слой старого мира Меркабы. В этом перетолковании мир Меркабы состоит из интеллигибельных сил, которые частью ещё носят старые имена, хотя они им больше не подходят. Наряду с этими именами появляются новые идеи самого разного происхождения.

Перечисления этих сил представляют странную и запутанную картину, что говорит о влияниях из различных источников: Саадия, первая глава Мшине Тора Маймонида, косвенно, возможно, метафизика воли ибн Габироля и различные неустановленные неоплатоники. Божественная воля, не игравшая никакой роли для Исаака Слепого, теперь появляется наряду и превыше «чистой мысли» Бога. Тексты создают впечатление первых неуверенных шагов к спекулятивному мистицизму. Их язык усеян странными сочетаниями слов и образов, которые лишь изредка имеют эквиваленты в старом пересказе Саадии. Молитвы, составленные в этом кругу, а также многие описания интеллигибельных светов наводят на мысль о самых абстрактных концепциях в торжественном стиле, напоминающем христианские мистические сочинения Псевдо-Ареопагита. Восторженный стиль и приукрашенный язык связывают эту неоплатоническую псевдоэпиграфию с гимнами и молитвами старых мистиков Меркабы, которые в остальном дышат совершенно иным духом. Авторы заменили оригинальный мир Меркабы, который, очевидно, был уже мёртв для них и который они знали только по сведениям традиции, новым миром божественных светов, могуществ и интеллигибельных сил. Но из-за очевидно слабой философской подготовки эти авторы не знали или ещё не знали точно, как систематизировать эти идеи. В своём желании установить экзегетическую непрерывность они изо всех сил стремились спроецировать новый мир на старый, но, за исключением звучных слов и концепций, среди них ещё не укоренилась никакая определённая традиция. Именно из-за этого их толкования оказываются такими необычными и трудными для понимания. Неясность их мышления очевидна, например, при рассмотрении фундаментальных философских вопросов, таких как вопрос о материи и форме, который как-то до них добрался. Потому мы можем наблюдать в этих сочинениях полномасштабное вторжение новых идей в старую традицию на той стадии, когда первые ещё не обрели систематическую форму и установившееся направление, что придаёт особый интерес этим в остальном особенно трудным текстам.

Но приверженность традиции и формальный язык еврейского гностицизма, растворяясь и преобразуясь, ведут к ещё более глубокой и значительной проблеме. В процессе этой эволюции развивающаяся Каббала не только впитала несравненно более сильные неоплатонические элементы; в то же время, гностические склонности также утвердились с новой силой, хотя и на другом уровне. Платонизм и склонность к гностицизму, таким образом, шли рука об руку. Те же круги, в которые так энергично проникал платонизм, сочетали его с тенденциями гностического и мифологизирующего характера, сопротивляющимися всякой трансформации мистической традиции в мистическую философию. Эти тенденции нашли своё выражение в восстановлении в первоначальном виде гностических элементов, сохранившихся в старом наборе традиций, так что теперь они развивались в новом контексте.

За неимением лучшего названия я обозначу эти работы сочинениями группы Ийюн или круга Ийюн[560]. Их авторы продолжают псевдоэпиграфическую традицию Хехалот и книги Бахир, но не в форме мидрашей. Они составляют трактаты об имени Бога, о тридцати двух путях мудрости и о познании высшей реальности, а также каббалистические молитвы, в которых излагают свои взгляды. Тогда как Исаак Слепой и его последователи писали и представлялись под собственными именами, так что среди них не было заметно никаких псевдоэпиграфических тенденций, с авторами этой группы всё иначе. Установить их уже невозможно; всё, что мы можем сказать — некоторые из их сочинений достигли Кастилии, где нашли родственные души. На самом деле, вполне возможно, что некоторые из этих сочинений были составлены вовсе не в Провансе, а в Кастилии, в Бургосе или Толедо. В частности, Иаков бен Иаков Коэн из Сории, похоже, находился в прямом и личном контакте с членами этого круга, так как именно в его сочинениях самым прямым образом находят своё продолжение духовные устремления этой группы. Его заботит толкование, и он не называет их по имени. Его учитель, анонимный хасид из Нарбонны, возможно, принадлежал к кругу Ийюн.

Сочинения этих предполагаемых авторов довольно разнообразны. Майан ха-Хокма («Источник мудрости») имеет особую значимость после Ийюн; это сочинение якобы излагает общение анонимного ангела с Моисеем[561]. Детальная космогоническая теория, предложенная в рамках толкования Тетраграмматона, якобы заимствована из «Мидраша Симона Праведного»[562]. «Молитвы Единства», то есть молитвы, адресованные Богу в его единстве в разных сефирот, приписываются учителям-таннаям Нехунии бен Хаккана и Раббану Гамалиэлю[563]. Книга под названием Море Цедек приписывается Ханании бен Терадиону[564]. Полемика против широко распространённой среди немецких хасидов идеи о создании голема цитируется из работы, озаглавленной Книга Биттахон («О вере в Бога»), которую приписывают Иехуде бен Батира, таннаю I столетия[565]. Постановление об именах бога и других вопросах ложно приписывается Хай Гаону с прыжком во времени от таннаев до последнего из гаонов[566]. Эти мистические сочинения приписывались вышеупомянутым авторам частью потому что упомянутые люди действительно распространялись на тему имён Бога и другие схожие темы, как, например, Хай Гаон в подлинном постановлении о божественном имени из сорока двух букв, традиция о котором «известна в академии». Не меньше четырёх разных текстов приводят имена тридцати двух путей, упомянутых в начале Йецира, перечисляя интеллектуальные светы или ангельские силы, которые являются фундаментальными силами творения[567]. Два из этих текстов анонимны; другие два приписываются «мудрецам Мишны» и р. Ишмаэлю, герою Хехалот. Другие трактаты этой группы анонимны. Так же обстоит дело с комментарием к Тетраграмматону;[568] с разъяснением об имени из семидесяти двух букв, играющем огромную роль в магической традиции и появляющемся наряду с сорокадвухбуквенным именем;[569] с «Книгой истинного единства», позже приписанной Элеазару из Вормса; и другой «Книгой единства, которую всем мудрецам надлежит подтвердить и поддержать», название которой уже служит примером буквального использования фразеологии старого парафраза Саадии[570]. Этот текст, а также другой, озаглавленный Сод ви-Йесод ха-Кадмони («Тайна и изначальное основание [Творения]») — это толкования десяти сефирот в духе этого круга; последнее из двух может уже принадлежать более позднему слою, чем другое, но оно ещё вполне насыщено их представлениями и способами мышления[571]. Наконец, два поставления выдуманного гаона р. Иехушиэля из германия также принадлежат к этой группе; они, очевидно, связаны с источниками, из которых Исаак Коэн, брат Иакова Коэна, черпал свои теории о демонологии и иерархиях тёмных духов. В этих текстах эзотерики Вормса, Корбейля, Лунеля и Марселя, похоже, сходятся[572]. «Тайну познания реальности» (Сод Йедиат ха-Мециут), комментарий к Иез. 1, предварённый длинным вступлением, следует считать одним из последних творений этой группы[573].

В этой странной и запутанной мешанине основанные на световом мистицизме переживания и созерцания, очевидно, связаны с литературными адаптациями материалов, позаимствованных из космогонических теорий и спекуляций. Однако, никаких отношений с ясно очерченным историческим фоном обнаружить не удаётся, разве что посредством анализа происхождения разнообразных понятий. То тут, то там, особенно в нескольких отрывках в «Источнике мудрости», заметна ясная связь с идеями и образами, встречающимися в комментарии Исаака Слепого к Йецира. Но спекуляции о мире божественного света лишены всякого упоминания об учении о человеке и его кульминации в идеале девекут. Тем не менее, в некоторых из этих сочинений различима определённая связь с молитвенным мистицизмом каввана',[574] но в большинстве она тоже отсутствует. Центральной темой повсюду является описание высшего мира. Преобладающее место занимает тщательно разработанный световой мистицизм; наряду с ним, как у Исаака, можно найти языковой мистицизм и, прежде всего, интерес к теоретическим спекуляциям о божественных именах. Мистические имена, которые в гностицизме Меркабы служили техническими средствами, помогающими концентрации и охраняющими путь души в её восхождении, здесь становятся вместилищами спекулятивных мистерий, которые автор стремится раскрыть. Здесь тоже мистический свет и могущество само оказывается именами. В этом духе Иаков Коэн, вероятно, знакомый со многими этими сочинениями, сказал, что «имена в высшем мире сами по себе сущности и божественные могущества, и их суть — это свет жизни, но даже имена земных людей, если их рассматривать тщательнее, оказываются тождественными с сущностями»[575]. Уже в тексте Меркабы, таком, как Алфавит Рабби Акива мистические имена считаются столпами огня, сияющими перед престолом Бога. Эта концепция, отождествляющая свет с именами, была унаследована, прежде всего, у группы Ийюн и со временем стала распространённой в испанской Каббале.

Возникает вопрос, старше ли эти сочинения, чем сочинения школы Жероны (которые мы рассмотрим в следующей главе), или датируются тем же периодом? Чтобы разрешить этот вопрос, необходимо проанализировать отношения между сочинениями Ийюн и Азриэля, причём последние — это единственные сочинения этой школы, проявляющие явные связи с группой Ийюн. Только Азриэль разделял склонность к торжественным фразам, столь распространённую в этом кругу, и использовал ту же неоплатоническую терминологию. В пользу приоритета сочинений прованского Ийюн можно выдвинуть именно отмеченную ранее неуверенность авторов при толковании используемых понятий и имён, а также их колебания относительно отношений между сефирот, с одной стороны, и могуществами новой Меркабы, с другой. Эта нерешительность уже отсутствует у Азриэля. Обратный процесс растворения в сочинениях Ийюн уже установившейся схемы гораздо труднее вписать в хронологическую структуру этой эволюции и, в сущности, гораздо труднее объяснить. Линия развития, ведущая из Прованса в Испанию, как мы смогли показать столь ясно в случае Каббалы Исаака, гораздо более правдоподобна, чем линия, ведущая в противоположном направлении, из Испании в Прованс, для которой я не нахожу исторической основы. Самая вероятная гипотеза, по моему мнению, заключается в том, что важнейшие сочинения Ийюн появились между 1200 и 1225 гг. параллельно деятельности Исаака Слепого и во время, несколько предшествующее появлению сложившегося центра в Жероне. Некоторые тексты, похоже, были составлены уже в период между 1125 и 1240 гг.[576]

Однако, неоплатонический язык, использованный в каббалистической спекуляции, сочетается с концепцией, которая, вопреки негативной теологии платоников, оказывается скорее позитивно-теософской. Это, без сомнения, связано с общим характером средневекового платонизма. Текст вроде «Книги о пяти субстанциях», которая приписывается Эмпедоклу, в сохранившихся частях проявляет ту же склонность к теософскому описанию высшего мира, как и сочинения Ийюн[577]. В сочинениях круга Ийюн сефирот претерпевают трансформацию: каждая из них, даже каждый из тридцати двух путей Софии, становятся автономным миром, в который погружается теософ[578]. На самом деле, даже мистическое написание божественного имени с тридцатью четырьмя точками, которое передаёт здесь Псевдо-Хай, без сомнения, восходящее к восточным источникам по еврейской магии[579], толкуется тем же образом. Написание, очевидно, подражает магическому алфавиту и буквам, часто встречающимся в амулетах, а в еврейской магии, например, в старом «алфавите ангелов»[580]. Они появляются на обороте страницы:

Двадцать четыре точки или звезды этого письма соответствуют, согласно автору, двадцати четырём книгам библейского канона, которые, возможно, соединены из этого «скрытого имени»[581]. Автор наставляет посвящённого, что каждая из этих точек сама по себе представляет целый мир. Это применение термина «миры» для разных уровней, без сомнения, неоплатоническое. Оно впервые проникло в каббалистическую литературу в круге Ийюн. Как мы видели, Исаак Слепой говорил о «мире разделения» ниже сефирот, но похоже, что он ещё не предпринимал шаги в сторону рассмотрения самих сефирот как множественных миров. Высший мир, таким образом, уже не мир отдельных умов, как это было для философов и во фрагментах Исаака о космогонии, а мир самих божественных эманаций. В «Книге единства» Псевдо-Хамман сказано, что до Творения все силы были переплетены и скрыты в Боге,

...пока не настало время воли первого Действующего [582], и они не появились из потенциальности к духовной реальности, и эманация высшего мира изошла к десятому камню основания, называемому на языке мудрецов тайн «сжатым светом», ор аб. Из-за сжатия они также называют его «смешанной тьмой», ибо все силы пламени[583] смешаны в нём, но также различаются в нём, и это основание всех духовных и телесных миров ... и последняя печать всех [других] печатей [изошедших в высших сефирот].

Таким образом, сефирот здесь считаются мирами, а также печатями, как чекан на всей реальности (примерно так же платоники говорят об идеях как печатях), но они также «светоносные зеркала» божества, с помощью которых свет отражается по всей реальности[584]. Некоторые тексты, как и «Книга о пяти субстанциях», выделяют отдельный «мир жизни», который отличается от мира ума и мира души в иерархии бытия[585]. Эйн-соф как имя скрытого Бога в этой трансцендентности ещё неизвестно авторам данных текстов, а это позволяет предположить, что они предшествовали сочинениям круга Жероны. Но они также с готовностью используют наречные фразы того рода, который мы уже обсуждали применительно к Бесконечному, и часто говорят о «свете, величию которого нет предела». Тот факт, что имя Арарита использовалось для изначального и трансцендентного бытия, как мы упоминали, доказывает, что авторы чувствовали необходимость найти какое-то имя для абсолютного единства, которое превыше всех этих «миров», «Единое, где всё зарождается, где всё имеет своё существование и куда всё возвращается». Отсутствие имени эйн-соф потому не может быть случайностью.

9. Фундаментальные концепции этого круга: Изначальный эфир — Мистицизм света и языка

Почти во всех важных сочинениях этой группы идея об изначальном эфире, а вир кадмон, занимает важное место, хотя её роль в разных системах не вполне ясно определена. Идея, без сомнения, была развита из комментария Саадии к Йецира, где проводится различие между воспринимаемым, материальным эфиром, воздухом, и неуловимым, тонким эфиром. В последнем, говорит Саадия, развёртывается воля Творца, движущая его, как жизнь движет тело. Этот тонкий эфир, авир дак, для него тождественен кабход, которая наполняет всё: «и народ называет её Шехиной, и автор Книги Творения называет рпеита живого Бога»[586]. Но среди каббалистов эти идеи не остались синонимами, и в сочинениях Ийюн мы можем наблюдать разные возможности для проведения различий между ними. Иногда изначальный эфир считается первой сефирой и отождествляется с «высочайшей короной» Бахир, или вышедшая из него изначальная рпеита даже отождествляется с nihil. Шехина, как и в Бахир, считается первой сефирой. Там, где учение о сефирот не упоминается вовсе, как во фрагменте книги Море Цедек, изначальная рпеита описывается как бесконечное могущество, присущее Первопричине, но, в то же время, как автономное могущество и автономный свет, «и именно это Шехина», представленная как изначальное основание всех активных и формирующих сил. Сама Книга Ийюн вообще не упоминает изначальный эфир, если только он не скрывается за понятием изначальной тьмы.

Однако, он играет важную роль в «Источнике мудрости». Каббалисты всегда считали эту небольшую книгу одной из самых загадочных работ среди своей литературы. Бер из Межерича ещё хвастал своему ученику Соломону из Луцка, что изучил эту книгу с основателем хасидизма Израэлем Баал-шемом, который, как сказал Бер, объяснил ему книгу слово за словом. Она состоит из двух частей. Первая, по большей части, посвящена божественному имени YHWH, тому, как оно зародилось в процессах языкового мистицизма, его чудесной силе и роли изначального эфира в появлении всякого движения языка. Здесь похоже, что идея произнесённого слова, которое становится «написанным» в воздухе, сойдя с уст человека, применялась к изначальным процессам творческой божественной речи. Во второй части прикладываются последовательные усилия по развитию космогонии.

Имя Бога (так начинается книга) — это единство движения языка, ответвляющегося от изначального корня. Это движение вырастает из изначального эфира в форме тринадцати пар противоположностей, которые, в то же время, являются тринадцатью миддот божественного правления. Автор старается показать, как имя Бога исходит из движения алеф, чистого дыхания. Детали этого объяснения очень туманны. Во всех именах и, следовательно, во всех элементах языка алеф остаётся сущностным принципом, который, как «стрелка равновесия на весах» (согласно Йецира 2:1), находится в основе точки беспристрастия.

От «изначального принципа», который, непорождённый, сохраняется во всяком движении, происходят света пламени, которые затем отделяются от своего истока и, в своей дифференциации, всё больше от него отдаляются. В сущности, это тринадцать миддот, действующие посредством противопоставлений. В оригинальном символе, выведенном из формы еврейской буквы йод, , мир языка рождается из крыльев йод, которые развёртываются от своего истока, то есть от движения изначальной йод. (Нельзя не задаться вопросом, должна ли алеф содержать в себе йод как крылья?) Эта йод представлена как «бурлящий источник» движения языка, который после дифференциации и ответвления в Бесконечном снова возвращается в свой центр и исток. Принцип циклического движения всех космогонических процессов появляется в нашем тексте снова и снова в самых разных формах и, похоже, особенно захватывает автора. Всякий раз, когда эти процессы полностью разворачиваются, они делают полный разворот и циклически возвращаются к своему источнику. Тот, кто может оказаться у корня этого движения языка, на самом деле, объемлет весь язык и все выражения глубочайшей сущности, тем самым став мастером всех чудесных воздействий, описанных здесь в ярких магических образах. Но, в то же время, в конце своей дороги человек стоит «в совершенной ясности, с успокоившимся умом [йиилуб ха-даат]» и «обитает в высшей мысли, которая [в свою очередь] находится в изначальном эфире, выше которого больше нет никакой степени». Таким образом, здесь мы сталкиваемся с идеей, что растворение мистической мысли в махшаба Бога, где обретается божественное знание, становится, благодаря обратному движению, непоколебимостью мастера имён, который «с успокоившимся умом» и не теряя себя, ведёт мышление к его корню и там насаждает его.

Во всех этих символах изначальный эфир описывается как «беспристрастное тождество», в котором все вещи преобразуются и становятся противоположностями. Очевидно, оно считалось основой мира, где все силы «закругляются»[587]. Как и среди древних натурфилософов, этот изначальный эфир считается духовным огнём, в котором всё смешивается — автор использует образ плавки металла для иллюстрации объединяющей функции изначального эфира. Силы эфира согреваются, и в этих разогретых кругах смешиваются в цельное единство. От изначального эфира, как пламя от углей, протягивается цепь путей, о которых говорит книга Йецира. Она порождает очертания, которые циклически возвращаются к их изначальному основанию и описываются в символах, похоже, связанных с началом комментария Исаака Слепого к Йецира [588]. Но, прежде всего, два источника устремляются вперёд один за другим или, как в других сочинениях этого круга, бок о бок. Сначала есть источник бесконечного света, который рассеивается очень быстро, как искры кузницы; затем следует другой, источник тьмы, которая, тем не менее, содержит три рода света и «утренние сумерки». Сам эфир — это то, что нельзя постигнуть через вопрошание, и в этом определении он тождественен изначальной тьме книги Ийюн. В другом месте, в несколько иных выражениях, предполагается, что два источника света и тьмы оба проистекают из изначальной тьмы. Поскольку созерцательное проникновение в тайны этого изначального эфира было запрещено Моисею, он удовлетворяется созерцанием этих двух источников, из которых проистекает и появляется всё, что ниже.

Эта космогония второй части, в которой языковой мистицизм появляется лишь случайно и всё основано на мистическом свете, считает изначальную тьму эфира, из которой появилось всё, недоступным для изучения «Прежде» божества, как бы аспектом «до» Творения. С этих пор, то есть после этого «позади», также содержащего славу и полноту сил Бога, постижимо уже всё. Моисей обнаружил, что из процесса двух источников (которые не отождествляются прямо с могуществами Меркабы, хотя такое отождествление вполне может предполагаться) проистекает сила, которая здесь и в других сочинениях называется л илу а, изначальная влажность. Сначала поток воды, исходящей из источников, становится, на самом деле, всё тоньше и тоньше, толщиной с волос, пока не остаются только капельки; но они распространяются с огромной силой, и из их сочетания возникает сырость, становящаяся всё более чистой. Как пена на воде, из неё (по Быт. 1:2) появляется Святой Дух, в свою очередь, дифференцирующийся на множество могуществ. Эта изначальная пена сверкает игрой цветов, перемежаясь красным и белым, тем не менее, тесно связанными друг с другом. Святой Дух затем изображается так же, как природа хокма описана у Исаака Слепого, хотя без всякого упоминания этой концепции.

Это нечто исходящее из изначальной тьмы, указывающее на форму и творение и измерение формы и творения. Эта форма претерпевает постоянную трансформацию, как нечто вертикальное, что сгибают[589], и это в одно и то же время центр и окружность, и оно стоит в начале и всасывает [из истока] силу всего и перечисляется со всем, и всё вытекает из него и проистекает из него без сходства или различия в нём [590].

Из этих и следующих описаний о десяти эманациях ясно, что автор знал учение о сефирот и, не называя его, сочетал это учение с независимо задуманной космогонической системой четырёх изначальных элементов. Он связывал концепции Исаака, известные ему либо по комментарию к Йецира, либо через устные источники, с собственными размышлениями о цветовом и световом мистицизме. Противоположное предположение, что «Источник мудрости» может быть старше теории Исаака, как мне кажется, исключается изучением текстов. Если мы не предполагаем связи с учением Исаака о хокма, этот отрывок не имеет смысла; с учётом такой связи он совершенно понятен. Но мне кажется столь же ясным, что вся эта теория об эфире и изначальных источниках и их эманациях черпает из традиции, отличающейся от традиции признанной теории сефирот, с которой была связана только искусственно.

Цвета, исходящие из изначальных источников, которые первоначально были только красными и белыми (вероятнее всего, символы Строгого Суда и Милости) распадаются в процессе дальнейшего развития сначала на пять, а потом на бесконечное число оттенков цвета. Источник тьмы не считается, как можно было бы ожидать, единообразным «чёрным», но происходит из смеси зелёного, синего и белого. Эта игра цветов «подобна пламени, исходящему из эфира» — этот образ позже перебрался в Зогар 1:5а, в описание изначальной тьмы Творения в начале книги. При трансформации этого высшего принципа формы, прорывающегося из тьмы и эфира, появляются десять форм и оттенков цвета, которые отражаются друг в друге. Из десяти их становится сто, а достигнув высшего могущества, они, наконец, возвращаются к первоначальному единству.

Затем автор перечисляет названия десяти светов, которые, вероятно, образуют параллель десяти сефирот. Они носят названия, часто повторяющиеся в этих сочинениях, но частью сопоставляются совершенно иным образом, например, ор муф-ла, чудесный свет; ор нистар, скрытый свет; ор митноцес, искрящийся свет; ор цах, ясный свет; ор бахир, яркий свет; ор мазхир, сияющий свет и т.д. Десять эманаций размещаются ниже изначальной тьмы (или superesse? см. прим. 233), которая не включается в их число. Автор обещает объяснить каждую из этих эманаций, но не сдерживает это обещание в нашем сохранившемся тексте. Вместо этого он возвращается к объяснению изначального источника, который для него, очевидно, представляет единство двух вышеупомянутых источников и называется «свет источника», ор ха-маббуа. Этот источник также называется «светом, который слишком тёмен, чтобы светить» — снова образ, послуживший еврейским образцом для одного из выражений, использованных во вступительных отрывках Зогар[591], которые мы уже упоминали. Этот свет действительно называется тьмой не потому, что он в самом деле тёмен, а потому что никакая тварь, ни ангел, ни пророк, не могут ни вынести, ни постигнуть его. Именно полнота света слепит глаз. Очевидно, эти определения «тёмного света» согласуются с определениями Ничто, с которыми мы уже сталкивались среди каббалистов. Во всяком случае, эта идея остаётся в очевидном противоречии с учением о сефирот, так как сказанное здесь о высшей сефире, кетер, что она представляет собой «Ничто», относится к источнику, который происходит из изначальной тьмы, то есть эфира. Это хорошо согласуется с началом Зогар 1:15а, которое, очевидно, находилось под влиянием этого текста, но не соответствует обычному объяснению сефирот. В нашем тексте автор затем переходит к объяснению чудесного света, который он довольно неожиданно отделяет от того света, что «удаляется», ор миталлем, «слепящей тьмы». В других текстах этого круга они тождественны друг другу. Этот свет описывается как зеркало, принимающее все формы или цвета, но не имеющее своих — это метафора hyle, которая впоследствии упоминается в текстах, использующих образы этого круга, к учению о сефирот, и, в частности, в описании первой сефиры как «изначальной hyle», понимаемой совершенно в духе учения ибн Габироля[592]. Потому похоже, что спекуляции в этом тексте основаны на распаде философской концепции, на которой они изначально покоились. С этой точки зрения сама hyle естественным образом считалась основой всякой дифференциации, воспринимающей все формы, и в этом смысле она представлена, например, в толковании первой сефиры в старом комментарии о десяти сефирот, относящемся к кругу Ийюн, или, по крайней мере, написанном под его влиянием. В «Источнике мудрости», с другой стороны, эти определения разнесены. Зеркало, принимающее все формы — это ничто иное, как ор муфла, но оно получает отличия «слепящего света», который выше него, а не размещено превыше всех этих различий, что соответствовало бы первоначальному смыслу идеи.

Определения, которые действительно принадлежат к отдельной сфере, то есть hyle, теперь распределены по двум сферам. Автору, очевидно, не хватало ясного представления о философских формулах, которые он использовал для своих медитаций на небесные эманации.

В конце текста автор представляет другие вариации того же изначального процесса, как если бы он чувствовал, что должен продолжать прояснять первоначальное озарение при помощи повторных попыток, хотя в деталях они все противоречат друг другу. Именно в процессе этих рассуждений первый источник тьмы прямо отождествляется с самим изначальным эфиром. Это был чистый огонь, «огонь, пожирающий огонь» (напоминающий описание Бога у Якоба Бёме как «центрального огня»), состоящий из шестнадцати глаз, которые были в движении и проходили друг сквозь друга. Только с течением дальнейших процессов, когда изначальный эфир разделился на два, из него прорвались два других источника. Мы затем узнаём, что второй из этих источников соответствует хашмал Меркабы. Эманации этого источника затопляют мир, а от их движения возникает звук. Этот мотив вновь появляется в сочинениях этого круга. Они все упоминают столкновение этих эманаций, создающих, так сказать, «крик светов». Это устанавливает в остальном трудноуловимую связь с теорией творения, основанной на четырёх изначальных элементах, столь ясно изложенной в других сочинениях круга Ийюн, которую мы теперь рассмотрим. Книга завершается неожиданным моментом, связанным со сферой мистических имён Бога: первый из двух источников, отождествляется с изначальным именем ХЛТ’, а второй с трёхбуквенным именем ГЛ’, образованным из согласных Тетраграмматона.

Пока я кратко излагал основные идеи этого трактата, основываясь на текстах манускриптов, не погружаясь в другие крайне туманные детали отдельных моментов, особенно связанных с буквенным мистицизмом. Встречающиеся там противоречия в одном и том же тексте могут ослабить наше чувство удивления от противоречий между одним текстом и другими сочинениями, исходящими, по всей видимости, из близкой духовной среды, но развивающими те же исходные импульсы в разных направлениях. Поскольку здесь прямо не упоминаются сефирот как таковые, нет и прямых противоречий между десятью эманациями и тринадцатью миддот божественного правления, которые здесь очевидно размещены среди них. Учение о двух источниках излагается яснее и в менее противоречивой манере в других текстах. Так. Например, «Тайна познания реальности» излагает легко узнаваемую систему четырёх изначальных могуществ, которая, по общему признанию, слабо согласуется с классической последовательностью сефирот. Все они имеют свою изначальную основу в махшаба, которая находится в самом эйн-соф. Именно она, а не что-то выше неё, и является самой реальностью Бога. Как сказано в этом тексте, первая сефира Книги Творения — это последнее, что можно познать о существовании Бога, который «связан с корнями махшаба»[593]. Из этой махшаба исходит изначальный эфир, который сам по себе является изначальной рпеита. Этот эфир разделяется, и из него выходят два света, которые называются здесь и в других текстах арафел и хашмал. Арафел представляет собой сумерки тьмы в первом источнике «Источника мудрости»[594], а также божественное всемогущество и силу; тогда как хашмал в своей бьющей через край полноте света — это второй из источников, а также божественная Милость. Однако, эта первая триада становится тетрадой, так как из изначальной рпеита исходит вторая рпеита, причём первую автор отождествляет со второй се-фирой. Очевидно, эта система противоречит учению о сефирот в его признанных формах. Две pneumata здесь — это первые две сефиры Книги Творения, «рпеита Бога» и «рпеита рпеита» или «воздух из воздуха». Между ними арафел и хашмал места нет; тем не менее, они как-то связаны с сефирот хесед и дин в схеме Бахир. Во всяком случае, мы видим здесь четыре высших могущества, причём изначальный эфир определяется как «активное могущество», а вторая рпеита — как «пассивное могущество». Только тетрада в своей полноте составляет «реальность ума», маммашут ха-сехел, которая, согласно автору, является истинным изначальным человеком, адам кадмон. Выражение адам кадмон появляется здесь впервые в каббалистической литературе, и именно из этого круга оно перешло к гностикам Кастилии и в книгу Зогар.

Эта чисто мистическая теория ума как составного могущества, очевидно, происходящая из старых неоплатонических теорий (не обязательно самого ибн Габироля) продолжала звучать в этом кругу. С такой точки зрения изначальный человек — это не тотальность всех могуществ плеромы или мира сефирот, а только конфигурация высших могуществ. Они также образуют, по крайней мере, в первой части текста, хайот, «живые существа» Меркабы, также определённые в то же время с помощью каламбура как хийют, жизненная сила или, строго говоря, сама жизнь. Вслед за этим мы снова встречаем в весьма туманных деталях могущества Меркабы — престол, херувима и т.д. Но корни всех вещей уходят в эту изначальную тетраду. В несколько иной версии того же учения текст также излагает тезис, согласно которому хайот только представляют могущества, исходящие из самого хашмал. В этом случае Меркаба появляется должным образом во всех своих компонентах (так даже кажется логичнее) ниже области изначального человека, который сидит на престоле выше неё. Автор толкует слово Меркаба, которое также можно буквально воспринимать как «составление», в смысле места, где происходит синтез всех этих других эманаций. Четыре столпа престола Меркабы тождественны четырём лагерям Шехины, которые описываются крайне детально, хотя и совершенно иначе, чем в книге Ийюн. Описание первого из этих лагерей содержит полное изложение списка сефирот, данного в первой главе Йецира, но развитое в духе мистицизма Меркабы, а не признанного учения о сефирот. Единственную связь между ними предоставляет отождествление изначального эфира с божественной мыслью. Из единства активного и пассивного могущества возникает, согласно этому тексту, hyle, которая отождествляется здесь с изначальной влажностью, лилуа. Почему автор отвергает мнение (хотя на самом деле разделяет) «учёного», которого цитирует и согласно которому hyle исходит от самого Творца? Это остаётся неясным. Значимость загадочных высказываний автора на тему нашей проблемы также остаётся непостижимой.

Так же отличается космогоническая система, представленная Псевдо-Хай в его толковании божественного имени из сорока двух букв, в котором появляются те же идеи, хотя и в другом порядке. Здесь изначальная рпеита помещается в начало. Два могущества проистекают из неё, и она покоится между ними: влажность, изначальная вода или боху, и изначальный эфир, или тоху. Такой способ поставить тоху в подчинение боху, и эфир — воде, поразителен. К этим могуществам добавляется хашмал, который приходит (как ранее вторая рпеита) прямо из изначальной рпеита и производит, в свою очередь, семь архангелов или высших архонтов, а также разумную душу. Тем самым, хашмал выполняет двойную функцию хайот и хийют. Арафел и паргод («завеса») появляются только ниже хашмал. Из завесы проистекают силы Меркабы, из которых высшая называется «огненная река» (согласно Дан. 7:10), а из неё души праведных появляются как искры. Неоплатоническая область природы тем самым преобразилась в райское место душ, «населённых в эфире природы». Тетраграмматон символизирует концентрацию эти сил. Учение о сефирот вообще не появляется, даже в символических аллюзиях.

В двух разных текстах, озаглавленных «Книга единства», ясно различимы две возможные тенденции этой группы. Один из этих текстов, «Книга истинного единства», обращает лишь поверхностное внимание на сефирот, но зато, с другой стороны, интересуется перечислением сил Меркабы; здесь неоплатонические спекуляции появляются в решительно обратной форме, во всех отношениях грубой и туманной. Другой текст, однако, старается установить тесные отношения между концепциями и образами этих сочинений и каббалистической системой сефирот, так что символизм сефирот, каким мы его знаем, сочетается с этими новыми символами. Однако, формулы и терминология двух кругов сходятся. Потому о первой сефире здесь сказано, что

...она называется «Высшая корона», потому что это сила истины и сущности и нечто скрытое и тайное. И в ней есть тайные и скрытые и бесценные вещи, и это 620 столпов света, согласно числовому значению кетер[595]. И все они связаны узами[596], так что в них нет никакого недостатка. И они [столпы] — это основание единства Бога; каждый из них имеет своё название, которое указывает на божественные вещи, то есть каждое обозначается Его именем. Они объемлют друг друга и соединяются друг с другом в эманации ума. И поэтому мастера этой науки называют эту сефиру неведомым изначальным эфиром, а другие называют её «источником честности», потому что она имеет форму короны, покоящейся на голове. Она также называется «ясный свет», потому что в ней появляется нечто вроде трещины, меняющей её аспект, пока [эфир] не разделится, и в этой трещине сила всех сефирот появляется из потока, текущего из неё. И в импульсе движения совершенствуется единство.

Текст, продолжающийся в том же духе, рассматривает все сефирот. Сефира йесод одам, основание мира, перемещается с седьмого на девятое место. Ясно, что такие утверждения так же чужды Бахир, как и тем фрагментам Исаака Слепого, которые нам известны.

Далее мы встретим образ трещины изначального эфира несколько раз. Этот образ, вероятно, обязан своим происхождением похожему образу в «Царской короне» Соломона ибн Габироля. В поэтической метафоре ибн Габироль говорит о расколе Ничто, из которого Бог вызвал Бытие. Этот образ был позже перенесён кругом Ийюн (где были хорошо знакомы с «Царской короной») на изначальный эфир; в свою очередь, «Мидраш Симона Праведного» метафорически приравнял его с Ничто, так что связь становится совершенно ясной. Может быть полезно сопоставить два отрывка, где этот маленький трактат говорит об изначальном творении, прежде всего потому что это может послужить примером широко распространённого явления: одни и те же идеи представлены в параллельных версиях того же текста. (Я исправил прочтения по Ms. Munich.)

Йецира 1562, fol. 63а

До того, как всё было сотворено, Бог был непостижим и безграничен, одинокий и уникальный [Йахид у-ме-юхад], (Формула, происхождение которой мне неясно, означающая, что Бог — это эхад йахид у-мейюхад, повторяется во многих сочинениях Итон, а также у Азриэля. В XIV столетии мы находим очень похожую, но, несомненно, гораздо более старую арабскую формулу у суфийского мистика; см. R. Nicholson, Studies in Islamic Mysticism (Cambridge, 1921), 104. Я нашёл эту форму у пиютов в период после Саадии (впервые?), а также в ложном гаонском постановлении Сефер Шааре Тешува, раздел 26, и в хороших манускриптах мистического комментария Нахманида о Быт. 1:1 (см. Kiryath Sefer 6:3 [1929]: 415—416. См. также гл. 2, прим. 27.)) способный существовать Сам по Себе в могуществе существования [кийкш] ... И Его сила была неразличима. Затем Ему пришло на ум создать Все его творения, и Он создал первое могущество и назвал его изначальной Хокма, из которой вышли двенадцать других могуществ [соответствующих тринадцати миддот]. Это могущество соответствует десяти [сефирот] в недифференцированном единстве, и это десять сефирот удалённости [в Книге Йецира], и об этом говорится [Еккл. 7:19]: «Хокма делает мудрого сильнее десяти властителей, которые в городе». Мудрый — это Бог, и реальность этого могущества, то есть изначальной Хокма, это чистый и беспримесный свет жизни, написанный и запечатанный в великолепии высшего чертога [Шафрир], который называется Ничто, лишённым всякой идеи. И в этом тайна [Иов 28:12]: «Хокма приходит из Ничто». Эта высшая сила [здесь буквально: сторона] называется безграничной волей. И почему она называется волей? Поскольку её словом и волей бытие было создано из ничто. Она также создала сияющий свет или славу Бога, о которой сказано [Пс. 103:2]: «одеваешься светом, как ризою», поскольку она едина во всём своём свете и великолепии, как пламя, единое со всеми своими цветами, поднимающееся до бесконечности. Она также называется Единым, потому что предшествует всем изначальным существам, которые исходят из этого чудесного единства. И эта Хокма — высшая из десяти сефирот.

Ibid., fol. 62b:

...И сказано на эту тему, что до мира и всякой твари изначальный эфир был уникальным и в своей возвышенности не склонялся ни к какой стороне. И сила Бога была скрыта в нём, и Его Кабход была полностью неразличима, пока этот эфир не разделился и не появилось Его великолепие, и явлена Его Кабход. И в этот час он создал могущество и назвал его изначальной Хокма. Знание об изначальном эфире и появлении Его творения не было открыто даже нашему учителю Моисею.

Тогда как в Forts Vitae ибн Габироля термин sapientia в целом синонимичен божественной воле[597], здесь он очевидно находится ниже изначального эфира, который одновременно божество и Ничто. Здесь он явно оказывается высшим могуществом в Боге, которое даже стоит, так сказать, выше сефирот, появляющихся только с изначальной хокма. Тождественность этих двух символов (ибо так их понимали каббалисты), происходящих из столь разных источников, была широко принята в испанской Каббале после 1250 года, прежде всего через посредство Азриэля. До сих пор остаётся неясным противоречие у самого ибн Габироля, который в «Царской короне» поместил sapientia выше воли, что каббалисты никогда не принимали[598]. Однако, в остальном параллель между поэзией ибн Габироля и отрывками, которые мы только процитировали, поразительна. Изначальная хокма — это первое бытие, как понимал уже Исаак Слепой. Образы «Источника мудрости» и «Мидраша Симона Праведного» объясняют, как мы уже отмечали несколько раз, торжественное начало Зогар. Источник света, прорывающегося из тёмного пламени, «разделяет изначальный эфир, окружающий его, и вследствие силы этого раскола освещается скрытая высшая точка» — первый логос, который представляет собой ничто иное, как изначальную хокма [599]. Только уже установившееся применение выражения эйн-соф не происходит из круга Ийюн; всё остальное — это пересказ его самых ярких идей[600].

Склонность к упорядочиванию изначальных сил, автономных могуществ всякого бытия (исходящих из божества) пронизывает все сочинения этого круга. «Мидраш Симона Праведного» перечисляет восемь таких могуществ, происхождение которых следует искать в каком-то неоплатоническом тексте или его перетолковании. Обычная иерархия бытия среди неоплатоников завершается здесь дополнительными ипостасями. Автор говорит о могуществе единства, могуществе существования, могуществе божества, могуществе проверки (которое наименее уместно в этой структуре), могуществе интеллигибельного, могуществе ощутимого (этот термин здесь, как и у Азриэля, всегда означает мир душ), могущество естественного и могущество вечного обновления, коа хиддуш. Объяснения, которые он даёт этим могуществам, ещё труднее понять, чем сами термины, и они, похоже, связаны с самыми непостижимыми отрывками в «Источнике мудрости». Эти могущества ещё появляются довольно часто; в остальном они встречаются почти исключительно у Азриэля, который часто упоминает их в своих сочинениях. Возможно, источник также следует искать в латинских текстах школы Скота Эриугены, пока не установленных.

Псевдо-Симон не устанавливает никаких прямых отношений между этими восемью могуществами и десятью сефирот. Кроме того, из последних он упоминает только хокма и кетер, которые обсуждает достаточно пространно. 620 светов в кетер, упомянутые во многих сочинениях Ийюн, это «корни изначальной хокма». Слово кетер выводится из глагола катар, «ждать» (эта этимология связана с Иов. 36:2); потому это возможность, от которой следует ожидать бесконечного развития в создании всех вещей. Это, похоже, косвенная ссылка на хесед и дин. Здесь, как и в различных фрагментах Исаака Слепого, производится некоторая игра слов с происхождением еврейского корня аман, различные модификации которого старейшие каббалисты Прованса считали символами самых разных сефирот, от высшей омен в Ис. 25:1 до амон, амен, эмун и эмуна [601] Поражает отсутствие символизма женского и дочери в связи с десятой сефирой. Он полностью отсутствует в важнейших текстах и лишь кратко указывается в сефиротическом комментарии ко второй «Книге единства», где вообще не разрабатывается. Этот старый гностический мотив, такой заметный в традиции Бахир, впоследствии претерпевший мощное развитие среди испанских каббалистов, лишён всякой жизненности именно в этом кругу. Мистики Ийюн из Прованса, похоже, никак не использовали идею о сизигиях. Трансформация неоплатонических концепций и метафор в мистические образы, которыми они так интересовались, достигалась вне мира половых образов. Глубокую разницу между старыми источниками Каббалы и разрыв, случившийся здесь, едва ли можно переоценить. С другой стороны, концепция божественных могуществ как космического древа остаётся весьма живой, и во многих сочинениях Ийюн эти могущества появляются как «корень, ветвь и плод»[602].

Любопытная связь со старым мистицизмом Меркабы встречается в спекулятивном толковании высшего ангела Анафиэля, сохранившемся в очень старой цитате из книги Ийюн, которая не появляется в нашем тексте[603]. В старых частях подлинной литературы Хехалот этот ангел был выше рангом даже Метатрона[604]. Его положение теперь сочетается со спекуляциями о первой сефире не в строгом каббалистическом понимании, а в духе определения первой сефиры в книге Йецира как рпеита живого Бога, что можно понимать метафорически как «ветвь Бога» — на самом деле, это буквальное значение Анафиэля. В рассматриваемом фрагменте пересекаются различные определения. Первая сефира недоступна для изучения, потому что она безгранична. Но это, в то же время, согласная тав, интеллигибельное могущество, которое становится ангелом выше хашмал, то есть выше даже могущества Меркабы, которому придавалось такое большое значение в кругу Ийюн. Высший ангел Меркабы, Анафиэль, таким образом, в то же время является первой сефирой, и он занимает место, обычно предназначенное в сочинениях этой группы для изначального эфира. Но эта сефира также тайный изначальный образ, темуна, в облике Человека; иными словами, это адам кадмон, которого мы встречали в совершенно ином контексте в других сочинениях этого круга. Это идеально согласуется с мистицизмом херувима в немецком хасидизме. Иез. 1:26 связывается с Анафиэлем. В самом деле, он в то же время представляет собой неделимую, безразличную волю, рацон шаве, которая производит все творения; как таковая, он также рпеита, направляющая, в духе видения Меркабы у Иезекииля, внутреннее движение духовных существ, появляющихся из него в процессе дифференциации. Это движение рождается, когда воля обращается к своему источнику в «чудесном и безымянном свете» выше неё.

В соответствии с этой идеей, «Книга истинного единства» объясняет Анафиэля как серафима и ангела, поставленного выше единства, чья сила разветвляется на семь светов, которые «стоят перед местом единства в горящем огне» и тождественны семи серафимам, перечисленным в главе 7 «Трактата о Хехалот»[605]. Возможно, это расчленение высшей светоносной силы на семь серафимов или эманаций должно близко соответствовать некоторым идеям катаров, для которых Утешитель был семичастным, а кроме того, они говорили о семи animae principales [606].

Я упоминал выше довольно поразительные спекуляции о hyle в этих сочинениях. Несмотря на все различия, сочинения группы Ийюн без исключения считают hyle позитивным принципом, который находит своё место как ипостась среди космических могуществ. Она никогда не считается здесь корнем зла. Так мы получаем те же два элемента, которые встречаем также у ибн Габироля. Неоплатоническое пренебрежение hyle исчезло; её ранг, напротив, поднимается всё выше и выше. В самой книге Ийюн эманация считалась свободной от hyle. Только после эманации сефирот, которые сияют выше неё, была создана hyle. Однако, в перечислении тридцати двух путей hyle (обозначенная не как хийюли, а как голем) — это одно из тридцати двух могуществ или путей, но не высшее и не низшее среди них. В «Мидраше псевдо-Симона» иная концепция. Здесь hyle находится на границе эманации и, обращённая наружу, образует её обратную сторону. Это могущество обратной стороны, за которой скрывается концепция hyle, является prmcipium individuationis, который впервые дифференцирует все формы. Ко всему, что естественного происхождения, и потому составлено из материи и формы, течёт сила этого могущества. Совершенно иное объяснение встречается в «Книге истинного единства», где сама Шехина является principium invididuationis. Престол (то есть hyle в Fons Vitae ибн Габироля!) тождественен с могуществом Шехины, в которую все вещи входят без формы, чтобы получить форму и очертания и выйди индивидуализированными через материю и форму. Шехина — это источник всякой различимости; это «мать всех живых вещей». (Эта идея может быть основана на концепции hyle как женского принципа.) Здесь повторяются определения Псевдо-Симона относительно «оборотной стороны», стороны эманации, обращённой наружу, но теперь они связываются с могуществом в мире самих эманаций. «Тайна познания реальности» отвергает теорию некоторых мудрецов или комментаторов, согласно которой hyle изошла прямо из Бога как первое могущество. Это, на самом деле, теория, представленная ибн Габиролем в Fons Vitae. Имел ли наш автор в виду ибн Габироля или, возможно, более старые источники этой идеи, опосредованные текстами Исаака Израэли? Эти колебания характерны для манеры, в которой круг Ийюн впитывал философские концепции в свою каббалистическую вселенную.

10. Тринадцать миддот, десять сефирот и три эманации над ними у Псевдо-Хай

Остаётся обсудить последний пункт, имеющий немалое значение для поздней Каббалы. Как мы видели, эти сочинения в целом не озабочены исключительно отношениями между традиционными идеями о тринадцати миддот божественного правления и недавно сложившимся учением о десяти сефирот. Это совсем не удивительно, ведь в целом авторы этого круга сохранили совершенно чистое теистическое представление о Боге. Интеллигибельные эманации и могущества, рассмотренные здесь, а также сами сефирот (в той мере, в какой они упоминаются) едва ли могут считаться аспектами внутреннего божественного мира. Естественно, это ещё менее относится к описаниям космогонических процессов, происходящих внутри и ниже изначального эфира. Вот как один автор изображает изначальный эфир:

Почему он называется изначальным эфиром? Потому что это свет высоты аработ, небес, и это подобно одеянию из лучей, которые выходят из света Великолепия Бога, творца миров, простёртых надо всей кабход, всем вокруг. Его ясность непомерна, и она сияет, и по этой причине он называется непостижимым эфиром, а не потому что тут могут быть какие-то другие могущества, предшествующие ему[607].

Для того, кто пишет таким образом, ни изначальный эфир, ни что-либо ещё не является элементом или аспектом мира самого божества, которое очевидно размещено превыше всех остальных вещей. Здесь описаны не события в мире божества, а события вне его, происходящие при начале творения мира Меркабы, каким бы преображённым ни казался этот мир Меркабы здесь для платонизирующего мышления.

Но в Провансе, вероятно, уже были каббалисты, которые мыслили о сефирот, как об аспектах божества, в соответствии с Бахир и традицией круга Рабада. Должно быть, впоследствии они задавались вопросом, как принятие десяти божественных миддот в учение о сефирот можно примирить с более древней талмудической идеей о тринадцати миддот божественной милости и правления. У нас есть цитата, в которой такое объяснение (без сомнения, древнее, несмотря на позднее свидетельство) приписывается Исааку Слепому[608]. Конечно, крайне маловероятно, чтобы оно действительно принадлежало Исааку, поскольку его племянник Эшер написал детальный трактат об этих тринадцати миддот, никак не упоминая традицию, приписанную его дяде в этой поздней цитате. Согласно этой традиции, тринадцать миддот соответствуют числу членов человеческого тела, от мозга до плеч и рук, но не ниже. Это разделение устанавливает только частичное соответствие сефирот, из которых представлены не все десять, а только первые семь по порядку Бахир. Тринадцать миддот — это, таким образом, видоизменения самих этих семи сефиротических сил в терминах символизма Шиур Кома.

Проблема появляется в совершенно ином свете в постановлении, ложно приписываемом Хай Гаону анонимным персонажем из Прованса, вероятно, около 1230 г. Тогда как вышеупомянутая традиция не играла значительной роли в последующей каббалистической литературе, постановление Псевдо-Хай занимает важное место с конца XIII века и далее, оказав влияние на развитие многих последующих каббалистических спекуляций вплоть до XVI в [609]. Текст также сохранился во многих других старых каббалистических манускриптах. Фразеология решительно принадлежит группе Ийюн. Мистики называются ещё не каббалистами, а баале решумот, как в других текстах того же происхождения[610]. Слово мекуббалим появляется только в прилагательном сочетании: «Наши учителя, принявшие из уст старых учёных», даже хотя упоминаемая традиция очевидно эзотерическая. В тексте этого круга, который ещё имел перед собой Моше из Бургоса, противоречие между числами десять и тринадцать разрешается предположением о существовании ниже десятой сефиры трёх могуществ, в которых она проявляет свои силы[611]. Концепция Псевдо-Хай совершенно иная. По его словам, выше первой сефиры, в «корне корней» существуют три скрытых света, которые называются, согласно старой традиции: внутренний изначальный свет, ор пеними кадмон; прозрачный (или: ультраясный) свет, ор ме-цуса; и ясный свет, ор цах. (Три прилагательных, однако, характерны для фразеологии круга Ийюн.)

Перевод главной части постановления Псевдо-Хай гласит:[612] [613]

Ответ на твой вопрос [об этой связи] требует глубокого погружения. На самом деле, задолго до нас и до тебя вопрос уже поднимался во дни наших старых мудрецов. Объяснение длинное, не на один и не на два дня, так как оно глубоко связано с эзотерической наукой, скрытой в чертогах пророков и в традиции мистиков. Именно по этой причине пути этого ответа глубоки, даже если тебе понятно немногое. Тринадцать миддот, о которых говорит Тора, это ветви и ответвления, исходящие из десяти степеней, которые называются сефирот, некоторые из них соответствуют другим, а три других — скрытые [степени], высшие принципы [буквально: вожди вождей], и даже если они не встречаются среди вас, они, тем не менее, передавались святым учёным прежних времён. «Ответвления» — это способы действия, называемые миддот, качества. Но корни, то есть отцы, называются сефирот — не потому что они должны иметь число или потому что сами по себе числа, а согласно тайне, десяти миров, новорожденных из них. Поскольку для них нет числового определения, нет и способа их постигнуть, за исключением Того, кто их создал. И Соломон указывал на это, когда говорил в Песне Песней [6:8]: И миров без числа[614]. Из уважения к твоему обучению мы передадим тебе названия сефирот, полученные от наших старейшин, хотя нам вовсе не доверено раскрыть тебе больше об их скрытой славе. Десять сефирот разделены при появлении на три первых и семь последних. Три первых таковы: чудесный свет, непостижимый, но соответствующий «чистой мысли». Ему соответствуют [два других] света познания и ума[615], ибо мысль правит над ними обоими. Семь последних — это семь эманаций. Три из них — это оболочка заслуги и оболочка вины, и равновесие между противоположностями — это [милосердное] прощение, которое уравновешивает их. Четвёртый свет породил мир душ, который мистики называют основанием мира, но мудрецы Талмуда называют праведником мира. Кроме того, существует внешний свет, который называется пожирающим огнём и простирается на север и направо, и он представляет конец всех эманаций и начало всех действий. Теперь я укажу тебе три высших эманации выше десяти сефирот, которые не имеют начала, ибо они суть имя и сущность корня корней, и мысль не может их постигнуть, ибо постижение и познание всего, что сотворено, недостаточно для этого. Во имя наших святых старейшин, мы получили их названия: внутренний изначальный свет, прозрачный свет и ясный свет, и всё это один свет и одна сущность, и бесконечно скрытый корень. ... И когда мистики говорят, что сефирот подобны эманациям, они не имеют в виду, что они похожи на свет солнца, луны и звёзд, но они духовные, тонкие, ясные и внутренние, великолепие, освещающее души. Мы предприняли самые разные исследования с нашими учителями и получили из уст старых учёных, чтобы узнать, имеют ли три высших [света] свои имена, как те, что ниже них. И, как мы обнаружили, они все разделяют мнение, что из-за величия их сокровенности имена не могут быть познаны, кроме тех имён, которые приписываются им как [тем трём] светам, и потому корень без начала также не имеет известного имени. И четырёхбуквенное имя и, более того, все остальные эпитеты [Бога] специально относятся к сотворённой Славе, даже хотя Тетраграмматон, который суть основание всех степеней [сефирот] написан в форме тонких точек, известных среди мистиков[616]. Это указывает на чудесную тайну, что они [степени сефирот, символизируемые Тетраграмматоном] взяли духовную материю и форму из силы трёх степеней, которые суть имя, сущность и корень. Первая буква [йод] восходит из скрытого корня и была рассеяна как свет Мысли, и они [?] расширяются в сущности корня, в нём и вне его. Из них [трёх светов] материя и форма принимают силу знания [хокл/а] и силу ума [бина], и это начало скрытого, духовного творения. И эта первая точка получила [из своего происхождения в скрытом свете] сильную и чудесную силу формирования, так что десять степеней сформированы в ней тончайшим образом. Потому их число увеличивается до десяти. И из силы этой точки десять степеней также материализуются в форме буквы хе, которая следует за ней, и на них указывают точки правильного написания, полученного нами от древних мастеров. И все силы скрыты в ней [хе] как в духовной сокровищнице. Из силы этой второй формы материя и форма приняли шесть «направлений мира» [что соответствует шестой сефире и бина]. В этой букве вав [числовое значение которой — шесть] проявились силы, скрытые во второй букве, и через них скрытые слова оказались доступны познанию. Вот почему мудрецы сефирот называют эту сефиру Аспектом [маре, буквально: становится видимым] скрытого мира. Последняя хе [божественного имени] — это подготовление [тиккун] воздействия, и она приносит все скрытые силы к их полному воздействию, и это совершенство всех сил.

В ответ на дальнейший якобы поставленный вопрос о смысле этих трёх эманаций Псевдо-Хай цитирует ту же традицию Текста р. Хаммаи. Этот «текст» идентичен вышеупомянутому фрагменту «Книги единства» Хаммаи[617]. Там сказано, что три света[618] — это одно и то же, и одна сущность, «без разделения и без единства, в самой тесной связи с корнем корней». В качестве конкретной иллюстрации такой связи автор упоминает отношения между сердцем, лёгкими и селезёнкой, которые имеют общий корень во всеми другими частями организма. Схожим образом, из этих изначальных светов проистекают три высших сефирот «Чистого мышления», «Познания» и «Ума», через которые все «духовные огни» получают сущность, хотя они остаются связанными с углём, питающим их. Таким образом, три постановления Псевдо-Хай явно указывают друг на друга. В двух из них выдвигается учение о трёх изначальных светах; два из них передают старое магическое прочтение божественного имени, утверждая умозрительные отношения между ним и развитием десяти сефирот, указанные в четырёх согласных. Изложения учения об изначальных светах различаются, поскольку в первом, более детальном, «корень всех корней» размещается не выше них, как во втором, но сами света (как гласит правильная версия) — это «имя и сущность корня всех корней». Все три сами по себе являются светом, сущностью и бесконечно скрытым корнем. Сефирот проистекают из них как высшие могущества, которые как-то обладают интеллигибельной материей и формой. Эта последняя идея не обнаруживается больше ни в каких старейших документах, посвящённых учению о сефирот и, как мне кажется, имеет отношение к учению ибн Габироля о составе всех интеллигибельных сущностей материи и формы. Поставленный здесь акцент на повторении двух аспектов материи и формы на каждом новом уровне сефиротического процесса доказывает, что для автора это была не просто случайная фигура речи.

Во всей этой идее особенно замечательна, конечно, троица скрытых светов, которые без различия и без начала перетекают в сущность божества, смешивая своё сияние в нём и исходя из него в виде трёх высших сефирот. Выше «чистой мысли», которую мы находим в книге Бахир и даже яснее у Исаака Слепого — как высшую сефиру, мы теперь видим появляющийся прямо посреди самого божества «корень корней», эту загадочную триаду, которая, однако, отличается от христианской Троицы совершенно безличным характером и отсутствием всяких особых отношений между своими элементами. Автор этих постановлений, очевидно, не удовлетворился учением, изложенным в книге Ийюн и «Источнике мудрости» о тринадцати парах противоположностей, происходящих из эфира как изначальные могущества; он заменил их концепцией, которая, с одной стороны, проще, а с другой, гораздо более парадоксальна. Тем самым была открыта дверь для новых мистических спекуляций, которые позволили предполагать ещё более глубокие уровни божества выше мира сефирот. Неудивительно, что эта идея позже приобрела огромную важность в учении каббалистов XIV и, прежде всего, XVI вв. о так называемых иаиахот, ультра-ясных или прозрачных светах, которые образуют корни мира сефирот.

Различные решения, предложенные в этом кругу для определения отношений между десять сефирот и тринадцатью миддот, показывают, что особого интереса к учению о Троице не появилось. Второе постановление Хай или Хаммаи ещё более запутывает решение проблемы, когда предполагает существование внутренней связи между «корнем корней» и тремя эманациями, но никак их не уточняет. Единственная функция трёх этих светов в том, чтобы служить источником для высших сефирот, которые позже развёртываются сами по себе. Это не личности и не «ипостаси» в Боге. Таким образом, если, с одной стороны, их можно считать условной последней стадией процесса, который начался в мире Меркабы и посредством которого мистики старались проникнуть во всё более высокие сферы, то, с другой, нельзя исключать возможность, что это конкретное решение вопроса о характере тринадцати миддот развивалось на фоне полного понимания христианского учения о Троице, хотя и с устранением всего, составляющего специфически христианский характер этого учения. Остаётся только высшая интеллигибельная триада, больше напоминающая о триадах, встречающихся в духовной вселенной Прокла, чем в христианской догматике. Вероятно, это можно описать как переворот христианской идеи к более чистому неоплатоническому световому мистицизму. Сами сефирот в этом порядке идей очевидно тварные, тогда как триада эманаций, освещающих друг друга, нетварная, безначальная, в скрытом корне.

То, что каббалисты не подозревали о возможной связи между этими идеями и христианской Троицей, доказывается свидетельством испанского учёного Профиата Дурана. В своей антихристианской работе «Позор христиан», составленной в 1397 г., он рассказывает, что слышал в юности, как многие адепты Каббалы озвучивали мнение, будто христианские догматы о Троице и воплощении выросли из ошибочного толкования каббалистических тезисов, которые сами по себе были верными. Иисус и его последователи были не только великими магами (это мнение было широко распространено в средневековом иудаизме), но и реальными ка-ббалистами, «только их Каббала была полна ошибок». «Учение о троице, которое они ошибочно применили к божеству, возникло среди них в результате заблуждений в этой науке [Каббале], которая утверждала существование изначального света, сияющего света и прозрачного света»[619]. Уже во второй половине XIII века не было недостатка в философских оппонентах Каббалы, которые, ничего не зная о трёх светах, тем не менее, утверждали, что учение о десяти сефирот было христианского происхождения[620]. Этот тезис, как показало наше описание подлинной истории идеи о сефирот, был столь же ложным, как и исторически необоснованные предположения каббалистов о происхождении христианских догматов. Кстати говоря, поразительно, что учение Псевдо-Хай оставалось поначалу совершенно неизвестным для так называемых «христианских каббалистов», которые подхватили его только во второй половине XVI столетия и перетолковали в христианских понятиях для собственных целей[621].

11. Сефиротические учения псевдоэпиграфического послания

Постановления Псевдо-Хай показывают, что в Провансе и в связи со световым символизмом, развитым кругом Ийюн, действовали некоторые тенденции, сфокусированные прямо на учении о десяти сефирот в его новой форме, и тем самым вошедшие в основной поток традиции, которую мы изучили ранее. В этом кругу, должно быть, присутствовали очень разные люди. От круга Исаака Слепого (с которым в остальном у них было много общего) их отличала склонность к псевдоэпиграфии. Так, мы находим в структуре довольно длинного послания, от которого сохранилась основная часть, множество кратких отрывков, без сомнения, составленных в этом кругу спустя некоторое время после смерти Элеазара из Вормса. Автор письма описывает свои путешествия в Прованс и говорит о якобы древних фрагментах, которые там попали в его руки; я уверен, что это никто иной, как Исаак Коэн. Текст послания уже частично передавался в сочинениях одного из его родственников, Шемтова ибн Гаона[622]. Стиль повествования, связывающий эти отрывки, и манера, в которой накладываются друг на друга разные источники, во всех отношениях соответствуют его стилю и процедуре в похожих посланиях об учении об эманации «слева», сохранившихся под его именем. Автор письма путешествует по Провансу, увлечённый эзотерикой; однако, сам он не провансалец. Его эсхатология такая же, как и в других отрывках, которые Исаак использует в иных местах. Мы узнаём, что автор письма проезжал через Арле в середине XIII столетия, а упомянутые им сочинения появились на свет при жизни отца одного из учёных этого города. Это приводит нас приблизительно в четвёртое десятилетие XIII века.

Это послание Исаака Коэна состоит из многих слабо связанных частей; в каждой выдуманный авторитет говорит о полученной традиции о десяти сефирот. Эта традиция прослеживается до школы вавилонских гаонов из Мата Мехасия возле Суры (вероятно, на самом деле имеется в виду сама Сура). Один из них, р. Кешиша, якобы пришёл в Апулию и там передал традицию своему ученику Иехуде из Корбейля. Этот учёный якобы был учителем Элеазара из Вормса по мистицизму — чистый вымысел, в котором в одного человека сливаются Иехуда из Корбейля и Иехуда Набожный из Регенсбурга. Традиция этих авторитетов относительно сефирот следует традиции Бахир, поскольку Праведный, «основание мира», здесь всё ещё седьмая сефира, тогда как среди испанских каббалистов она уже стала девятой. Названия, а также символы, взяты частью из Бахир; но до некоторой степени они также происходят из терминологии сочинений Ийюн, или, во всяком случае, тесно с ней связаны.

Старый гаон или его ученики говорят о первой сефире, кетер, как о силе, которая «скрыта и хранится в сущности [можно также перевести: субстанция] корня»; это очень близко к фразеологии Псевдо-Хай. Идея об эфире здесь тоже встречается. Иногда эфиром называется вторая сефира, хокма; в другом случае это десятая сефира, появляющаяся в перечислении как «всеобъемлющий эфир», который является «сокровищницей тайн и светом жизни». Название сефиры кетер умозрительно толкуется Псевдо-Элеазаром точно таким же образом, как в «Книге единства», при помощи различных этимологических нюансов еврейского корня. Однако, на самом деле этот отрывок далёк от терминологии Элеазара, где мы действительно находили выражение «высшая корона». В целом, текст склонен называть сефирот «коронами».

Все короны образуют мир триад, которые разделяют отношения друг с другом; но высшая корона — это мир сам по себе, который сокрыт, и все другие принимают его эманации. Он один сокрыт и связан с корнем всех корней, непостижимым для мысли, и он всегда получает без перерыва и в безмолвии [би-демама дака] из корня и изливает свою полноту благословения на другие короны, но не беспрестанно, а каждый раз согласно воле, которая является корнем всех корней[623]. И сефирот получают вместе, по три, переполняясь и истощая поток [эманации] вплоть до «сокровищницы тайн», то есть короны правления творца миров. Все триады окружают друг друга и взаимосвязаны; одна окружает другую, но, в то же время, окружена ею; каждая выше другой, но другая, в то же время, выше неё; каждая одновременно начало, середина и конец; все в согласии с проявлением высшей воли в них, из которой они сотворены.

Таким образом, кетер больше не тождественна божеству, которое скорее «явлено» в ней как «скрытая сила и сущность, удалённая ото всех них». Вместо эйн-соф, который никогда не появляется здесь или у Псевдо-Хай, эти псевдоэпиграфисты предпочитают образ «корня всех корней», который в средневековом иврите часто имеет значение высшего начала. Не проводится никакого различия между творением сефирот и их эманацией. Область кетер, всё ещё выше мира ума, обозначается здесь как одам ха-митбодед, мир, существующий только для себя, ушедший в «уединение». Это, возможно, перевод с арабского адам мустабидд; в неоплатонических источниках ещё предстоит установить, обозначал ли он трансцендентный мир, предшествующий уму. Именно через старые переводы неоплатонических источников на иврит эта терминология пробралась из Испании в Прованс, где её смысл изменился, как и два обычных способа передачи арабского слова акд, ум, с помощью мад-да и сехед на иврите породили среди старейших каббалистов две разных концепции, которые затем были сопоставлены с сефирот хокма и бина. Похожие перетолкования неоплатонических схем мироздания пришли через Авраама бар Хийя, который приводит их немецким хасидам от имени «мудрецов умозрения» [624].

После этих утверждений Псевдо-Элиезера послание продолжается сообщением о другом откровении, которое якобы было получено в отдалённые времена одним из учёных и аскетов академии Мата Мехасья. Получатель откровения не называется, несмотря на любовь этих документов называть учёных по имени. Но послание сообщает дарованное ему откровение, содержание которого он после долгой подготовки изложил перед десятью учёными. Здесь «высшие короны» связаны, хотя и очень обобщённо, с происхождением pneumata пророков. Откровение касается «путей» (без сомнения, тех же, что упоминаются в начале книги Йецира), но здесь они совпадают с сефирот, и каждый представляет отдельный мир. Они описываются при помощи концепций, которые происходят из светового символизма круга Ийюн, но только первые три определены с какой-то точностью. Здесь тоже бросается в глаза теистический характер разделения между самим Богом и этими «путями»:

Мастер Всего превыше всех атрибутов и чисел. В Своём всемогуществе Он создаёт пути мира, один за другим; он позволяет рождаться одному миру за другим. Первый путь, первый свет, «стези туда не знает хищная птица» [Иов 28:7] — это корень мыслей [идей?], и он возникает на «пути великолепия», то есть изначального ума [мадда кадмон], связанного с «чистой мыслью». Из него исходит путь, излучающий ум [сехел]. ... Это великолепие твёрдо установленного престола, который поднят на трёх изначальных столпах ... и все сотворённые вещи существуют в нём, и отсюда вылетают души пророков и святого Израиля. И, кроме того, есть путь, который представляет собой драгоценность всех путей [на котором все пути вместе образуют драгоценность, ср. Бахир, раздел 43], а также последний престол.

Первые три пути — это, очевидно, первые три сефирот; престол с его тремя столпами образует следующую триаду сефирот, в которой «праведный» — это седьмая сефира, а последний престол — последняя сефира. Оба престола описываются как места почитания и поклонения для сонмов ангелов.

Через посланца, Берахья из Дамаска, это откровение якобы добралось до Элеазара из Вормса. Автор письма затем довольно внезапно обращается к собственным путешествиям по Провансу. Он вспоминает о том, что слышал в Арле от некоего р. Соломона бен Маслиа. Письмо сообщает от имени его отца:

Во дни святого рабби Элханана был в Провансе признанный старый учёный Торы, глава академии Лунеля, получивший от Элеазара из Вормса небольшую брошюру под названием «Книга тайн», которую он старался показывать только тем, кто этого достоин.

Что именно содержалось в этой книге, не сообщается, но можно предположить, что она содержала краткое изложение ранее цитированных откровений, добравшихся таким путём до Прованса. Далее мы узнаём, что какое-то время спустя автор письма встретил в собственной стране (Испании) великого учёного, Натаниэля из Монпелье, с которым очень подружился.

Я скопировал из заметок его дяди, Захарии из Монпелье, который много лет провёл в византийских землях и там получил от старца, которому было почти 120 лет [заметки о степенях эманаций]. Этот Хасид, равно сведущий в философии и астрологии, но позже презиравший все науки и каявшийся в занятиях ими, обратился к поиску Бога, пока, наконец, не был посвящён в тайную науку в течение трёх лет потомком царя Давида по имени р. Хисдай ха-Наси.

Псевдоэпиграфический характер всех этих утверждений едва ли следует указывать, и поскольку анализ сочинений Исаака Коэна показывает, что он действительно собирал и перерабатывал старые традиции, мы должны заключить, что эти литературные изобретения следует приписывать кругу прованской группы, с учётом общего каббалистического подхода, которому они также соответствуют.

Иеллинек предполагал, что этот Хисдай был никем иным, как знаменитым учёным и придворным с тем же именем, и потому текст следует датировать X столетием[625]. Однако, и язык, и идеи, выраженные здесь, принадлежат рассматриваемой прованской группе. Возможно, автор имел в виду старого поэта с этим именем, упомянутого как составителя хорошо известного пиюта [626]. В заключении длинное письмо приписывает этому Хисдай описание блаженства душ в высшем мире сефирот. Описание не отрицает его близости к неоплатонической эсхатологии:

Причина причин не имеет ни начала, ни места, ни предела. Когда возникло в Его воле создать миры заново, они были непостижимы и невидимы. Затем пришла воля[627], и из великого света изошли десять внутренних точек, которые подобны свету, затмевающему солнце. Свет глубочайшей точки не отделён от её субстанции, и это интеллигибельная точка, некуда махшабит, из света которой сияет вторая интеллигибельная точка[628]. И она представляет начало путей первопричины. Её светом сияет третья точка, мать внутренних душ, и наши мудрецы называют эту точку аработ-небеса. ... И из её света сияет великий блеск, духовная точка, которая является началом мира святых духов и называется мудрецами Мишны [в Hagigah 12а] зебул-небеса. И эта точка — основание миров, и когда Соломон при создании Храма построил Святая Святых, именно к этому он стремился, как следует из его слов в 3 Цар. 8:13. И в начале мира, который обозначен как мир Милосердия, две других точки сияли вместе с ней: миры Милости и Суда. Здесь начало творения низших душ, нефашот, которые рождаются заново, когда создаются тела, и потому [этот мир] мудрецы называют махон-небеса, ибо это основание, махон, для места всех миров, которые исходят отсюда, и в нём существует и утверждается правление мира последнего суда. ... И это очертание престола, о котором сказано: И милостью основан Его престол. И после этих эманаций исходит свет мира [на иврите это может также означать: вечный свет], из которого построен столп, на языке мудрецов [в Бахир, раздел 105] называющийся Праведным Мира, и из него вылетают души. Они пришли из света мира, который называется «миром душ», и они входят в тела пророков. И этот столп — формирующее начало тонких пневматических тел, из которых также формируются тела пророков, имеющие форму тела, но, тем не менее, не являющиеся телами. Ибо даже если печать едина, на ней, тем не менее, вырезаны самые разные формы. После этой эманации сияют два света: пневматическая точка и психическая точка. Из пневматической точки вылетают души, изошедшие из света Милосердия, и они входят в тела обладателей святого духа или рпеита, и это образование пневматических тел, которые похожи на тела, но, тем не менее, не [материальные] тела. ... Из психической точки вылетают низшие духи, которые исходят из великолепия мира суда и входят в тела совершенных и высших учёных, в которых сияют искры святого духа над миром низших душ. И это формирование чистых тел, имеющих атрибуты тел, но, тем не менее, не являющихся [телами], даже если они не так чисты, как первый и второй [род высших тел]. И после этой эманации из каждой части этих световых точек сияет свет, являющийся эманацией последней точки, к которой каждая из этих точек излучает свой свет, в соответствии с божественной волей. Иногда [эта последняя точка] получает ото всех, иногда только от немногих, всегда согласно указанию Высшего Царя. Все жаждут её [высшую точку], и она жаждет их, и в ней блаженство всех семи миров, которые составлены в семь дней творения. ... Из этой точки исходит мир отдельных [умов].

Систематическое намерение этого заявления очевидно. Десять сефирот представлены как десять изначальных точек интеллигибельного рода; одновременно развиваются их отношения с психологией, эсхатологией и профетологией. Поражает то, как о первой сефире явно сказано, что она «не отделена от субстанции», а последняя, согласно контексту, это великий свет, который уже существовал до того, как воля стала действовать — либо изначально связана с первопричиной, либо тождественна с ней. Три пневматических степени души соответствуют, в то же время, степеням пророков, людей, оживлённых Святым Духом, а также мудрецов и учёных Писаний, над которыми, тем не менее, сияют искры Святого Духа. Сефирот как-то связаны с семью небесами; каждая сама по себе мир, но также отправная точка и объект желания душ, выходящих из неё. Существует очень тесная связь между Псевдо-Хисдаем и текстом Хасида (из Нарбонны) о внутренних душах, который, вероятно, также сохранился у Исаака Коэна (см. прим 185), но расходится с ним в неизвестном Хисдаю сопоставлении тайных имён этих разных степеней душ. Теория интеллигибельных точек связана с ранее рассмотренным перетолкованием идей как духовных атомов и их применения к сефирот. Из этих и похожих прованских источников теория затем пробралась к каббалистам Кастилии, прежде всего к Исааку Коэну и Тодросу Абулафия, а оттуда к автору Зогар.

Та же иерархическая структура описывается применительно к происхождению и, более того, месту высшего блаженства пророков, агиографов и мистиков-учёных в описании семи дворцов низших небес, которое следует сразу за вышеупомянутым описанием обряда заклинания Князя Торы. Сефиротический символизм здесь предполагается самоочевидным. Дворцы начинаются с низшего и восходят в ранге, как и заведующие ими архонты. Высший ранг имеет не Метатрон, правящий над шестым дворцом, а Сандалфон, имя которого связывается с тайной завоевания материи формой[629]. Это древнейший источник мистической этимологии Сандалфона, и он позже использовался многими испанскими каббалистами.

Мы уже проанализировали главные элементы подлинного вклада каббалистов Прованса в развитие концепций, попавших к ним, главным образом, из книги Бахир, но частью и из других источников [630]. Мы ограничились изучением важнейших элементов этой оригинальной разработки, не погружаясь во многочисленные детали, которые следует изучать в свете новых источников, как Исаака Слепого, так и круга Ийюн. Однако, решающие свидетельства должного понимания произошедшего здесь прорыва уже были рассмотрены. До сих пор исследования истоков Каббалы протекали в полном вакууме. В лучшем случае предполагалось прованское происхождение самой книги Бахир, и эта гипотеза, как мы установили в предыдущей главе, без сомнения, ложна. Для традиционной приверженности к ложным гипотезам обо всех главных вопросах характерно то, как Ноймарк в своём детальном обсуждении этих вопросов в Geschichte der Jhdischen Philosophic des Mittelalters, а также в расширенной еврейской версии (1921 г.) этой работы полностью пренебрёг всеми исследованными в данной главе материалами, относящимися к Рабаду, его сыну и кругу Ийюн. Подлинные источники каббалистической литературы Прованса оставались ему неизвестным. Когда, примерно в то же время, я начал своё исследование в этой области, обнаружение верного упорядочивания этих источников имело решающую важность для эволюции моих взглядов. На самом деле, в отличие от Бахир, эти источники позволили исследователю указать именно на те элементы Каббалы, которые действительно произрастали на прованской почве.

В заключение, мы можем, таким образом, видеть, что прованская Каббала исторически стремилась соединить древние гностические традиции, зародившиеся на Востоке и ведущие своего рода скрытное существование, со средневековым неоплатонизмом. Эти гностические традиции поддерживались, даже укреплялись в некоторых кругах, но были пронизаны элементами другого, а именно, неоплатонического мира, которые здесь оказались особенно плодотворны. В той форме, в какой Каббала вступила в историю, она включала в себя обе традиции, иногда придавая большее значение одной, иногда — другой. Именно в такой форме (или, скорее, двойственной форме) Каббала была перенесена в Испанию. В самом деле, за рамками периода, который охватывает эта книга, обе тенденции выделились особенно ясно. Это, например, верно для каббалистов Кастилии, и особенно для автора Зогар, который проявлял почти чисто гностическую ориентацию. С другой стороны, неоплатоническая тенденция и наследие круга Ийюн представлены в нескольких (по большей части, неопубликованных) работах начала XIV столетия. Среди них видное место занимают Йесод Одам («Основание мира») Хананеля бен Авраама ибн Аскера[631], комментарий к Йецира Меира бен Соломона ибн Сахулы [632], и небольшой опубликованный трактат Массорет ха-Брит («Традиция Завета») Давида бен Авраама ха-Лабана, внука француского рабби, о котором неясно, то ли он писал в южной Франции, то ли в Испании[633]. Но у истоков испанской Каббалы (которая нас здесь заботит прежде всего) две традиции и их элементы проникли друг в друга и смешались. Они отличаются от другого типа литературы, рассмотренного ранее, отсутствием обращения к откровениям, как среди подлинных исторических представителей этой традиции, так и среди псевдоэпиграфических обличий.

Глава 4

Каббалистический центр в Жероне

1. Каббалисты Жероны и их сочинения

Первая узнаваемая группа каббалистов, сложившаяся в Испании, в первой половине XIV в. имела центр в Жероне, небольшом каталанском городе, расположенном между Барселоной и Пиренеями. В то время в Жероне была значительная еврейская община, вторая по размерам в этой области после Барселоны. Её важность довольно очевидна по документам, относящимся к истории арагонских евреев в XIII в., встречающихся в хорошо известных публикациях Ренье (Regne) и Бера (Baer). Политические условия того времени были таковы, что регион, расположенный с двух сторон Пиренеев, вплоть до Перпиньяна и далее, был частью Арагона. Только в 1258 году, то есть в конце рассматриваемого в настоящем исследовании периода, Арагон отказался от своих прованских владений. Благодаря близкому родству романских диалектов, на которых говорили выше и ниже Пиренеев, установились крайне тесные отношения между Каталонией и Лангедоком, где арагонские графства Жерона и Руссильон граничили с областями графа Тулузского и других феодальных правителей Лангедока. Еврейские общины Арагона установили тесные отношения с общинами Прованса, и талмудические школы последнего привлекали каталонских юношей, стремившихся изучать Тору. Эти связи существовали уже долгое время; они были особенно сильны в XII столетии, когда процветали академии Нарбонны, Лунеля и других центров. Потому было вполне естественно, что учёные, получившие подготовку и впитавшие здесь решающие импульсы, также вступили в контакт с эзотерическими традициями, культивировавшимися в тех местах, и с их представителями, а после — перенесли в родную землю (с 1220 года и позже) свои новоо-бретённые каббалистические познания. Среди значимых еврейских общин Испании Жерона была ближайшей к этим центрам, и именно отсюда исходило влияние новой Каббалы. Конечно, следует также принимать в расчёт тот факт, что другие большие еврейские общины Испании, прежде всего в Бургосе и Толедо, благодаря прямым связям с Провансом, были также знакомы с новыми идеями, которые сначала передавались только слухами. Но влияние группы каббалистов Жероны на эволюцию испанской Каббалы было особенно глубоким. Причину этому следует искать как в личном характере и положении членов этого круга, так и, прежде всего, в их интенсивной и расширяющейся литературной деятельности. Здесь лежит основное различие между этой группой и группой Рабада. Последняя старалась, насколько возможно, хранить каббалистические идеи в тайне и не поощряла создание специальной каббалистической литературы. Там, где такая литература начала складываться, как в круге Ийюн, это происходило в псевдоэпиграфическом обличье и сначала только в некоторых направлениях. В Жероне всё было иначе. Здесь впервые с полным отвержением псевдоэпиграфии (даже хотя в одном случае была сохранена анонимность) учение Каббалы развивалось в самых разнообразных направлениях, и представители учения уже открыто обозначались как «мастера Каббалы». Не стоит и говорить, что между членами этой группы были значительные различия. Некоторые писали кратко и иносказательно, а другие — более открыто. Некоторые консервативно излагали традицию так, как получили её; другие вносили совершенно оригинальный вклад в её дальнейшее развитие. Тем не менее, вся эта разрозненная деятельность складывается в общую картину, превосходящую эти различия.

Таким образом, в истории древней Каббалы эта группа имела эпохальное значение. Она вступила в историю религий, не скрываясь и с полной силой. Эта группа состояла, по большей части, из прямых или косвенных последователей Исаака Слепого. Некоторые его последователи, без сомнения, также устраивали мистические собрания в других местах, но мы не можем их установить. Однако, в Жероне то, что было трудно заметить в Исааке, стало легко заметно; то, что понималось узко, претерпело многогранную переработку. Тем не менее, об этих каббалистах нельзя сказать, что они разворачивают перед нами свои учения без колебаний, в открытых и ясных изложениях с такой же совершенной уравновешенностью, как и мистическая теология иудаизма. К сожалению, верно обратное: их сочинения трудны, и лучшие известные среди них (сочинения Нахманида) изобилуют полунамёками или полностью облечены в язык иносказаний. Необходим очень тщательный анализ, чтобы добиться понимания этих текстов. Однако, тот факт, что в нашем распоряжении богатая литература, которая большей частью сохранилась, допускает такое понимание, пусть даже не каждое место в этих сочинениях можно недвусмысленно объяснить. Во всяком случае, мы можем считать Жерону подлинным центром новых религиозных сил в иудаизме — во многих отношениях его можно положительно сравнить с каббалистическим центром, процветавшим в Сафеде через 300 лет. Это центр созерцательной Каббалы в её самом полном развитии до Зогар. Круг каббалистов, которые там жили и, как доказывают их сочинения, были в тесном духовном контакте друг с другом, может считаться подлинным содружеством. Несмотря на все различия в деталях, их концепция мира и основные подходы выказывают всеобъемлющее единодушие. Между Жероной и Провансом постоянно сновали письма и посланцы. Учёные вроде Эшера бен Давида, которые не жили в Жероне или пребывали там лишь недолгое время, установили тесные отношения с этим центром и могут считаться носителями послания нового направления в других частях Испании.

О существовании в Жероне такой группы каббалистов уже свидетельствует документ, датируемый началом 1230-х годов. Послание Соломона бен Авраама из Монпелье, противника Маймонида, адресовано, согласно заголовку, Нахманиду; но, в соответствии с содержанием, адресатом был в остальном неизвестный Самуил бен Исаак[634]. Однако, смысл письма, а также ответа получателя идеально соответствуют личности Нахманида. В конце своего письма учёный из Монпелье обращается к группе учёных, живущих в городе адресата и говорит о «моём господине и его святой компании» [635]. Это выражение характерно; группа мистиков Жероны обозначается как сакральное общество. Тон ответа такой же: «Я познакомил с письмом выдающихся людей нашего города, наших учёных и их старейшин; они читали его вместе, видели его и хвалили». По моему мнению, это сакральное общество, на самом деле, ничто иное, как каббалистическая группа Жероны. Схожим образом Нахманид в одном случае называет Эзру бен Соломона «одним из наших товарищей»[636]. В следующем поколении Тодрос Абулафия также знаком с этой группой. Он говорит о десятой сефире, также называемой «Страж Израиля», который ходит перед лагерем Израиля: «И так пишет р. Моше бен Нахман, и учёные его местности, каббалисты, согласны с ним»[637]. Старейшие упоминания самых ранних каббалистов схожим образом свидетельствуют, что «основной источник этой науки [Каббалы] был в городе Жерона», и они называют имена многих членов этого круга[638].

Мы не можем точно сказать, когда была образована эта группа. И мы не знаем точно, жил ли какое-то время в Жероне Иехуда бен Якар, которого Нахманид называл своим учителем Талмуда и который в 1215 году подписал документ раввинского суда в Барселоне. От этого учёного до нас дошёл комментарий к молитвам, в котором он часто предлагает несомненно каббалистические толкования в духе Исаака Слепого. Другие члены круга были, очевидно, значительно старше Моше бен Нахмана (Нахманида), самой видной фигуры в этой группе. Во всяком случае, мы можем предположить, что этот центр в Жероне действовал приблизительно между 1210 и 1260 гг. Среди его членов мы должны также считать многих каббалистических учеников Нахманида, прямо называемых каталонцами, например, Шешета из Меркадель, хотя его деятельность уже относилась к более позднему поколению[639].

Мы знаем не меньше двенадцати каббалистов этой группы под настоящими или вымышленными именами, не считая анонимного автора книги Тему на, которая будет рассматриваться в конце этой главы[640]. Мы встречаем Авраама бен Исаака Хазана, кантора общины и хорошо известного литургического поэта. Каббалисты знали его как человека, передавшего мистические медитации в молитве, полученные им от своего учителя, Исаака Слепого[641]. В группе мистиков, для которых молитвенная жизнь была особенно значима, кантор или хазан, естественно, занимал особенно важное место, так как именно он, как никто другой, должен был знать и выполнять таинства каввана. Он, так сказать, следил за вознесением слова к его изначальной основе, примерно, как мистики Меркабы в своё время содействовали вознесению души. От немецких хасидов до позднейших групп каббалистов XX столетия мистики часто занимались мистической молитвой с её тайными медитациями на своих собраниях и в синагогах. Мы знаем молитву об усопших, составленную в стиле каббалистической поэзии, которую Нахманид читал перед могилой Авраама; в ней он описывал в каббалистических терминах восхождение души к её дому в высшей сфере[642].

Вслед за Нахманидом, мы находим, прежде всего, двух каббалистов Эзру бен Соломона и его младшего коллегу Азриэля, который, согласно некоторым указаниям, был его зятем. Шемтов ибн Гаон свидетельствует, что оба были из Жероны, и его свидетельство подкрепляется всеми другими известными обстоятельствами[643]. Их часто путали друг с другом в поздней литературе уже в XIV столетии. Сочинения одного приписывали другому, и многие учёные, в конечном счёте, утверждали, что Эзра и Азриэль были одним и тем же человеком. Сходство имён словно подкрепляло этот вывод. Грец полагал, что, даже если это были два разных человека, «их, тем не менее, следует считать за одного в истории Каббалы»[644]. Но все эти старые гипотезы вытесняются изучением текстов, как и предположение (к которому некоторое время я и сам склонялся)[645], что мы имеем дело с двумя братьями. Исследование И. Тишби, в частности, решительно прояснило литературные аспекты работы этих двух каббалистов. Это прояснение стало возможным благодаря моему приобретению (в 1928 Г. для библиотеки Еврейского университета) большой части комментария Азриэля к талмудическим агадам и доказательствам, которые удалось предоставить в пользу существования комментария Эзры, носящего то же название и сохранившегося во многих манускриптах, прежде всего, в несомненно полной форме в Hebrew Codex 441 библиотеки Ватикана. Тишби продемонстрировал, что, совсем не являясь одним человеком в истории Каббалы, эти два учёных, напротив, представляют две совершенно разные тенденции[646]. К сожалению, мы должны полностью отбросить в нашем анализе прекрасные биографические детали, которые Сеньор Сакс нашёл в предисловии к каббалистической работе под названием Эзрат ха-Шем, и ошибочно приписал Азриэлю. В этой ошибке он следовал Грецу и другим [647]. Это предисловие с описанием споров автора с философскими оппонентами Каббалы и его странствиях принадлежит автору гораздо более позднего поколения. Оно было написано кем-то, кто подобрал и выдал за свой небольшой трактат Азриэля, но, тем не менее, точно не был им[648].

От Эзры бен Соломона, умершего около 1235 года, до нас дошёл комментарий к Песне Песней, напечатанный под именем Нахманида в Алтоне в 1734 г. в сильно повреждённом тексте, но сохранившийся во многих прекрасных манускриптах[649]. У нас также есть комментарий к талмудическим агадам. Обе книги, или выдержки из них, были широко распространены. Я смог опубликовать два его каббалистических письма из манускрипта в библиотеке Ватикана[650]. Авраам Абулафия видел его комментарий, уже не сохранившийся, к книге Йецира, и охарактеризовал традиции комментария как «краткие и верные»[651]. Различные другие примеры его Каббалы, включая важный текст о Древе Познания, сохранились в манускрипте[652].

Мы не знаем имени отца Азриэля. Моше Ботарель, упоминающий в своём комментарии к Йецира 3:1 некоего Азриэля бен Менахема, выказывает в цитатах такую склонность к выдумкам, что его свидетельства при отсутствии дополнительных подтверждений не заслуживают доверия. У нас есть множество сочинений Азриэля, и все каббалистические по своему характеру. В работе Ша ар ха-Шоэлъ, которую поздние авторы называли «Объяснения о десяти сефирот», мы находим катехизис, излагающий учения о сефирот в форме вопросов и ответов в стиле неоплатонической логики. Этот трактат, к которому сам автор, очевидно, написал своего рода комментарий, был впервые издан в 1850 г.[653] Я опубликовал довольно длинный отрывок родственного текста Азриэля под названием «Путь веры и путь ереси» из Ms. Halberstam 444 [654]. Эти страницы особенно ценны. Комментарий к Йецира в изданиях под именем Нахманида точно принадлежит Азриэлю, как признавал уже Иеллинек. Ошибочное приписывание Нахманиду случилось раньше[655]. Комментарий к талмудическим агадам, редактированный Тишби, представляет собой ревизию и частью значительное увеличение комментария Эзры, что особенно познавательно именно в свете различий, отличающих его от первой версии старшего современника Азриэля[656]. К сожалению, книга, похоже, сохранилась только частью. Некоторые длинные выдержки ещё встречаются в других манускриптах. Тишби убедительно показал, что «комментарий» к молитвам (на самом деле, собрание инструкций по мистической медитации), хотя и в целом приписывается Эзре бен Соломону в манускриптах, на самом деле принадлежит Азриэлю. Похоже, он сохранился, хотя и не полностью, но большей частью, во многих манускриптах, и до сих пор не отредактирован[657]. Тишби продемонстрировал, что во всех характерных особенностях языка и особой терминологии книга постоянно согласуется с Азриэлем, и никогда — с подлинными сочинениями Эзры. В 1927 г., когда я опубликовал длинное письмо, отправленное Азриэлем из Жероны в Бургос, я ещё колебался, приписывать ли его Азриэлю или Иакову Коэну из Сории, под именем которого оно также появляется в некоторых манускриптах. С тех пор я нашёл множество следов подлинных сочинений Иакова Коэна, и уже не может быть никаких сомнений относительно авторства Азриэля как с точки зрения стиля, так и с точки зрения содержания[658]. От Азриэля до нас дошло также детальное изложение о тайнах жертвоприношения, Сод ха-Корбан, пока неопубликованное; многие более короткие тексты о мистицизме молитвы; и, прежде всего, краткий, но чрезвычайно ценный список каббалистических тезисов о молитве, который я отредактировал[659]. Существуют также остатки каббалистических стихов, взятых, возможно, из дидактического стихотворения о Каббале, уже утраченного [660].

Оба комментария к агадам представляют наложение всего агадического материала в той степени, в какой он считался в каббалистических кругах Прованса особенно значимым и наполненным эзотерическим смыслом. Часто эти цитаты не содержат никаких реальных объяснений точного мистического смысла, даже если он упоминается как «очевидный». Эзра был в особенности консервативен в этом отношении и лишь изредка позволял себе детальные отступления. То, что он получил свои комментарии устно от других, не вызывает сомнения. Его комментарий к Песне Песней даёт столь же традиционное объяснение каббалистического смысла Быт. I[661], а также перечисление заповедей Торы, сопровождающееся многими, зачастую загадочными указаниями их мистических причин. Сам Эзра отредактировал более полную версию своего комментария к агадам трактата Hagigah, главной талмудической сокровищницы спекуляций о космогонии и Меркабе; она сохранилась в Ms. Hebrew 294 в Ватикане. Похоже, что книги Эзры были составлены в 1220-е годы, если частью не ранее. Они также вызвали живое негодование среди некоторых «ортодоксальных» учёных, когда стали известны в не-каббалистических кругах. В 1240-е годы Меир из Нарбонны излил свой гнев на эти и другие каббалистические сочинения[662]. По его словам, комментарий к Песне Песней заслуживает уничтожения, чтобы простые души не попали в его ловушки. Он заявил, что этот комментарий к Талмуду ничто иное, как собрание апокрифических агад, приписанных мудрецам Талмуда, чтобы укрепить «дурную веру» каббалистов. Таким образом, литература Жероны к этому времени уже оказывала своё влияние в Провансе. Автор также был знаком с одним из двух комментариев к Йецира, а также с комментарием к Кохелет, в остальном нам неизвестным и никогда не упоминаемым самими каббалистами; возможно, этот комментарий стал жертвой самоцензуры каббалистов в результате возражений о крайней дерзости его утверждений (если только манускрипт не попал в руки фанатиков и не был уничтожен).

Ревизия Азриэля превратила комментарий Эзры к агадам в совершенно новую книгу. Азриэль, без сомнения, обладал самым спекулятивным, продуктивным и проницательным умом в этой группе, и это придаёт его книгам особый личностный характер. Наряду с другими учениками Исаака он продолжил процесс, который я обозначил в предыдущей главе как платонизацию гностической Каббалы Бахир. У Азриэля этот процесс, на самом деле, достиг апогея. Другие ранние каббалисты также много читали сочинения «мудрецов философского умозрения», как они обычно называли философов. Азриэль пошёл дальше. Его способ мышления тесно связан с мышлением Эшера бен Давида, племянника Исаака Слепого, а также с Каббалой сочинений Ийюн. Конечно, насколько я могу судить, он позаимствовал у них не столько концептуальную структуру, сколько особый язык. Однако, кроме этих сходств, он, очевидно, имел доступ к источникам неоплатонической мысли, доступным ему не только на иврите, но и на других языках. У нас нет доказательств, что учёные в Жероне знали арабский, поскольку их провинция одной из первых избавилась от арабского ига. С другой стороны, есть причины полагать, что некоторые их них читали на латыни. Я бы предположил, что, прежде всего, Азриэль поддерживал прямые или косвенные контакты с мистической традицией христианского неоплатонизма, идущей от великой работы De divisione naturae Иоганна Скота Эриугены. В его еврейской терминологии много такого, что нельзя объяснить на основе арабского, и я вижу здесь формулы, аналогичные латинским терминам, которые, в свою очередь, восходят к греческому языку Ареопагита. Я вернусь к этому позже. В конце концов, именно в те годы, когда формировалось мышление Азриэля, разразился начавшийся в 1209 году диспут об ортодоксальности учений Эриугены, закончившийся в 1225 году осуждением его главной работы Папой Гонорием III и удалением из монастырских библиотек. Возбуждение, вызванное этими спорами о дерзком христианском неоплатонике, могли проникнуть глубоко в еврейский лагерь, либо в форме устных диалогов между еврейскими и христианскими учёными или через прямое знакомство с его сочинениями. Возможно даже, что нападки на автора могли упростить доступ к его идеям для многих евреев. Во всяком случае, можно сказать, что роль, которую играл этот мыслитель, а также его влияние на спекулятивную Каббалу остаются неразрешённой проблемой.

Катехизис в форме вопросов и ответов, в которых Азриэль изложил учение о сефирот для новичков в Каббале, точно было составлен не для посвящённых каббалистов; его целью было познакомить других с этими мнениями. Поскольку «биографические» данные об Азриэле, на которые опирались некоторые авторы, ненадёжны, как показано выше, и поскольку никаких других сведений нет, мы не можем знать, при каких обстоятельствах он стал мыслить в таком ключе. Тот факт, что он чувствовал необходимым разработать свои идеи на квази-философском языке вместо того, чтобы просто сослаться на традицию каббалистов, указывает на одно из двух: либо это намерение защититься от нападок, либо желание пропагандировать. Возможно, здесь сходятся оба мотива. Пока мы не знали о других его сочинениях, можно было утверждать, что его приспособление неоплатонизма, такое заметное в этом катехизисе, было движимо исключительно внешними и дидактическими намерениями. Теперь это уже нельзя утверждать. В глубоких работах, которые точно предназначались не для новичков, а для адептов Каббалы, повторяется тот же тип мышления и та же терминология, в остальном не встречающиеся среди его друзей в Жероне. За этими идеями, очевидно, стоит целостная система, даже если он не представлял её таким образом в своих сочинениях. Он развивал идеи Исаака Слепого, но частью придавал им совершенно новую формулировку и направление. Особенно печально, что от трактата о вере и ереси, который ближе всего подходит к систематическому изложению, до нас дошла только первая часть. Автор перечисляет еретические отклонения от «пути (истинной) веры», каким он его видел, но в сохранившихся манускриптах позитивное изложение прерывается в самом начале. Смелость мышления Азриэля поразительна; его работы бесконечно далеки от туманного гностического заикания Бахир, хотя здесь тоже многие вещи остаются неясными.

Наряду с этими людьми появляется Иаков бен Шешет, от которого до нас дошло два или три сочинения. Это тоже оригинальный ум, задумавший создать заново тайны и выдумать свои причины для заповедей, не опираясь только на традицию учителей, среди которых он называет Исаака Слепого. Он открыто хвастает, что «если бы я не сказал это первым, из своего ума, то утверждал бы, что это традиция, данная Моисею на Синае»[663]. Здесь лежит основное различие между ним и Эзрой, взглядам которого он часто и прямо противоречит. Однако, спекулятивная глубина Азриэля ему тоже чужда. Его работа отмечена новым в этом кругу качеством, заслуживающим особого внимания. Ни один из упомянутых до сих пор каббалистов после Исаака Слепого не брал на себя роль борца в своих сочинениях. В лучшем случае авторы стремились изложить свои мнения, возможно, прикрытые и смягчённые, но точно не в полемическом тоне. Начиная с Иакова бен Шешета, каббалисты впервые открыто появляются на поле боя. Враг несомненен: это радикальное философское просвещение сторонников Маймонида.

Полемическая работа Иакова, Машиб Деварим Нехохим, «Книга, которая даёт должный ответ»[664], это детальная атака на философскую работу о творении Самуила ибн Тиббона, еврейского переводчика Путеводителя заблудших Маймонида[665]. Но тут не просто полемика; несколько глав посвящены изложению подлинной еврейской традиции, здесь открыто отождествляемой с традицией каббалистов. Каббалистические объяснения автора о творении мира и других важных темах, с одной стороны, и его полемические излияния, с другой, связаны только в той степени, в какой последние подпитываются его фундаментальными каббалистическими убеждениями. Однако, в отличие от Азриэля, он никогда не выдвигает причин для каббалистических взглядов, удовлетворяясь только их изложением. Но в своей полемике он заходит дальше. В этой связи любопытно, что того же Самуила ибн Тиббона, на которого Иаков нападает с такой враждебностью, с уважением цитирует Эзра бен Соломон. Я склонен думать, что именно комментарий Самуила к Песне Песней имел в виду Эзра, когда заявил в своём комментарии к 1:1:

[Автор Песни Песней] сравнивает девекут души с поцелуем, и поскольку поцелуй тоже происходит через рот, он был вынужден сказать в продолжении притчи [хотя в действительности имел в виду единство души с Активным Разумом]: лобзает он меня лобзанием уст своих, как один из современных учёных уже объяснил это до меня в своей книге.

Та же идея выражается в комментарии к Песни Песней сына Симона, Моше ибн Тиббона[666]. Однако, с учётом даты составления, маловероятно, чтобы этот последний комментарий использовал Эзра. Потому мы можем предполагать, что, по всей видимости, Моше воспользовался этим объяснением, как и многими другими элементами, из неопубликованного комментария его отца, который Эзра цитирует с уважением.

Ситуация с Иаковом бен Шешетом очень сложна. Иаков действительно старается провести различие между Самуилом и его учителем и образцом, Маймонидом. Последнего Иаков слишком почитал, как и многие другие каббалисты, чтобы отважиться нападать на него прямо. Скорее, он старался доказать, что именно ибн Тиббон ввёл проблемные еретические мнения в систему Маймонида. В конце концов, эта система, известная ему только через еврейский перевод самого ибн Тиббона, а не на оригинальном арабском, по мнению Иакова, гораздо ближе к подлинной теологии и потому к Каббале, как он часто и почти триумфально замечает, когда полагает, что может продемонстрировать, будто его противник неверно понял взгляды Маймонида. Для него два главных ересиарха — это Аристотель и ибн Тиббон, а не Аристотель и Маймонид. В самом деле, чтобы «одурачить простофилю» (ле-раммот хе-ха -мон), ибн Тиббон лицемерно использует благочестивые слова, избегая выражения своего истинного мнения, которое скрывал за двусмысленными фразами или тщательно выверенными оборотами. Таким образом он надеялся косвенно и постепенно отравить толпу и при помощи ортодоксального обличья своих учений соблазнить её неосознанно принять и впитать то, что, по мнению автора, было пугающей ересью. Полемическая часть книги Иакова, таким образом, по большей части посвящена обличению ибн Тиббона. Маску лицемера и преступника следовало сорвать, и опасные последствия его ереси (аверроизма?) следовало открыто изобличить и опровергнуть на основе религиозных и философских рассуждений, в которых каббалистические идеи едва ли играли какую-то роль. Для непредубеждённого читателя работы ибн Тиббона ясно, что эта полемика изобилует неверными толкованиями, преувеличениями и охотой на ведьм, хотя и в самом деле можно сомневаться, был ли ибн Тиббон таким правоверным, каким хотел казаться. Здесь мы сталкиваемся с удивительным явлением: в то же время, когда Меир из Нарбонны в своём послании опровергал каббалистов как еретиков, Иаков бен Шешет и его друзья пытались сыграть роль защитников ортодоксии. В этом отношении позиция Иакова даже более открыта, чем позиция Нахманида, поскольку он посвящает несколько глав честному изложению своей каббалистической точки зрения, в отличие от Нахманида в его высказываниях относительно спора о Маймониде. Если смотреть на вопрос под таким углом, полемика Иакова особенно интересна. Она доказывает, что в Жероне Каббала уже стала представлять настоящий религиозный иудаизм, так сказать, унаследовав миссию Иехуды Халеви. На самом деле, Иаков открыто утверждает в Шаар ха-Шамайим, что он и каббалисты его круга «построили защитную стену [вокруг раввинического иудаизма]».

В этой книге, а также в анонимно сохранившейся работе, озаглавленной Сефер ха-Эмуна веха-Биттахон, «Книга веры и надежды», автор постоянно ссылается на личные мнения и оригинальные гипотезы. Эта книга до сих пор была окружена тайной. Уже очень рано её стали приписывать гораздо более известному Нахманиду[667], взглядам которого она, однако, прямо противоречит по многим пунктам, что показывает сравнение с его комментарием к Торе. Бахья бен Эшер, который первым привёл длинные цитаты, не приводит ни названия, ни автора [668]. Однако, очень старый сборник текстов в Ms. Paris 843, содержит (fol. 84а) мистическое толкование благословения, которое произносят на церемонии обрезания, появившееся, на самом деле, в главе 21 этой книги. Манускрипт утверждает: «Я узнал от учёного р. Иакова бен Шешета из Жероны [следующее]». Потому мы можем заключить, что были круги, в которых его авторство ещё оставалось известно. Сравнивая книгу с двумя другими сочинениями, переданными от его имени, мы, на самом деле, вынуждены считать авторство Иакова, по крайней мере, крайне вероятным, если не точным. Она особенно тесно связана с вышеупомянутой полемической книгой. Упоминаются те же авторитеты и озвучиваются те же критические оговорки относительно его очевидно более старого коллеги Эзры, которого он часто цитирует, хотя обычно чтобы ему возразить. Стиль, фразеология, терминология и использованные формулы те же самые, и даже специфические проблемы (хотя они, в целом, редко оказываются идентичными) рассматриваются схожим образом. Тем не менее, есть некоторые поразительные расхождения, которые ещё следует объяснить. Так, в своей полемической работе он осуждает одно из объяснений Эзры, которое затем сам же предлагает в похожем контексте в этой работе[669]. В двадцати шести главах этой работы он детально рассматривает разные вопросы и комментирует библейские стихи и заповеди Торы, талмудические высказывания, тексты молитв и так далее, смешивая каббалистические утверждения с другими, более простыми объяснениями.

Поразительно, что в этих двух работах автор почти полностью избегает слова сод, «тайна», тогда как другие авторы этого круга используют его часто и с готовностью[670]. Избегание этого слова понятно, поскольку его книги были среди первых, в которых каббалистические учения излагались относительно неприкрыто и прямо. Иакон бен Шешет заходит гораздо дальше сдержанного стиля Нахманида и очень открыто обсуждает вещи, которые последний старательно обходит или скрывает. Так, Нахманид в предисловии к своему комментарию к Торе прямо запрещает изложение чего угодно «в этой науке» (Каббале), что человек не получил и не слышал от учителя. С своим гораздо более пламенным темпераментом Иаков бен Шешет не проявляет никакой сдержанности. «Всё новое, что человек на пути веры может открыть в Торе [то есть, изучая Тору], служит для распространения и прославления Торы»[671]. «Путь веры» — это, конечно, Каббала. Принимая ту же точку зрения в своей полемической книге, он защищает право открыть собственные причины для заповедей, в чём встаёт на сторону Маймонида.

Я очень хорошо знаю, что среди благочестивых и учёных людей Израиля могут быть те, кто обвинят меня в написании причины для двух-трёх заповедей Торы, так что откроется дверь для других объяснений многочисленных заповедей путём науки. Однако, я могу доказать, что любой учёный имеет право находить причину каждой заповеди, для которой в Торе не указана открыто причина, и таким путём извлечь пользу[672].

Таким образом, каждый по-своему, Азриэль и Иакон бен Шешет расчищают путь для свободного, личного творчества каббалистов. Благодаря этому, они нашли гораздо больше сторонников, чем их более робкие и консервативные товарищи.

Не менее значимый документ — это трактат Иакова в рифмованной прозе, Шаар ха-Шамайим, «Врата небес», первая каббалистическая работа, написанная таким стилем [673]. Точное упоминание о задержке прибытия Мессии позволяет нам датировать эту книгу 1243—1246 годами — версии на этот счёт расходятся. Трактат — это, в сущности, перечисление десяти сефирот. Его краткий и иносказательный стиль делает текст понятным только тем, кто знаком с каббалистическим символизмом, используемым в этом кругу, и кто узнает в нём краткое изложение основных мотивов отдельных сефирот, их значения и символов, а также их тесных связей с заповедями и запретами Торы[674]. Особый интерес представляют его довольно обширные рассуждения о первой сефире, которая обозначена как Первопричина, Воля и глубочайшая сущность — эти определения также повторяются в двух других книгах[675] [676]. Вместо махшаба или, скорее, выше неё Иаков также ставит Волю, о которой выражается в манере, напоминающей Азриэля, который, однако, не упоминается. За изложением сефирот следуют относительно ясные намёки на учение о переселении душ и награде, и наказании; он завершает обвинительной речью против рационалистов и их тезисов. Их аргументы, цитирующиеся в тексте, представляют собой чистые аристо-телизмы в Путеводителе заблудших 2:14, откуда наш автор, очевидно, их и взял. Особый интерес представляют его возражения на их одухотворённую концепцию молитвы, позволяющие каббалисту выступить в защиту ортодоксии. Он обвиняет сторонников Аристотеля в утверждении, будто необязательно произносить молитвы, достаточно только мыслить их. В самом деле, единство с Активным Разумом избавляет от необходимости повторять вслух обязательные молитвы. Подлинный смысл молитвы не в том, чтобы быть «услышанным» Богом, а в очищении мыслей и духа[674]. Здесь мы видим примечательную форму девекут, отвергнутую каббали-стами и отличающуюся от используемого ими рода молитвенного мистицизма. В самом деле, каббалистическое учение о каввана противостоит чистому одухотворению символизма молитвы. Остаётся гадать, не развивалась ли оспариваемая здесь теория в комментарии к Песни Песней того же Самуила ибн Тиббона, против которого ранее выступал Иаков[677].

Иакон бен Шешет был старше самого яркого человека этого круга, Моше бен Нахмана, который, согласно традициям, сохранившимся среди его последователей, обращался к авторитету последнего в устных утверждениях по каббалистическим вопросам[678]. Нахманид (ок. 1194—1270) занимал центральное место в этом кругу, благодаря его выдающемуся авторитету как талмудического учёного. Нас здесь не заботит этот аспект его личности, который скоро превратил его в величайшего галахического авторитета своего поколения в Испании. Он начал писать очень рано, около 1211 года, так что, когда в 1232 году во Франции и Испании разразился большой конфликт из-за сочинений Маймонида, он уже имел значительную репутацию, и все стороны обращались именно к нему. В следующем поколении он был безоговорочным представителем евреев Арагона, а также визави гражданских авторитетов, знавших его под испанским именем Бонаструк де Порта (или, на каталонском, Сапорта, как часто называлась в документах эта широко расселившаяся семья)[679]. Когда в 1263 году бывший еврей из Прованса Пабло Кристиани, которого поддерживал орден доминиканцев, вынудил еврейские общины вступить в религиозные диспуты, король приказал Нахманиду говорить от имени евреев Арагона[680], и в этой роли тот проявил немало силы характера и отваги. У нас также есть большой и частью каббалистический трактат, рассуждение о славе Торы, который (согласно поздней легенде) его пригласили представить в Барселоне перед королём и нобилитетом[681]. Недовольство церковных кругов его выступлением на диспуте в Барселоне, наконец, привело к папскому вмешательству и протесту против короля Хайме I Арагонского. Нахманид отправился в вынужденное или добровольное изгнание. Он переехал в Палестину в 1267 году, где, похоже, и умер в Акре вскоре после 1269 года.

В 1250-е годы Нахманид, вероятно, начал свой знаменитый комментарий к Торе, в который поместил значительное число каббалистических объяснений «согласно пути истины», как всегда предварялись такие отрывки. Финальная редактура состоялась в Акре. Согласно традиции его школы, он сначала намеревался изложить каббалистическое учение гораздо более открыто и полно, но отошёл от этой затеи после предостерегающего сна. Вследствие этого до нас дошёл только детальный комментарий к первой главе Бытия, который его ученики сумели тем временем распространить[682]. Каббалистические отрывки в комментарии, написанные лаконичным и крайне символическим языком, скоро начали тщательно изучать и превратили в предмет дополнительных комментариев, в которых его ученики, такие как Соломон ибн Адрет, Исаак бен Тодрос, Давид Коэн, Шешет и Абнер не только представили подлинные объяснения учителя, но и прибавили свои умозрительные рассуждения к настоящим высказываниям Нахманида [683]. «Я видел ученика»,— сообщает Исаак из Акры

...который получил от прямого ученика Нахманида, следовавшего по этому пути [радикального толкования] до самого предела, взяв слова учителя, включая те, в которых он толковал в буквальном смысле, и объяснил их на каббалистический лад. Потому он ошибался во многих вопросах, в которых учитель не имел ни малейшего намерения делать какие-то [каббалистические] намёки, но придерживался буквального смысла[684].

Это очень ценное свидетельство возникшей уже очень рано тенденции к последовательному усложнению каббалистических идей. Однако, ясно, что в распоряжении Нахманида было множество каббалистических традиций, попавших к нему по разным каналам в юности: он по-своему упорядочил и сочетал их. Во многих сочинениях, даже галахических по видимости[685], он с большими или меньшими деталями намекал на каббалистические учения, рассчитанные на то, чтобы разжечь аппетит читателя к дальнейшему посвящению, а не скрыть тайны. В этом смысле пропагандистское воздействие сочинений Нахманида нельзя недооценивать.

Бесспорный авторитет автора как защитника и представителя традиционного иудаизма, должно быть, смягчил всякие возможные возражения, выдвинутые против него относительно ортодоксальности мыслей, изложенных им как подлинная тайна иудаизма. Процесс, который мы смогли наблюдать впервые в семье Рабада (принятие старого каббалистического материала, так сказать, официальными раввинскими кругами) достиг своего апогея с Нахманидом. Кроме его комментария к Торе и книге Иова (подлинный смысл которой, по его словам, раскрывается в каббалистическом учении о переселении душ), его наставлениях, многие из которых сохранились, проливают свет на его каббалистические наклонности; даже в этих случаях он не упускал возможности сделать пространные намёки, облечённые в терминологию каббалистического символизма.[686] Трудно предположить, что думала непосвящённая аудитория об этих речах, если не считать большинство из них литературными переработками более простых рассуждений, а остальные — предназначенными для небольшого круга адептов, где Нахманида точно поняли бы. В ряд последних следует включить, например, наставление, крайне мистическое во многих отрывках, вероятно, преподанное по случаю брака одного из членов круга [687]. В конце галахической работы Толедот Адам, посвящённой законам и обычаям, связанным со смертью и погребением среди евреев, Нахманид посвящает длинную главу, Шаар ха-Гемул, проблеме вознаграждения и наказания после смерти, а также эсхатологическим вопросам в целом. Здесь он не только противопоставляет свою позицию почти исключительно духовным мнениям Маймонида; он также во многом учитывает каббалистические взгляды, к которым часто обращается в своих сочинениях[688]. Каббалистические мотивы также развиваются в его религиозных стихотворениях[689]. На самом деле, он был первым, кто использовал мистические символы в религиозной лирической поэзии (не в дидактической поэзии, в которой у него были предшественники) и потому стоит у истоков длинной череды каббалистических поэтов.

В вышеупомянутых сочинениях Каббала появляется как один элемент среди прочих, выводящий за пределы буквального смысла Писания и талмудического толкования Мидраша на новый мистический или символический уровень, который во многом впервые стал известен еврейской публике через труды Нахманида. В этих текстах поражает полное отсутствие аллегории, что особенно характерно для Нахманида. Каббалистические тайны Торы качественно отличаются от тех тайн, о которых говорят философы. В философском использовании, особенно в работах Маймонида и его последователей, «тайна» означает то, что можно умозрительно вывести применением рациональных принципов к буквальному тексту Писания или Агады. Сод для философов — это достижение мысли по раскрытию того уровня смысла, который скрывает рациональную истину, заключённую в слове Писания. Она не обязательно принадлежит к сфере просвещения или традиции. Коротко говоря, сод — это рациональное понятие, определяемое аллегорией. Авторы вроде Эзры или Нахманида используют слово в совершенно ином смысле: они понимают под сод только то, что в их кругу уже стало предметом каббалистической традиции. Так, для Нахманида «тайны», так часто упоминающиеся, например, в комментариях ибн Эзры, это не тайны, в смысле его технического каббалистического языка, и потому он может сомневаться в них. Кстати говоря, Нахманид полагал (безо всякого исторического подтверждения), что ибн Эзра обладал знанием некоторых каббалистических учений; потому он одобрял некоторые аллюзии на них, по крайней мере, те, которые считал аллюзиями. Похоже, каббалистические подделки, приписывающие свои тайны Аврааму ибн Эзре, ещё создавали в XIII столетии. Р. Иешуа ибн Шуэйб цитирует такой отрывок, терминология которого свидетельствует о его очевидном каббалистическом характере, в Homilies (Derashoth [Cracow, 1573], fol. 26b).

Поскольку не Нахманид первым обозначил эти содот как таковые, а ибн Эзра проделал это задолго до него (его содот цитирует сам Нахманид), нельзя сделать вывод относительно его собственной терминологии. Многие каббалисты, как Иаков бен Шешет, были вполне склонны принимать такие аллегории, когда это подходило им, и накладывать друг на друга такие философские и каббалистические «тайны» или даже сочетать их. Нахманид действовал иначе: он полемизировал со многими мнениями Маймонида — против его взглядов по вопросу чудесах, бренности этого мира, ангелологии и эсхатологии, а также против его толкования значения жертвоприношения, природы Шехины и так далее. Но он никогда не вступал в полемику с ним относительно аллегорического метода, посредством которого философские идеи, происходящие из областей метафизики, психологии и этики, облекались в религиозные понятия. Он просто игнорировал такие аллегории. Около 1240 года, когда Нахманид достиг пика своей деятельности, это было абсолютно уникально, учитывая культурный климат испанского еврейства. Пятьдесят лет спустя Соломон ибн Адрет и Бахья бен Эшер рассматривали аллегорию как категорию, обладающую такой же легитимностью, как и строго каббалистическое толкование Писания. Тот же Соломон ибн Адрет, который позже (1305) анафематствовал злоупотребления радикальных аллегористов, следовал весьма похожими путями в своём комментарии к агадам, которые, без сомнения, были составлены гораздо раньше. Нахманид (если эта традиция указывает на него) высказывался против одухотворённости, являющейся следствием мистического толкования Писания, приводящего к пренебрежению соблюдением заповедей. Он якобы комментировал Второзаконие 29:28 в том смысле, что знание тайн Торы и причин заповедей не освобождало от обязанности их телесного и материального исполнения, ведь, словами библейского текста: «открытое — нам и сынам нашим до века, чтобы мы исполняли все слова закона сего»[690].

Единственная работа Нахманида, которая обладает исключительно каббалистическим характером — это его комментарий к первой главе Йецира, в котором он пространно рассуждает о десяти сефирот; его подлинность, как я указывал в другом месте, несомненна[691]. Нахманид высказывается о фундаментальных учениях Каббалы, тем самым избавляясь от некоторых ложных, но часто повторяемых мнений о нём, что он никак не был связан с Каббалой и «едва ли может всерьёз считаться кабба-листом»[692]. Это мнение, очевидно, повлияло на предрассудок о том, что человек вроде Нахманида, хорошо сведущий в познаниях своего времени — галахических, философских и медицинских — едва ли может ввязаться в каббалистические наклонности, то есть, в «обскурантизм». Поскольку отрицать их нельзя, следует, по крайней мере, минимизировать. Такие авторы не смогли понять, что для Нахманида, великого рупора для авторитета традиции, Каббала представляла собой консервативную силу, в которой сливались традиция и созерцание тайн. В истории еврейской литературы Нахманид часто считается образцом «наиболее еврейского» духа; он был одним из испанских евреев, которые выражали глубочайшую приверженность к иудаизму в своё время и воплощали лучшее и высочайшее в нём. С точки зрения «чистого» иудаизма или чистой галахи действительно может показаться отклонением, что такой ясный ум, легко проникающий в самые запутанные галахические проблемы, окажется связанным с Каббалой. Но именно это измерение его личности следует постигнуть, если мы хотим понять явление. Без Каббалы и её созерцательного мистицизма Нахманид окажется столь же плохо понятым в еврейском контексте, как и (в христианском контексте) человек вроде Раймунда Луллия[693] (живший в Каталонии поколением позже, чьи учения проявляли много структурных аналогий с учением о сефирот), если проигнорировать его Ars contemplativa, в которой христианство достигает своей кульминации, и судить только на основе разнообразной деятельности во всех других возможных областях. С этой точки зрения комментарий Нахманида к Йецира, развивающий его концепцию Бога, имеет особую важность. Гностическое учение об эонах и неоплатоническое учение об эманации сочетаются, и мы видим, как хорошо они уживались с еврейским сознанием. Монотеизм Нахманида, еврейская окраска которого несомненна, не осознаёт противоречие между единством Бога и его проявлением в различных сефирот, каждая из которых представляет собой один из аспектов, в которых кабход Бога раскрывается Шехине. В своём комментарии к Торе, в котором он занимался только деятельностью Бога в Его творении, используя символы теософии, Нахманид смог избежать затрагивания этого ключевого вопроса; он обсуждал его только в документе, предназначенном для каббалистов.

От кого же, на самом деле, Нахманид получил эзотерическую традицию, остаётся вопросом. Он упоминает в комментарии к Йецира Хасида Исаака Слепого, но не как учителя. И письмо Исаака к нему и его двоюродному брату Ионе Жеронди, о котором у нас будет случай поговорить позднее, не указывает ни на какие прямые отношения. Нахманид упоминает как учителя Иехуду бен Якара, особенно в галахических сочинениях. Напротив, в серии несомненно подлинных традиций, восходящих к самому важному последователю Нахманида Соломону ибн Адрету, появляется глубоко загадочная фигура каббалиста по имени бен Белима (личное имя никогда не упоминается), который якобы был связующим звеном между ним и Исааком Слепым [694]. Меир ибн Сахула в своём комментарии к традициям Нахманида (fol. 29а) противопоставляет полученные от бен Белима тем, которые идут от Исаака. В очень старых записях на полях, происходящих из круга Жероны и сохранившихся в Ms. Parma, de Rossi 68, упоминается спор между Нахманидом и бен Белима о судьбе духа Навота (1 Цар. 22); спор предполагает, что бен Белима утверждал некое переселение душ или преображение в том числе для высших духов, даже в мире сефирот вплоть до бина[695]. Существование такого каббалиста, таким образом, установлено безо всяких сомнений, вне зависимости от того, насколько загадочно его имя. Это не семейное имя и не патроним. Белима неизвестно мне как женское имя, и крайне маловероятно, чтобы Соломон ибн Адрет передал это имя в испорченной форме своим ученикам. Остаётся гипотеза псевдонима, намеренно заменяющего другое имя, которое хранилось в тайне по неизвестным нам причинам, совершенно вопреки привычкам этого круга. Псевдоним, похоже, происходит от В Hullin 89а, где Иов 26:7 применяется к Моисею и Аарону, которые, осаждаемые израильтянами, превратились в ничто! Упомянутый каббалист, таким образом, мог быть [...] бен Моше (а не [...] бен Аароном). Предположение Б. Динура, что псевдоним указывает на р. Иону бен Авраама Жеронди (из-за его отношения к спору вокруг Маймонида) кажется маловероятным. Возможно, открытия новых манускриптов однажды прояснят этот вопрос. Во всяком случае, это имя, буквальным переводом которого будет «сын Ничто» или «сын уединения» вызывает любопытство историка. Остаётся неясным, следует ли помещать бен Белима в Жерону, что вполне возможно, или в Прованс, где Нахманид мог повстречать его в юности.

В сочинениях Эзры и Нахманида не упоминаются каббалистические концепции круга Ийюн. То, что эти концепции, однако, утвердились в Испании, тем не менее, следует из письма к Нахманиду, в котором автор излагает учение о сефирот «согласно нашей Каббале», полученной от его учителя Иосифа ибн Маза[696]. Семья Маза была среди самых уважаемых в Толедо; судья по имени Самуил бен Иосиф ибн Маза, возможно, правнук упомянутого Иосифа, умер здесь в 1349 г.[697] Однако, около 1240—1250 гг. этот каббалист из Толедо передал учения, которые точно происходят из материалов группы Ийюн. Послание называет двадцать два пути десяти сефирот из «чудесного света» вплоть до «завесы» — все эти названия знакомы по другим контекстам и похожи (хотя не идентичны) на перечисления в круге Ийюн. В письме, процитированном в предыдущей главе, также упоминается толедский мистик из семьи ибн Зиза. Это может указывать на существование в Толедо каббалистического круга, который имел связи с семьёй каббалистов Абулафия в Толедо и Бургосе, о которых я буду говорить далее.

Двоюродный брат Нахманида, Иона Жеронди, известный не только как талмудист, аскет-моралист и хасид, но и как оппонент Маймонида, не был широко известен как мистик. Он долго жил во Франции, но в 1230-х годах точно принадлежал к кругу Жероны, о чём свидетельствует письмо Исаака Слепого этим двум учёным, в котором он прямо называет их адептами Каббалы. Иона переехал в Барселону только позже, а оттуда — в Толедо[698], где и умер в 1263 году. Хотя сохранившаяся надпись на могильном камне описывает его как человека, говорившего о «тайнах [или глубинах] Мудрости» и учившего их законам, сомнительно, чтобы эта метафора указывала на Каббалу; продолжение эпитафии свидетельствует против этого предположения. В письме Ионе на тему творения душ Нахманид избегает прямого обсуждения каббалистических теорий[699]. Случайные сведения здесь показывают, что многие важные места переписки этой группы, дошедшие до наших дней, представляют для нас большой интерес. Эта переписка, должно быть, играла важную роль среди мистиков, и очень прискорбно, что по вопросу происхождения Каббалы у нас нет собраний писем вроде тех, что представлены в W. Oehl, Deutsche Mystikerbriefe (1931). Тем не менее, последователи Нахманида копировали многочисленные документы, сохранившиеся в академиях Жероны и Бургоса, не заботясь об их литературной форме (или, скорее, чаще об отсутствии формы), и потому оставили нам, среди многих писем, много коротких заметок и бесценных объяснений. Эти сборники, встречающиеся во многих манускриптах, представляют огромную ценность для детального исследования Каббалы в Жероне, которое потребовало бы отдельного тома[700]. Они также содержат два длинных текста каббалиста по имени Барзилай, включающих в себя краткий трактат о десяти сефирот[701]. Иаков называет другого каббалиста, Иосифа бен Самуила из Каталонии, комментарий которого к Быт. 1 он широко цитирует в конце полемики против ибн Тиббона (гл. 31). Этот комментарий кажется слегка пересмотренной версией почти идентичного комментария Эшера бен Давида, чьи сочинения — прежде всего толкования божественного имени — следует считать своего рода связующим звеном между Каббалой Прованса и Жероны[702]. Сам Эшер жил со своим дядей Исааком Слепым долгое время, но также бывал в Жероне и, похоже, какое-то время жил в Безье после смерти дяди[703].

2. Дебаты и возмущения после пропаганды каббалистов: их роль в споре из-за сочинений Маймонида

Деятельность Эшера связана с историческими событиями, эхо которых ещё звучит в различных документах. Энтузиазм некоторых адептов Каббалы, очевидно, был столь велик, что они нарушили границы, ограждающие эзотерическое общение рамками академии и личных контактов в их узком кругу, запустив кампанию по публичному распространению своих идей. При этом они, в отличие от Нахманида, не довольствовались смутными аллюзиями, которые вызывали любопытство, но не раскрывали действительные учения. Они пошли гораздо дальше, и так Каббала впервые стала предметом публичных споров. Распространение сочинений Эзры и особенно Азриэля также, похоже, внесло свой вклад в это развитие. Во многих общинах начали подниматься волнения. Исаак Слепой, основываясь на сведениях, полученных от Нахманида и Ионы Жеронди (которых называл своими друзьями), счёл необходимым возражать против этой пропаганды. До тех пор он хранил молчание.

Ибо я сильно обеспокоился, когда увидел учёных, мужей понимания и хасидов, вовлечённых в долгие обсуждения и отваживающихся в своих книгах и письмах писать о великих и возвышенных вопросах [Каббалы]. Но написанное не спрячешь в чулан; часто эти вещи теряются или владельцы умирают, и сочинения попадают в руки глупцов или насмешников, так что имя небес оскверняется. Так с ними и случилось. Пока я был с ними, в этой жизни, я часто предупреждал против этой наклонности, но с тех пор, как я удалился от них [после их смерти?], они стали причиной многого вреда. Я привык к совершенно иному [то есть не говорить и не писать открыто о каббалистических вопросах], поскольку мои отцы действительно были признанными по всей земле мастерами Торы, но никогда не допускали, чтобы хоть слово [относящееся к мистическому наследию] сорвалось с их уст, и вели себя с ними [непосвящёнными] как с людьми, несведущими в [высшей] Мудрости, и я лицезрел их практику и выучил свой урок. Более того [кроме вышеупомянутого письма Нахманида] я также слышал из областей, где вы обитаете, о людях Бургоса, что они открыто выступают по этим вопросам на рынках и на улицах, в спутанных и поспешных рассуждениях, и из их слов ясно заметно, как их сердце отвратилось от Всевышнего[704], и они вызывают разрушение растений[705], тогда как эти вещи[706] едины, как пламя едино с углём, ибо Господь един и нет второго [подле него], и что можно насчитать до Единого[707] — «перед Единым», то есть Великим Именем, которое едино во всех десяти [сефирот]: но я не могу письменно пускаться в дальнейшие детали о том, что вы просили[708].

Адресаты этого послания, очевидно, просили, чтобы Исаак выступил лично для успокоения беспокойства. Однако, в конце письма он отказался:

Я не вижу никакого указания небес, согласно которому мне следовало бы покинуть место проживания и приехать к вам. Но когда р. Эшер, сын моего почтенного брата, учёного р. Давида, да будет благословенна его память, прибудет к вам, следуйте всякому его совету, ибо я дам вам знать свою волю через него. Он также знает мою позицию, и он видел, как всю жизнь я вёл себя в отношении своих товарищей.

Мы видим здесь ясное указание на полномочия, данные племяннику, который был близок к нему всю жизнь и точно знал отношения Исаака с другими адептами Каббалы. Именно он был уполномочен вмешаться в эту деликатную ситуацию и с помощью адресатов передать указания дяди. Согласно смыслу письма, должно быть, произошли серьёзные инциденты, очевидно, не ограничивающиеся только одним местом. В письме Исаака заслуживают рассмотрения два отдельных элемента. С одной стороны, он предупреждает против крайне уважаемых учёных и хасидов своей группы, которых, если мы правильно толкуем его цветистый стиль, уже не было в живых и чьи сочинения попали не в те руки. С другой стороны, он жалуется на псевдо-каббалистические рассуждения незрелых адептов в Арагоне (очевидно, в этом смысл выражения «из областей, где вы обитаете») и в кастильском городе Бургосе. Их рассуждения, профанирующие Каббалу «на рынках», очевидно, были переданы ему не только авторами письма, которым, конечно, не нужно было повторять эти сведения в ответе. Этими публичными выступлениями они нарушили учение о единстве Бога, говоря о сефирот, как если бы это были автономные сущности, а не «вещи» или, скорее, «логосы», заключённые в единстве Бога.

Насколько мы знаем из послания Азриэля, в Бургосе были адепты Каббалы, получившие от него наставления. Этот факт, а также всё содержание протеста Исаака против распространения каббалистических сочинений вопреки его предупреждениям, предполагают, что целью критики были именно Эзра и Азриэль. Их сочинения и письма, особенно Азриэля, это единственные тексты, соответствующие описанию Исаака. Авторы были ему лично знакомы; они встречались и учились у него в Провансе. Но после возвращения в Испанию они, несмотря на предупреждение, вовлеклись в литературную пропаганду своих мистических идей, тем самым открыв дверь самым разным заблуждениям.

Однако, огромное уважение, с которым он говорит об авторах, предполагает, что он имеет в виду не кого угодно, а виднейших и самых влиятельных представителей новой тенденции. Из древних замечаний о началах Каббалы, которые, без сомнения, восходят к школе Соломона ибн Адрета, мы узнаём, что «от этих двоих — то есть ранее упомянутых Эзры и Азриэля — распространилась эта наука, ибо они многих ей научили»[709]. Это старое свидетельство идеально соответствует возражениям Исаака, которые, если я правильно их толкую, противостоят излишне рьяной и опасной пропаганде этих двух мистиков, принадлежащих к его же группе. Формулируя свою критику, Исаак не мог иметь в виду книгу Бахир, которая была составлена не в его время и точно не «учёными и мужами понимания», известными ему, и не литературу группы Ийюн, авторы которой не появлялись под настоящими именами, а, напротив, скрывали свои личности. Жалобы Исаака о том, что тайны рассматриваются в деталях, точно нельзя применить к сочинениям Ийюн. Более того, эта литература ещё не была распространена в Жероне в то время, когда Исаак писал своё послание с явным упоминанием «книг и писем», которые, очевидно, были известны его корреспондентам. Как мне кажется, это неизбежно возвращает нас к Азриэлю и Эзре. Единственная возможная трудность — хронологической природы. Авторов, которых критикует Исаак, уже не было в живых — выражение на иврите нельзя объяснить никак иначе — в то время, когда он писал письмо. Согласно указаниям поздних хроникеров, Эзра умер в 1238 или 1244 гг., что противоречило бы письму, поскольку оно, без сомнения, было написано ранее. Азриэль был моложе — согласно некоторым манускриптам, он был зятем Эзры[710]. Возможно, они умерли, один за другим, ещё до 1235 г. Хотя их книги короче и лаконичнее, чем нам хотелось бы, факт остаётся фактом — во времена Исаака они были первыми, кто рассматривал каббалистические темы публично и относительно неприкрыто. (Заметки самого Исаака, похоже, хранили в тайне гораздо более тщательно.)

Эти работы содержали множество материала, который был способен оскорбить благочестивого человека старой школы. Это очевидно по самим текстам и далее подтверждается враждебным свидетельством Меира бен Симона, который упоминался уже несколько раз. Говоря об их книгах, Меир бен Симон со своей глубокой антипатией к новшествам слепил вместе (сродни Исааку) все каббалистические тексты. Его свидетельство, вероятно, было написано между 1235 и 1245 гг. Оно посвящено схожим явлениям в Провансе, которые привели к враждебному вмешательству видного талмудиста Мешуллама бен Моше, автора Сефер ха-Хаиллама. Это вмешательство, таким образом, произошло приблизительно в то же время, что и события в Испании, породившие письмо Исаака. На самом деле, это письмо, очевидно, было написано в то время, когда Иона Жеронди вернулся в Жерону, где встречался с Нахманидами. Мы знаем, что Иона вернулся в Испанию из долгого пребывания во Франции только после того, как закончился спор вокруг Маймонида (начавшийся в 1232 г.). Потому мы можем датировать письмо Исаака годами около 1235 г. Таким образом, он написал его уже в старости. Тогда как Иаков бен Шешет считает Исаака среди умерших около 1240 г., Эзра называет его среди живых в комментарии к агадам. Тот факт, что в комментарии к Песне Песней он дважды назван с ев-логией по умершим, можно объяснить последующими вмешательствами копиистов; Тишби привёл хорошие причины, чтобы полагать, что Эзра писал этот комментарий, когда ему было больше пятидесяти лет, но до составления комментария к агадам[711].

Возражение против подъёма Каббалы можно предположить в предисловии Иакова Анатоли[712] к его Малмад ха-Талмидим. Анатоли, писавший именно в этот период в Провансе, упоминает в конце предисловия презирающих науку [философию?], которые выдают свои «пустые речи о [магических?] именах, выдуманных глупыми людьми, за учения Меркабы». Направлена ли эта полемика против магии или спекуляций об именах, практикующихся в кругу Ийюн, остаётся дискуссионным вопросом.

С другой стороны, отношение каббалистов к раввинической традиции не оставляет сомнения, что в борьбе с караитами, которая снова и снова разгоралась в 1170— 1230 гг., они решительно выступали на стороне раввинизма[713]. Упоминания миним в старейших каббалистических сочинениях потому следует толковать согласно контексту, поскольку они также могут быть направлены на караитов.

Послание прованских общих, воспроизведённое в трактате Меир бен Симона (который я датирую годами сразу после смерти Исаака) более открыто, чем письмо Исаака, относительно природы преступления каббалистов в глазах их антагонистов, хотя мы не знаем точных исторических обстоятельств, окружающих инцидент, приведший к этому скандалу. Автор письма ограничиваться значительным упоминанием о том, что «некоторые учёные земли [Прованса] тайно были оповещены о точных обстоятельствах инцидента, вынудившего нас написать это письмо»[714]. Мы узнаём, что оппонентов привёл в гнев прежде всего молитвенный мистицизм и предполагаемая им теология, а также их пропаганда и опошление. Меир из Нарбонны пишет, среди прочего:

Уже некоторое время глупцы и простаки выдвигают ложные мнения о вере в Бога и на тему молитв и благословений, установленных нашими предками, говоря вещи, не основанные ни на Библии, ни на Талмуде, ни на Торе, ни на традиции, ни на должном диалектическом рассуждении [себара], ни даже на апокрифических агадах, которыми они обладают и которые [более того], возможно, испорчены и ненадёжны и из которых нельзя вывести никакого доказательства. Эти глупцы говорят, что благодарение, молитва и благословения адресованы не Богу, Который изо всех первичных начал и Который без начала и конца. lope тем душам за такое кощунство против Святейшего в Израиле и за отвращение от Сущего во веки веков, от прибежища старости, первого без начала и последнего без конца. ... Нет никого равного Ему. Он Един в полном единстве, без которого сефирот не могут быть связаны и едины с Ним. Он Причина всех причин, один породивший Своей воле Бытие из Ничто, и нам подобает благодарить, славить и возвышать Его. Именно Он в выражениях благодарения и благословения называется Повелителем Вселенной и Творцом Вселенной, а не Его творения, имеющие начало и конец. Именно Он чудесным образом следит и направляет Вселенную в целом и в частности, и ничто нельзя сопоставить Ему, ибо творение несопоставимо с творцом, а материя — с её создателем, изошедшее с испустившим, когда они говорят, например, что Его единство совершенно, только если едино с ними. И тот, кто складывает имя Бога с чем-то другим должен быть вырван с корнем из этого мира[715]. Это религия, в которую весь Израиль должен верить, и всякий отклоняющийся от неё — сектант и еретик. И почему мы распространяемся о словах глупцов, для которых все молитвы и благословения адресованы богам, о которых они говорят, что те сотворены и изошли, что они имеют начало и конец? Ибо они говорят в своих глупых фантазиях, что названный первым и последним имеет начало и конец, основываясь на Ис. 44:6. Мы нашли это в одной из книг заблуждений, которую они называют Бахир, и некоторые учёные слышали это из их уст. И они говорят, что нужно молиться днём одному тварному богу, а ночью — другому, который выше него, но тоже тварный, а на праздники — совсем другому. В молитвах на десять дней покаяния они вызвали полную путаницу, молясь одному тварному и другому, который ниже него. На другие дни года они создали множество подразделений [для каввана], согласно своему несовершенному нраву. Они — мерзость всякой плоти; червь их глупости не погибнет, и огонь их вздора не погаснет. Ибо они выбрали много богов[716] и говорят в своём неразумии, что все эти боги связаны друг с другом и все едины. ... Если они говорят, что Он един, почему же разделяют свою молитву, одному — днём, другому — ночью, и почему проводят различие между буднями и праздниками, между днями покаяния и днями года, и какой смысл во всех этих различиях о Нём? Ибо они должны знать по истине, что Бог един, без начала и конца, и без перемены. Ибо Он Един, даже до того, как были сотворены и изошли сефирот, которые действительно имеют начало, что признают и они. И, тем не менее, они направляют намерение [каввана] сердца в молитвах к ним [сефирот]. Потому они должны признать, что говорят ложно, но их глаз слеп, а сердце ожесточилось. Коротко говоря, все их слова как солома на ветру, пустые слова, лишённые смысла, разрушение Торы и ересь. Так как же может обладающий хоть каким-то пониманием разделять их мнение, что неуместно обращать свои молитвы к Имени, первому без начала или конца, Причина всех причин, которую на своём языке они называют эн-соф, и поступающий так в их глазах оказывается уничтожающим растения, не заслуживающим созерцания вечного блаженства, уготованного тем, кто знает Бога. Почему всё это не было объяснено в Торе, Мишне и Талмуде, и как могли эти книги ввести весь Израиль в заблуждение, так что они будут изгнаны из будущего мира, поскольку уничтожают растения? lope глазам, видящим это, горе ушам, слышащим это, горе поколению, во дни которого это происходит. ... Существуют ли в наше время, даже среди религий язычников, книги о единстве Бога более бесполезные, чем эти? И даже если они признают, что обращающий молитвы к Богу как Причине всех причин и Творцу Вселенной [не] изгнан из [будущего] мира и достигает вечного блаженства и не называется уничтожителем растений, то только потому что они думают в своей глупости, будто такова вера толпы, тогда как они, напротив, принадлежат к знающим тайну Бога и боятся Его и надеются подняться через свою веру на высшую степень, чем другие[717].

Концепция, на которую здесь с таким гневом и негодованием нападает автор, без сомнения, принадлежит самому Исааку Слепому, и мы находим её в традициях о его мистических медитациях для молитв и в его комментарии к Йецира. Даже радикальное мнение о том, что созерцающий в молитвах «бесконечную причину» вместо миддот находится в опасности «изгнания», то есть утраты блаженства, тщательно указывается в его комментарии к Йецира 1:7. Автор нашего послания, конечно, преувеличивает, когда описывает каббалистов молящимися многим и сотворённым богам, и не стоит даже говорить, что каббалисты школы Исаака опровергли бы такое описание своих взглядов в самых сильных выражениях. Наш полемист размывает их основное различение между тем, что, строго говоря, «тварно», то есть находится вне божественного, и тем, что изошло, остаётся в Боге и лишь представляет одну из остановок в его внутрибожественного жизненного процесса или, если мы хотим совсем избежать такого образа, является одним из аспектов его проявления.

Тем не менее, ясно, что в средневековом иудаизме существовало сильное напряжение между мистическим представлением о Боге, находящем своё выражение в этом учении о каввана, и статичным монотеизмом, которому учили вне Каббалы. Без сомнения, в этом была главная причина рассмотрения этих идей эзотерическим образом. Письмо, в котором Исаак жалуется об «уничтожении растений», то есть о вреде, нанесённом единству Бога с его сефирот незрелыми умами, доказывает, во всяком случае, что полемика Меира из Нарбонны имела реальную цель и не была основана на непонимании. Два документа дополняют друг друга и подтверждают, что появление Каббалы и её распространение в общинах не происходило без некоторых трений. Тем более следует ценить неизменное влияние личностей вроде Нахманида, чей авторитет был так велик в глазах публики, что мог заглушить возражения того рода, что задокументирован здесь. С другой стороны, Исаак Слепой, как бы высоко его ни ценили сами каббалисты, не обладал в глазах еврейской публики таким статусом, который позволял бы ему действенно отражать такие нападки.

Сам Эшер бен Давид, старавшийся снизить это напряжение, также описывал нам в примирительных выражениях то же состояние дел. Очевидно, как он сам свидетельствует, он написал довольно длинные изложения учения о сефирот, только когда эти конфликты и скандалы вынудили бороться с непониманием. Это объясняет, почему он нарушил сдержанность, присущую дяде — при подобных обстоятельствах такая сдержанность уже была невозможна. Эшер пишет:

Потому я пространно излагал свои мысли во многих местах, где следовало выражаться короче — если бы не слова клеветников и очернителей, охваченных дерзостью и выдвинувших длинные и неоправданные обвинения против возлюбленных последователей, принявших от мистиков Израиля [маскиле йи-сраэлъ], искателей Бога, преданных Высочайшему, вопиющих к Богу и услышанных, страдающих за ближних и в своих молитвах ходатайствующих за них перед Творцом ... через которых много чудес было явлено как отдельным людям, так и общине. И о последователях, учившихся у них и принявших из их уст, они [оппоненты] распространили много жестокой клеветы, лишённой основания, и они с радостью подняли бы руку и на своих учителей. Но, возможно, последователи сами навлекли это на себя, не выбирая слов ни в письменных выражениях, ни в рассуждениях в присутствии посторонних. Хотя их намерение было достойно, язык, тем не менее, был несовершенен, и их наука, тем самым, оказалась несостоятельна, в результате чего они не знали, как в рассуждениях и сочинениях принять верный путь между должным общением, достаточным для человека понимания [маскил] и сдерживаться в присутствии глупца, что защитило бы всех от ошибки. Итак, они ошиблись в силу туманности, не сделав слова понятными в должном месте, и в силу излишне подробного изложения там, где следовало скрывать тайны. Их читатели или слушатели не поняли их мнения и неверно поняли их способ мышления. Потому они пришли к мнению, что они [последователи] верили в два высших начала и оттого казались отрицающими истинную религию, сведшими Причину Всех причин на уровень телесного, как если бы она была подвержена переменам. И всё, что они [критики] думали о них [последователях], они выражали, заявляя, что утверждают посредника между собой и Творцом. И хотя эти последователи были должным образом научены, в силу гордыни они не смогли сдержать своих слов, и даже зашли так далеко, что читали публичные лекции. И были среди них некоторые, оказавшиеся незрелыми и неподготовленными, не постигшими должным образом [это учение]. Они устремились к самым высоким ступеням лестницы, хотя ещё не поднялись на самые низкие, и потому вызвали полемику и насмешки[718].

Эти слова Эшера читаются как ответ на вышеупомянутое послание Меира из Нарбонны и, возможно, были написаны именно в таком ключе. Здесь мы находим то же разделение (проведённое ещё Исааком Слепым в его письме) между истинными адептами, которые не знали, как вовремя сдержаться, и рассуждениями незрелых умов. Критика Эшера, без сомнения, тоже отражает, прежде всего, сочинения Эзры и Азриэля: здесь, возможно, лежит причина, по которой он никогда не называет их в своих трактатах, несмотря на несомненную близость, особенно к идеям Азриэля. Кроме того, Эшер ни в коем случае не каббалистический литератор и не апологет. Иногда, прежде всего в эпилоге к Сефер ха-Йихуд (20), он раскрывается как подлинный мистик. Если бы даже было позволено, говорит он, записать эти божественные вещи, этого нельзя было бы сделать; невозможно было бы даже произнести их вслух, так как не получится ничего, кроме беспомощного заикания. Но даже если эти вещи непроизносимы, в этих заиканиях, тем не менее, есть подлинное указание, прокладывающее путь для последователя. Подлинные мистики, «медитирующие на имена Бога» (можно также перевести: «погружающиеся в спекуляции над числовым мистицизмом имён Бога») стараются показать, что «изошедшее не следует отделять от испустившего», иными словами, процесс Божественной Жизни посреди сефирот не следует отделять от Бога, а нужно воспринимать (вопреки заблуждениям незрелых последователей) в единстве с источником как целостность действительного божества.

Позиция, которую каббалисты занимали в глазах еврейской публики, таким образом, была совсем не твёрдой в поколении Исаака Слепого и первых испанских каббалистов. Сначала их появление вызвало возражения и критику. Эта оппозиция так и не утихала всю еврейскую историю, даже во времена, когда Каббала достигла пика исторического и общественного влияния. Каббалисты считали себя законными наследниками подлинной еврейской традиции, которую старались подтвердить и утвердить в рамках раввинической структуры. Но хотя их отношение к галахе было, в сущности, позитивным, отношение к другому мощному современному интеллектуальному направлению, то есть к рационалистической еврейской философии, ещё было неясным, по крайней мере, в Жероне. Здесь можно различить две тенденции. С одной стороны, каббалисты считали себя продолжателями философов; таким образом, они старались, насколько возможно, избегать ссор с ними. Они присваивали основания философского мышления, развитые платонизирующими последователями Аристотеля, которые им предшествовали. Они заявляли о своих познаниях в сферах, о которых философы ничего сказать не могли, хотя и не относились к ним враждебно. С другой стороны, многие из них считали необходимым занимать как раз такую критическую и прямо враждебную позицию, отличая «традиционную» науку, которой они обладали как просветлённые, от просвещенческого рационализма, поразившего влиятельные еврейские круги. Эзра, не колеблясь, противопоставляет Каббалу мнениям философов, а также невежественной толпы[719]. Сам Нахманид крайне осмотрителен в своих высказываниях, но в целом его суждение о философах, «которые отрицают Тору», довольно негативно[720]. Тем не менее, в самом волнительном конфликте своего времени, в споре с приверженцами Маймонида, снова разразившемся около 1232 года, он проявил примирительный и довольно позитивный подход по отношению к исследованию философии.

Позиция каббалистов в этом споре, захватившем многих в Испании и Франции, на самом деле, представляет значительный интерес. Тщательный анализ показывает, что решающей духовной силой за этим спором были не столько Stocktalmudisten [«архи-талмудисты»] (как выражается Грец), сколько эзотерики. Это не было достаточно ясно показано в прежних изложениях конфликта между верой и разумом[722]. Крайне познавательно видеть, как в то время, когда каббалисты ещё не полностью преодолели и избавились от подозрения в ереси, они, тем не менее, оказались защитниками ортодоксии в этой борьбе. Новый гнозис, заявивший об обнаружении неслыханных глубин в Торе и молитве, в агадах и мидрашах, спустя короткое время после появления на сцене истории выступил как защитник раввинической традиции и её союзник против опасностей аллегорического размывания границ — опасностей, которые всё более мощный уклон к рациональному просвещению сделал чрезвычайно реальными.

Однако, в этом конфликте линия фронта была совсем не ясной и недвусмысленной. Многие самые радикальные сторонники Маймонида заняли позиции, близкие к отвлечённому мистицизму. Например, позиция крайне почитаемого Шешета из Сарагосы в его послании (около 1200 г.) учёным Лунеля о воскрешении мёртвых в своём решительном отвержении телесного воскрешения подходит гораздо ближе к одухотворённой эсхатологии, чем позиция каббалистов [723]. Можно предположить, что уже в это время, вскоре после смерти Маймонида, некоторые учёные Толедо и, возможно, также Лунеля, вовлечённые в первый конфликт из-за учений Маймонида о воскрешении мёртвых, склонялись к Каббале. О Меире бен Тодросе Абулафия из Толедо (семья родом из Бургоса), который призвал на битву с этими учениями, его племянник (сам один из самых видных кастильских каббалистов после 1260 г.) пишет, что он «достиг скрытой внутренней мудрости» — эта фраза для автора точно означала посвящение в Каббалу[724]. Действительно, эта традиция, сама по себе надёжная, не подтверждается сохранившимся комментарием автора к трактату Sanhedrin. Во всяком случае, он не пускается в каббалистические спекуляции, даже в тех отрывках, которые позже толковали в мистическом ключе все каббалисты[725]. Но его брат, Иосиф Абулафия, отец каббалиста, живший в Бургосе, упоминает в одном письме, написанном во время спора в 1232 году в довольно двусмысленной манере, «учёных Каббалы». Это выражение может означать талмудических традиционалистов, а также каббалистов как их комментаторов, на которых нам приходится опираться, когда уже не удаётся понять первых. Точный смысл фразы неясен, но похоже, что она была намеренно сформулирована так, чтобы её можно было применить и к каббалистам в новом смысле слова. Поскольку мы знаем, что примерно в это время Бургос стал важным каббалистическим центром, нетрудно понять это место в соответствии со следующим отрывком:

Вы не должны взвешивать основания религии на весах разума. ... Вы должны идти по следам видений пророков и их тайн, и верить в слова и загадки (аллегории) учёных. И даже когда их слова непонятны и сокрыты, они, тем не менее, написаны письмом истины [то есть, возможно: должны пониматься каббалистически]. ... Ибо все их пути — это пути красоты, а их рассуждения имеют глубокий смысл, и что нам ещё делать, кроме как опираться на учёных Каббалы, когда мы не понимаем толкование их слов, как слепой опирается на проводника, ведущего верным путём. Ибо все растения учёных Каббалы — это сеяние истины, а не пустые слова[726] .

Мы уже видели, что Иона Жеронди, самый резкий оппонент Маймонида, принадлежал к каббалистическому кругу, хотя (как и оба Абулафия) не оставил каббалистических сочинений.

То же относится к другому лидеру анти-маймонидовской партии, Соломону бен Аврааму из Монпелье. В переписке с ним Нахманид использует выражение, которое в других местах применяет специально для мистического знания: таким образом, он ожидает, что корреспондент поймёт такие фразы[727]. Однако, самое важное свидетельство сохранилось, по крайней мере, во фрагментах, в полемическом возражении Авраама, сына Маймонида, который ещё имел перед собой два теологических сочинения Соломона из Монпелье и его ученика, Давида бен Саула, возможно, из Нарбонны[728]. Полемика, которую Авраам направил против этих двух документов, к сожалению, процитированных в неполных и фрагментарных выдержках, тем не менее, ясно показывает при всей горечи, что оба эти сочинения представляют эзотерические и мистические учения, похожие на те, что встречаются в кругу Рабада и, прежде всего, напоминающие стилем и изложением те, что распространены среди французских и немецких хасидов. Критические замечания об их мнимом антропоморфизме применимы равно и к Элеазару из Вормса, и к каббалистам. Таким образом, охарактеризовать этих противников Маймонида как негибких и узко мыслящих талмудистов значит оценить их совершенно неверно. То, что «большинство хахме цар-фат, за исключением Раши, были склонны к антропоморфизму» считалось широко известным во времена споров вокруг Маймонида в 1232—1235 гг.[729] Конкретные учения этих двух прованских учёных, по крайней мере, процитированные Авраамом бен Маймонидом, ясно указывают в этом направлении. Похоже, что они уже сочетали мистицизм кабход со старой формой прованской Каббалы. Отрывки в этом отношении совершенно недвусмысленны, и остаётся только поражаться, насколько упорно их упускали из вида. Совсем не защищая буквальный смысл антропоморфных агад, они, скорее, указывают на их «истинный» эзотерический смысл[730].

Эзотерики и гностики — ив этом-то заключается парадокс — сражались против одухотворения, которое считали угрозой живой вере. Гностическая теософия исполняла функцию объединения мистического представления о Боге с нерушимой верой в ценности и пути традиции, а также в её конкретные формы. Вышеупомянутая полемика Иакова бен Шешета против одухотворения молитвы принадлежит к тому же порядку идей. На вопрос о том, в чём же тогда заключался спор, мы можем ответить, что философы желали концепций, а мистики хотели символы. Сторонники Маймонида рисовали созерцательную картину мира, основная природа которого была аллегорической и рациональной. Всё имеет смысл, но этот смысл в своей основе доступен выражению. Каббалисты Прованса и Жероны, со своей стороны, тоже развили созерцательную картину мира, но его природа была символической и иррациональной. Аллегория, радикальное средство мышления среди философов, получает лишь вторичное значение. Первое место занимают великие символы божественной жизни. Всё имеет смысл, но этот смысл невыразим. Жизнь без слов и концепций, жизнь, в сущности, закрытая для них, находит своё выражение в этом новом символизме. Каббалисты Жероны развернули против сторонников Маймонида борьбу в самых разных оттенках, нацеленную на разрушение образа мира, основанного на аллегорической имманентности. Молитвы и обряды Торы следовало сохранить как символы трансцендентности, вторгающейся в наш мир, а не как аллегории идей, присущих миру, не говоря уж о «методах обучения» в мире. Потому Жерона не была центром «исступления» того рода, которое позже в учении Авраама Абулафия о «профетической Каббале» самым парадоксальным образом требовало обращения к авторитету того же Маймонида[731]. Здесь мы слышим голоса интровертов -созерцателей, а не пламенных экстатиков.

В крайнем случае, символы рождаются из памяти об экстатических моментах невыразимого содержания. В этом есть что-то искажённое и сокрушительное. Каббалисты Жероны пытались уместить символ в созерцание, не позволяя ему стать чистой аллегорией. Этот развивающийся интерес к символическому характеру религиозной жизни привёл к первой большой литературной волне мистических комментариев. Библия, агады Талмуда, предписания Торы и молитвы стали мистическими символами глубоко скрытых божественных реальностей, которые невозможно и запрещено выразить как они есть. С этой точки зрения Путеводитель Маймонида может, в лучшем случае, вести только к порогу мистицизма, но не далее.

Сказанное до сих пор о роли каббалистов в борьбе из-за философии Маймонида полностью подтверждается стихотворениями Мешуллама бен Соломона Дапиера. В средневековом иврите высококлассные полемические сочинения часто составлялись в стихах; их поэтические достоинства могли быть незначительны, но они допускали резкую и энергичную формулировку спорных позиций. Мешуллам был одним из самых одарённых писателей в этом жанре, и его стихотворения (целый сборник которых дошёл до наших дней) показывают, что он был необычно умелым выразителем мнений анти-Маймонидовской партии[732]. Автор жил в Жероне, а также какое-то время служил главой общины. Он установил очень тесный личный и духовный контакт с кругом таких каббалистов, как Азриэль, Эзра и Нахманид, которых считал своими учителями и духовными наставниками. Он не делал тайны из того факта, что опирался на Каббалу в своей борьбе против рационалистического просвещения. Он высмеивал сторонников Маймонида в остроумных стихах, пытаясь обнажить слабости их позиции. Но сами каббалистические учения, которые он открыто им противопоставляет, предназначены только для посвящённых, которые взвешивают свои слова и знают, как хранить молчание. Тайной науке он учился у Эзры и Азриэля:

Да, моя опора — Эзра и Азриэль, которые изливают каббалот в мои руки[733].

В панегирике членам своего круга он оплакивает смерть обоих, «чьи щиты висят на моих стенах». Он имеет твёрдую опору:

Эпход посреди нас; и зачем нам заклинать мёртвых; в наших руках скрижали целы. Сын Нахмана — это прочное прибежище, его рассуждение размеренны, и он не скачет безрассудно. Эзра и Азриэлъ и другие мои друзья, учившие меня знанию без лжи — они мои священники, сияющие звёзды в моей ночи. Они знают число и меру для своего Творца, но не позволяют себе публично говорить о славе Бога, следя за словами на виду у еретиков.[734]

Его учителя по мистицизму учили хранить молчание; тем не менее, он упоминает мистическую каввана молитв, медитацию в исповедании единства, мистические причины для именно тех заповедей, которые выделяли каббалисты Жероны, ссылаясь также на учение о сефирот [735]. Как Иаков бен Шешет, он осуждает рационалистов за то, что они уже не знают, как молиться, и защищает мистический характер тех агад, которые больше всего смущали их:

Тише — вы, кто находит недостатки в агадах! Возможно, это тайны, которые не следует обсуждать[736].

Он защищает мистический антропоморфизм каббалистов, в которых видит подлинных толкователей эсхатологии и, в частности, концепции «мира душ»[737] [738], изложенной в Шаар ха-Гемул Нахманида, ставшей авторитетным раввиническим трактатом о жизни после смерти и первой каббалистической работой, появившейся в печати. (Печать была закончена в Неаполе в январе 1490 г.) Эти стихотворения были написаны приблизительно в тридцатые или сороковые годы и в своём выразительном консерватизме резко отличаются от одновременных нападок Меира бен Симона. Но подвергшиеся нападению рационалисты позже отплатили каббалистам той же поэтической монетой, высмеивая тайны, которые Нахманид ввёл в своём комментарии к Торе, обвинив его в недостаточном учёном образовании и священническом высокомерии’. Он прикрыл свою наготу, сбежав в Каббалу, где легко мог окружить что угодно эзотерической завесой[739]. Однако, эти и похожие заявления появились уже после смерти Нахманида, хотя даже при его жизни жар битвы вокруг Маймонида неизменно порождал новые нападки. Это доказывает попытка Нахманида защититься (до 1244 г.) от критики р. Мешуллама бен Моше[740]. Однако, в целом возвышающийся авторитет Нахманида был таким значительным для критиков, что они не осмеливались выступить при его жизни.

Мы широкими мазками очертили климат, в котором Каббала Жероны развилась в важный фактор иудаизма. Естественно, она искала союзников и, если возможно, авторитетов, которых эзотерическая традиция могла бы призвать, не прибегая к псев-доэпиграфии. Так, Иехуда Халеви, Кузари которого часто цитировали в этом кругу [741], поднялся до ранга адепта; и Нахманид полагал, что обнаружил в аллюзиях на некоторые «тайны», которые делал Авраам ибн Эзра в комментарии к Торе, знаки его знакомства с «должной Каббалой»[742]. Неоплатоническая ментальность этих авторов способствовала их признанию у каббалистов, даже хотя свободомыслие Эзры и вызывало живые возражения. Вполне возможно, что до Жероны добрались какие-то другие, возможно, неизвестные тексты более раннего периода, о которых старейшие каббалисты не знали. Этому есть, по крайней мере, одно свидетельство. Нахманид цитирует (в сочинениях, датирующихся его поздним периодом, 1250—1260 гг.) апокрифическую Премудрость Соломона, которая была перед ним на «арамейском, трудном для понимания»; но его текст, как становится ясно, был ничем иным, как сирийской версией Пешитты, переписанной буквами иврита[743]. Нахманид знал, что книга существовала в латинском переводе; он прямо заявил, что она не была священной, хотя и не сомневался в её подлинности. Этот «литературный и исторический факт» привёл Ноймарка к далеко идущим выводам[744]. Он считает влияние этого текста на Каббалу самоочевидным и даже говорит о «тесных отношениях между концепцией мира, или, скорее, философией истории в этом тексте, и вышеупомянутыми [каббалистическими] системами». И «если Нахманид понимал это, кажется разумным, что все другие еврейские философы и каббалисты понимали это тоже». Но именно это-то и нужно было сначала доказать. Манускрипт, содержащий этот текст, а возможно, и другие, переписанный с сирийских букв на иврит, очевидно, попал в Жерону около 1250 года из Палестины, возможно, из Акры, но только спустя десятилетия после смерти Эзры и Азриэля и других каббалистов этого круга. Нет ни малейшего свидетельства, что спекуляции этой книги о мудрости как-то повлияли на последующую эволюцию каббалистического учения о Софии. Нет причин полагать, что книга была уже известна в Провансе, или что идеи Азриэля в той мере, в какой они были новыми, можно проследить к этой книге. Автор Зогар действительно знал через Нахманида название этой работы, но уже не знал её содержания и, как Вуц, школьный учитель у Жан Поля, выдумывал цитаты, которые, по его мнению, должны были в ней быть[745]. Появление этого манускрипта, таким образом, скорее курьёз в истории литературы, чем что-то значимое в подлинной истории Каббалы.

Каббала появилась в Жероне в полностью разработанной форме созерцательного мистицизма, который старался вовлечь в сферу своего влияния и пронизать своим духом все области еврейского существования. С учениями о девекут как высшей ценности созерцательной жизни и каввана, внутренней концентрации и медитации, сопровождающей молитву и исполнение заповедей, этот мистицизм сильно отличается от вольных тенденций к одухотворённости, старавшихся установить прямое общение между человеком и бесконечным безо всяких промежуточных стадий. В ныне принятой форме Каббала связала эту блуждающую одухотворённость с миром человеческого действия посредством мистических символов, которые появляются во всех областях и связывают всё земное с миром божества, проявленного в сефирот. Она утверждает лестницу для вознесения медитирующих душ, избегая опасных скачков тех, кто без подготовки и дисциплины пускаются в море созерцания.

Именно в этом отношении действенность Каббалы как консервативной силы становится особенно ясной, несмотря на её глубокие связи с теми силами, которые нацелены на одухотворение конкретного иудаизма. Если не в своём историческом сознании, то, по крайней мере, в своей функции она стояла на перекрёстке. В некоторой степени, она могла привлечь многих сторонников Маймонида благодаря одному элементу, общему для обоих лагерей, а именно, учению о мистическом девекут, вполне присутствующем в Путеводителе заблудших. С другой стороны, она могла привлечь более консервативные силы из-за неутомимой борьбы за авторитет традиции и гностической защиты веры простого еврея — несмотря на диалектику, присущую такой защите. Это объясняет, почему некоторые каббалисты ухватились за мистические возможности, найденные ими в некоторых моментах учения Маймонида. Другие, со своей стороны, предпочитали полностью отделять мир эзотеризма от мира философской спекуляции и связывать первый со старыми символами Агады.

Разграничительная линия по отношению к обеим сторонам хорошо выражена в псевдоэпиграфическом утверждении Маймонида у автора, писавшего около 1230 г.

«Он и слугам Своим не доверяет» [Иов 4:18] — это философы, которым он не доверил тайну своей реальности. «И небеса нечисты в очах Его» [Иов 15:15] — это аскеты (перушим), которые ищут уединения в пустынях; они тоже недостаточно чисты в его глазах, чтобы обрести таинства божественности и тайну его цикла, раскрытую им[746].

Насколько мы можем судить, не было связей между каббалистами и пустынными аскетами Азии или Африки, но они определённо имели связи с группами перушим и хасидами в малых и больших городах Франции (см. р. 229И). Именно в этих связях Каббала, отправившись в своё путешествие по истории, нашла силу сразиться с философским рационализмом, укоренённым в другом социальном слое, представленном и подкреплённом дворами власть имущих, сборщиков налогов и других богатых групп, связанных с ними, как убедительно показало исследование Yitzhak F. Baer, A History of the Jews in Christian Spain (1961). Этот социальный слой, в котором усилились склонность к принятию инородного образа жизни и безразличие к традиционному закону, также включал в себя значительное число врачей и астрономов. Прежде всего, в Жероне, а также в Бургосе и Толедо, несмотря на то, что они были цитаделями рационализма, сконцентрировались консервативные силы в этом споре, проявившиеся и в других центрах, таких как Сарагоса и Барселона.

3. Вознесение через каввана: Ничто и Хокма

Обращаясь к представлениям каббалистов Жероны, мы можем выделить в настоящем контексте только некоторые особенно важные моменты, иллюстрирующие вклад этой группы в формирование Каббалы. Невозможно детально обсудить интенсивную проработку мистического символизма, с усиливающейся интенсивностью соединившего мир сефирот и земной тварный порядок. Вероятно, именно в Жероне начал развиваться литературный жанр небольших и крайне коротких трактатов, в которых символы, представляющие десять сефирот, систематизировались для каждой отдельной сефиры. Большинство из этих трактатов, происходящих из самого раннего периода и сохранившиеся во многочисленных манускриптах, анонимны[747]. Они показывают, что структура этого символизма может быть заполнена очень по-разному, и многие символы ещё не установились окончательно. Это верно не только для трёх высших сефирот, хотя там это особенно очевидно, но и для всех остальных тоже. На эту тему были значительные расхождения даже среди каббалистов Жероны (это очевидно из сравнения, например, символизма сефирот у Азриэля с символизмом Иакова бен Шешета или Нахманида).

Самый важный вклад этого круга в углубление основ каббалистической спекуляции внёс Азриэль. Его решающий вклад связан скорее с онтологией, чем антропологией Каббалы. На тему последней каббалисты были, в сущности, согласны, поскольку видели в человеке сумму всех сил Творения, которые, в свою очередь, также были силами божества. Они стремились найти в активной жизни в соответствии с Торой отражённое сияние этих сил. Человек, в котором отражено сефиротическое бытие, в то же время преобразователь, с помощью которого эти силы возвращаются к источнику[748]. Все вещи исходят из Единого и возвращаются к Единому, согласно формуле, позаимствованной у неплатоников; но это движение имеет свою цель и поворотную точку в человеке, когда, обращаясь вовнутрь, он начинает признавать своё бытие, и из многообразия своей природы стремится вернуться к единству своего истока. Вне зависимости от того, как понимается исхождение твари из Бога, нет сомнений о способе её возвращения. Оно достигается вознесением каввана, интроверсией воли, которая, вместо того, чтобы растрачивать себя на множественность, «собирает» и концентрируется и, очищаясь от всякой эгоистичности, прикрепляется к воле Бога, то есть соединяет «низшую волю» и «высшей волей». Заповеди и их исполнение — это средства такого возвращения к Богу. Им присущ духовный элемент, за который человек может и должен держаться и через который он соединяется со сферой божества. Ибо заповеди в своём духовном элементе сами по себе оказываются частью божественной кабход[749].

Мы видели в предыдущей главе, как прованские каббалисты уже утверждали точную параллель между мистицизмом жертвоприношения и молитвы. Божественное «слышание» или «отвечание» молитвы, как и «принятие» жертвоприношения, указывают, что божественная воля вторгается в сферу человеческой, где последняя к ней и прикрепляется. Два мотива устранения личной воли и её воодушевления именно благодаря этому устранению и самоотречению, по видимости, противоречащие друг другу, накладываются друг на друга и взаимопроникают в идее девекут. Азриэль дал самое ясное выражение этой мысли: «Тот, кто молится, должен отбросить всё, что мешает и беспокоит его, и должен вести мир назад к истоку — буквально к его Ничто»[750]. Но если он приводит слова к пределу Ничто, их бытие оттого не испытывает никакого абсолютного прекращения. Скорее, оно обновляется и выносит из этого контакта с истоком «силу для собственного существования». Девекут человека к Богу, таким образом, не устраняет границ между Творцом и тварью, сохраняя их в этой конкретной форме общения.

Насколько далека такая концепция от пантеистического отождествления человека и божества, ярче всего показывает текст под названием «Глава о каввана, от древних каббалистов», который анонимно встречается во многих манускриптах, но автора следует искать в ближайшем круге Азриэля. Я убеждён, что автором был сам Азриэль, судя по стилю, а также мышлению. Этот краткий текст даёт точное и ценное описание происходящего в каввана. Полнота и точность выражения непревзойдённы в литературе Каббалы; мы, без сомнения, обязаны этими качествами тому факту, что автор желал описать магию каввана, но, в то же время, во многом описал её мистическую природу. Отношения между двумя этими подходами к молитве, на самом деле, появляются здесь с большой ясностью и проницательностью. Мистическое согласование воли заметно превращается в магическое, корни которого, не следует забывать, восходят даже дальше Каббалы. Магический оттенок в согласованности воли уже предвосхищён в знаменитом утверждении трактата Мишны под названием Высказывания Отцов. Раббан Гамалиэль, сын Иехуды ха-Наси, говорил: «Сделайте Его волю своей, чтобы Он сделал вашу волю Своей. Устраните свою волю перед Его волей, чтобы Он устранил волю других перед вашей» [751]. Вот полный перевод вышеупомянутого каббалистического трактата, примечательного своим сочетанием теории каввана с символизмом света и медитацией на степени разных эманаций:

Для того, кто решается на что-то в уме с совершенной твёрдостью, это становится важнейшей вещью. Потому, если вы молитесь и произносите благословения или иначе подлинно желаете направить каввана на что-то, представьте, что вы — свет, и всё вокруг вас есть свет, свет со всех направлений и сторон; и в свете престол света, и на нём «светило лучезарное»[752], а напротив него престол, и на нём «добрый свет»[753]. И если встанете между ними и желаете мести, обратитесь к «светилу»; и если желаете любви, обратитесь к «доброму», и сходящее с ваших уст должно быть обращено к его лику. И обратитесь к свету, и найдёте «яркий свет»[754], слева найдёте ореол, и это «сияющий свет»[755]. И между ними и выше них свет кабход, и вокруг него свет жизни. И выше него корона света, которая венчает желания мыслей, освещающих путь представлений и просвещающих великолепие видений. И это просвещение непостижимо и бесконечно, и из его совершенной славы исходят милость и благословение, мир и жизнь для тех, кто наблюдают путь его единения. Но к тем, кто отклоняется от этого пути, приходит свет, сокрытый и преображённый из одной вещи в противоположную, [и иногда он является ему] как наказание, а [иногда] как верное наставление[756], всё согласно каввана того, кто знает, как достигнуть её верным образом: через прикрепление, девекут, мысли и воли, исходящих в полной силе из непостижимого. Ибо согласно интенсивности каввана, с которой она усиливается посредством воли, и воли — посредством знания, и представления — посредством мысли, и силы посредством её достижения [изначального источника воли] и твёрдости посредством её созерцания, если никакое другое размышление или желание не примешивается к ней, и если она укрепляется посредством силы, направляющей её, чтобы быть увлечённой потоком, текущим из эйн-соф [согласно мере такой интенсивности каввана], всякая вещь и всякое действие исполняются согласно их духу и воле, если только человек знает, как объять пределы конечных вещей и воли, обитающей в его мыслях из того начала, из которого они происходят. Затем она должна подняться над ними посредством силы каввана и войти в глубины, чтобы уничтожить [обычный] путь из самого начала и продолжить новый путь, согласно своей воле: через силу каввана, которая происходит из совершенной славы удаляющегося света[757], который суть ни очертание, ни образ, ни мера, ни размер, ни оценка, ни предел, ни конец, ни основание, ни число, и который ни в каком отношении не конечен. И тот, кто поднимается таким образом, от слова к слову, через силу своего намерения, пока не прибудет к эйн-соф, должен направлять свою каввана таким образом, который соответствует его совершеннству, чтобы высшая воля облачилась в его волю, а не только чтобы его воля облачалась в высшую волю. Ибо поток [эманации, текущий из божественной воли] подобен неистощимому источнику, который никогда не прерывается, только если, приближаясь к высшей воле, он тщательно следит, чтобы высшая воля была облечена в волю его вдохновения. Затем, когда высшая воля и низшая воля в своей неразличимости и девекут на [божественное] единство становятся едины, поток изливается согласно мере своего совершенства. Но совершенство низшей воли не может появиться, если она приближается к [высшей воле] для собственных нужд, только если она приближается к ней [высшей воле] и облачается в волю, через которую проявлено достаточно неразличимости[758], которая [иначе] сокрыта в самом скрытом таинстве. И если она приближается к ней таким образом, высшая воля также приблизится к ней и даст её силе твёрдость, а её воле импульс совершенствовать и совершить всё, даже если это будет согласно воле души[759], в которой высшая воля не имеет участия. И об этом говорит стих [Притч. 11:27]: «Кто стремится к добру, тот ищет благоволения [буквально: волю]». Ибо пока воля цепляется за объект, соответствующий высшей воле, импульс [божественной воли] облечён в неё и привлекается, следуя за [человеческой] волей, ко всякому объекту, к которому применяется силой каввана. И это сводит поток, венчающий тайны вещей[760] и сущностей по пути хокма и с духом бина и твёрдостью даат[761]. И в той мере, в какой она облечена духом и объясняет каввана через свои слова и закрепляет зримый знак через свои действия, она привлекает поток от силы к силе, и от причины к причине, пока её действия не завершаются в смысле её воли. И таким образом древние проводили некоторое время в медитации[762], перед молитвой, и отвращали все другие мысли и определяли пути своей каввана [во время последующей молитвы] и силы, которая должна быть применена в этом направлении. И схожим образом [также] некоторое время в течение молитвы, чтобы реализовать каввана в произнесённых словах. И схожим образом некоторое время после молитвы, чтобы медитировать о том, как следует направлять силу каввана, которая приходит к завершению в речи, на путях зримого действия. И поскольку они были подлинно набожными, хасидами, их Тора стала действием, а их работа была благословенна[763]. И это путь среди путей пророчества, на котором знакомый с ним способен подняться до степени пророчества[764].

Подлинная каввана, описанная в этом тексте, таким образом, идентична пути пророчества, который проходит через осознание совершенного девекут с Богом, то есть, цепляния человеческой мысли и воли к мысли и воле Бога. Этому соответствует анализ молитвы в комментарии Азриэля к агадам, где высказывание Мишны на тему старых хасидов и их молитвенных привычек толкуется схожим образом, и устанавливается параллель с пророчеством[765]. Просветление, достигающееся через девекут, потому может отличаться от пророчества только степенью, но не природой. Пророк здесь, как часто бывает в средневековой мысли, это никто иной, как совершенный мистик.

Взгляды Азриэля на мистическую молитву, примечательные своей точностью, затем применяются к предписанным молитвам: молитве восемнадцати благословений (Амида) и исповеданию единства (Шема)[766]. По его словам, Амида содержит три рода обращений: те, что касаются благополучия и нужд тела, те, кто связаны с благополучием и нуждами души, и те, что имеют дело с нуждами жизни души, то есть с духовной жизнью самого будущего мира. Конечно, именно в этом последнем слое раскрывается мистический смысл молитвы. Но есть различные подходы к тому, как сама молитва соответствует трём началам всякой реальности, которые Азриэль позаимствовал из метафизики Аристотеля, придав им мистический оборот. Эти три начала суть материя, форма и steresis; эта последняя идея, однако, находится под влиянием еврейского перевода и заменяется началом Ничто[767]. Превращение материи в вечно новые формы происходит посредством этого Ничто, которое может указывать, с одной стороны (а в подлинном аристотелевском учении — только так) на нехватку того, что всякий раз ново в трансформациях, а с другой (в смысле каббалистов), на влияние сефиротического начала Строгого Суда. В любом случае эта идея может быть связана с идеей мистического Ничто, из которого происходит всё творческое.

Для Азриэля эти начала представляются, в сущности, так: Ничто — это то, что присутствует во всём, что возникает, как посредник для трансформации. Сефира Строгого Суда и ограничения — это, в то же время, сила трансформации, присущая вещам. Материя, с другой стороны, пребывает в себе и обновляется без трансформации, как живой поток, воды которого обновляются каждую минуту, но, тем не менее, всегда те же. Эта сила, согласно Азриэлю, происходит из сефиры Милосердия, посредством которого Бог каждый день обновляет и, в то же время, сохраняет своё Творение. Однако, по его словам, форма — это возможность, присущая материи, благодаря которой материя получает приток вечно новых форм. Она сходна с источником, из которого наполняется пруд.

Соответственно, существуют три степени молитвы, в которых отражены эти три начала. Низшая — это молитва без духовности, молитва, не пронизанная жизнью души, текущей из источника бина. Это, согласно Азриэлю, «неизменная молитва», упомянутая и отвергнутая Мишной (Berakhoth 14:2), потому что она как стоячая вода пруда, в который не втекает жизнь ни из какого источника. Выше неё находится молитва, которую Мишна определяет, как «заклинание милости», тахануним, в которой жизненность источника вливается с большой силой. Это молитва «формы». Однако, высшая молитва — это молитва преданного, который отбрасывает всё, что мешает ему и ведёт слова, происходящее из Ничто, обратно в Ничто. Здесь мы можем легко проследить трансформацию концепции Ничто или Небытия в мистическую категорию. Эта молитва называется тефилла, в должном смысле еврейского термина, который автор выводит из пидлул, «суд». Так что молитва тоже должна восходить от обращения об исполнении телесных нужд к нуждам души, а оттуда к чистой духовности жизни будущего мира.

Здесь мы можем ясно видеть, как мистики поднимали философские концепции и трансформировали их под свои нужды. Уже Эзра связывал «хорошо весьма» Быт. 1:31 с соттито всех вещей с Ничто (айн), и это общение является именно истинным принципом блага и, в то же время, «Причиной обновления поколений»[768]. Источник этой идеи, очевидно, лежит в переводе Путеводителя Маймонида, сделанном Иехудой аль-Харизм, который широко использовали каббалисты Жероны. «Всё добро и зло»,— сказано здесь (Путеводитель 3:10),

...имеет только реальность недостатков [буквально: ничто] ... и потому [Творец] сотворил материю, согласно её природе, и эта природа покоится на её [материи] постоянной связи с Ничто. И поэтому Тора говорит [Быт. 1:31]: «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот: хорошо весьма»; даже реальность этой низшей материи, согласно её природе, происходящая из её связи с Ничто, вызывающей смерть и всякое зло — всё хорошо для существования и длительности реального, несмотря на трансформации, которые происходят в несчастных случаях.

От философского толкования Библии у аль-Харизи и Маймонида был лишь шаг до мистического непонимания использованной здесь терминологии; и так возникло каббалистическое толкование, согласно которому мир постоянно обновляется благостью Бога, которая реализуется в постоянном контакте реальности с Ничто, понимаемым здесь как высшее могущество. Но это неверное толкование было возможно, только потому что каббалисты уже читали свои тексты глазами мистиков-неоплатоников, для которых «творение из ничего» уже развилось из ортодоксального теологумена до мистического парадокса. Это ведёт нас к символическому стилю выражения, при помощи которого Азриэль (больше прочих в своём кругу) рассматривал вопрос о происхождении Творения.

Сегодня уже возможно ясно проследить историю перетолкования ортодоксальной теологической формулы творения ex nihilo в направлении неоплатонического учения об эманации, как творения из неопределённого бытия или природы самого Бога, которая как раз по этой причине также может быть названа Ничто[769]. Можно показать, что такое перетолкование произошло почти одновременно во всех трёх монотеистических религиях. В христианской мысли его можно найти в учении Скота Эриугены о спуске Бога к изначальным истокам и глубинам всех вещей, а это и есть спуск в его собственное Ничто, откуда происходит всё. «Но, когда он спускается в изначальные глубины вещей, Он начинает быть чем-то, так сказать, сотворяя Себя таким образом». Ведь, на самом деле, Бог сотворил мир не из ничего в обычном смысле слова, а из Ничто, которым Сам является, Ничто сверхбытийности божественного блага. Вышеупомянутое толкование библейского «хорошо весьма» у Маймонида в духе Аристотеля в описании Творения поразительно близко подходит к определению Скота Эриугены, источники которого следует искать в совершенно ином мире неоплатонического мистицизма Дионисия Ареопагита. То же перетолкование одновременно появляется у Исаака Израэли, еврейского неоплатоника из Северной Африки, и среди исмаилитов, мистиков-неоплатоников шиитского ислама. Всегда либо Сам Бог, либо одно из его определений в своей всеобъемлющей пустоте обозначается как Ничто и толкуется как таковое, хотя с самыми разными оговорками как causa materialis Творения.

Таким образом, каббалисты не первыми приравняли творение и эманацию. Пока невозможно с уверенностью сказать, развилась ли каббалистическая терминология о Ничто, которую мы уже встречали в предыдущей главе, под влиянием Израэли или Эриугены. Конечно, многие элементы языка каббалистов говорят в пользу зависимости от Эриугены, особенно использование еврейского эквивалента термина «сверхбытие» Бога у Азриэля. Еврейский термин Азриэля, скорее всего, неуклюжая передача латинского superesse Эриугены и не может быть объяснён на основе какой-то арабской терминологии[770]. Определение высшего бытия как неисчислимого и потому находящегося выше сефирот (как изначальных чисел), то есть, «Абсолютного Ничто», также встречается в комментарии Нахманида к Йецира 1:7. Контекст не оставляет сомнений, что он говорит не о Ничто философов, а о самом божестве, или, в крайнем случае, первой сефире [771]. Творение из ничего в каббалистическом смысле потому представляет собой переход от superesse Бога, которое в то же время суть его Ничто, к архетипическому бытию его Мудрости. Это определение широко признавалось в каббалистической литературе, прежде всего благодаря кругу Жероны. Ортодоксальная формула скрывает смысл эзотерического учения. Азриэль пишет:

Если спросят тебя: Что такое Бог? Ответь: Тот, кто ни в чём не испытывает недостатка. Если спросят тебя: Существует ли что-то вне его? Ответь: Ничего не существует вне Его. Если спросят тебя: Как Он породил Бытие из Ничто, ведь есть огромная разница между Бытием и Ничто? Ответь: Тот, кто порождает Бытие из Ничто, таким образом, ни в чем не испытывает недостатка, ибо Бытие находится в Ничто на манер Ничто, и Ничто находится в Бытии на манер [согласно модальности] Бытия[772]. И об этом автор книги Йецира сказал: Он превратил своё Ничто в Бытие, но не сказал: Он сделал Бытие из Ничто[773]. Это учит нас, что Ничто — это Бытие, а Бытие — это Ничто. Однако, Ничто называется «носитель» (омен). Но место, в котором Бытие связано с точкой, в которой оно из Ничто начинает своё существование, называется «вера» (эмуна). Ибо вера не связана ни со зримым и постижимым Бытием, ни с незримым, и непостижимым Ничто, а именно с местом, где Ничто связано с Бытием. Ибо Бытие происходит не из одного Ничто; Бытие и Ничто вместе представляют то, что имеется в виду, когда используется фраза «Бытие из Ничто». Таким образом, Бытие — это именно Ничто, и всё едино в простоте абсолютной неразличимости, и об этом говорит предупреждение

[Еккл. 7Л6]:[774] Не слишком погружайся в умозрение, ибо наш конечный разум не может постичь совершенство Непостижимого, единого с эйн-соф [775].

Интересно заметить, что именно решающие утверждения в этом отрывке о Бытии и Ничто цитировал без малейших возражений или критики Иоганн Рейхлин, великий почитатель Николая Кузанского, в первом достаточно точном латинском описании Каббалы. Конечно, Рейхлин не знал, кто был автором цитаты, которая, несомненно, была близка к его манере мышления. Бытие и Ничто, таким образом, лишь разные аспекты superesse божественной реальности. Есть Ничто Бога, порождающее бытие, и есть Бытие Бога, представляющее Ничто. Вещи одним образом существуют в Ничто Бога; и совершенно другим образом — в его Бытии. Однако, то и другое — модальности самого эн-соф, составляющие неразличимое единство «Нечто» и «Ничто».

Азриэль использует тот же отрывок Йецира 2:6, рассматривающий творение ех nihilo, в буквальном смысле, чтобы вписать в текст свою мистическую концепцию. Отрывок буквально говорит: «Он создал из тоху действительное и сделал то, чего нет, тем, что есть». Слова аса эно йешно могут также означать «он сделал несуществующее существующим», безо всякого предубеждения о природе этого несуществующего бытия — в самом деле, это определение можно также применить к изначальной природе платоников — как и: он сделал из Ничто Нечто. Однако, Азриэль воспользовался особой структурой еврейского предложения, где эно, «этого нет», можно понимать, как притяжательное местоимение: «его Ничто». Потому он утверждает, что Бог сделал своё Ничто бытием, и Бытие и Ничто определяются как два разных аспекта самого божества. Ничто — это не Ничто само по себе, независимое от Бога, а ЕГО Ничто. Трансформация ничто в бытие — это событие, происходящее в самом Боге; по мнению Азриэля, это действие, через которое проявляется божественная мудрость. Ничто и Бытие оба лишь аспекты единого недифференцированного superesse[776].

Нахманид в своём комментарии к Торе скрывает ту же идею чрезвычайно умело и, судя по всему, намеренно смешивает экзотерическое и эзотерическое, так что читатель не может заметить, насколько его описание согласуется с учением о происхождении хокма из мистического Ничто. На самом деле, он излагает своё учение, на которое также ссылается в других отрывках, в специальной экзотерической части толкования, не выделяя каббалистический элемент и не определяя каббалистический смысл, скрытый за простыми словами. Это привело многих авторов к фантастически ошибочному утверждению, что на тему творения взгляды Нахманида радикально расходились со взглядами каббалистов[777]. Очевидно, всё звучит иначе в контексте не-каббалистического рассуждения, и всякий каббалист, без сомнения, предложит непосвящённому ту же самую традиционную версию теории творения ex nihilo, которую Нахманид излагает в рассматриваемом отрывке. Однако, выбор слов и образов, а также краткое, но крайне значительное каббалистическое наблюдение в начале его замечаний о Быт. 1:1 указывают, что он имел в виду эзотерическую теорию, которая более или менее согласуется (или, по крайней мере, близко подходит) с той, что излагали Азриэль и Иаков бен Шешет. Не погружаясь в детали каббалистического понимания первого стиха Торы, Нахманид объявляет, что слово берешит указывает на хокма, в которой находится основание (на иврите также: элемент) всей темы творения, как написано (Притч. 3:19): «Господь премудростью (хокма) основал землю». И в конце изложения он снова подчёркивает, что стих Быт. 1:1 имеет каббалистический смысл: «Он говорит о том, что внизу, и указывает на то, что вверху», и что хокма — это «начало начал», основание или элемент всякого творения.

Однако, в процессе изложения он объясняет, что Бог творил в начале из абсолютного Ничто, на что указывает глагол бара, из очень тонкого нематериального элемента — он использует то же выражение, какое ранее использовал для хокма, рассматриваемой как «основание» или элемент — которую определяет, как «силу, которая порождает [которая производит]». Этот элемент, говорит он, размещён так, чтобы принимать формы и обеспечивать переход к действительному бытию. На самом деле, это изначальная материя, которую греки называли hyle и из которой всё появилось. Не объясняя свой прыжок, Нахманид немедленно начинает объяснять в чисто экзотерическом рассуждении, что материя небес, а также материя земли или подлунного мира были сотворены прямо из Ничто. Но затем, возвращаясь к вышеупомянутой hyle, он отождествляет её с тоху, тогда как форма, вызывающая её появление — это боху Быт. 1:2, для чего он обращается к Бахир, раздел 2. Тоху, согласно Нахманиду, это не действительное существование, а изначальный элемент, стоящий за ничто и лежащий в основе всего существования — здесь он прибегает к авторитету Йецира 2:6. Этот изначально сотворённый элемент, hyle, появляющийся из ничто, и неким образом дифференцирующийся на две отдельные материи — высшего и низшего мира — сравниваются с «очень тонкой и нематериальной точкой», которая, однако, уже содержит всё, чем может стать. Нахманид подчёркивает, что в этом буквальный смысл стиха, который по смыслу находится не на каббалистическом уровне. Тем не менее, нет сомнений и в этом втором смысле. Глагол бара, который на экзотерическом уровне значит «создать из ничего», на эзотерическом уровне означает «изойти». Это мы узнаём от самого Нахманида в вышеупомянутом фрагменте каббалистического комментария к Быт. 1.

На эзотерическом плане абсолютное Ничто точно соответствует уже встречавшейся в вышеупомянутом комментарии к Йецира концепции высшего определения самого Бога. Это первая сефира, из которой хокма исходит как изначальный исток всего существующего. Она сама по себе hyle и неопределённое тоху, которым соответствует образ изначальной точки, сияющей из Ничто, и в которой всё се-фиротическое бытие уже потенциально дано или предвосхищено. Небеса и земля, исходящие из этой точки, ничто иное, как символы, что мы уже узнали из Бахир. В связи с Йецира 1:8 Нахманид называет хокма «местом мира» — это мидрашист-ское выражение, получающее смысл нижнего слоя мира, основания, и изначального элемента. Бог — это «место мира» в той мере, в какой он проявляется в сефире хокма как её нижнем слое.

То же определение хокма посредством формул, тождественных философскому определению материи как основания потенциальности всех вещей, также встречается (хотя и более явно, чем у Нахманида) у Иакова бен Шешета и Азриэля[778]. Образ изначальной точки [779] также предвосхищён у Иакова, поскольку он описывает хокма, «перво-изошедшую» как «очень тонкое бытие, из которого прямая линия простирается в эманации». Иаков излагает эту идею именно в споре об ошибке тех, кто полагает, будто мир был сотворён из чего-то, что существовало вечно наряду с Богом, поскольку они «не понимают тайн Торы»! Не из некоего Бытия, по всей видимости, говорит он, а из мистического Ничто, символизируемого алеф, была сотворена, то есть изошла хокма, начало всех сущностей (ховвайот)[780]. Тем не менее, Исаак воздерживается в этом контексте от слов об изначальной материи как хокма, хотя такое определение словно напрашивается его собственным изложением; он заменяет его (как и Нахманид) идеей о двойной изначальной материи, трансформации которой описывает детально в отношении материи небес[781]. Именно здесь мы, вероятно, должны искать источник Нахманида. Сравнение хокма и «бесформенной hyle» выдвигается без колебаний учителем Нахманида Иехудой бен Якаром в комментарии к молитвам[782]. Тот факт, что Нахманид отождествляет hyle, с одной стороны, прямо с тоху, а с другой, косвенно с хокма, совсем не так удивителен, как может показаться. На самом деле, Азриэль уже ясно установил те же отношения между тоху и хокма в комментарии к агадам, тогда как другие каббалисты круга Ийюн или Жероны отождествляли тоху с бина.[783] В трактате Барзилая о сефирот платонический символизм hyle как материи связывается с хокма как изначальным истоком, «и хокма учителя языка [sic!] называют materia prima, в которой содержатся все другие материи» [784].

Эта концепция, отождествляющая хокма с hyle, хотя и только в эзотерическом символизме и ни в коем случае не в повседневном языке, представляет философскую спекуляцию, спроецированную на более раннюю, существовавшую независимо от неё. Это поразительным образом следует из терминологии, которая в самом деле точно противоположна терминологии, обычно используемой для хокма в кругах еврейских неоплатоников, уже рассмотренных здесь. Авраам ибн Эзра уже называет важнейшее понятие о формах хокма, без сомнения, следуя ибн Габиролю, который, хотя и упорядочивает символы иначе, в Fons Vitae обозначает sapientia как волю, форму и ум, но никогда — hyle.

Именно неоплатонической традиции следует приписывать отождествление этой сефиры с Активным Умом, «подателем форм», как принято у Иакова бен Шешета и других каббалистов[785]. Среди каббалистов два мотива хокма как носителя и подателя форм, похоже, оказались переплетены. Во всяком случае, круг Жероны придерживался мнения, представленного в философии в особенности Аверроэсом, согласно которому формы по своему происхождению присущи hyle. Бог не создавал формы отдельно от бесформенной материи, чтобы впоследствии их соединить, но «выявил их» из хокма-hyle, где они предсуществовали в чистой потенциальности, как ещё недифференцированные сущности. Боху — это продукт развития тоху, а не совершенно отдельное начало. В этом смысле Азриэль объяснял хокма как «силу, которая имеет возможное бытие, простую силу, образующую формы изменчивых субстанций»; это идеально согласуется с определением формы в его тезисах о молитве[786], и это может быть также связано с любопытным объяснением hyle как «порождающей силы», в нескольких местах выдвинутым Нахманидом [787]. Является ли это систематическим непониманием концепции hyle или возвращением к учению о неотделимости форм, остаётся дискуссионным вопросом. Концепция хокма как изначальной Торы, в крайнем случае, может сочетаться с такой идеей. Однако, кажется более разумным предполагать, что здесь встречаются и сливаются разные мотивы, а не искать единственный источник таких разных определений. Цитаты Азриэля из Псевдо-Платона и Псевдо-Аристотеля на тему изначальной материи (такие близкие к концепции ибн Габироля о materia universalis) и субстанциональной формы, обе присущие божественной идее и соединяющиеся в Уме, указывают, что его спекуляции вполне могли подпитываться очень разными источниками[788].

4. Учения Азриэля и Нахманида о процессе эманации — Эйн-соф, изначальная воля и изначальная идея — Сефирот

Описание выше исходило из молитвенного мистицизма Азриэля, который, конечно, отражает его представления о Боге. Эта концепция заслуживает более тщательного анализа, если мы хотим более точно понять эволюцию Каббалы в Жероне. Формулировки этой школы отмечают курс, принятый ранней Каббалой в её дальнейшем развитии и, прежде всего, позволяют постичь потенциальные противоречия в некоторых фундаментальных позициях каббалистов, которые начали появляться уже тогда. Начиная с 1250 г. среди каббалистов существовала неопределённость относительно таких важных вопросов, как: следует ли рассматривать саму первую сефиру как трансцендентное божество, или же сефирот должны считаться идентичными субстанции божества, или же — всего лишь органами его проявления. История этих проблем выходит за пределы настоящей книги; но то, что самим своим появлением они обязаны проработке каббалистического материала в этом кругу, следует продемонстрировать здесь.

Если, как мы показали в предыдущей главе, сначала было много неясности об использовании термина эйн-соф, в мистическом словаре школы Жероны уже не существовало такой двусмысленности. Эйн-соф здесь технический, поистине искусственный термин, отделённый от всяких наречных ассоциаций и служащий как существительное, обозначающее Бога во всей его непредставимости. Здесь следует помнить, что определение Бога как Бесконечности служило для мыслителей древности и неоплатоников (как продемонстрировал Ионас Кон) именно символом его непредставимости, а не атрибутом, который можно постичь с помощью разума (каким оно стало для схоластов)[789]. Среди каббалистов Бог считался не только Бесконечностью, но и Бесконечным. Непредставимость скрытого Бога и невозможность его определения, что иногда словно указывало на нейтральный слой божественной природы, тем не менее, принадлежали бесконечной личности в целом, а она была теистическим перетолкованием неоплатонического «Единого». Сам Азриэль вводит его в таком качестве в начале своих вопросов и ответов о сефирот, так как отождествляет эйн-соф — это слово он использует часто и не колеблясь — с вождём мира и хозяином творения.

Эшер бен Давид тоже выражается в явно теистическом и персоналистическом ключе, отождествляя эйн-соф с личностно понимаемой высшей изначальной причиной. Его изначальная воля, которая, очевидно, является первой сефирой и «сокровенной силой» всего реального, также называемая Ничто, действует в разных миддот, в которых расширяется или «населяется» после шести дней творения, поскольку действует в творении. Миддот и сефирот, начиная, по крайней мере, с хокма, суть ничто иное, как органы, через которые она действует. Если они лишаются её силы, то не обладают собственным бытием; но, когда она действует в них, их бытие, которое суть ничто иное, как разные стадии эманации, неотделимо от силы, действующей в них и приходящей из источника и эйн-соф. Пока нет никакого указания на возможное тождество сефирот с субстанцией эйн-соф. Но именно Эшер бен Давид содействовал развитию этого направления, иногда применяя к первой сефире фразы, обычно относящиеся к эйн-соф. Это особенно поразительно в его объяснении о сефирот книги Йецира, где первая сефира, «рпеита живого Бога» толкуется (вслед на Исааком Слепым) как хокма. Если две реальности, находящиеся выше неё, не разделены чётко, то, очевидно, потому что воля эйн-соф нетварна и не имеет начала даже в эманации, а просто всё время существовала в эйн-соф. По этой причине, как сказал сам Эшер, её не следует называть сефирой.

Поскольку только оттуда простираются сефирот, и всё существует через изначальную волю, присущую им, высшая степень — ром ма ала, единственное название, которое [после изначальной воли] можно отнести к этой степени воли — также называется сефирой[790].

Эшер любит говорить о «потоке», мешех, который тёк из эйн-соф и простирался в хокма и все другие сефирот. Однако, этот поток сам является первой сефирой, которую представляет с символом алеф. Для него это «поток жизни», и сама «жизнь» тождественна хокма. Но то, что происходит из алеф, также происходит из эйн-соф. При наложении таких выражений друг на друга границы между эйн-соф и Ничто легко могут оказаться размытыми. Различные прочтения этих отрывков в манускриптах трактатов Эшера доказывают, как легко может быть совершён такой переход. Эйн-соф выше Единого и Источника Жизни; оно остаётся совершенно неопределимо, и все личностные элементы его следствий находятся в рамках этой Воли, понимаемой как его Сущность. Эйн-соф в сочинениях Эшера никогда не оказывается независимо от того, что свыше, будучи подлежащим предикативного предложения. Таким образом, строго говоря, существуют два разных сефирот: одна, известная только как «высота», «высшая степень» или «алеф», воля которой простирается повсюду, как источник, в «саду» сефирот, и которая, таким образом, не может считаться вместе с другими сефирот;[791] и другая, которая, как София, действительно появляется в начале исчисления.

Однако, более безличная концепция эйн-соф может быть как-то вписана в структуру таких рассуждений, как мы, довольно неожиданно, узнаём из комментария Нахманида к Йецира 1:4:

Десять и не одиннадцать [сефирот]: это исключает из перечисления ту скрытую вещь, которая стоит в начале кетер. Ибо если мы увидим конец [кетер] в начале путей хокма, можно подумать, что кетер тоже имеет начало. Потому то, что выше неё — это скрытая вещь по ту сторону всякой мысли и речи, не входящая ни в какое перечисление.

Здесь очевидна двусмысленность каббалистической терминологии. Высшая сущность в Боге — это «скрытая вещь», в самом деле, странное определение бесконечной личности Божества, если оно действительно таким задумывалось. Сколько бы Нахманид ни говорил о Боге в своих сочинениях, он исключительно хорошо справлялся без термина эйн-соф, пользуясь строго ортодоксальным языком, несмотря на тот факт, что всё сказанное о действиях Бога действительно относилось только к сефиротическим проявлениям. Азриэль, с другой стороны, делал ровно противоположное: он говорил об эйн-соф как о Боге, которого имели в виду философы и чьи сефирот были лишь аспектами его откровения и деятельности, «категориями порядка всякой реальности». Как раз самый скрытый элемент в Боге, который имели в виду мистики, когда говорили об эйн-соф, он превратил в самый публичный. Тем самым он уже подготовил персонализацию термина эйн-соф, который из обозначения абстрактного понятия начал здесь превращаться в характерное название. Тогда как в целом, и даже в сочинениях Азриэля, эйн-соф ещё было близко к deus absconditus, который обретает постижимое существование только в теософическом понятии о Боге и в учении о сефирот, а комментарий к десяти сефирот уже представлял эйн-соф как правителя мира, что точно предполагает образ правления миром, сильно отличающийся от теософии Бесконечного и его сефирот. Для Азриэля высшая сефира, очевидно, неизмерима и непостижима, а особенно — божественная воля, которая в его кругу возносилась выше изначальной идеи. Абстрактно последняя отличалась от эйн-соф, но конкретно они составляли подлинное единство. Скрытый Бог действует посредством этой воли, так сказать, облекается в неё и един с ней. Чтобы выразить это, каббалисты Жероны с готовностью говорят о «воле вплоть до Бесконечности», «высоте вплоть до Бесконечности», «непознаваемом вплоть до бесконечности», очевидно имея в виду единство, в котором высшая сефира, в каждом случае представленная соответствующим символом, простирается до эйн-соф и формирует с ней единство действия[792] .

Это может также объяснить примечательную терминологию Азриэля в глубоко умозрительном комментарии к агадам. На самом деле, здесь он не говорит почти ничего об эйн-соф, которое появляется только раз в независимой конструкции и дважды в наречных сочетаниях известного рода[793], которые, в свою очередь, полностью отсутствуют в комментарии к сефирот. Вместо этого он говорит о воле в тех же выражениях (таких как «вне которой нет ничего» и так далее), которые обычно применяются к эйн-соф. Иногда два понятия легко взаимозаменяются[794], и такая путаница в терминологии действительно заметна уже в 1250 г. Однако, на самом деле в основе этого рассуждения о воле лежит именно вышеупомянутая «воля вплоть до Бесконечности», которая воспринимает эйн-соф как последнюю трансцендентную реальность, содержащуюся в этой воле, однако, не отождествляя их открыто. Такая концепция не представляла больших трудностей, так как сосуществование и со-вечность воли с Богом как эйн-соф можно либо предполагать, либо открыто утверждать. Трудности начались, когда сама первая сефира начала рассматриваться как начало в эманации. С этого времени выражения вроде упомянутых ранее стали проблематичными и могли вызвать возражения против установленной связи между тем, что появилось изначально, и тем, что, строго говоря, никогда не «появлялось». Потому неудивительно, что эти выражения исчезли из каббалистической литературы.

Азриэль, как и другие каббалисты Жероны, понижает махшаба на одну степень, отождествляя её с самой Софией, вопреки Бахир и Исааку Слепому. Выше неё находится «воля»[795], и обе сферы взаимопроникают в понятии реион ха-машхаба, «воля изначальной идеи», которое появляется с некоторой частотой впервые в сочинениях Азриэля и обозначает «волю, скрытую в изначальной идее». Она действительно скрыта там, как причина в следствии. Все вещи скрыты не только в изначальной идее, но уже в «глубине воли изначальной идеи», и они выделяются, как на рельефе, в действительном совершении эманации[796].

Формула, использованная в молитве: «Да будет это благоугодно [тебе]» или слова псалмопевца [18:15]: «Да будут слова уст моих ... благоугодны [буквально: в воле]» толкуются Иаковом бен Шешетом как указание на единство всех логосов в эйн-соф. «Ибо воля»,— продолжает он,

...это причина всего, вечно скрытая, постигается только через другого [посредника, через которого сообщает себя], и из неё простирается сущность, которая постижима, и это София, дифференцирующая и проясняющая волю; именно через неё она [воля] становится познаваемой, а не сама по себе[797].

Азриэль любит связывать Иов 11:7: «Можешь ли ты [постигнуть глубину Бога]?» с этой изначальной глубиной в Боге, что может означать как постижимое, так и именно то в воле, что является непостижимым и недоступным для всякой мысли. Из этой изначальной глубины проистекают все пути мудрости, и именно эта изначальная глубина в «Главе о каввана» буквально называется «совершенством глубины, которая едина с эйн-соф» — эту фразу также можно перевести буквально как «которая соединяется с эйн-соф», то есть простирается вплоть до её бесконечности. Потому терминология хекер, изначальной глубины, на которую нацелено всякое созерцание, изменяется в то же время на терминологию «неглубины» (на иврите: эн-хекер), и эта изначальная глубина оказывается именно непостижимой, и потому даже в лингвистической форме совершенной аналогией Бесконечному, эн-соф.

Воля как изначальная глубина потому становится источником всякого бытия, и божество, каким оно представляет с точки зрения твари, целиком понимается как творческая воля. Интеллектуалистский элемент махшаба-мистицизма понижается до второй степени. Тот факт, что эта творческая воля затем понимается Азриэлем в контексте проанализированных выше идей как Ничто — это совсем не единичный случай в истории мистической терминологии. Якоб Бёме, чей Ungrund напоминает формулировки Азриэля, рассматривает волю, вечно появляющуюся из этого Ungrund, как Ничто[798]. Потому неудивительно, что в этих сочинениях воля никогда не появляется как нечто изошедшее, а скорее как то, что испускает. На самом деле, Азриэль постоянно говорит о трёх светах или могуществах, которые для него, очевидно, соответствуют трём высшим сефирот, размещённым ниже эйн-соф. Они называются светом испускающего, светом эманации, и светом изошедшего. Эту триаду он часто связывает с другой: могуществами божественным, ангельским и пророческим, которое, в то же время, оказывается высшим доступным человеку уровнем[799]. Для Азриэля совершенно ясно, что низший из этих светов или могуществ — это сефира бина. Сущность высшего человеческого уровня — пророческое, искра божественного ума, освещающего его. Идея, что интуитивная сила пророчества зарождается в бина, похоже, является частью традиций этой школы, унаследованных от Исаака Слепого[800]. Этой точки зрения вовсе не придерживались все поздние каббалисты. Азриэль упоминает двух носителей откровения об этих светах: Бог открыл Моисею три сокровенные сефирот, определённые ранее. Другой — это Мессия, по пришествии которого дух мудрости и разума, покоящийся на нём (согласно Ис. 11:2), будет подпитываться из этих трёх могуществ[801]. «Могущество того, что испускает» — это совсем не само эйн-соф; оно проистекает из сетер ха-та алума, таинственной тьмы изначального единства, из которого происходят эти три начала[802].

Состояние, в котором эйн-соф будет без сопровождающей воли, таким образом, не представимо. Это снова поднимает проблему необходимости эманации против свободы эйн-соф в изначальном акте творения. Разве мы не вернулись к позиции Плотина? Азриэль предлагает два ответа на этот вопрос, различающиеся формулировками, но в сущности связанные. Он учит, что первая се-фира всегда потенциально была в эйн-соф[803]. Но это не означает, что когда-то была ситуация, в которой она, и только она, появилась прежде других сефирот. «Свобода» Бога лежит во второй сефире! Появление первой сефиры, Воли, это именно эманация Софии, и ничто иное. Актуализированная Воля, таким образом, существует только как посредник между эманацией и изошедшими сущностями. Акт творения не заключается, как у последующих поколений каббалистов, в установлении Ничто, а в том «нечто, что есть»: в Софии. «Идея» — это Воля, реализованная в Боге. Таким образом, было состояние, в котором эта реализация ещё не состоялась. «Прыжок» творения, следовательно, не заключается в переходе от эн-соф к первой сефире, а в единстве обоих со второй сефирой. Именно этот прыжок составляет свободное решение Бога испускать. Внимательный читатель найдёт эту идею среди всех представителей школы Жероны, включая Нахманида, и она, похоже, является частью наследия, которое этот круг завещал, автору Зогар. Многие другие каббалисты отбросили эту точку зрения, чтобы защитить идею об эманации всех десяти сефирот; но это с необходимостью вынудило их изменить характер первой сефиры, которую мы старались здесь определить.

Об эйн-соф, как и о Воле можно сказать, что вне её ничего не существует [804].

Все существа вышли из непостижимого изначального эфира, и их существование [йешут] происходит из чистого Ничто. Однако, этот изначальный эфир неделим ни в каком направлении, и это Единое в простоте, не признающее никакого состава. Все действия воли были в её единстве, и это воля предшествовала всему. ... И в этом смысл [Иов 23:13]: «Он Един» — Он — это единство воли, вне которого ничего не существует[805].

Воля ещё заключала в себе неразличимое единство всех противоположностей и всех возможных актов воли.

Порядок всей реальности был дан в могуществе воли, но не появился в зримом проявлении, пока не пришло время для её зримого существования. Однако, сефирот имели свою сущность [хаевайа] в воле без заметного различения, которое могло проникнуть в мысленное созерцание; из них происходит эманация логосов, через которые был сотворён мир, логосов, связанных с волей, вне которой ничего не существует[806].

Ни в эйн-соф, ни в воле нет никакой дифференциации; то и другое обозначается как неразличимый корень противоположностей. Для этой неразличимости, соответствующей латинскому термину indistinctio или aequalitas, круг Ийюн и Азриэль используют еврейское слово хашваа; неразделённое и безразличное здесь называется шаве, буквально «равное», и это словно никогда не использовалось в этом смысле в остальной еврейской литературе. Эйн-соф, как и воля, «безразличны по отношению к противоположностям». Они не сочетают противоположности, как, например, res divina Иехуды Халеви [807], но никакие различия вовсе не признаются; поскольку противоположности в этих высших началах «равны», то есть неразличимы, они в них совпадают. Именно в этом смысле часто упоминается «неразличимое единство» или «безразличие единства», в котором кажущиеся противоположности совпадают[808]. Тогда как в комментарии о десяти сефирот это мистическое безразличие приписывается эйн-соф, комментарий к агадам приписывает их воле в этом тексте, которая, как мы видели, почти заменяет эйн-соф[809]. Противоположности устраняются в бесконечности. Каббала едва ли могла найти эту концепцию в еврейской философской традиции, и нужно задаться вопросом, где его искать.

В этой связи интересно отметить, что уже в 1415 году Иоганн Рейхлин, открыто ссылаясь на «Трактат о вере и ереси», который мы уже признали за работу Азриэля, даёт прекрасное определение безразличного эйн-соф:

Nominatur Ensoph, id est infinitudo, quae est summa quaedam res secundum se incomprehensibilis et ineffabilis, in remotissimo suae divinitatis retrocessu et in fontani luminis inaccessibili abysso se retrahens et contegens, ut sic nihil intelligatur ex ea procedere, quasi absolutissima deitas per ocium omnimoda sui in se ipsa clausione immanens nuda sine veste ac absque ullo circumstantiarum amictu, nec sui profusa, nec splendoris sui dilitata bonitate indiscriminatim ens et non ens, et omnia quae rationi nostrae videntur inter se contraria et contradictoria, ut segregata et libera unitas simplicissime implicans[810].

Далее Рейхлин отсылает читателя к учению о coincidentia oppositorum в Боге, «так некий видный философ-священник из немцев завещал потомству, как окончательное мнение, около пятидесяти двух лет назад». Кардинал Николай Кузанский умер в 1464 году, за пятьдесят два года до того, как Рейхлин написал эти строки. Понятным образом удивившись согласию между двумя мистическими философами, Рейхлин не подозревал общего источника. Но мне кажется, что такой общий источник существует в De divisione naturae 1:72 Скота Эриугены, где содержится ясная формулировка именно этого учения, принятого, среди прочих, старшими современниками Азриэля, такими как Давид из Динанта, которого Церковь отвергла как еретика[811]. Среди отклонений от подлинной веры, которые Азриэль перечислял в этом трактате, мы находим:

Восьмой ошибочный путь — это путь того, кто верит, что он [эйн-соф] имеет superesse выше всего и ничто не существует вне его, но он не отличается [неразличим] по отношению к остальному, а также что привлекает субстанцию потока, приходящую от него только в мере испускающего могущества, которое всегда предсуществовало, но не могущества эманации, которое зарождается из него, а ещё менее могущества изошедшего; и таким образом он утверждает недостаток его силы. Ибо если он хочет объяснить силу испускающего как неотличимую от таинственной тьмы, из которой она приходит, то не может этого сделать, поскольку не признаёт это начало, согласно которому в зримом и незримом он [эйн-соф] без различия «равен» но отношению к Ничто и Бытию, в полной простоте и недифференцированное™, называемой единством[812].

Можно сказать, что склонность к нейтральным утверждениям об изначальном бытии, заметная здесь, отражает влияние неоплатонизма на эту мистическую теологию. Только с проникновением неоплатонической мысли в древний гностический слой такие концепции занимают доминирующую позицию. Бесконечное, непостижимое, скрытое, superesse, безразличное — всё это определения, происходящие из того же духовного климата «негативной теологии». На самом деле, сам Азриэль открыто занимает позицию по этому вопросу.

Эйн-соф — это абсолютная неразличимость в совершенном единстве, в котором нет перемены. И поскольку оно лишено пределов, ничего не существует вне его; поскольку оно превыше всего, оно является началом, в котором встречается всё скрытое и зримое; и поскольку оно скрыто, это [общий] корень веры и неверия, и исследующие мудрецы [философы] согласны с теми, кто говорит, что наше постижение [эйн-соф] может происходить только путём отрицания [813].

Без сомнения, существует напряжённость в сосуществовании безличного типа рассуждения с более персоналистической манерой выражения о Боге как правителе и Творце; но каббалисты, похоже, примирились с этим. Ибо Бог появляется как Творец не только в своих действиях и проявлении в сефирот, как можно было бы предположить логически, но и в контексте рассуждения о superesse Творца, который стоит выше бытия и небытия, и в котором они совпадают. Трудно решить, до какой степени это можно рассматривать как простое согласование с обычным стилем библейского языка, которого авторы, однако, избегают, когда стремятся к большей точности. В частности, в сочинениях Азриэля окраска языка колеблется между личностной, безличной и нейтральной, и читатель получает впечатление, что для автора это и в самом деле мало что значит. Так, общее настроение в его «Вопросах и ответах о сефирот» и в комментарии к Иецира значительно отличается от настроения в комментарии к агадам и послании в Бургос. Потому неудивительно, что в первом из двух сочинений эйн-соф упоминается часто и без ограничений как Бог-Творец (с полным безразличием к неоплатоническим определениям) и как Бог, являющийся предметом теологии[814]. Однако, в других его сочинениях эйн-соф едва ли упоминается, хотя есть слабый намёк, что это изначальное основание воли. Нахманид, похоже, дальше всех держится от языка неоплатонических школ, и потому напряжение между гностическим наследием Бахир и новой спекуляцией в его случае слабее всего. Ему удаётся избежать даже упоминания эйн-соф в комментарии к Торе, именно потому что это ничто иное, как тёмное основание, из которого возникает Бог творения, то есть единство десяти сефирот. Иными словами, эйн-соф не играет никакой активной роли в религии; это бездна и Ungrund, скрытая в абсолютном Ничто, о котором у нас есть только смутный намёк. Отсюда дорога ведёт прямо к позиции анонимного каббалиста, который писал около 1300 г.: «Эйн-соф даже не упоминается в Торе или у пророков, в агиографиях или в словах мудрецом; только мистики получили слабое указание на него». Соответствующее позитивное утверждение должно быть о том, что божество, Бог религии, суть ничто иное, как динамическое единство эманации десяти сефирот [815].

Колебания между образами и концепциями, которые почти одинаковы для эйн-соф и первой сефиры или могут использоваться взаимозаменяемо, привели к открытому отождествлению обоих последователями каббалистов Жероны в середине XIII века. Первая сефира сама по себе — это носитель всех других, и выше неё нет никакой скрытой изначальной сущности. То, что с одной перспективы называется эйн-соф, с другой является Ничто или изначальной волей. Эта концепция, согласно свидетельству некоторых каббалистов, стала широко распространённой уже позднее;[816]впервые она выразительно излагается в книге Кетер Шем Тов Авраама Аксельрада из Кёльна, каббалиста, прибывшего из школы Элеазара из Вормса в Испанию, чья работа сочетала числовой мистицизм немецких хасидов с сефиротической Каббалой, которой учили, прежде всего, Эзра бен Соломон и Нахманид[817]. Автор цитирует учение Нахманида, которое мы приводили выше, как устную традицию, хотя не называет имени Нахманида.

Я слышал, что есть много других, которые добавляют выше десяти сефирот другую сефиру в Бесконечном, и это приводит к предположению, что есть в начале кетер эльон нечто скрытое в Бесконечном, в Причине причин ... и это неверно и бессмысленно[818].

В одной версии за этим отрывком следует замечание, добавленное при жизни Нахманида: «Однако, Раб [почётный титул Нахманида], наш учитель, да продлятся его дни, писал, что это так» [819].

В собрании старых устных традиций, записанных одним из последователей этого круга, две концепции объективно накладываются друг на друга и обсуждаются:

Я слышал, что кетер эльон — это не Причина причин ... ибо если мы считаем её за первую, она должна иметь конец и начало. И если хокма — это конец первой сефиры, то есть кетер эльон, тогда в её начале и выше неё должна существовать скрытая и тонкая вещь, называемая эн-соф и Причина причин, и это ей мы молимся. Но другие противоречат этому мнению и говорят, что нет другой причины любого рода выше эйн-соф. И если мы разделим сефирот [на десять], то не для того, Боже упаси, чтобы уничтожить [единство] в них. И если мы считаем их как один, два и так далее, то только чтобы отличать их по названиям, тогда как в действительности они все представляют неразделённое единство, в котором разделение затрагивается только по названию. Потому мы говорим, например, о свете лампы, что он называется в начале светом, посреди свечи, а в конце огнём [sic!], и, однако, всё это едино, то есть свет. Так и Бог (делая это сравнение salva reverentia) подобен силе огня, который, в то же время, является силой, испускающей белую и тёмную светимость[820], сливая и поглощая, и, однако, всё это едино. И если есть выше кетер эльон высшая причина, как могла книга Йецира сказать: десять, а не девять, десять, а не одиннадцать?[821]

Наш автор возражает против последней концепции, которую, судя по текстам, не разделяли учителя школы. Теория об отождествлении двух степеней, очевидно, не признаёт какого-то реального существования сефирот.

Как и Исаак Слепой, Азриэль выделяет три аспекта в первых двух сефирот, а средняя, размещённая между кетер и хокма, также обозначается как хаскел. Здесь тоже остаётся неясным, ближе ли эта хаскел, intelligere Бога, к первой или второй сефире; Азриэль, похоже, склоняется к последней точке зрения[822]. Разница между двумя ипостасными ноэтическими актами хаскел и хистаклут, которые он связывает с самим сехел, умом, чтобы образовать триаду, не вполне ясна. Возможно, хаскел означает чистое intelligere, зарождающееся в воле, тогда как хистаклут (возвратная форма на иврите) будет intelligere, обращённым на себя, делающим себя собственным объектом? В пользу этого толкования можно процитировать упоминание у Азриэля именно такого акта, в котором возникает божественная идея, «чтобы созерцать свою истинную природу вплоть до исчезновения силы постижения»[823]. Однако, следует помнить, что в средневековом иврите это слово не имеет возвратного смысла и просто значит «созерцать». Еврейское хаскел и хистаклут, в точности как латинское intuitio, соединяет мысль и созерцание. Возможно, что хаскел означает процесс intelligere, хистаклут, точнее, созерцание в платоновском смысле theoria, а именно, intuitus в Fons Vitae ибн Габироля. В своём комментарии к молитвам Азриэль открыто обозначает как хаскел тот поток, что выходит из Бога к нам и посредством которого мы получаем intuitio о нём [824]. Другой аспект того же потока он называет даат, знание или гнозис Бога. То, что с точки зрения Божьей intuitio (а именно, хистаклут) является началом, для человека оказывается концом того, что можно постичь мыслью или, точнее, результатом и финальной целью всякого знания. В таком суждении два определения хаскел у Азриэля могут быть согласованы. В одном случае он определяет его как начало хистаклут, в другом — как сущность хокма, финальную цель всякого постижения мыслью[825]. Только в единстве этих двух актов хаскел и хистаклут сам разум, сехел, возникает как разнообразие всех идеальных объектов и сущностей в божественном разуме, который Азриэль отождествляет с сефирой бина. Точно не случайно Азриэль обозначает хокма как начало и бытия, хатхалат йешут, и intuitio Бога, техиллат хистаклут. Он также открыто утверждает, что этот хаскел точно отмечает переход от воли к мысли Софии, и стоит в той точке, в которой (по иной теософической терминологии) бытие появляется из Ничто[826]. Можно задаться вопросом, не скрывается ли за всем этим идея, что божество рождает вещи, думая о них? Но даже если это так, детали этой спекуляции всё равно остаются неясными. София, в которой Бог мыслит больше всего и созерцает себя, явно отличается от хаскел и даже приравнивается по рангу с началом хистаклут, однако, без отождествления с ним. Похоже, что вся эта последовательность идей была только позже добавлена к более старому мистицизму Софии. В порядке сефирот, как его понимал Азриэль, могущества хаскел и хокма, хотя и дифференцированные, тем не менее, составляют одну сефиру[827]. Что странно, триада разума, которую мы встретили здесь, у Азриэля никогда не связывается с традиционной триадой познающего, познания и познаваемого, хотя в «Молитве Нехуния бен Хаккана» ассоциируется с тремя первым сефирот.

В Жероне ходили разные взгляды на процесс эманации, ацилут. Гностический характер эонов, встречающийся в Бахир, заменяется, прежде всего у Эшера бен Давида и Азриэля, неоплатонической концепцией сефирот как промежуточных существ. Азриэль дальше всех заходит в этом направлении, поскольку он, по крайней мере, в комментарии о сефирот, применяет эту точку зрения ко всем десяти сефирот. Эманация для него — это деятельность бесконечной силы в конечном, переход от чистой трансцендентности Единого к проявлению многообразия его аспектов в творении. Это сочетается с идеей (столь же платонической, сколь и согласующейся с книгой Иецира) о числовом характере сефирот, представляющем, в то же время, идеальный порядок всего реального. Этот переход к определению сефирот как «квинтэссенции всякой реальности, определяемой числами» и как «порядка всего тварного» приуготовлялся более старыми авторами-неоплатониками, писавшими на арабском, такими как Моше ибн Эзра, который описал десять категорий как причину всякого Бытия. Придерживался ли Скот Эриугена похожих взглядов, нельзя определить с точностью по его рассуждениям. Нельзя не задаться вопросом, не мог ли какой-то вид иконографической репрезентации так называемого «Древа Порфирия», описывающего отношения между родом и видом и широко распространённого в средние века (мы не знаем даты его первого появления, но оно точно существовало после 1100 г.[828]) представлять собой одно из звеньев, связывающих идеи о категориях и сефирот. На самом деле, мы находим такое изображение десяти категорий в Arbor Elementalis (1295 г.) Раймонда Луллия, где ствол составляет субстанцию или hyle, а листья образуют девять акциденций[829]. Такие изображения вполне могли быть гораздо старше.

В мистических перетолкованиях сефирот теперь стали, прежде всего, у Азриэля, «чистой средой», чем-то таким, что не является объектом само по себе, но, согласно определению, исключительно средством: средством, при помощи которого безграничное воздействует по мере миддот, и бесконечное действует в конечном. Сам Бог действует в сефирот и через них, как душа действует в теле и через него. Бог «внутри и вне их, он окружает всё изнутри и снаружи, как душа, которая как внутри, так и вне тела»,— так выражается Иаков бен Шешет[830]. Таким образом, стали возможны некоторые другие концепции, например, концепция миддот как акциденций высшей категории, субстанции; такие концепции хорошо согласуются с общей склонностью этой школы [831], для которой, как мы знаем, сефирот не просто представляют субстанцию самого божества, но (в зависимости от различных формулировок) органы, аспекты или определения.

Ацилут — это действительно эманация, но не в смысле уменьшения того, что испускает. Идея, что свет не угасает от излучения, взята, как доказывает терминология, из притчи в Midrash Tanhuma о Числ. 11:17, где используется глагол ацал. В то же время, это также вполне согласуется с Плотином, для которого источник эманации не терпит уменьшения силы в результате передачи этой силы продукту. Но для каббалистов Жероны эманация всегда остаётся с Богом и не уходит от него. Эта эзотерическая концепция может скрываться за толкованием данного стиха у Нахманида, где при обсуждении идеи ацилут он открыто отвергает его толкование как потока и, напротив, выводит слово из еврейского эцел, «возле», как то, «что остаётся с Богом». Весьма возможно, его полемика была направлена на переводчиков, толковавших ацилут в смысле потока. Его возражение может отражать эзотерическую терминологию, что можно видеть в его комментарии к Йецира, где он сам использует для появления сефирот ту же идею потока (хамшаха), которую отвергал в вышеупомянутом отрывке комментария к Торе[832]. Здесь очевидно противоречие между теософическим и неоплатоническим определениями концепции эманации. Когда Азриэль определяет сефирот как посредника между Единым и многим, он, тем не менее, в то же время старается избежать вывода, что эти промежуточные сущности существовали вне сферы божества — этот вывод бы прямо противоречил решающим интересам теософической концепции Бога. Сефирот — это «der Gottheit lebendiges Kleid», живое одеяние божества, если процитировать Фауста Гёте; но эти «одеяния» (весьма популярный в этом кругу образ) не того рода, что отдалён от божества; это формы его проявления. В более мистическом смысле, в самом деле, ацилут представляет имя или имена Бога, как показала предыдущая глава. Эта теософическая концепция сохранилась в Жероне. Творение может существовать только в той степени, в какой в нём вырезано имя Бога[833]. Откровение имени — это настоящее откровение, и Тора — это не просто скопление имён Бога, а по самой своей сути ничто иное, как само это имя. Это учение, переносившее изначально магическую традицию в строго мистическую, впервые было явно выражено в Жероне, и оттуда добралось до автора Зогар[834]. Мистицизм света для эманации и мистицизм языка для божественного имени остаются двумя главными средствами, при помощи которых может быть описан мир сефирот.

Для Нахманида десять сефирот — это «внутренняя сущность» букв. Начало и конец Торы вместе составляют, согласно мистическому каламбуру, «сердце», ’РЗ, творения; в терминах гематрии, традиционного мистицизма чисел, числовое значение слова (тридцать два) также указывает на тридцать два пути мудрости, действующие в нём. Это «сердце» — ничто иное, как «воля» самого Бога, которая поддерживает творение, пока действует в нём. Ибо оно становится «Ничто», 27 (те же две буквы наоборот), как только воля изменяет направление и возвращает все вещи к их изначальной сущности, «как тот, кто делает вдох». Но это возвращение всех вещей к их владельцу также является их возвращением к мистическому чистому Ничто[835]. Изначальный исток творения заключался в появлении хокма из бесконечной полноты «высшей короны», или воли, в акте ограничения, иимиум, в котором всеобъемлющая божественная кабход была ограничена. Это ограничение света сначала породило тьму, в которую затем потёк ясный свет хокма. Таким образом, мы находим у Нахманида старейшую форму учения о самоограничении Бога при творении, которое, однако, не является сжатием самого эйн-соф, как учили поздние каббалисты, а первой сефиры[836].

С этих пор утверждения Нахманида о Йецира 1 согласуются с общепринятым символизмом сефирот. Без сомнения, для него этот ор бахир, как мы видели, представляет собой хокма, тогда как для Эзры это скорее бина, а для Азриэля даже тиферет[837]. Для нашего анализа детали символизма сефирот боль-иле не имеют решающего значения. Гностический символизм доминирует над философскими определениями. Эманация в целом (особенно для Эзры и Азриэля, а также для других каббалистов этого круга) — это в той же мере имя, сколько и Престол Славы Бога. В то же время, это определение часто ограничивается до того, что между первой и последней сефирой. В первой сефире воля или корень Ничто понимается как «источник жизни», далее мир эманаций, текущих оттуда до девятой сефиры, это сама «жизнь», проявляющая своё действие в «древе жизни», которое испускает всё творение.[838]

В своей концепции об эманации каббалисты Жероны соединяют два мотива появления из потенциальности к действительности, с одной стороны, и созревания органического процесса, с другой. Мы уже встречали оба в другой связи у Исаака Слепого. Сочетание идей выражается в характерной манере в тексте о сефирот, происходящем из этого круга:

До того, как Бог создал мир, Он был один со Своим именем, и Его имя равнозначно Его мудрости. И в Его мудрости все вещи были смешаны вместе, и все сущности были скрыты, ибо Он ещё не вывел их из потенциальности к реальности, как дерево, в потенциальности которого уже присутствует плод, но ещё не рождён. Когда он созерцал мудрость, он превратил то, что было в корне, в горы, и просёк реки [Иов 28:9—10], то есть: Он вывел все сущности, скрытые в мудрости, и вывел их на свет посредством своей бина [различение] [839].

Круг Жероны уже не знает колебаний между миром сефирот, который можно обозначить как Меркаба только в символическом смысле, и миром подлинной Меркаба, размещённым ниже него. Первая или мистическая Меркаба связана с гнозисом Творца, и только она, согласно Нахманиду, указана в Торе. С другой стороны, Меркаба пророческого или мистического видения, о которой говорят Иезекииль и Хехалот, была, в лучшем случае, объектом устной традиции, пока Исайя и Иезекииль не рассказали её. Она была связана с онтологией, знанием истинной природы тварных вещей, и это видение, происходящее, так сказать, в изначальном свете Адама[840]. Пророки могут созерцать только эту последнюю Меркаба, которая обладает своими десятью степенями или сефирот. Пророческое видение поднимается снизу, и созерцает через завесы этой низшей декады отражение Шехины как последней сефиры самого божества[841]. Из всех пророков только Моисей проник ещё глубже в тайну божества. Другие авторы, такие как Эшер бен Давид, обычно считали, что пророческое видение пяти низших сефирот было возможно, в соответствии с рангом пророка[842].

Переход от сефирот к Меркаба представляет не новый акт творения ex nihilo в строгом смысле слова. Поток эманации в самом деле останавливается, так сказать, на последней сефире, и то, что развёртывается оттуда как тварное бытие — оно уже не «с Богом» в смысле теософического ацилут, остающегося в мире самого божества. Но после этой цезуры творческая сила продолжает течь в область сотворённого и отделённого от единства Бога[843]. Однако, творческая сила Бога действует не только в одном известном нам мире, но во всех девяти сефирот (за исключением первой, в которой не существует противоречий, так как это Ничто), развёртываясь в их двойном действии к сторонам Строгого Суда и Милосердия, и каждая производит тысячу миров в обоих направлениях. Потому вселенная должна содержать всего 18000 миров, и эта цифра снова возвращает к старой талмудической агаде, также встречается в некоторых мусульманских спекуляциях исмаилитского гнозиса[844].

Азриэль в своём комментарии о десяти сефирот соединил неоплатоническую иерархию бытия с миром сефирот. Первые три сефирот образуют, по его словам (раздел 10), мир ума, следующие три — мир душ, и последние четыре составляют телесный мир, отождествляемый в других отрывках с миром природы. Эти и похожие сопоставления, как, например, в том же отрывке, сопоставление всех десяти сефирот с духовными и физическими силами человека, только доказывают, что неоплатонические традиции, с одной стороны, и полностью независимые от них идеи, с другой, сочетаются довольно схематическим образом. Для каббалистов три начала плотиновской последовательности существования всегда остаются в мире божественных миддот, и именно из этого божественного мира излучаются силы во всё земное и тварное.

Мы воздержимся от более тщательного анализа взглядов этого круга на состав творения, но, тем не менее, упомянем важный вклад Нахманида, заметно противостоящего Маймониду со своим учением о «скрытых чудесах». Это учение, часто излагаемое им как основание всей Торы, рассматривает естественный закон в некоторых аспектах как чистую видимость, за которой, в действительности, скрывается континуум тайных чудес. Скрытые чудеса — это чудеса, создающие впечатление всего лишь следствий естественного хода событий, хотя они не таковы[845]. Применительно к человеку, мир — это вовсе не «природа», а постоянно обновляющееся чудо. В действительности, само блаженство человека зависит от признания этого учения! Потому Нахманида можно описать как окказионалиста чистой пробы — по крайней мере, применительно к отношениям Израиля с природой. Мнение большинства авторитетов, включая Маймонида, что Бог не всегда действует посредством чудес, и мир в целом принимает свой естественный курс, согласно Нахманиду, является главной ошибкой, в опровержении которой заключаются цель и смысл откровения Торы. Действительно, сам Маймонид в Трактате о воскресении уже объяснял совпадение обещаний в Лев. 26 и Втор. 33, с одной стороны, и естественного закона, с другой, как «постоянное чудо» и «чудесный знак превыше всех других» [846]. Бахья ибн Пакула и, прежде всего, Иехуда Халеви пространно рассматривали этот вопрос. Они тоже учат, что события кажутся происходящими в порядке, согласующемся с естественным законом, тогда как в действительности они следуют религиозному порядку, который управляет ими в согласии с обещаниями Торы о награде и воздаянии Израилю в зависимости от его поведения. Но идея о скрытых чудесах у этих авторов ещё не сформулирована; Нахманид взял её из астрологической теории Авраама ибн Эзры и перетолковал в каббалистическом духе[847]. Бог действует в природе тайными путями и вводит в её течение сверхъестественную каузальную цепочку, связанную с моральным порядком мира и его системой наград и наказаний. Скрытые чудеса — это не исторические, местные или отдельные события, которые прямо признаются как чудеса; они представляют действие индивидуального провидения в естественном порядке. Как YHWH, поддерживающий естественный порядок снаружи, Бог производит проявленные чудеса; как Эль Шаддаи, он вызывает скрытые чудеса для Патриархов и всего Израиля через силу Шехины, сефиры малкут, его «царского правления», благодаря чему Израиль удалён от каузальности естественного закона и помещён в высший каузальный порядок постоянных чудес. Божественное вторжение в форме наград и наказаний происходит каждый миг; дождь и хорошая погода происходят не от скрытой гармонии творения, а в этом смысле являются скрытыми чудесами. Поскольку они совсем не присущи по внутренней необходимости течению природы, эти скрытые чудеса должны быть прямо возвещены в Торе, тогда как учения, например, о бессмертии души или воздаянии в потустороннем мире после смерти с необходимостью следуют, согласно Нахманиду, из естественного течения вещей и потому не нуждаются в прямом упоминании в Торе. Это учение вполне может быть выражено в словах немецкого поэта и мыслителя XVIII века Г. Э. Лессинга: «Величайшее чудо в том, что истинные, подлинные чудеса могут и должны стать для нас такими обычными».

5. Человек и душа

Наряду с особой формой теософии в Послании в Бургос Азриэль также развил собственную антропологию. Его концепция природы и судьбы человека тесно связана с теософией. Предложенная человеку возможность заключается в совершенном подобии твари и Творца. Как и Творец, тварь должна быть единой в своём органическом единстве. Если бы не падение Адама, высшая воля бы действовала в Адаме, Еве и всех их потомках как единая, коллективная воля, хотя и в трёх разных аспектах. Человек определяется той же формулой, что и божество; он тот, в ком заключена сила множественности. Но эта формула, применённая к человеку, предполагает его свободу выбирать между добром и злом, между единством и множественностью, а в этом и заключается природа греха. Падение Адама было его нарушением контакта с высшей волей. Без первородного греха не было бы никакой индивидуальности, которая появляется, только когда происходит разделение, а множественность становится независимой. Схожим образом, не было бы никакой диалектики крайних противоположностей, действующих на человека, а только относительная разница в интенсивности, с которой оказывали бы воздействие разные миддот. Потому райское состояние оставалось бы неиндивидуальным и недиалектическим. Жизнь бы развивалась не в ритме противоположностей, а мягкими колебаниями. Существовало бы высшее состояние поведения, ханхага, благодаря которому человек бы вёл себя в полном согласии с высшей волей. Адам нарушил это высшее состояние, которое также представляло бы живое единство противоположностей, и в результате утратил возможность такого подлинно мистического поведения.

Только эсхатологическая перспектива позволяет нам снова наблюдать возможность состояния, которое сегодня только мистики предчувствуют в своей каввана. Это высший аспект Бога, в котором он называется элохе амен, Бог преданности, а именно, подтверждения. Благодаря этому аспекту божественного действия Бог постоянно обновляет творение природы. Только когда он становится снова видимым, возможно восстановление связи всех вещей, нарушенных Падением, и особенно всех противоположностей. Всё, имевшее недостаток, должно черпать из возможности совершенства, заключающейся в противоположности, и соединиться с ним. Этой высшей возможности человека, укоренённой по ту сторону интеллектуального, в самой скрытой сфере, соответствует возможность его соучастия в единстве и святости Бога и полноте его благословения. Соучастие человека в божественной области, сейчас достижимое только в мистической молитве и каввана, будет полностью представлено и реализовано только в мессианском царстве[848].

Душа человека сотворена из ничего только в экзотерическом смысле. В мистическом смысле она происходит из ацилут и имеет божественную природу. В отличие от душ животных, она не имеет своим источником ни элементы, ни отдельные, ангельские умы. Последняя идея, без сомнения, известная Нахманиду по работе Исаака Израэли, была им отвергнута как «мнение греков»[849]. Человеческая душа глубоко отличается от животной[850]. Наряду с другими каббалистами раннего периода, Нахманид принимает платоновскую точку зрения о душе, согласно которой в человеке существуют разные души, а не только разные способности единственной души. Согласно Нахманиду, anima rationalis человека соединяет рациональное и мистически-интуитивное, и потому он не видит необходимости для дальнейших различий. Тем не менее, вес незаметно смещается ко второй стороне: высшая душа, нешама, происходящая из бина и йесод, это посредник в пророчестве, и через неё человек в состоянии девекут достигает общения с божеством в результате стремления к отпечатавшемуся в ней источнику[851]. Енох и три патриарха, Моисей и Илия достигли этого состояния уже на земле;[852] однако, это не полное unio mystica с божеством, а скорее communio, как мы уже пространно рассматривали в нашем обсуждении темы каввана. В пророческом видении, в котором душа соединяется с объектами своего созерцания, именно в этом состоянии девекут она обретает «познание Бога лицом к лицу»[853]. В этой тоске по источнику высшая душа человека становится способна проникнуть через все промежуточные сферы и вознестись к Богу посредством своих действий, которые, странным образом, здесь соединяются с созерцанием[854].

Эклектичная манера, в которой каббалисты принимали философские учения о душе, также очевидна по тому факту, что, например, Азриэль принимает аристотелевское определение души как формы тела, словно не зная о противоречии между этой идеей и важными каббалистическими учениями[855]. Противоречие приводит к принятию и дальнейшему развитию учения о метемпсихозе. Хотя это учение довольно открыто излагалось в книге Бахир, как мы видели выше, в Провансе и Жероне его странным образом считали за великую тайну. Все авторы без исключения говорят о нём только намёками и туманными аллюзиями. Они не пытаются объяснить эту идею, предполагая её истиной, переданной эзотерической традицией. Термин гил-гул, в целом позже используемый для переселения душ, похоже, пока был неизвестен этим ранним авторам. Вместо этого они предпочитали говорить о сод ха-иббур. Этот термин, буквально «тайна зачатия», используется в Талмуде для методов расчёта календаря, долгое время передаваемых только устно, и идея была в том, что високосные годы, так сказать, оплодотворялись дополнительным месяцем. Но иббур, если необходимо, можно понимать, как «переход», и, без сомнения, в этом смысле термин подхватили кабббалисты. «Тайна иббур» — это тайна перехода души из одного тела в другое, а не реальное явление зачатия, посредством которого после рождения дополнительная душа иногда входит в ту, что родилась с человеком, как это понимали поздние каббалисты[856].

Мы всё ещё не знаем, что заставило каббалистов первого поколения рассматривать это учение в таком строго эзотерическом смысле и какую опасность они видели в его публичном изложении. Крайне маловероятно, чтобы таким фактором был страх перед католической церковью, которая уже осудила это учение. Там, где не были вовлечены христологические элементы, еврейская теология в целом не испытывала помех. Полемика, направленная философами против учения, также должна была скорее стимулировать споры, чем секретность. У Нахманида было множество возможностей опровергнуть философскую критику этого учения. Вместо этого, он прибег к крайне осторожным, а для посвящённых — даже непостижимым утверждениям в своём комментарии к книге Иова, ключ к которой, согласно каббалистам Жероны, заключается как раз в учении о метемпсихозе. Исходя из каббалистической точки зрения, Иов должен был страдать, чтобы загладить грехи, совершённые в прежней жизни. Без сомнения, опираясь на переданные ему традиции, Нахманид обнаружил в словах Елиуя (Иов 33) ясное указание и множество доказательств этого учения, в котором находят разрешение все проблемы теодицеи. Некоторые предписания Библии, прежде всего, учреждение левирата (Втор. 25), согласно которому брат мужчины, умершего без детей, должен жениться на его вдове, объясняются со ссылкой на это учение. Сын от такого брака несёт в себе душу умершего и потому может исполнить в этой жизни заповедь размножения, которую не мог исполнить в предыдущей жизни. Кроме того, женское бесплодие объяснялось заменой душ: когда мужская душа населяет женское тело, женщина становится бездетной[857]. Школа Жероны ещё ничего не знала о переселении через тела животных. Следует также отметить, что, хотя учение о метемпсихозе служит, прежде всего, для объяснения страданий праведника и процветания злодея и предполагает очень широкое и объёмное понятие, в Жероне оно появляется в очень ограниченном масштабе и прежде всего связано с феноменом бездетности. Не все грехи ведут к дальнейшему переселению души, только те, что связаны с размножением. Эти переселения являются не только наказанием и увеличением страдания, но и обновлённой возможностью исправить прежние проступки. Таким образом, переселение душ представляет собой порядок, с помощью которой божественное Милосердие и Строгий Суд поддерживаются в равновесии [858]. Азриэль и другие авторы, очевидно, также сочетают тайну иббур с другими процессами в мире эманации, которые, однако, неясны. Эта тайна, как постоянно подчёркивается, имеет своим корнем сефиру хокма и как-то укоренена в «переходе» сил, соединённых в божественной Софии, к низшим сефирот[859]. Иногда даже мистическое просветление, вызванное потоком божественной силы от одной сефиры к другой, обозначается как сод ха-иббур[860]. В целом, каббалисты Жероны ограничивали переселение душ (опираясь на Иов 33:29) тремя перерождениями после самого первого входа души в тело[861], хотя и признавали существование исключительных случаев. Школа Нахманида передаёт важную деталь. В знаменитом диспуте с бывшим евреем Пабло Кристиани монах обращается к хорошо известной агаде, согласно которой Мессия родился в час разрушения Храма. На это Нахманид ответил: «Либо эта агада неверна, либо она имеет иное объяснение, согласно тайнам мудрецов»[862]. Хотя формулировка этого ответа явно указывает на каббалистическое учение, до сих пор этого не понимали. Нахманид действительно даёт правдоподобное — буквальное и экзотерическое — объяснение агады в том смысле, что Мессия в это время выжидал в земном рае, но его истинное мнение можно уловить из ответов его последователя Шешета дес Меркадель о метемпсихозе, в которых эта агада фигурирует как доказательство этого учения[863]. Таким образом, агада намекает на то, что после разрушения Храма душа Мессии находится в процессе иббур. В этом Нахманид и его школа отходят от старой идеи Бахир, раздел 126, согласно которой душа Мессии прежде не населяла человеческое тело.

С другой стороны, этот текст уже проявляет переход к учению, впервые засвидетельствованному вскоре после Нахманида, о том, что имя Адама — это аббревиатура (ADaM) трёх форм существования этой души в Адаме, Давиде и Мессии. Это предполагает, что Мессия должен пройти через различные стадии воплощения, так что его сущность «всегда живёт среди нас» в той или иной форме. Идея, также возникшая вскоре после Нахманида, согласно которой «душевные искры» могут отлетать от центральной души, тем самым проходя одновременно через множество тел, ещё не засвидетельствована в Жероне[864]. Это учение также использовалось в школе Соломона ибн Адрета, чтобы устранить трудность, возникающую при воскресении мёртвых в других телах, через которые прошла душа. Разные тела воскресших будут населены искрами той же души, тем самым предоставив решение проблемы [865]. Согласно Азриэлю, существуют также души настолько вознесённые, что они не возвращаются в мир тел, оставаясь в «мире жизни», тем самым не участвуя в воскресении или участвуя только в чисто духовном смысле[866]. Таким образом, каббалисты, похоже, двигаются, по крайней мере, в отношении привилегированной категории высших душ, в направлении отрицания телесного воскресения — а именно за это так резко осуждали радикальных сторонников Маймонида. Однако, следует добавить, что эта идея появляется только в строго эзотерических контекстах, описывающих эсхатологическое продвижение душ после их ухода из земного мира, и никогда не формулировалась догматически.

6. Книга Темуна и учение о мировых циклах или Шемиттот

Для завершения этого исследования следует обсудить ещё одно очень важное учение, часто упоминаемое в школе Жероны, но детально изложенное в отдельном трактате, который оказал значительное влияние на развитие Каббалы. Это учение о шемиттот, или мировых циклах, изложенное, прежде всего, в анонимной книге Темуна[867]. Эта книга предоставляет каббалистическое объяснение букв еврейского алфавита. Название означает «Книга фигуры», то есть фигур или очертаний еврейских букв. Вопреки всем другим каббалистическим сочинениям из Каталонии, эта работа не несёт в себе указаний на личность автора. Приписывание её мишнаистскому учителю и герою мистицизма Меркабы Ишмаэлю бен Элиша, распространённое после XVI столетия, также встречающееся в печатных изданиях книги[868], состоялось уже позже. Все ранние манускрипты анонимны и не содержат псевдоэпиграфических притязаний. Метод изложения автора полностью отличается от других каббалистов Жероны, известных нам. Здесь нет дискурсивного развития аргументов и упоминаний реальных или предполагаемых источников; напротив, всё изложено в авторитетном тоне, исключающем всякое дальнейшее обсуждение. Однако, стиль отличается необычной краткостью и богат неясными образами и выражениями. Очевидно, что автор намеренно выбрал эпиграмматический, часто полу-поэти-ческий и, во всяком случае, крайне иносказательный стиль, скрывающий больше, чем раскрывающий.

Если текст действительно появился в Жероне, он пока самый трудный из всех, созданных в этом кругу. Раннее датирование (ок. 1280 г.), основанное на ошибочной цитате у Авраама Абулафия, теперь следует отбросить (см. прим. 234). С другой стороны, символизм сефирот свидетельствует против ранней даты. Возможно, книга была составлена не в Каталонии, а в Провансе; написание иностранных слова романского происхождения, попадающееся в тексте, может быть, как каталонским, так и прованским. Каббалистическая вселенная рассуждений автора уже богато развита, и учение о шемиттот, находящееся в центре всей системы, излагается как нечто само собой разумеющееся, словно это совсем не новая идея.

На самом деле, учения, связанные с космическими циклами в эволюции мира, также были известны в еврейской средневековой литературе вне Кабббалы. Через посредство индийских и арабских источников, а не только под влиянием платоновского мышления, идеи такого типа пробирались, в частности, в астрологические сочинения. Авраам бар Хийя из Арагона был знаком с ними около 1125 года как с «учениями некоторых философов», так как сообщает, будто некоторые из них говорили:

После того, как все существа перешли из потенциальности к действительности, Бог снова возвращает их в потенциальность, как в начале, а затем возвращает к действительности во второй и третий раз, и так без конца. ... Другие снова говорят, что дни мира насчитывают 49000 лет, и каждая из семи планет правит в мире 7000 лет. Когда в конце 49000 лет они завершили своё правление, Бог уничтожает мир, оставляет его на 1000 лет в состоянии тоху, и в конце пятидесятого тысячелетия обновляет его, как в начале[869].

Это астрологическая космическая теория, также известная по арабским источникам, и автор добавляет, что нам не дозволяется принимать такие идеи, которые являются не более, чем простыми предположениями. Идеи такого рода, вероятно, были известны и другим учёным и, без сомнения, циркулировали в других еврейских группах, что доказывает свидетельство Мутаххара аль-Макдиси. Писавший в X столетии автор сообщает, что еврейский учёный (очевидно, на Востоке) уверял, что некоторые его собратья верили в вечный процесс повторного творения мира [870].

Вот как это учение представлено в каббалистической версии: скрытая творческая сила Бога выражается не только в сефирот, но и в последовательности и очерёдности творений, в каждом из которых развёртывают свою силу различные сефирот. Всё внутреннее должно быть выражено во внешнем, и потому творческая сила каждого божественного могущества должна быть полностью актуализирована. Но такая реализация возможна, только если эта сила проявляет своё действие в некой космической единице, законы которой предопределены особой природой соответствующего могущества. Однако, в этом моменте каббалистическое учение различает между первыми тремя сефирот и семьи низшими. Первые три — это скрытые могущества, которые, строго говоря, не являются миддот, как другие сефирот. Это иллюстрируется, например, тем фактом, что в символизме изначального человека семь низших сефирот соответствуют внешним числам, тогда как три высших соответствуют скрытым силам мозга, размещённым в трёх мозговых полостях. Они не действуют в зримой сфере и не строят миры, как другие сефирот, составляя корень, материальную и формирующую силу основания космического процесса. Если (как, похоже, предполагает книга Темуна), существуют скрытые структуры, в которых они выражаются, они ускользают от знания даже каббалистов.

С другой стороны, семь низших сефирот, соответствующих семи изначальным дням творения, выражены в семи космических единицах, каждая из которых представляет собой отдельное творение. Каждая — это завершённый мир, органически сформированный из хаоса; каждая образована, согласно характера своей доминирующей сефиры и длится 7000 лет, то есть одну космическую неделю Бога, у которого, согласно псалмопевцу, тысяча лет, как один день. Впоследствии это творение возвращается в состояние тоху и, пробыв невозделанным одну космическую Субботу, воссоздаётся через деятельность следующей сефиры. Обнаружив аллюзию на эту идею в библейском предписании о субботнем годе (Втор. 15), во время которого невозделанные поля обновляют свои силы, приверженцы этого учения обозначали каждую такую единицу творения термином шемитта, используемым в Торе в этом контексте. Хотя каждая сефира оставляет свой особый характер на космической шемитта из семи тысячелетий, тем не менее, другие сефирот с ней сотрудничают, как своего рода сопутствующий дополнительный мотив, помогая разнообразить воздействие главной сефиры. В каждом тысячелетии одна из этих сотрудничающих сефирот выделяется немного более заметно, чем другие. После шести тысячелетий начинает воздействовать сефира, содержащая силу Субботы и остальных, и мир празднует Субботу, в конце которой всё возвращается в хаос. Семь из этих шемиттот истощают производящие силы, скрытые в семи «сефирот созидания». После 49000 лет, в «великий год прощения» всё творение возвращается к своему истоку в лоне бина, «матери мира», точно так же, как, согласно библейскому предписанию о годе прощения, после пятидесяти лет «свобода объявляется на земле», и все вещи возвращаются к их первоначальному владельцу. Таким образом, космический юбилей в 50000 лет — это самая исчерпывающая космическая единица; в ней сила Творца полностью проявляется в последовательности семи фундаментальных единиц шемиттот, которые вместе составляют йобхел, космический юбилей.

В рамках более широкой системы взглядов это учение проявляет некоторое структурное сходство с идеями Иоахима Флорского, который в конце XII столетия придал историко-метафизический оборот христианскому учению о Троице, получивший важное историческое значение. Фундаментальная идея заключалась в том, что божество выразилось не только в трёх ликах Троицы, но и его скрытая сила тоже действует во внешнем творении и в истории мира, согласно последовательности, из трёх периодов, каждый из которых получает характер одного из ликов Троицы. Скрытая полнота божества, таким образом, проявляется в целостности последовательных исторических периодов или состояний (status). В каждом status божественное откровение принимает разные формы. Период Отца характеризовался откровением Ветхого Завета и правлением закона Моисея. В период Сына началось правление Благодати, выраженной в католической церкви и её учреждениях. С другой стороны, в третий период, приход которого он считал уже близким, будет править один Святой Дух; мистическое содержание Евангелия будет полностью раскрыто, и либо проникнет во внешние учреждения Церкви, либо сделает их ненужными. Это учение играло значительную роль в истории францисканского ордена и сект «спиритуалов». Здесь нас не заботит обсуждение исторических последствий этого учения, которому было уделено немало учёного внимания в последние десятилетия, мы лишь хотим обратить внимание на интересную каббалистическую аналогию учению Иоахима с его сильными утопическими элементами и пылкой силой. Прямые исторические связи между двумя системами кажутся мне маловероятными, хотя хронологически возможными. Иоахим разрабатывал свои учения между 1180 и 1200 гг. в Калабрии, и ко времени, когда они распространились по Франции и Испании, каббалистическое учение о шемиттот уже было известно в Жероне. Книга Темуна была создана в конце периода, отмеченного составлением большой Иоахимовой псевдоэпиграфии (комментарий к Иеремии). Более непосредственное отношение к нашему обсуждению имеет тот факт, что признание внутренней динамики и мистической структуры божества в обоих случаях вело к похожим выводам. Но то, что для Иоахима было единым процессом мировой истории, разделённым на периоды от творения до конца времён, для каббалистов разделено, согласно ритму мирового процесса в целом и космических единиц творения. Именно утопические и радикальные элементы, ещё отсутствующие в астрологических формах этого учения, связывают каббалистическую версию с версией Иоахима. Я не думаю, что недавно поднятый вопрос о возможном еврейском происхождении Иоахима имеет какое-то отношение к этой теме[871].

Остаётся изучить историческое происхождение этого учения. Вполне допустимо, что оно пришло в Прованс с Востока, где довольно поздно оказалось связано с учением о сефирот. Склонность к большим числам в космических циклах, которые быстро вышли за пределы 50000 лет космического юбилея, соответствуют схожим тенденциям в Индии и исмаилитском гнозисе. Уже в XIII веке (как свидетельствует Бахья бен Эшер) один йобхел превратился в 18000, а семь шемиттот разрослись до тысяч[872]. Мнение о том, что замедление обращений звёзд в конце каждого периода творение происходит в геометрической прогрессии, привело к расширению 7000 лет каждой отдельной шемитта до непомерных чисел. С одной стороны, эти идеи тоже могли иметь свои корни в Агаде, хотя и скудные. В этом контексте каббалисты цитировали несколько старых раввинических высказываний, например, эпиграмму р. Катина в Sanhedrin 97а: «Шесть тысячелетий просуществует мир, и на следующее он будет опустошён», выведенную, довольно парадоксальным образом, из Ис. 2:11. Очевидно, идея о таких космических неделях возникла независимо от всякого основания в Писании. Схожим образом, тот же талмудический текст гласит: «Как земля лежит невозделанной каждые семь лет, так и мир лежит невозделанным тысячу лет из семи тысяч», и только позже, в восьмом тысячелетии, начнётся новый эон, то есть «мир грядущий». Мидрашистский текст, известный как Пирке Рабби Элиезер, в главе 51 говорит о периодическом открытии и закрытии космической книги или, точнее, развёртывании небесного свитка, указывая на похожую идею непрерывного творения. Другой мотив, позже обретший большую важность среди каббалистов, был предоставлен высказыванием р. Аббаху (III в.) в Берешит Рабба, раздел 9 (и в параллельном пересказе Шемот Рабба), который выводил из Еккл. 3:11, что «Бог сотворял и разрушал миры до творения этого; Он сказал: этими я доволен, этими — не доволен». Здесь мотив миров, продолжающих наше творение, сочетается с мотивом предыдущих миров, который также играет роль в учении о шемитта. Разрушение объясняется каббалистами Жероны как прерывание потока эманации, который больше не течёт к низшим мирам, к небесам и земле, но остаётся замкнутым на себе. Тогда творение остаётся в хаотическом состоянии, и новая жизнь образуется, только когда поток снова обновляется.

В книге Темуна учение о шемиттот разрабатывается детально и тесно связывается, прежде всего, с мистической концепцией природы Торы. Существует высшая Тора, с которой мы уже встречались как с тора кедума. Эта изначальная Тора — ничто иное, как божественная София, содержащая в себе в чистой духовности следы всякого бытия и становления. Её буквы «очень тонки и скрыты, без очертания, формы или предела». Но когда исходят низшие сефирот, они действуют в каждой шемитта по-разному, согласно конкретному закону каждой из них. Ни одна шемитта сама по себе не способна проявить все силы Бога, выраженные в Софии и в изначальной Торе. Скорее, безграничное и замкнутое на себе содержание этой изначальной Торы распределяется во время космического и исторического творения таким образом, что каждая шемитта раскрывает конкретный аспект божественного откровения, а с ним и намерение Бога в данной конкретной единице творения. Это значит, в сущности, что конкретная каузальность каждой шемитта выражается в соответствующем откровении Торы. Духовные энграммы, скрытые в изначальной Торе, точно не претерпевают никакого изменения в своей сущности, но проявляются в различных перестановках и формах, составленных из букв Торы и собранных но-разному в соответствии с изменяющимися шемиттот.

Предположение о единой Торе, которая, в то же время, является высшей и самой всеобъемлющей сущностью, таким образом, служит оправданием существования самых разных проявлений в изменяющихся шемиттот. Фундаментальный принцип абсолютного божественного характера Торы, таким образом, устанавливается, но получает толкование, делающее возможным совершенно новую концепцию. В этой связи необходимо подчеркнуть, что такой столп современного ортодоксального иудаизма, как Нахманид, не видел в этой идее отклонения от учения о единственном божественном откровении. В предисловии комментария к Торе он обращает внимание на принципиальную разницу между абсолютной природой Торы и её способами появления перед нами. Тора существует сама по себе как единый организм божественных имён, то есть проявлений их сил или энергий, без разделения на «постижимые слова». В таком состоянии Тора не «разборчива» для людей. Во время синайского откровения Бог научил Моисея, как читать Тору, разделяя её на буквы и слова таким образом, что это имело смысл на иврите. Эти рассуждения также открывали дверь возможности альтернативных мистических прочтений, и именно эту идею книга Темуна представляет таким радикальным образом.

На самом деле, согласно этой книге, мир, в котором мы живём и который знаем, как творение, начавшееся столько-то лет назад, совсем не первый. Ему предшествовала другая шемитта: эон Милости, в течение которого все сефирот действовали под определяющим режимом этой главной сефиры. Мир, «созданный Милостью» в то время, согласно толкованию, данному каббалистами для Пс. 88:3, несколько походит на Золотой век греческой мифологии. Эта шемитта полностью купалась в свете. Сферы небес были просты и не составлены из четырёх элементов; люди находились на высочайшей духовной вершине и обладали чистым телом. Даже скот и другие животные тогда находились высоко, как животные, несущие Меркабу в нашей шемитта. Поклонение существ тогда напоминало прославление Бога ангелами в нынешнем эоне. Не было ни изгнания тела, как у Израиля, ни изгнания душ, то есть переселения душ[873]. Человек выглядел, как небесный человек, которого Иезекииль видел на престоле. Проявление изначальной Торы, зримой существами той шемитта, шло исключительно со стороны Милости. Поскольку не существовало злой наклонности и змея-искусителя, Тора этой шемитта (то есть, способ сочетания мистических букв) не содержала ничего о нечистотах или запретах. Даже те буквы имели простую форму и не были в большинстве составными, как сейчас [874].

Совсем иначе с нашей нынешней шемитта, эоном Строгого Суда. Здесь сконцентрированы все силы суда, и как всякий органический процесс оставляет следы, отходы и осадки — которые каббалисты после книги Темуна обычно называли остатками — так и нынешняя шемитта собирает все эти следы[875]. Тогда неудивительно, что в этом эоне золото — самый драгоценный металл, ведь своим красным цветом оно символизирует силу суда, в отличие от белизны серебра, представляющего милость. Из-за режима этой сефиры происходят изгнания и переселения души. Это также объясняет особый характер Торы, которая задумана так, чтобы показывать путь почитания Бога в особых условиях этого эона. Нынешний эон управляется злыми наклонностями, происходящими из силы Строгого Суда и склоняющими человека к идолопоклонству, чего не происходило в предыдущий период. В настоящее время Тора нацелена на то, чтобы покорить силу зла, и потому содержит предписания и запреты, вещи разрешённые и запрещённые, чистые и нечистые. Лишь несколько душ, зародившихся в предыдущем эоне, возвращаются, чтобы сохранить мир посредством силы милости и умерить разрушительную строгость суда. Среди них Енох, Авраам и Моисей. В настоящее время даже совершенный праведник должен войти в тела животных; в этом тайная причина особых предписаний о ритуальном жертвоприношении.

Учение о переходе душ в тела животных появляется здесь впервые в каббалистической литературе; оно может отражать прямой контакт с идеями катаров и подкреплять аргумент о прованском происхождении Темуна. Но среди катаров, как и в Индии, это учение привело к вегетарианству, тогда как здесь, напротив, вело к более дотошному соблюдению предписаний о поедании мяса; убийство животного и поедание его плоти связаны с вознесением души от животного до человеческого существования. Иная концепция ада, которая бы соперничала с идеей переселения душ, похоже, находится вне кругозора нашего автора. В остальном книга обращается к этому учению с большой неохотой, несмотря на его почти безграничную законность; старый комментарий, напечатанный вместе с изданиями текста, был гораздо менее сдержанным[876].

Автор даже знал, что в нынешнем эоне буквы Торы отказались собраться в конкретные сочетания, составлявшие форму, в которой они должны были быть переданы Израилю на Синае. Они видели закон Строгого Суда и то, как эта шемитта запуталась и покорилась злу, и не желали спускаться в грязь, на которой возведён дворец этого эона. Но «Бог условился с ними, что великое и славное имя будет составлено с ними и помещено в Тору» [877]. Очевидно, это означает больше, чем прямое упоминание имени Бога в Торе. Скорее, имя Бога содержится в Торе повсюду мистическим образом; как выразился ибн Габироль: «Оно вплетено в» Тору. Все законы и тайны этого эона написаны тайным языком в этой Торе, которая объемлет все десять сефирот, и на всё это указывает конкретная форма букв. «Ни один ангел не может понять их, только Сам Бог, который объяснил их Моисею и сообщил ему всю тайну» (fol. 30а). На основе этих наставлений Моисей написал Тору своим языком, однако, организовав её в мистическом духе, который согласовывался с этими тайными причинами. Нынешний эон должен подчиняться закону Строгого Суда и соответствующей Торе, и только в конце все вещи вернутся к своему первоначальному состоянию. Автор исходит из предположения, что в шемитта существует также внутренняя циклическая система. Человеческий род, рождённый от одного Адама, развился в миллионы индивидуумов. После избавления, которое произойдёт в шестом тысячелетии, человечество погибнет в том же ритме, в каком появилось. «Всё уходит так же, как приходит». «И запираться будут двери на улицу» (Еккл. 12:4), и всё возвращается домой, к своему истоку, даже ангелы Меркабы, соответствующие этому эону, небесные сферы и звёзды. Всё возвращается к своему «вместилищу», и мир лежит невозделанным, пока Бог не породит новую шемитта силой следующей сефиры[878].

Следующая шемитта, по сравнению с нашей, кажется возвращением к утопии. Вместо доминирующих ныне классовых различий воцарится полное равенство. Тора будет иметь дело только со святыми и чистыми вещами, и в жертву будут приносить не животных, а подношения благодарности и любви. Не будет переселения душ и не будет осквернения ни тела, ни души. Весь мир будет подобен раю. Злая наклонность перестанет существовать, и не будет греха. Души будут ходить, подобно ангелам, и Бог посреди них. Лица людей будут прекрасны и станут отражать божественный свет «без малейшей завесы», как было у Моисея в нашем эоне, который покрывал лицо, потому что люди не могли выносить его сияния. Описания этих трёх шемиттот сильно стимулировали воображение, и каббалистическая литература следующих поколений полна спекуляций о преобладающих там состояниях, тогда как другие шемиттот очерчены только смутно. Книга Темуна нигде не выходит за рамки космического юбилейного года, к которому относится, и наша шемитта. Неясно, что приходит после. Согласно Иосифу бен Самуилу из Каталонии, все вещи возвращаются к сокрытости божественной мудрости, и Иаков бен Шешет, похоже, придерживался похожих идей [879]. Только позже каббалисты признали возвращение вещей в эн-соф, за которым следует новое творение из мистического Ничто. Последователи Нахманида уже выдвигали далеко идущие спекуляции о последующих космических юбилеях, но они были отвергнуты другими каббалистами как чистые фантазии. По мнению Менахема Реканати, спекуляции о том, что за пределами текушего космического юбилея, строго запрещены. Во всяком случае, старейшая Каббала придерживалась этих пределов.

Но важнее деталей этого учения (усердно проработанных, прежде всего, каббалистами XIII века, такими как Исаак из Акры, анонимным автором книг Пелиа и Кана[880] и других) лежащий в его основе принцип. Здесь я имею в виду в особенности сочетание апокалиптического мистицизма истории, с одной стороны, и космогонической теософии, с другой. Учение о шемиттот расширило перспективу Каббалы в поразительной степени, поскольку оно рассматривало развитие творения не только в узких рамках космической недели. Конечно, оно не отрицало дальнейшие спекуляции в рамках этой структуры. По примеру Авраама бар Хийя (или, возможно, его христианских источников, например, Исидора Севильского), Нахманид и другие утверждали параллель между содержанием каждого дня творения и тысячелетием в истории мира, соответствующего ему. В результате, вся история оказывается проявлением содержания, с самого начала скрытого в каждом дне творения. Пользуясь этой исторической конструкцией в рамках космической недели, каббалисты стремились понять историю Израиля и его место в творении. Сторонники спекуляций о шемитта, напротив, пытались объяснить судьбу Израиля при помощи более исчерпывающего символа. Сама природа эона Строгого Суда оказывает непреодолимое воздействие на судьбу Израиля и её превратности. Эти каббалисты не меньше Иехуды Халеви в Кузари боролись с проблемой истории Израиля, и в не меньшей степени выделяли её национальные аспекты. Но их спекуляции о деятельности сефиры Строгого Суда в божестве и её импульсе к активному движению вовне со всей силой предоставили мощный символ, позволивший связать историческое существование Израиля с самой сутью творения. Представители этого учения также с нетерпением ожидали великой мессианской революции, но их ожидания превосходили рамки традиционных концепций об избавлении — как если бы идеи о космической Субботе в последнем тысячелетии и предшествующем избавлении уже не удовлетворяли утопическую нужду. Потому автор книги Темуна переносит свой интерес от избавления в конце текущей шемитта (о котором мало что может сказать) на видение следующего. Видение конца текущей шемитта, постепенного исчезновения человечества и замедления ритма жизни во всём творении (о чём прежнее еврейское мессианство ничего не знало) уже формирует часть этого нового прорвавшегося стремления к утопии. В такой концепции избавления сам Мессия больше не играет заметной роли; интерес перемещается к космическим процессам.

Для историка религии самый поразительный аспект учения о шемитта заключается в тесной связи между строгим еврейским благочестием, поддерживающим характер Торы как откровения, и видением перемены в проявлении Торы в других шемиттот. Мы имеем дело с очевидным утопическим антиномизмом. Утверждение Темуна, что «запретное внизу разрешено вверху» (fol. 62а) влечёт за собой логический вывод, что запретное, согласно прочтению Торы в нашем нынешнем эоне, будет разрешено и даже требоваться в других эонах, когда некое другое божественное качество (например, Милость вместо Строгого Суда) будет управлять миром. В действительности, и в самой книге Темуна, и в сочинениях, следующих за ней, мы находим поразительные утверждения о Торе, предполагающие буквальный антино-мизм.

Здесь следует подчеркнуть две идеи. Несколько отрывков предполагают, что в текущей шемитта одна из букв Торы отсутствует. Это отсутствие можно понять двояко. Оно может означать, что одна из букв имеет искажённую форму, вопреки её прежнему совершенству, которое, конечно, будет восстановлено в будущей шемитта. Однако, как неутомимо утверждает книга, поскольку каждая буква представляет собой божественное могущество, несовершенство формы может означать, что сефира Строгого Суда, доминирующая сегодня, в сущности, ограничивает действенность божественных эманаций, которые, таким образом, неспособны раскрыться в совершенстве. Согласно этой точке зрения, одна такая «искажённая» или неполная буква алфавита — это шин, которая в совершенной форме должна иметь четыре головы, но сейчас пишется с тремя: . Но утверждение также может означать, что сегодня одна из букв алфавита отсутствует полностью: она стала невидимой в нашем эоне, но появится снова и станет отчётливой в будущем эоне. Такая точка зрения, очевидно, предполагает глубоко изменившийся подход к принятой Торе. На самом деле, это может вести к предположению (и привело), что все запреты, о которых мы читаем в нынешнем тексте Торы, связаны с этой отсутствующей буквой[881]. Алфавит, а с ним и полная Тора, на самом деле основаны на последовательности из двадцати трёх букв; если мы находим в Торе позитивные и негативные заповеди, то только потому что эта буква выпала из нынешнего текста. Всё негативное связано с отсутствующей буквой оригинального алфавита[882].

Согласно другой и не менее дерзкой идее, полная Тора, на самом деле, содержала семь книг, соответствующих семи сефирот и шемиттот. Только в нынешней шемитта из-за ограничивающей силы Строгого Суда две из этих книг сжались до того, что остаётся только намёк на их существование. Доказательством этого утверждения был отрывок в Талмуде (Shabbath 116а), согласно которому книга Чисел, на самом деле, состоит из трёх книг. Традиция школы Нахманида уточняет, что сила, присущая Торе, проявится в будущем эоне таким образом, что мы снова различим семь книг[883]. Сама книга Темуна (fol. 31а) заявляет, что первая глава Бытия — это лишь остаток от полной Торы, раскрытой в шемитта Милости, но ставшей невидимой в нашей шемитта, так как свет этой прежней книги исчез. В рамках учениях о шемитта и опираясь на посылки Каббалы, считавшей себя совершенно ортодоксальной, таким образом, могут представиться самые разнообразные возможности как для одухотворяющего, так и для антиномичного мистицизма. Стоит только допустить, что новое сочетание букв Торы, непроизносимых самих по себе, может дать новый смысл, или что, оставляя лакуны после отсутствующих букв или утраченных частей Торы, можно добиться полной трансформации её очертаний без существенного изменения самой Торы, как это становится решающим шагом в направлении релятивизации верности Торы. Однако, в то же время защитники этого учения страстно настаивали на абсолютном авторитете Торы в соответствующей шемитта. Они ни в коем случае не были склонны ограничивать верность или авторитет заповедей Торы, данной на Синае в период нынешней шемитта. Очень старый комментарий к Темуна, содержащий прекрасные традиции и часто незаменимый для понимания книги, полемизирует против евреев, которые ограничивают авторитет Торы Святой Землёй, утверждая, что её заповеди не обязательны за рубежом. Такие тенденции, а также апостасию в целом, комментатор рассматривает как характерный признак нашего эона, симптом «жёсткости [нынешней] шемитта», что ведёт к таким восстаниям против авторитета божественного закона. Излишек зла вследствие жёсткости шемитта также порождает эти бунтарские и неблагочестивые идеи[884].

Во всяком случае, книга Темуна, без сомнения, самый радикальный продукт Каббалы раннего периода. Поражает степень свободы, с которой каббалистическая спекуляция пытается сочетать концепцию божества с новым пониманием мира не только как естественной или космической сущности, но и исторической тоже. История мира развёртывается согласно внутреннему закону, то есть скрытому закону самой божественной природы. Всякий гнозис преображает историю в символ космических процессов. Но можно также перевернуть этот принцип и сказать, как это случилось здесь, что космический процесс, развёртывающийся согласно природе божественных могуществ, с необходимостью требует исторических форм. В этом случае историческая последовательность событий не теряет своего смысла, в отличие от большинства других случаев символического объяснения, когда историческое сохраняет свою ценность только как проекция на новое, надвременное измерение. В каббалистическом учении подлинная тайна божества раскрывается именно в невзаимозаменяемой последовательности эпох. Автор книги Темуна, без сомнения, был одарённым умом. Он был способен сконструировать каббалистическую историософию на основе идей, которые для его коллег, а возможно, и для его неизвестных учителей, имели лишь второстепенное значение. Для остальных эта книга со своим изобилием деталей, не интересующих нас здесь, свидетельствует о связи с теософией и созерцательным идеалом девекут, который даже в этой жёсткой шемитта способен вести человека назад, к его подлинному истоку.

Я описал в этих главах разные течения, которые нынешнее состояние познаний позволяет различить среди древнейших каббалистов, от первого появления Каббалы в книге Бахир вплоть до середины XIII столетия. Я стремился резюмировать нынешнее состояние исследования этого комплекса проблем и выдвинуть его результаты. В процессе мы познакомились с различными религиозными, а также общими историческими факторами, двигавшими поколениями, в которых складывалась Каббала. В конце описанного в книге периода Каббала уже появилась в полном расцвете своих сил. Разные течение, развивавшиеся с 1250 года уже могли опираться на богатое наследие, завещанное им тремя или четырьмя предыдущими поколениями. Начиная с этого периода, каббалисты начали составлять главные работы и прорабатывать свои концепции в больших деталях. Но все течения, различимые в дальнейшей эволюции испанской Каббалы, укоренены в глубоком религиозном брожении первых поколений.

Кроме того, вопрос основ Каббалы, так занимавший последующие поколения, уже был предвосхищён в этом наследии. Я детально проанализировал самые ранние стадии этого развития, имеющие особое значение для истории религии, и гораздо более кратко рассмотрел достижения последнего поколения, попавшего в сферу интересов этой книги. Здесь наши сведения столь разнообразны и богаты, что сегодня уже возможно предоставить и краткое резюме, и детальное изложение. Я выбрал первый метод, чтобы выделить более ясно самые заметные факторы и важнейшие направления развития, тем самым определив историческую систему взглядов, значимую не только для дальнейшего развития Каббалы, но и для историков в целом. Сто лет, ведущие к Нахманиду, могут считаться юностью Каббалы, которая в последующий период Зогар (период «сияния» во всех смыслах) достигла полной зрелости.

Примечания

1

Ранняя литература отмечена в библиографии к главе 5 моей книги Major Trends in Jewish Mysticism, 430—432. Последняя попытка продемонстрировать присутствие древних источников в Зогар была предпринята профессором Самюэлем Белкиным в его еврейской статье «The Midrash ha-Ne „Elam and its Sources in the Old Alexandrian Midrashim“ в ежегодном Sura 3 (1958): 25—92. К сожалению, его доводы полностью неполноценны по своим методам и результатам, представляя собой отчётливый упадок учёности, что Р. И. Вербловский показал в своей детальной критике положений Белкина в „Philo and the Zohar“, JJS10 (1959): 23—44, 113—135. „Ответ» Финкеля Вербловскому ( см. ниже, гл. 4, прим. 111) едва ли заслуживает серьёзного рассмотрения.

2

Adolphe Franck, La Kabbale ou la philosophic religieuse des Hebreux (Paris, 1843: 3rd. ed., 1892). Франк приходит к выводу (я цитирую по немецкому переводу Адольфа Иеллинека [Leipzig, 1844], 287), что «материалы Каббалы были заимствовали из теологии древних персов», но это заимствование не лишает Каббалу оригинальности, поскольку она заменила дуализм в Боге по природе абсолютным единством причины и сущности (Франк принимал Каббалу за пантеистическую систему).

3

F.A. Tholuck, Commetatio de vi, quam graeca philosophia in theologia turn Muhammedanorum turn Judaeorum exercuerit. II. Particula: De ortu Cabbalae (Hamburg, 1837).

4

Грец изложил свою концепцию впервые в 1862 г. в vol. 7, п. 3 работы Graetz, Geschichte der Juden; ср. 4-е изд. (Leipzig. 1908. 385-402: «Ursprung der Kabbala»).

5

Ср. Major Trends. 63—67, а также раздел 3 этой главы.

6

Graetz. Geschichte der Juden, vol. 7, 401.

7

Vol. 1 (Berlin, 1907), 179—236. В еврейском издании этой работы (New York, 1921), 166—354, Ноймарк удвоил размер главы под названием «Каббала», что сделало её одной из самых обширных монографий о древней Каббале вплоть до Загар, но и, конечно, самой вводящей в заблуждение. Игривая, но поистине необычная проницательность, действующая на основе выдуманных посылок, сочетается с поразительным недостатком исторического чувства и основательных суждений. Тем не менее, то тут, то там встречаются глубокие взгляды, что вдвойне удивительно, поскольку применяющийся метод совершенно несостоятелен. Торжественная болтовня сочетается с острой проницательностью, которой автор ни в коем случае не лишён. Во многих местах он совершенно не понимает буквального смысла каббалистических текстов, а также важнейшие моменты каббалистического символизма; в остальных местах он вдаётся в произвольные толкования и устанавливает философские связи, следов которых не удастся найти в тексте критичному читателю. Но я думаю, вполне можно представить, что некий будущий рационалист, обладающий большим знанием текстов, с которыми Неймарк обращался настолько произвольным образом, и лучшим пониманием их символизма, сможет снова воспользоваться подходом этого учёного с большим успехом и в лучшем соответствии с требованиями филологической критики; ведь сама по себе его диалектика и манера мышления обещают плодотворные возможности.

8

Ibid., 181.

9

Прежде всего, исключительно ценные исследования Жоржа Вайда (Париж) в последние годы пролили немалый свет на многие течения и фигуры, в которых философские и каббалистические тенденции встречаются, сливаются и вступают в противоречие между 1270 и 1370 гг. Ср., в первую очередь, следующие исследования: G. Vajda, Juda ben Nissim ibn Malka, philosophe jui.t marocain (Paris, 1954): Recherches sur la philosophic et la Kabbale dans la pensee juive du moyen age (Paris, 1962), а также его статьи в REJ и Archives d»histoire doctrinale et litteraire du moyen age (1954—1961).

10

Ноймарка сбил с толку Иеллинек, который совершенно безосновательно приписал эту маленькую работу Иакову Назо-рею. См. мою статью об этом трактате в Encyclopedia Judaica 3 (Berlin, 1929), cols. 801—803. Этот трактат, безо всяких сомнений, составлен после Зогар.

11

Ср. N. Wieder, Melila 2 (Manchester, 1946): 60—65. Издание части работы Авраама под редактурой и в переводе С. Розенблатта появилось в Балтиморе в 1927 и 1938 гг.

12

Текущее состояние исследований представлено в Arno Borst, Die Katharer (Stuttgart, 1953), которая содержит полное критическое обсуждение литературы. См. также гл. 3.

13

Ср. гл. 3, прим. 73.

14

L.J. Newman, Jewish Influences on Early Christian Reform Movements (New York, 1925), 131—207, «Jewish Influence on the Catharist Heresy», делает некоторые далеко идущие утверждения относительно участия евреев в движении катаров или их влияния на катаров, но они едва ли выдерживают тщательного рассмотрения; ср. Borst, Die Katharer, 99,105,125. Обсуждение Каббалы и учения катаров у Ноймарка, к сожалению, совершенно не относится к делу. Что до Pasagini, еврейско-христианской секты, которую некоторые авторы (ошибочно) относят к катарам, см. литературу в Borst, Die Katharer, 112.

15

Ср. Newman, Jewish Influences, 140, выдержка из Lucas of Tuy, Adversus Albigenses (Ingolstadt, 1612), 189—190.

16

Jean Giraud, Histoire de l»Inquisiion au moyen age, vol. 1, Cathares et Vaudois (Paris, 1935). Что касается отношений между аскетическим катаризмом и мирской культурой, процветавшей в то время в Провансе, см. библиографические ссылки в Borst, Die Katharer, 107—108. Там это вопрос «запутанной сети богомильского учения и западной жизни».

17

Ср. Е. Griffe. Les debuts de l»aventure cathare en Languedoc (1140—1190) (Paris, 1963), 168.

18

О Мидраш Тадше, также известном как «Барайта р. Пинхаса бен Иера» ср. исследование Абрахама Эпштейна и его издание текста с разделением на страницы в (еврейской) Beitrdge zur Jiidischen Alterthumskun.de, pt. 1 (Vienna, 1887), а также исследование отношений между этим текстом, Книгой Юбилеев и Филоном в REJ 21 (1890): 88—97 и 22 (1891): 1—25. Эпштейн полагал, что автор (Моше ха-Даршан, около 1000 г., в Нарбонне?) был в некоторой степени знаком с сочинениями Филона, что менее убедительно. Я также считаю предполагаемые связи с традицией ессеев крайне сомнительными. Август Вюнше перевёл этот мидраш на немецкий в Aus Israels Lehrhallen, vol. 5 (1910), 85—138.

19

Многие, но ни в коем случае не все материалы были собраны в Strack and Billerbeck, Kommentar zum Neuen Testament aus Talmud und Midrash; см. упоминания в index, vol. 4, s.v. «Merkaba», «Thron». Вдобавок ср. также монографии H.Graetz, Gnosticismus und Judenthum (Krotoshin, 1846); M.Joel, Blicke in die Religionsgeschichte zu Anfans des zeiten christlichen Jahrhunderts, vol. 1 (Breslau, 1880), 103—170; M. Friedlander, Der vorchristliche jiidische Gnosticismus (Gottingen, 1898); Erich Bischoff, Babylonisch-Astrales im Witbilde des Thalmud und Midrash (Leipzig: 1907); G. Castelli, Oli antecedenti della Cabbala nella Bibbia e nella Letteratura Talmudica, Actes du 12me Congres des Orientalistes 1899, vol. 3 (Turin, 1903), 57—109.

20

Jewish Gnosticism, sec. 4, 20–30.

21

Ср. в отношении этого важного заключения ibid., 36–42, 129–131, а также приложение D; Eranos- Jahrbuch29 (1960 [Zurich, 1961]): 144–164.

22

См. изложение в Saul Lieberman, Jewish Gnosticism, appendix D, 118–126.

23

Обсуждение, что именно следует считать «гнозисом», в последние десятилетия занимает видное место в учёной литера-туре и на конференциях. Существует тенденция исключать явления, которые до 1930 года все считали гностическими.

Для меня не имеет большого значения, обозначаются ли явления, ранее считавшиеся гностическими, теперь как «эзотерические», и я, например, не вижу ценности в нововведённых различиях (например, гнозис — гностицизм и подобных).

24

Wilhelm Anz, Zur Frage nach dem Ursprung des Gnostizismus(Leipzig, 1897).

25

Ср.  R. M. Grant, Gnosticism and Early Christianity(New York, 1959). Грант специально выделял эти связи вопреки усердию, с которым утверждались гипотезы прямых языческих влияний

26

См. Jewish Gnosticism, sec. 8, 57—64.

27

Я опубликовал один из этих текстов в Jewish Gnosticism, appendix С, 101—117, на основе двух манускриптов.

28

Подлинные описания небесных путешествий, свойственных мистицизму Меркабы, среди французских талмудистов см. в гл. 3, прим. 86.

29

Так, например, в манускриптах, которыми пользовался Иехуда бен Барзилай в XII веке, как он свидетельствует в комментарии к Книге Иеиира, 101. Во многих манускриптах XIII и XIV вв. из Германии различные разделы о «Больших Хехалот» обозначаются как галахот.

30

Так, Ms. Oxford Heb, С65 содержит большой фрагмент LUuyp Кома; Ms. Sassoon 552 содержит фрагмент неизвестного и очень древнего мидраша Меркабы и лист LUuyp Кома. Сохранившиеся остатки «Видений Иезекииля», Реииот Ие-хезкелъ, IV в., которые я обсуждал в Jewish Gnosticism, 44—47, все были найдены в Каирской генизе. Новое критическое издание и комментарий были опубликованы Итамаром Грюнвальдом в Temirin, vol. 7 (Jerusalem, 1972), 101—139;

см. также Gruenwald, Apocalyptic and Merkavah Mysticism, 134—141. В начале XII в. мистические и теургические тексты также можно было купить у книготорговца в Каире, каталог которого частью сохранился в Генизе; ср. текст в Elkan Adler, About Hebrew Manuscripts (Oxford, 1905), 40 ( nos. 82, 83). Большинство манускриптов литературы такого типа, однако, происходят из Италии и Германии.

31

Эти сочинения часто цитируются в собраниях решений гаонов, глав вавилонских академий, а также в раввинических и философских работах начала средних веков. Караиты особенно любили делать их целью своих нападок, поскольку раввинические апологеты их не отвергали. Самые важные материалы гаонов о традициях Меркабы и т.д. собраны в Benjamin М. Lewin, Otzar ha-Geonim, Thesaurus of the Gaonic Responsa and Commentaries, vol. 4, fasc. 2, Hagigah (Jerusalem, 1931), 10-27, 53-62.

32

Старая литература о «Книге Творения» собрана в статьях L. Ginzberg, Jewish Encyclopedia (1906), s.v. «Yezira» и G. Scholem, Kabbalah (Jerusalem, 1974), 23—30. К этому следует добавить А. М. Habermann, «Abham»m Ie-Heqer Sefer Uesirah», Sinai 10 (Jerusalem, 1947); Leo Baeck, Sefer Yezira, Aus drei Jahrtausbenden (Tubingen, 1958), 256—271;

Georges Vajda, «Le Commentaire kairouanais sur le „Livre de la Creation"». REJ, n.s. (1947—1954): 7.7—62, 10:67—92, 12л 7—33,13:37-61.

33

О названии Хилхот Иецира свидетельствуют Саадия и Иехуда бен Барзилай. Хаберман опубликовал древнейший рукописный текст, который сохранился до нашего времени, опираясь на рукопись X века из Генизы. Версия, которую Саадия взял за основу своего арабского комментария, под редакцией Майера Ламберта (Париж, 1891), заметно отклоняется от самых древних текстов. Первое издание (Мантуя, 1562) содержит два важнейших извода. Критический пересмотр текста — это очень трудное, но весьма желанное исследование. Так называемый «критически отредактированный текст» в издании и переводе Лазаря Голдшмидта (Франкфурт, 1894) собран довольно произвольным образом и не несёт никакой научной ценности. Однако, значительный прогресс представлен публикацией Итамара Грюнвальда в Israel Oriental Studies 1 (1971): 132-177, и REJ 132 (1973); 473-512.

34

Так, например, в S. Karppe, Etude sur les origines et la nature du Zohar (Paris, 1901), 164.

35

* Phineas Mordell, The Origin of Letters and Numerals according to the Sefer Yetzirah (Philadelphia, 1914).

36

Нетибот пилот хокма. Притчи 3:17 упоминают нетибот («пути») Мудрости. Здесь, однако, мы имеем дело с путями «мистерий» хокма, «удивительными путями» хокма — можно обосновать оба перевода. Нет связи между Иеиира и лингвистическими оборотами в кумранских текстах. Сочетания пилот хокма или разе хокма не встречаются в до сих пор найденных текстах.

37

Ср. эпиталаму Софии в Preuschen, Ztvei gnostische Нутпеп (Geissen, 1904), 10. Пройшен говорит: «Потому невозможно истолковать число тридцать два, которому не удаётся найти параллели» (р. 41). Я позже вернусь к этому числу в обсуждении брачного мистицизма Книги Бахир.

38

Nicholas Sed, «Le Memar samaritain, le Sepher Jesira et les trente-deux sentiers de la Sagesse», RHRA70 (1966): 159—184.

39

Автор, таким образом, сочетает учения и толкования, связанные с обеими эзотерическими дисциплинами, берешит и Меркаба.

40

Образ ке-маре ха-базак, а также расо ва-шоб, использованный непосредственно далее, но истолкованный в отвлечённом смысле, очевидно позаимствован из Иез. 1:14.

41

Глубина, вероятно, имеет смысл «простирания в глубину», то есть измерение. Но слово также может означать «скрытую глубину» (ср. Дан. 2:22) или, возможно, также «глубокое основание, принцип». Выражение «глубина добра и зла» будет соответствовать измерению только весьма образно. «Глубина зла» также заставляет вспомнить о «глубинах сатанинских» из Откр. 2:24.

42

Текст говорит об отийот иесод; каждое из двух существительных передаёт один из двух смыслов греческого слова stoicheia, которое означает букву, а также элемент.

43

Ср. Neumark, Geschichte der judischen Philosophic, 1:115.

44

Berakhoth 55a: cp. Jewish Gnosticism, 78—79.

45

Нет неопровержимого лингвистического свидетельства для отнесения этой книги к более поздней дате. С учётом в остальном полного отсутствия ранних философских сочинений на еврейском, нам, естественно, не с чем сравнивать её техническую терминологию. Язык показывает много точек контакта с языков таннаев и старейших текстов Меркабы. Аналитическое исследование отношений между этой работой и поздними греческими спекуляциями, которое ещё только предстоит проделать, без сомнений, позволит лучше определить её возраст. Гипотеза Лео Бека, что автор желал воспроизвести в еврейской обёртке учение Прокла о генадах, кажется неосновательным, и её автор вынужден был прибегнуть к натянутым интерпретациям. Тем не менее, в некоторых деталях интерпретации Бека кажутся правдоподобными и ценными.

46

Ясно, что это разделение и точное соответствия разделения с mundus, annus, homo в космологических утверждениях и иллюстрациях латинских авторов раннего средневековья, таких как Беда, восходит к общему источнику. Гарри Бобер собрал интересный материал на эту тему; ср. Journal of the Walters Art Gallery 19—20 (1957): 78 and ill. И. Источники, использованные Бедой и Исидором Севильским, ещё предстоит определить.

47

«Как Он их взвесил и сделал сочетания и перестановки? Одну букву — со всеми и все буквы — с одной, две — со всеми и все — с двумя, и так далее, и оказывается 231 ряд. Следовательно, все созданное и вся речь произошли одинаковым образом» (2:5). Означает ли это, что алфавит в своей последовательности составляет мистическое имя? Свидетельства о такой концепции алфавита Франц Дорнсейф (Franz Dornseiff, Das Alphabet in Mystik und Magie, 2nd ed. [Leipzig, 1925], 69—80) собрал по греческим и латинским источникам; ср. также A. Dieterich, АВС — Derkmaler, Rheinisches Museum fur Philologie 56 (1900): 77—105. В Wiener Jahreshefte 32 (1940): 79—84, Иозеф Кейль опубликовал важный еврейско-греческий амулет, содержащий с очевидно магическими намерениями еврейский алфавит в греческой транскрипции в так называемом порядке атбаш. В этом порядке алфавит записывается двухрядным бустрофедоном, и две буквы вертикально соединяются в пары. Амулет следует датировать между II и III вв., но точно не позже. (Я смог точно установить, хотя и с некоторыми усилиями, еврейский текст Втор. 28:58, который был в одной из трёх строк, не поддавшейся расшифровке Кейля и Людвига Блау, которому он показывал амулет в 1926 г. Вполне естественно, что точка зрения, утверждаемая алфавитом: «Одно имя, то есть имя 22 букв», должно быть, перешла в раннюю Каббалу, о чём свидетельствует Комментарий к молитвеннику, составленный около 1260 г. (анонимным?) комментатором Сефер ха-Маниг о Пирке де Рабби Элиэзер, Ms. British Museum, Margoliouth 743, fol. 96b.

48

Так это слово было прочитано (иммот) и понято в поздние времена. Саадия и рукопись 1енизы, с другой стороны, читают не иммот, а уммот, относительно редкое существительное, встречающееся в Мишне, где означает «основание»; ср. перевод Ламберта, стр. 44. Выбор этих трёх согласных, похоже, отражает древнее разделение, связанное с количественной силой произнесения согласных, то есть взрывных, придыхательных и назальных. В начале слова прохождение воздуха полностью прерывается голосовыми связками; в ш оно искажается на «свистящий» манер, как говорит книга, при помощи сжатия, и на букве м воздух свободно проходит через нос. О фонетике книги Иеи,ира см. М. Z. Segal, «Principles of Hebrew Phonetics» (Yesode ha-Phonetica ha-«Ibhrith) (Jerusalem, 1928), 96—100. По фонетике книги, как и по её ивриту, можно со значительной степенью уверенности сделать вывод о её палестинском происхождении.

49

Гевийя, должно быть, означает верхнюю часть туловища, то есть грудь. Филон в своём разделении тела на части тоже различает между головой, туловищем и животом, De opicifio mundi, 118. О трёх временах года ср. Robert Eisler, Weltenmantel und Hummelszelt, vol. 2 (Miinich, 1910), 452, где автор тоже упоминает Иеицра.

50

О часто обсуждаемом включении р среди согласных с двойным произношением см. ценное исследование S. Morag, «Sheba» Kefuloth В G D К Р R Т» в юбилейном томе для профессора N. Н. Tiir-Sina, SeferTiir-Sinai (Jerusalem, 1960), 207—242. Вайс обратил моё внимание на тот факт, что в стоической теории языка тоже выделяются согласные b g dk р; ср. Pauly-Wissowa, Real-Encyclopadie der klassischen Altertumswissenschaften 6: col. 1788.

51

Технический термин галгал, всегда используемый в этой книге для обозначения сферы Зодиака, тоже таннаистского происхождения.

52

Sanhedrin 65b, 67b. Согласно Berakhoth 55а, Бецалель, архитектор скинии, «знал сочетание букв, при помощи которых были созданы небо и земля». Это можно связать с идеей сотворения голема, которую я рассматривал в главе 5 своей книги On the Kabbalah and Its Symbolism (New York, 1965).

53

Примеры магического использования шести перестановок Иао можно найти в Preisendanz, Die griechischen Zauberpapyri, 2nd ed. (Stuttgart, 1973-4), 1:108 (1:1045), 2.14.

54

Ibid., vol. 2, 113. Об использовании имени Иао в магии эпохи синкретизма есть множество материалов. Большинство старых примеров было собрано в W. von Baudissin, Studien zur Semitischen Religionsgeschichte, vol. 1 (Leipzig, 1876), 179–254. Бодиссин не упоминает отрывок из Йецира, и Р. Рейценштейн не использует его при рассмотрении книги Йецира, которую считает происходящей, в конечном счёте, из эллинистического источника, восходящего ко II веку; его аргументы основаны на сравнительном исследовании буквенного мистицизма в поздней античности; см. Reitzenstein, Poimandres(Leipzig, 1904), 291. Как историк, обладающий широкой точкой зрения, Рейценштейн, возможно, воспри-нимал вещи яснее многих других еврейских учёных, которые часто рассматривали книгу Йецирабудто подвешенную в вакууме посреди истории религий. В этой связи также следует отметить, что в коптской Пистис София, гл. 135, Иао появляется в похожем контексте: Иисус произносит своё имя, обращаясь к четырём углам мира. Запечатывание шести направлений пространства при помощи перестановок имени Иао соответствует идее, что это имя властвует над четырьмя направлениями мира, то есть над космосом. Ср. материал, собранный в Erik Peterson, Heis Theos(Göttingen, 1926), 306–307. Однако, толкование магического имени Arbathiao у Петерсона как «четырёх Иао» совершенно неубедитель-но. Магическое имя — это ничто иное, как синкретическая транскрипция Тетраграмматона как «тетрады [из четырёх букв имени YHWH, на котором основано имя] Иао». Это доказывается соответствующим термином Тетрасья, которое мы встречаем в еврейских сочинениях о Хехалот, ещё неизвестным Петерсону; см. мою Major Trends, 56, 363. Термино-логия, использованная в Йецирадля этих трёх направлений пространства, тоже очень древняя: фраза «вверху и внизу, спереди и сзади, справа и слева» использована в том же виде на аккадском и, очевидно, также стоит за выражением в мишне Hagigah2:1 (I век), где «спереди» и «сзади» следует понимать пространственно. Это использование уже не по-нимали амораи, во всяком случае, оно превратилось из пространственного во временное, как показал S. E. Löwenstamm, «On an Alleged Gnostic Element in Mishnah Hagiga II, 1» (на еврейском) в M. Haram (ed.), Yehezkel Kaufmann Jubilee Volume(Jerusalem, 1960), 112–121, опираясь на аккадский материал. Его объяснения привлекли дополнительные лингвистические свидетельства в поддержку древности книги Йецира, хотя именно рассматриваемый отрывок ускользнул от его внимания.

55

Около середины XI века глава палестинской школы р. Иегуда бен Йосеф Коэн, рош ха-седер, также составил арабский комментарий Иеицра, фрагмент которого сохранился в Ленинграде; ср. Jacob Mann, Texts and Studies in Jewish History and Literature, vol. 1 (Cincinnati, 1931), 456—457. Иехуда бен Барзилай знал комментарии, вероятно, древнее комментария Саадии и видел их в древних манускриптах, цитируя в нескольких местах. О комментарии Саадии см. анализ Ж. Вайда в «Sa»adja commentateur du „Livre de la Creation*», Annuaire de 1»Ёсо1е pratique des Hautes Ltudes (1959— 1960).

56

Моше Таку из Богемии около 1230 года владел комментарием «учёных Нарбонны». Неясно, датируется ли этот комментарий XI или XII столетием; ср. «Osar Nehmad 3 (Vienna, 1860): 71. Известный тосафист Исаак из Дампьера объяснял книгу устно, и у нас есть комментарий, который Элханан бен Иакар из Лондона составил в соответствии с традициями, переданными кем-то, кто изучал книгу с этим р. Исааком «Старшим». Как показал Ж. Вайда в Archives d»histoire doctrinate et litteraire du moyen age 28 (1961): 17—18, автор также пользовался латинскими источниками! Исаак умер в конце XII столетия. Ср. М. Вайнберга о манускрипте А4 в библиотеке Фульды, Jahrbuch der Judisch-Literarischen Gesellschaft 20 (Frankfurt-am-Main, 1929): 283. Из кругов немецких хасидов XIII века до нас дошёл комментарий Эле-азара из Вормса, от которого в печати остался только один полный текст (Пржемысл, 1888); комментарий, ложно приписанный Саадия Гаону и напечатанный в изданиях книги; и другой комментарий вышеупомянутого Элханана из Лондона, который я нашёл в Нью-Йорке, в Еврейской теологической семинарии на пергаментном манускрипте XIV в., fol. 62—78. (Манускрипт упоминается в отчёте библиотеки, в Register of the Seminary за 1931—1932 гг.)

57

Scholem, On the Kabbalah, 19tf.

58

См. статью Elija в английской Encyclopaedia Judaica (1971); Moses W. Levinsohn, <• Der Propher Elia nach den Talmudim-und Midrashimquellen» (diss. Zurich — New York, 1929); Robert Zion, Beitrage zur Oeschichte und Legende des Propheten Elia (Berlin, 1931); Eliezer Margaliouth, Eliyahu ha-Nabi (Jerusalem, 1960); A.Wiener. The Prophet Elijah in the Development of Judaism (London, 1978).

59

Scholem, On the Kabbalah, 20.

60

Ср. отрывок в Jellinek, Auswahl kabbalistischer Mystik (Leipzig, 1853), 4—5. Вот что вспоминает Менахем Реканати около 1300 г.: «Ибо он [Илия] явился рабби Давиду аб бет-дин и научил его науке Каббалы. Он передал её, в свою очередь, своему сыну Рабаду. Он также явился ему, и тот передал [науку] своему сыну Исааку Слепому, и ему он тоже явился». Другая древняя традиция гласит: «Р. Исаак Назир [без сомнения, речь идёт об Исааке бен Аврааме из Нарбонны] получил от пророка Илии и после него р. Якоб Назир, а от него Рабад и его сын Исаак Слепой, который был четвёртым [получателем] после Илии». Еврейское выражение «четвёртый после Илии», возможно, значит четвёртого в цепи традиции после того, как явился Илия. Однако, это также может означать четвёртого человека, который сам имел откровение от Илии. Шемтов ибн Гаон, ученик Соломона ибн Адрета, называл Исаака Слепого «третьим после Илии». Ср. Ma»or tva-Shemesh (Livorno. 1839), fol. 35b. Согласно традиции, записанной ибн Гаоном, «Emunoth (Ferrara, 1556). fol. 36b. только тесть Рабада (которого ошибочно называли Авраамом, а не Исааком) получил откровение от пророка Илии.

61

Ср. введение Альбека к изданию Abraham b. Isaac «Abh Beth-Din, Sefer ha-»Eshkol (Jerusalem, 1935), 5.

62

М.Н. Landauer, Literaturblatt des Orients, vol. 6 (1945), cols. 196—197; Jellinek, Beitrdge zur Geschichte der Kabbala (Leipzig, 1852), 1:71, 2:27 (плагиат: J. Giinzig, Die «Wundermdnner» im jiidischen Volke [Antwerp, 1921], 89). Вся эта гипотеза, основанная она ложной интерпретации, уже присутствующей в еврейском тексте, теперь оказалась совершенно несостоятельной благодаря арабскому тексту в Stephen S. Wise, ed., The Improvement of the Moral Qualities (New York, 1901), cf. 34.

63

Вопреки предположениям в Tur Sinai, Lexicon of Ben Yehudah, vol. 11 (1946), 5700, согласно которому идея Каббалы в последнем смысле связана с популярной этимологией слова qibhla. Этот магический термин применялся к эзотерическому учению в целом и был спутан с qabbalah. Та же ошибочная гипотеза относительно связи такого рода уже была сформулирована в David Kaufmann, MGWJ 41 (1897): 186. На самом деле, это использование термина определённо происходит из учёных кругов и всегда недвусмысленно связано с идеей традиции. Нигде в древних текстах не удастся найти такой путаницы слов qabbalah и qibhla.

64

Рукопись в Biblioteca Angelica в Риме, A6, 13, fol. 2b.

65

Я собрал в Madda «e ha- Yahaduth2 (Jerusalem, 1927): 276–280, данные цитаты из «Emunoth Шемтова. Я смог частично исправить отрывок Бахир(Emunoth, fol. 94a), пользуясь пергаментным манускриптом в Еврейской теологической семинарии в Нью-  Йорке [no. 882 в рукописном списке профессора Маркса], fol. 112b. Пока немецкое издание этой книги готовилось к печати, Израэль Вайнсток в еврейской статье «When was the Bahir composed according to the tradition?», Sinai49 (1961): 370–378 and 50 (1961): 28–34, сделал некоторые утверждения, совершенно лишённые основания. По его мнению, сами каббалисты обладали древней традицией, согласно которой Бахирбыла составлена одним из гаонов. Его предположения полностью противоречат свидетельству древней каббалистическо литературы и не выдерживают критики. Единственный источник, который он привлекает — это случайное замечание, совершенно неточное по своему языку, сделанное оппонентом Каббалы в XVII столетии! Однако, следует отметить, что даже Моше Кордо-веро (ок. 1569 г.) полагал, что книга была составлена до (!) разрушения Храма, ср. его комментарий Ор Якарк Зогар(изд. 1967 г.), 4:138. В дальнейшем я буду игнорировать публикации Вайнстока, собранные в Be- Ma  «agale  ha- Nigleh veha- Nistar(Jerusalem, 1970), поскольку они основаны на неверных предположениях и противоречат научным методам и критериям. Ср. A. Goldreich, Kiryam Sefer47 (1972): 199–209, который потрудился и потратил драгоценное время, чтобы повторно изучить источники и разрушить хитросплетения Вайнстока.

66

По-еврейски: бе омек пилпул ха-микра веха- Талмуд. Пилпулозначает оригинальное и проницательное постижение и часто упоминается, как в продолжении этого текста, наряду с эрудицией как похвальное качество великого учёного.

67

В рукописи: ха-меюхад би-лешон Ерушалами, что также может означать «составлена на языке Ерушалми», то есть на арамейском, но это утверждение, конечно, не применимо к нашему тексту. Другой возможный перевод — это «влиятельная книга Бахир, [составленная] на иерусалимском языке [то есть диалекте]». Меюхад часто имеет смысл «влиятельный. выдающийся»; ср. средневековое выражение меюхад бедоро. В печатном тексте стоит ха-меюсад, что не допускает второго перевода. Версия ха-меюхас в Мадда э ха-Яхадут 2:277 опирается на ошибочное прочтение. Бахир уже цитировали ученики Исаака Слепого под названием «Ерушалми», что в средневековом использовании означает ничто иное, как «письменная книга из Палестины». Такие цитаты Бахир как «Ерушалми» встречаются, например, в комментарии Эзры бен Саломона к Песне Песней, fols. 12A, 20d, а также в его Sod Es ha-Da»ath, Ms. Casanatense, Sacerdoti 179, fol. 96a: у Моше из Бургоса в его объяснении божественного имени из 42 букв в собрании Liqqutim me-Rab Hai Oaon (Warsaw, 1798), fol. 9b; Bahya ben Asher, bad ha-Qemah, s.v. «Orhim; Menahem Racanati, Ta «ame ha-Miswoth (Basel, 1680). fol. 12a; Isaac of Acre. Meirath «Enayim, Ms. Munich 17, fol. 59a.

68

По-еврейски: хофиа ве-xuiiua. Хофиа означает «появиться» не только в техническом смысле книги, которая появляется, но «она сияет, её блеск распространяется». Из сочетания этих двух глаголов, таким образом, получается нечто близкое к современному значению слова.

69

По-еврейски: хохмот решумот. Каббалисты XIII века с готовностью пользовались прилагательным решумот в этом конкретном смысле. Многие авторы средневековья относили этот смысл к категории дорше решумот, упомянутой в Талмуде. Ср. Ben Yehuda, Lexicon, 14:6745, и Jacob С. Lauterbach, «The ancient Jewish allegorists in Talmud and Midrash», JQR, n.s. 1 (1910/1911): 291:333, 503-531.

70

По-еврейски: иоде даат эльон, согласно Числ. 24:16; каббалисты с готовностью использовали его в особом смысле «обладателей гнозиса» (похожее обозначение: ба але сод ха-мадда у Моше из Бургоса; ср. Tarbiz 4 [1933]: 56).

71

Характерны в этом отношении «две цепи каббалистической традиции р. Элеазара из Вормса», которые Г. Гросс опубликовал и обсуждал в MGWJ 49 (1905): 692—700.

72

Я привёл текст оригинала в Sefer Bialik (Tel Aviv, 1934), 146.

73

Единственная сохранившаяся рукопись, Parma de Rossi 155, использует ошибочную еврейскую орфографию почти повсеместно. Слово ГОП, таким образом, следует читать, как часто здесь, пуал: хуббар. А. Нойбауэр, первым опубликовавший этот текст, из-за неверного прочтения слова передал его как пиэль: хиббер, «он составил», ошибочно полагая, что автор хотел назвать составителем книги Бахир р. Азриэля, упомянутого ранее. Естественно, эта ошибка была возможна, только потому что сочинения самого Азриэля тогда были, по большей части, неизвестны.

74

Ср. Gaster, Studies and Texts, vol. 2: 1076; Штайншнайредр утверждал обратное, что книга, «без сомнения, составлена только в XIII столетии».

75

Ср. отрывок в моём каталоге каббалистических рукописей в библиотеке университета Иерусалима (на еврейском) (Иерусалим, 1930), 208. Только после публикации этой работы я смог исчерпывающим образом доказать, что Якоб бен. Якоб Коэн — автор этой важной книги, изложенной анонимно во всех рукописях. В комментарии к тому же видению Меркабы Моше из Бургоса, ученик Якоба, цитирует множество отрывков из комментария своего учителя, которые можно найти в вышеупомянутой анонимной книге. Ср. Ms. Enelow Memorial Collection 711 в Еврейской теологической семинарии, которая частью тождественна лучше сохранившейся и более древней рукописи в коллекции Муссайоф в Иерусалиме

76

Ср. Gaster, Studies and Texts, vol. 2: 1076; Штайншнайредр утверждал обратное, что книга, «без сомнения, составлена только в XIII столетии».

77

Это отождествление известно, по большей части, через Маймонида и его школу, но, без сомнения, гораздо старше.

78

По этой рукописи вышло издание под редакцией S.J. Halberstam (Berlin, 1885).

79

Ср. S.Assaf, Sifran shel Rishonim (Jerusalem, 1935), 2—3.

80

Neumark, Geschichte des jiidischen Philosophic, vol. 1, 192.

81

Ibid., 194

82

Ср. Jellinek, Beth ha-Midrash, vol. 3 (Leipzig, 1855), 42, где представлен этот отрывок относительно комментариев к Йецира, которые изучал Абулафия. Как доказал Абрахам Эпштейн, основывая свой аргумент на комментарии к Йецира Элеазара из Вормса, немецкие хасиды были единственными, которые знали об этой книге. Не называя имени автора, он копировал эту работу во многих местах. Я не нашёл прямых заимствований такого рода в сочинениях испанских каббалистов.

83

Таково мнение видного эксперта по галахической литературе С. Биалоблоки в немецкой Encyclopedia Judaica (1931), 8, col. 940.

84

Об идеях кабход среди хасидов ср. Major Trends, 110—115.

85

Комментарий Иехуды бен Барзилая, 234.

86

На дальнейших страницах я цитирую по нумерации параграфов в моём переводе и комментарии Das Buch Bahir, Ein Schriftdenkmal aus der Fruhzeit der Kabbala (Leipzig, 1923). Этот перевод, в сущности, основан на древнейшем и относительно хорошо сохранившемся манускрипте, Cod. Мопас. 209, 1298 года, который, как показало последующее исследование О. Хартига об основании Hof-Bibliothek Мюнхена (Abhandlungen der Bayrischen Akademie der Wissenschafren, philosophisch-historische Klasse Bd. 28, fase. 3 [Miinchen, 1917]), был одним из кодексов, использованных Джованни Пико дела Мирандола. когда он начал каббалистические занятия в 1486 году. На самом деле, древнейший перевод Бахир на латынь, сделанный для Пико Гийомом Раймундом Монеада (под псевдонимом Флавий Митридат) и сохранившийся в Cod. Ebr. 191 Ватиканской библиотеки, был основан на том же манускрипте, который находится сегодня в Мюнхене. Однако, во многих отрывках я предпочитал прочтения, основанные на цитатах, содержащихся в работах каббалистов Х111 века. Старые цитаты из книги указаны в каждом параграфе моего вышеупомянутого перевода. Не стоит и говорить, что моё понимание многих отрывков углубилось, и переводы, данные в настоящей работе, отражают это лучшее понимание. Сохранились многочисленные рукописи XIV и XV вв., но их ценность не сравнить со ценностью старых цитат в сохранившихся рукописях школы Жероны и её последователей, особенно после 1220 г. Печатные издания представляют собой исключительно испорченный текст. Любопытно, как мы можем заключить из замечания в Johann Christoph Wolf, Bibliotheca Hebraea. vol. 3 (1727): 796, что первое издание (Амстердам, 1651), вероятно, было устроено христианином, Якобом Бартолином. Это объяснит поразительное отсутствие раввинического одобрения для издания. Титульная страница гласит, что книга была отредактирована «по желанию нескольких людей из Польши, которые в своей скромности ^желают остаться неназванными». Но каббалистическая работа Ма йан ха-Хокма, напечатанная в то же время, что и Бахир. и несущая почти идентичное замечание, была той же самой работой, которую анонимно опубликовал Бартолин, а Вольф ошибочно зарегистрировал как Ма айан Ганним. Последующие издания ещё сильнее испортили текст (Берлин, 1706: Шилов. 1784; Лемберг, 1800 и 1865). В 1883 году в Вильне появился несколько более лучший текст, наряду с анонимным комментарием, Ор ха-Гануи,, от ученика Соломона ибн Адрета; теперь можно доказать, что автором был Меир бен Соломон ибн Сахула (или бен Сахула), под чьим именем комментарий ещё был известен в XVI и XVII столетиях: ср. мою книгу Kithbe Yad be-Kabbala (Jerusalem, 1930), 147. В предисловии к его комментарию к Йецира, который я впоследствии изучил по рукописи в Biblioteca Angelica в Риме, он сообщает, что закончил комментарий к Бахир в 1331 году после шести лет работы в возрасте семидесяти лет. [Хотя против этого момента выдвигались некоторые контраргументы и сомнения, Шолем придерживался мнения, что авторство комментария принадлежит Аби-Сахуле. Самое современное изложение дискуссии см. в Ze»ev Galili, «The author of the commentary «Or ha-ganuz on the Bahir ascribed to Meir ben Solomon Abi-Sahula», в Mehqerey Yerushalayim be-mah sheveth Yisra»el (1985) 4:83—96.— Р.Ц.В.] Самое последнее издание Бахир — это издание Ruben Marhalioth (Jerusalem, 1951), который обращался к четырём рукописям, хотя и не лучшим, что доказывает текст. Эти рукописи, которые он не называет, возможно, частью взяты из Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке. Автор доходит до того, что опускает всякое упоминание моих работ, которые ему точно были известны, но их историческая и критическая ориентация навлекла на себя его неудовольствие. В этом издании текст разделён на 200 параграфов. Сорок лет назад Д. Н. Котов из Нью-Йорка намеревался отредактировать Бахир на основе нью-йоркских рукописей, но, ещё занимаясь подготовительной работой, был убит во время вооружённого ограбления. Его собрание рукописей было любезно предоставлено мне его учителем профессором Александром Марксом. Литература о книге перечислена в конце моей статьи Bahir в немецкой Encyclopedia Judaica (1929); в особенности заслуживает упоминания еврейская версия истории еврейской философии средневековья David Neumark, Toldoth ha-Pilosofia be-Jisrael (1921), 181 — 185, 261—268. Сюда также следует добавить Baeck, Aus drei Jahrtausenden (1958), 272-289. попытку последовательной интерпретации первых двадцати пяти параграфов книги, которая, однако, кажется мне слишком поучительной и гармонистической. Другой латинский перевод (Постель, XVI в.) сохранился в общественной библиотеке Базеля (А IX аа. fol. 36—98v), но ещё не был должным образом изучен. И. Вайнсток опубликовал две статьи на еврейском о Бахир и его композиционных и текстовых проблемах в Sinai 50 (1962): 441—451 и в Ch. Albeck Jubilee Volume (Jerusalem, 1963). 188—210. Aryeh Kaplan, The Bahir: Translation, Introduction and Commentary бесполезна и ничего не добавляет к пониманию книги. Столь же незначительна S. Н. Lehmann, «The Theology of the Mystical Book Bahir and its Source». Studia Patristica 1 (1957): 477—483, которая претендует на обнаружение в «анти-манихей-ской полемике» (sic!) Бахир указания на её месопотамское происхождение, но, на самом деле, занимается только общими и не имеющими отношения к делу моментами.

87

Neumark. Geschichte der jiidischen Philosophic, vol. 1 (1907), 10, 197.

88

Первый параграф, своего рода преамбула, рассматривает только тождественность света и тьмы перед Богом. «Р. Неху-ния бен Хаккана сказал: стих Писания [И ов 37:21] говорит: «Теперь не видно яркого [бахмр ху] света в облаках», а другой стих Писания [Пс. 17:12]: «И мрак сделал покровом Своим». [Здесь] противоречие, [но] появляется третий стих и приводит вещи в согласие [Пс. 138:12]: «но и тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день: как тьма, так и свет»». Бек думал найти в этом предложении опору для всякого мистицизма, «окончательная сокровенность — это, в то же время, окончательное знание, то, что снизу ... кажется тьмой, сверху видится прозрачным светом» (р. 273). Слово Бахир появляется в книге ещё раз, в разделе 97, в отрывке о скрытом изначальном свете, который Бог видел сияющим и лучащимся. Возможно, отсюда Ноймарк вывел свою гипотезу.

89

Вероятно, это он тот р. Нехуния, упомянутый в разделе 45, согласно Mss. Munich 209 и Paris 680, имя которого заменено на «Рахумай» в более поздних текстах. Здесь он рассуждает о мистическом символизме сефирот. Раздел 106 также упомянут философским автором около 1290 г., но не под именем р. Берахья, как во всех рукописях, а под именем р. Нехуния. Но, возможно, автор лишь желал ввести цитату из Мидраша р. Нехуния (под этим названием книга Бахир и была известна). Ср. мой комментарий к отрывку.

90

Однако, исторический Рехуми не был связан с эзотерическим учением, насколько мы можем сказать по источникам.

91

Папиас и Акиба, которые в ранней агаде упоминаются вместе в других обстоятельствах (Bacher, Agada der Fannaiten, vol. 1. 324—327). также появляются вместе в разделе 86. Толкования писания, переданные от имени Папиаса. известны своими мистическими оттенками и «агадической смелостью» (Бахер). Р. Ахилай, который в разделе 80 толкует в магическом ключе фразу из гимнов мистиков Меркабы (относительно двенадцатибуквенного божественного имени) также неизвестен. Высказывание, приписанное в разделе 14 р. Левитасу бен Тибурия, в Берешит Рабба дано от имени Лу-лиани бар Табри. то есть Юлиана, сына Тиберия. В разделе 18 есть дискуссия между рабби Амора и Мар Рахмай бар Кибхи. который в остальном неизвестен. Не может ли это быть полным именем р. Рахмая? Вместо не следует читать (Бебай). это имя часто появляется в еврейском арамейском.

92

В нашем обсуждении связей между Бахир и Раза Рабба мы найдём больше примеров таких изменений имён. Хотя начало таблицы десяти логосов которую мы ещё рассмотрим, представлено анонимно и не в диалоговой форме, её последняя часть, от раздела 114 и далее, резко превращается в диалог, так что выступающие уже не называются. Другие места во второй части книги также создают впечатление довольно искусственного исправления связного повествования на диалоги.

93

Например, это объясняет разрыв между разделами 43 и 44, а также между разделами 66 и 67. Разделы 67—70 представляют собой вставку, начало которой отсутствует, но она связывается с разделом 64, тогда как раздел 71. со своей стороны, продолжает раздел 66. даже если связь никак не соответствует синтаксису.

94

Я опубликовал еврейский текст в Sefer Bialik (Tel Aviv, 1934), 149. Я склонен полагать, что удалённый отрывок рассматривал демиурга, Иоцер берешит. в чьи уста легче всего поместить этот стих. Как и в древней LUuyp Кома, с которой эта цитата вполне может иметь связь. Бог-Творец имеет начало и конец, в отличие от Божественности, которая выше него, deus absconditus, впоследствии обозначенная термином Эим Соф. Возможно, автор различал между Творцом, который проявляется в логосах или сефирот, и Богом, который превыше сефирот?

95

Так, мы находим рядом тексты, которые предполагают совершенно разные представления на одну и ту же тему, предлагая объяснения, которые можно примирить и объединить только силой. Характерный пример тому разделы 77 и 78: это добавление, нарушающее прямую последовательность разделов 76 и 79 и представляет собой толкование раздела 76, которое никак не соответствует его оригинальному смыслу. Идея о «святых формах» в разделе 77, где они означают ангелов, противоречит той же идее, как она употребляется в разделах 67, 69 и 116, где указывает на проявление самого Бога в членах изначального человека. Выражение «святые формы» действительно встречается в Мишне Тора Маймони-да, завершённой около 1180 г., но этот факт не обязательно устанавливает отношения зависимости или источника между двумя текстами, так как это выражение легко применяется к «нуминозной» дифференциации. В Гилхот Иесоде ха-Тора 7:1 Маймонид утверждает, что пророк, чей ум свободен от всяких земных забот и пребывает в высшем мире, в общении с областью, простирающейся перед престолом, учится постигать «эти святые и чистые формы», от первой формы до пупа земли. В Бахир это выражение, вероятно, происходит из других, более древних источников. Похожим образом, раздел 88 продолжает идеи раздела 76, тогда как предшествующий текст, особенно разделы 84—87, имеет совершенно иной характер. Очевидно, тексты, связанные с божественными именами и вопросами, имеющими отношение к Меркабе, прерываются каббалистическими символами совершенно иного рода. Похожим образом в перечислении десяти логосов различные тексты, имеющие отношение к теме, вставлены после раздела 96; перечисление продолжается только в разделе 101.

96

Выражения такого рода, позаимствованные из терминологии талмудических дискуссий, например, такие: ла кашъя, «это не трудно»; мналан, «откуда мы знаем»; И байт эма, «если ты желаешь, я скажу»; ла тибби лах, «это не должно быть для тебя трудностью»: кайма лан, «мы считаем это установленным», и т.д. Они встречаются по всей книге там, где она сохраняет форму диалога. Кема деат амер, «как ты говоришь», применяемое, в целом, чтобы вводить цитаты из Библии, иногда используется в более широком смысле цитирования не только слов текста, но и некоторого тезиса или парафразы, выведенной из нео: ср. W. Bacber. Exegetische Terminologie der jiidischen Traditionsliteratur, vol. 2 (1905), И, и здесь разделы 37 и 39.

97

По крайней мере, четыре арабизма такого рода встречаются в разделах 24—38, которые, возможно, составляют единое целое (для разделов 24—28 это точно); в разделе 25, в объяснении формы согласной далет: у-бхаа абха, «стала толстой», глагол ба, буквально: «он пришёл», используется так же, как арабское гаа для «стать»; в разделе 27, где бе-рошах, сказанное о душе, может иметь только смысл «она», как и арабское расиха; в разделе 28, где необходимо переводить: «А что означает название гласной хирек? Выражение «гореть»». На самом деле, слово «гореть» в арабском (но не в иврите или арамейском) — это харака; каламбур в разделе 38, основанный на словах захабх, золото, и глаголе нижабх, которые не существуют в иврите, имеет смысл только на основе арабского корня дахаба, «уходить»; в разделе 122 глагол мессаббеб используется в смысле «причины», но этот смысл слово приобрело только в средневековом иврите под влиянием арабского. Однако, это слово появляется именно в эпиграмме об отношениях между сферами астрономов и десяти логосов, которая считается высказыванием из Мишны. Фраза хал»о тир»ех, которая не встречается в древнем мидраше, вероятно, тоже арабизм. Из всего этого можно с уверенностью заключить, что параграфы о мистицизме гласных произошли на арабоговорящем Востоке.

98

Ср . мою Major Trends, 52—53, а также Jewish Gnosticism, 14—19, о талмудическом описании четырёх учителей, которые вошли в рай, и о параллельных изложениях в текстах Хехалот.

99

Ср. Immanuel Loew, Die Flora der Juden, 2:348.

100

Патах катан — это старейшее название гласной сегол. Наш отрывок рассматривает гласные а и е в названии согласной далет. В разделе 24 эта гласная, патах катан, толкуется как указание на южную сторону мира, открытую как добру, так и злу.

101

Прежде всего, в разделах 33, 46, 48, 60, 88 и 100. Более того, часто описывается область Меркабы, в частности, в разделе 96, хотя само понятие не называется.

102

Слово мекуббал в разделе 46 означает только, как и в раввиническом использовании, благосклонное принятие Богом. В разделе 134, на самом деле, цитируется талмудическая традиция в словах киббалти, «я получил»; здесь это словно не несёт мистического оттенка.

103

Ср. Hagigah 14а, Shabbath 120а, где учение Меркабы не называется явно, но контекст не оставляет сомнений, о чём идёт речь. В Бахир в разделе 100 сказано: «Р. Рахмай сказал: каков смысл [Пр итч. 6:23]: «и назидательные поучения — путь к жизни»? Это значит, что для того, кто занимается учением Меркабы и учением о творении ошибка неизбежна, как сказано [Ис. 3:6]: «эта ошибка в твоих руках», [то есть] вещи понимает только тот, кто ошибался в них».

104

Аввакум как человек молитвы, который действительно заставляет Бога ответить на своё обращение, также известен в ага-дической литературе; ср. Midrash Telnillin, ed. Buber, fold. 172, 35bff и В. Ta»anith 23a, но особенно Перек Ширах (см. Ms. Parma 2785). Поскольку Перек Ширах тесно связан с текстами Хехалот, если не является одним из них, идея об Аввакуме как получателе божественных тайн, вероятно, была распространена в некоторых слоях литературы Меркабы.

105

Использованная здесь фраза кит аннагти ли-маком пелони в смысле «Я пошёл в восторге вплоть до некоего места» крайне необычна. Она несёт следы чужеземного использования? Необъяснимые неологизмы такого рода встречаются в Бахир повсюду — например, в разделе 37 поразительное альпайим бе-эхад, означающее «две тысячи раз».

106

Однако, есть весомое возражение против раннего датирования аскетических «параграфов Меркабы» в Бахир. Ключевые слова в разделе 46 (более ранние случаи неизвестны) буквально соответствует (как я заметил только в 1968 г.) словоупотреблению в еврейском переводе Иехуды ибн Тиббона (сделанном в 1161 г.) Книги обязанностей сердца Бахья ибн Пакуда, введение к главе 4, с той разницей, что Бахир заменяет видением Меркабы биттихон Бахья — вдохновенное бегство к Богу. Это предполагает, что данный отрывок Бахир был написан в Провансе после 1161 г.

107

См. Abraham bar Hiyya, Hegyon ha-Nefesh (Leipzig, 1860), fol. 2b, обширный комментарий к Быт. 1:2: «Всё, что сказано о hyle, можно сказать и о [библейском] тоху. Но они [философы] говорили о форме, что это нечто обладающее властью облачать hyle обликом и формой. И в этом смысле слово боху можно разделить на два значения, поскольку, согласно смыслу языка, оно состоит из двух слов, каждое из которых имеет две согласных. Одно — это бо, а другое — ху ... [и потому боху означает] то, через что тоху наделяется существованием. Боху, таким образом, форма, в которую тоху облачается и получает существование». Не упоминая напрямую материю и форму, это объяснение вновь появляется в разделе 2 Бахир, где темой является (как и в последующих параграфах) начало творения. Интерпретация, предложенная в Baeck, Aus drei Jahr-tausenden, 273—275, который, не зная об отрывке Авраама бар Хийя, толковал тоху, напротив, как форму, а боху как материю и зло, неприемлема. Тоху прямо определено в разделах 9, 93 и 109 как принцип зла, который полностью согласуется с неоплатоническим толкованием Авраама бар Хийя, хотя раздел 109 ещё (или уже?) принадлежит к другому направлению мысли.

108

G. Scholem, «Reste neuplatonischer Spekulation bei den deutschen Chasidim», MGWJ 75 (1931): 172—191.

109

Обсуждение о свете и тьме, продолжающее размышления над тоху и боху в разделах 2 и 9, почти буквально взяты из Abraham bar Hiyya, Megillath ha-Megalie (Berlin, 1924), 16—17. Эта книга была составлена между 1120 и 1127 гг. (ср. введение Julius Guttman, р. х). «Мы находим»,— говорится там,— «что Писание использует слово «сотворить» для бытия вещей, которые не имеют формы или которые не используются в мире, тогда как «форма» и «делать» используются для бытия вещей, которые имеют форму и используются обитателями мира. Потому написано [Ис. 45:7]: «Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия». Для света, который имеет форму и реальность, используется понятие «образование», для тьмы, которая не имеет ни формы, ни реальности, но означает отсутствие формы света и его недостаток, говорится «творение»». Авраам бар Хийя говорит о «форме и реальности», сура вэ-хашаша, тогда как в своём толковании того же стиха из Исайи рабби Бун оспаривает маммаш тьмы, которая менее ясна, поскольку это понятие может означает как вещественность, так и реальность. Кроме этого, в остальном полное согласие. Раздел 10, естественно, противоречит отрывкам о зле в Бахир, поскольку они явно предполагают вещественность или позитивное бытие сил зла. Философские и мистические толкования, очевидно, восходят к другим источникам.

110

Ср. W. von Baudissin, Studien zur Semitischen Religionsgeschichte, vol. 1 (Leipzig, 1876), 247—250; Franz Dornseiff, Das Alphabet in Mystik und Magie (Leipzig, 1925), p. 52, упоминающего Никомаха Герасского, а также мой комментарий к Бахир, 87—89,168.

111

В целом, книга организована таким образом, что тексты космогонического характера появляются в начале, разделы 2—18; но от раздела И и далее они переплетаются с языковым мистицизмом. Из рассуждений такой природы о согласных, гласных, ударениях и божественных голосах, в сущности, и состоят разделы 11 — 61. (Разделы 12—23, 24—28, 29—32, 33 — 41, например, представляют собой особое подразделение, и содержат ссылки друг на друга.) В этих отрывках проявляется растущий интерес к рассуждениям, в которых поднимаются и развиваются мотивы Книги Творения. Мистицизм Йеи,ира особенно очевиден в разделах 53—72, он также появляется в отрывках, которые, во многом, рассматривают магические имена Бога, чтобы снова вернуться (вплоть до раздела 83) к мистицизму языка. В разделе 84 начинается примечательная по своему поразительному символическому характеру серия толкований Писания, рассматривающих таинства сефирот. Иногда специально цитируются более ранние параграфы, например, раздел 78. который упоминается в разделе 87. В целом, упоминания более ранних параграфов нередки, хотя не обязательно появляются как прямые цитаты. Раздел 96 ведёт к объяснению десяти сефирот как десяти логосов Бога, и это полное толкований объяснение простирается до раздела 115. В разделах 107—113 вставлен связный текст о Сатане и злом начале, однако, здесь упоминаются типы символизма, развитые ранее, в разделах 81 — 83. Возможно, последующие параграфы, вплоть до раздела 124, также должны быть продолжением того, что им предшествует. Наконец, последние параграфы переплетаются с мистицизмом Галахи, который рассеян по разным частям книги и доминирует, начиная с раздела 117. В этих текстах особое значение и последовательность приобретает тема переселения душ. коррелирующая с различными типами символизма сефирот (разделы 124—135). Заключительные параграфы книги, разделы 136—140. снова поднимают различные более ранние мотивы, и в разделе 141, как мы уже отмечали, в текст вставлено искусственное заключение, взятое из Мидраша. Из этого наброска общей структуры работы очевидно, что утверждения относительно конкретного расположения сефирот или атрибутов в положении и структуре божественного мира, и особенно их прикрепление к числам, встречаются, преимущественно, в последней части книги. Перечисление «списка» в разделе 96 и далее предоставило редактору некоторую поддержку, позволившую совместить параллельные версии, часто противоречивого характера, в чётко определённой схеме божественных сил.

112

Ср. разделы 109, 127.

113

Эхад ха-эхадим, что близко соответствует выражению вроде «генада всех генад» у Прокла. В целом, однако, в Бахир нет следа терминологии Прокла. Упоминание Вайнстоком (Ве-Ma» agale [см. ch. 1, п. 66] 112) похожего неоплатонического использования в Joseph ibn Saddiq, «Olam Qatan, ed. Horovitz (1903), 67, (в оригинальном тексте ибн Садди-ка XII столетия, вероятно, был какой-то арабский эквивалент для эхад ха-эхадим) вводит в заблуждение, будто ибн Саддику нужна была Бахир для этой фразы.

114

Ранняя стадия такого развития между книгой Еноха и литературой Меркабы, сохранившейся на еврейском, особенно «Большими Хехалот», была исчерпывающе продемонстрирована важным открытием в останках литературы кумранской секты; ср. два фрагмента, опубликованных в J. Strugnell, «The Angelic Liturgy at Qumran», Supplements to Vetus Testamentum, Congress Volume, vol. 7 (Oxford, 1959; Leiden, 1960), 318—345.

115

Старое прочтение, сохранившееся в Todros Abulafia, Ms. Munich Heb. 344, гласит: «И из полноты, в самом начале, возникло наставление». В других рукописях сказано: «Он посоветовался [с Богом]». Та же фраза, «С кем он советовался, когда творил мир?» встречается, с упоминанием Торы, в Seder Eliyahu Rabba, ed. Friedmann, 160.

116

Ср. David Kaufmann, Studien uber Salomon ibn Gabirol (Budapest, 1899), 68, а также его Geschichte der Attributenlehre in der jiidischen Religionsphilosophie (Gotha, 1877), 211 and 506. (Существует также прочтение ха-милло).

117

Так по странной конструкции еврейского текста в разделе 4, «улучшенной» в последующих рукописях (как и многие другие места с ненормальным синтаксисом).

118

Ср. мой комментарий к Бахир, 19, где, однако, я ещё не подчёркивал гностическую природу образа.

119

Ср. далее ту же фразу в Славянской Книге Еноха. Этот отрывок и раздел 99 — единственные, где в Бахир появляется слово сод. «тайна», которое впоследствии будет повсеместно распространено в каббалистической литературе. Эта сдержанность в употреблении термина довольно примечательна. Слово широко используется в древней литературе Меркабы, где относительно часто встречается термин раз (арамейское: раза), не встречающийся вовсе в Бахир. См. далее о Раза Рабба.

120

Ср. Karl MiiПег. «Beitrage zum Verstandnis der valentinianischen Gnosis», Nachrichten der Gesellschaft der Wissenschaft zu Gottingen, philosophisch-historische Klasse (1920): 179—180.

121

Cm. Evangelium Veritatia, ed. Malinine, Puech, Quispel, et al. (Ziirich, 1956), 64—65. [Зд. в nep. А. Момы — прим, иерее.]

122

Eoangelium nach Thomas, ed. Guillamont, Puech, et al. (Leiden, 1959), 43 (section 77): Jean Doresse, L»Evangelie selon Thomas (Paris. 1959). 189.

123

Hippolytos. Elenchos 6:9. Обширный фрагмент о «Великом изъяснении», сохранившийся там, также содержит другие концепции и образы, которые повторяются в книге Бахир, хотя для нас невозможно говорить о прямом контакте. Различные авторы уже отмечали, что этот фрагмент носит фундаментально еретический еврейский характер и должен рассматриваться как гностический мидраш об истории творения в Бытии. Общая экзегетическая структура объясняет многие, хотя и далеко не все параллели — например, такие, как концепция шести дней и «седьмой силы».

124

A. Vaillant, Le Livre des Secrets d»Henoch (Paris, 1952), xi, выводит его из еврейского термина адо, «его вечность, его эон». Но в иврите слово ад примечательно тем, что не может носить местоименный суффикс. Это не мешает некоторым авторам находить такое объяснение «совершенно убедительным» (например, A. Rubinstein, «Observations on the Slavonic Book of Enoch», //S16 (1962): 16). Я не могу принять предположение Вайяна, что Славянская Книга Еноха была составлена христианским автором: ср. мои наблюдения в «Der Gerecht», Von der mystischen Gestalt der Gottheit (Zurich, 1962), 93—94. Мне так же трудно принять аргументы J. Danielou, Theologie du Judeo-Christianisme (Paris, 1957), 25—28, 140—142, 175. В той мере, в какой доказательства Даниэлу не основаны на сомнительных экзегезах, они никогда не упоминают идеи недвусмысленно христианского характера.

125

Так у Vaillant, Secrets d»Henoch, 29.

126

Ibid., 31, и Hagigah 12a. Таргум, Иов. 28:8, также знает «грязные камни, из которых проистекает тьма». Еврейское слово мефулламот (от греческого пелома) дано в корректной форме также в М. Shabbath 22:6; см. комментарий Альбека к Мишне ad loc.

127

Если эон связан с «древом» Бахир (и, возможно, также древом симониан), вполне можно объяснить, что праведные «соединяются» с ним — поскольку их души изначально изошли или «отлетели» от него. В «Der Gerechte» (ibid., р. 94) я предположил, что сам эон изначально назывался саддиа, «праведный», и Адоил может быть искажённой формой [С] адо[к]ил, примерно, как «праведник», изображённый в Бахир, раздел 105, под образом древа похожего рода.

128

Здесь мы тоже должны вспомнить параллель между Славянской Книгой Еноха и Йеи,ира 2:6, где сказано: «Он создал нечто из хаоса и из ничего сделал нечто, и вырубил большие столбы из воздуха необъятного» [Зд. в пер. Н. А. Переферковича — прим, перев.] Этот образ перехода от небытия к бытию и от незримого к зримому дважды повторяется в одном и то же предложении.

129

Ср. Ad. Jacoby, «Der Baum mit den Worzeln nach oben und den Zweigen nach unten», ZMRW 43 (1928): 78—85.

130

Я получил эти сведения из личного общения с профессором Отто Менеген-Хельфеном из университета Калифорнии 1 июля 1952 г.

131

См. мой комментарий к Бахир, 67.

132

На иврите гебхулей алахсон, что здесь понимается как направления и ветви космического древа в их связи с корнем двенадцати колен Израиля. Двенадцать направлений может быть тождественно созвездиям Зодиака. В звёздном мистицизме поздней античности есть много примеров Зодиака как космического древа с двенадцатью ветвями, см. S. Agrell, Spdtantike Alphabetmystik (Lund, 1932), 14, и Die pergamenische Zauberscheibe (Lund, 1936), 40. «Плечи космоса» — это ветви космического древа, и души праведных — это тридцать шесть духов деканов или богов. Само космическое древо тогда будет axis mundi. Всё это предполагает древность данного параграфа Бахир.

133

Тели, в раннем средневековье считалось созвездием дракона (сир.: «athalia), «Stella quae solem tegens eclipsim efficit», согласно словарю Payne-Smith 1:423. В этом смысле термин уже появляется в Manichaean Books of Psalms, ed. Allberry, fasc. 2, p. 196. Эта терминология точно соответствует терминологии Барайта Самуила, астрономического трактата бесспорной древности, и восходит к ассирийскому atalu, что показано в А. Е. Harkaby, Ben «Ammi. vol. 1 (1887), 27—35. Тели, «небесный змей» или дракон, вызывает затмения, двигая головой и хвостом.

134

София Амейсенова, очевидно, была первой, кто это заметил, см. Journal of the Warburg and Courtaid Institute 12 (London 1949): 33. Тридцать шесть управителей — это тридцать шесть деканов, которые Амейсенова, вслед за Гунделем (Dekane und Dekansternbilder [1936]), связывает с тридцатью шестью праведниками раввинической традиции; ср. также отрывок в Пистис София (цитированный Гунделем, а оттуда Амейсеновой), объявляющий, что человеческие души могут быть преображены в богов-деканов, то есть духов. Если эти два набора идей действительно связаны, то учитель-аморай Аб-байе (которому В. Sanhedrin 97b приписывает утверждение относительно тридцати шести праведников) вполне мог быть знаком с учениями о духах деканов.

135

Оригинальным прочтением могло быть гуф ха-илан, хотя версия ноф ха-илан встречается у древнейших свидетелей нашего текста. Последнее прочтение делает бессмысленными образы раздела 67 и параллель между Израилем и стволом древа.

136

Талмудическое выражение, например, в Hullin 7Ь; а также в Seder Eliyahu Rabba, ed. Friedmann, 71.

137

Это даёт замечательную аналогию семидесяти двум формам (morphe) в Меркабе (идея, несомненно позаимствованная из еврейской традиции), упомянутым в гностическом (коптском) тексте «О происхождении мира», обычно известном как «Трактат без названия». См. немецкий перевод этого Н.-М. Schenke, Theolog. Literatur Zeitung 84 (1950): esp. 33.

138

Потому Флавий Митридат, первый переводчик каббалистических текстов на латынь, верно передал корбан для Пико делла Мирандолы как appropinquatio.

139

Midrash «Ekha Rabbathi, ed. Buber, 70, и процитированные там параллели.

140

Ср. разделы 3, 4, где отношения между Софией из Пс. 110:10 и источником прямо устанавливаются в конце второй притчи, как и в разделах 84, 85.

141

Так в разделах 105, 121. 125.

142

«Aboth de Rabbi Nathan, ed. Schechter, 110. Конец этого отрывка особенно любопытен. Там сказано, что «это учит, что каждый человек, обладающий этими качествами как миддот, обретает знание Бога»; но можно перевести и буквально: «Он знает гнозис Бога [да-ато шелъ маком]». Фраза сияет двумя оттенками, чисто моральным и гностическим, в зависимости от эонов, которые названы в честь этих качеств.

143

Об эонах как сокровищах или сокровищницах в Бахир см. разделы 96, 87126, 129.

144

Ср. R. Reitzenstein, Das mandaische Buch des Herrn der Grosse (Heidelberg, 1919), 87.

145

Например, в его комментарии к Sotah 33а, в смысле тварной силы, имеющей личностный характер.

146

Текст был напечатан Абрахамом Эпштейном в Ha-Hoqer, vol. 2 (Vienna, 1894), 43.

147

Tobias ben Eliezer, Leqah Tob on Deuteronomy 4:12, ed. Buber, p. 14.

148

О наставлении наасенов см. R. Reitzenstein, Poimandres (Leipzig, 1904), 83—101, а также Studien zum antiken Synkretismus (Leipzig, 1926), 104—111, 161—173, H. Leisengang, Die Gnosis (Leipzig. 1924), 112—139.

149

Притчи такого рода, которые по сути оказываются каббалистической редакцией мидрашистских притч, встречаются, например, в разделе 4 (тесно связанном с Shemoth Rabba, parasha 20): разделе 5 о Песн. 4:13; разделе 7 (из Shemoth Rabba. конец Parasha 15); в разделе 12 (из Мидраш Тегиддим о Пс. 26:1): в разделе 23 (из «Ekha Rabbathi 2:1): в разделе 25 (из другой притчи в том же тексте); в разделе 36 (из Шир ха-Ширим Рабба 3:9); в разделе 43 (из Wayyiqra Rabba. parashah 37. раздел 10); в разделе 86 (из Shabbath 152b): в разделе 89 (из Sifre on Deuteronomy, ed. Finkelstein. 83); в разделе 101 (как и в разделе 25).

150

Это прочтение будет согласовываться с цитатой из Мидраша в разделе 43: «Иногда он называет её «моя сестра», а иногда называет её «моя дочь», и иногда он называет её «моя мать»».

151

Ср. текст в D. S. Sassoon, «Alte Aggadoth aus Jemen», Jahrbuch der jiidisch-literarischen Gesellschaft, vol. 16 (Frankfurt-am-Main, 1924), Heb. part. 9.

152

Ms. Munich Heb. 15 о Быт. 24:1. Отрывок также напечатан в краткой версии этого комментария, от которого сохранилась довольно большая выдержка без титульной страницы, известная как Commentary on the Torah by Rabbenu Ephraim (Smyrna, ca. 1850), fol. 15a.

153

Cp. Major Trends, 69.

154

Слово בכל2 имеет то же числовое значение, что и имя ангела  יהואל.

155

Начало раздела 126 гласит: «В его власти сокровищница душ».

156

Древний критик каталанского каббалиста Шешета дес Меркаделя (около 1270 г.) уже признавал связь между этими двумя отрывками: ср. Tabriz 16 (1945): 148. Потому моё замечание в комментарии к Бахир, 159, следует исправить соответственно.

157

См., например, Ferdinand Christian Baur, Die christliche Gnosis (Tubingen, 1835), 125—158; валентинианские символы низшей Софии перечислены здесь на странице 145. Они довольно точно соответствуют символам, которые Каббала позже приписывала последней сефире; F. Sagnard, La Gnose Valentinienne (Paris, 1947), 148—176.

158

См. моё исследование о Шехине в Von der mystischen (ibid., c.h. 4, 135—191).

159

Это цитата из толкования Иезек. 3:12 в Hagigah 13b.

160

См., например. В. A. Bevan, The Hymn of the Soul (Cambridge, 1897); G. Hoffman, «Zwei Hymnen der Thomasakten», Zeitschrift fur die neitestamentliche Wissenschaft 4 (1903): 273—309; Erwin Preuschen, Zwei gnostische Hymnen (Giessen, 1904); Alfred Adam, Die Psalmen des Thomas und das Perlenlied als Zeugnisse vorchristlicher Gnosis (Berlin, 1959); Gunther Bornkamm, Mythos und Legende in den apokryphen Thomas-Akten (Gottlingen, 1933); A. F. Klijn, «The so-called Hymn of the Pearl», в Vigiliae Christianae 14 (1960): 154—164.

161

Ferdinand Christian Baur, Das manichaische Religionssystem (Tubingen, 1831), 225.

162

Прочтение «форма света» может также быть средневековым ивритом; ср. цитату из Авраама бар Хийя, прим 22 в этой главе. С другой стороны, это выражение уже появляется в манихейской Кефалайе, гл. 7, где представляет небесное «одеяние».

163

Ср на эту тему Major Trends, рр. 86, 111—114. Происхождение пересказа, без сомнения, следует искать на Востоке.

164

Ms. Oxford, Neubauer 1568, fol. 24b, в Sefer ha-Hokhmah. Cp. pp. 184—6.

165

См также наше обсуждение темы кетер элъон, прим. 129.

166

О распространении катаризма в Германии и северной Франции см. исследования J. Giraud, Histoire de l»Inquisition, 1:1—33.

167

О конструкции семидесяти двух имён Бога, каждое из которых насчитывает три согласных, см., например, М. Schwab, Vocabulaire de l»angelologie (Paris, 1897), 30—32. Имя уже появлялось в этой форме в теургических текстах традиции Хехалот. Мидрашистская литература лишь упоминает высказывание учителя IV века в том смысле, что Бог спас Израиль от ига египтян при помощи своего имени, «ибо имя Бога состоит из семидесяти двух букв», см. упоминания в Ludwig Blau, Das altjiidische Zauberwesen (Budapest, 1898), 139—140. Блау по сохранившимся свидетельствам верно заключил, что это имя уже было известно в первой половине III столетия. В корпусе Хай Гаона имя уже передаётся в той же форме, что и в Бахир, и потому оно также встречается, например, в магической книге Сефер ха-Иашар, так как Тобия бен Эли-езер (ок. 1100) свидетельствует, что читал её (Tobias ben Eliezer, Leqah Tob on Exodus 14:21).

168

Согласно талмудической традиции, двенадцатибуквенное божественное имя связано с тройным Тетраграмматоном в священническом благословении Числ. 24:24—26. Согласно Бахир, эта огласовка, Иахава Иахове Иыхво, без сомнения толкуется как указание на существование Бога в прошлом, настоящем и будущем. Это больше похоже на умозрительное рассуждение, чем на древнюю магическую традицию. Elhanan ben Yaqar, Yesod ha-Yesodoth, Ms. New York Jewish Theological Seminary 838, цитирует из традиции немецких хасидов огласовку Иахва Иахове и Иахве, которая примечательна именно потому что не соответствует никакой грамматической форме.

169

Двенадцать таких божественных имён, «соответствующих коленам Израиля», также упоминаются (хотя имена не совсем такие же) в тексте Хехалот из Каирской Генизы, опубликованном I. Gruenwald, Tarbiz 38 (1969): 364.

170

В Sode Razayya, Ms. Munich Heb. 81, fol. 53a.

171

Ms. Vienna Heb. 47, fol. lb-2a, Wiener Naitonalbibliothek (A. Z. Schwarz, no. 152). Там сказано, что имена служат для того, чтобы «устранить рок и вернуть мёртвых в присутствии всей общины».

172

Cod. British Museum, Margoliouth 752, fol. 95a. Есть много причин полагать, что этот отрывок относится к Сефер ха-Яшар, от которой, должно быть, сохранились, по крайней мере, части, и которая, возможно, идентична магической работе под тем же названием, упоминаемой, начиная с IX столетия. Бахир говорит, что это шем ха-мефораш, написанное на лбу Аарона. Первое из следующих имён, на самом деле, соответствует этому введению, поскольку легко может быть объяснено как «передняя диадема Аарона»: AHSISIRON, что выглядит как сочетание Ahron и sis. Но в процитированной рукописи эта последовательность имён появилась как магическое средство для вызывания дождя, тогда как в том же собрании, fol. 94b, совершенно иное имя дано как «божественное имя, вырезанное на лбу первосвященника Аарона». Должно быть, традиция раскололась довольно рано.

173

Ms. New York Jewish Theological Seminary 828, fol. 27b (этот отрывок отсутствует в параллельной оксфордской рукописи Neubauer 1531). Тогда как книга Бахир или её источник знали об «имени из двенадцати слов», которое ангел передал Илие на Кармеле, традиция Зогар упоминает в двух местах «божественное имя из двенадцати букв», которое было передано Илие, и он воспользовался им, чтобы вознестись на небеса. Автор Зогар, похоже, использовал вариации отрывка Бахир, по крайней мере, если две традиции не восходят к тому же мотиву «имени из двенадцати», который развивался по-разному в различных магических трактатах. Двенадцать имён Бахир, частью сильно испорченных, часто появляются в более поздних рукописях по «практической Каббале», но это уже не имеет отношения к нашему анализу. В процессе своей полемики против теоретической и практической Каббалы Иозеф Соломон Дельмедиго (ок. 1630 г.) саркастически цитирует первые два из этих имён: «Не будь лошадью и ослом и не верь всему, что говорят тебе о Енохе бен Иареде и Метатроне и об Илие и Ахасихароне», см. «Iggereth «Ahuz, Melo Chofnayim (Breslau, 1840), 6. Дельмедиго, возможно, позаимствовал свои сведения из Pardes Rimmonim (Cracow, 1592), fol. 123a Моше Кордоверо, где этот текст цитируется по Бахир.

174

См. мою книгу On the Kabbalah, ch. 5.

175

Ср. ibid., 246-247.

176

См. мой комментарий к Бахир, 138. В старой версии на полях Cod. 209 из Мюнхена мы читаем: «Ибо в мире тьмы человек живёт хлебом, а в мире света он живёт не хлебом единым, а всем, что выходит изо уст Господних», то есть Торой.

Ср. появление этой пары идей в тексте в Neubauer-Stern, Hebrdische Berichte uber die Judenverfolgungen ivahrend der Krezzuge (Berlin, 1892), 54.

177

Ms. Munich, Heb. 15, fol. 74b.

178

Так, алеф толкуется в разделах 13, 48, 53, 95; шин — в разделах 84 и 89. Иод нигде не толкуется ясно. В разделе 84 параллельное толкование слова «ish в Исх. 15:3 связывает его. в соответствии с числовым значением букв, с десятью логосами, посредством которых был создан мир. См. мой комментарий к Бахир, 91.

179

Так, в Cod. Vat. 236 цитируется текст Вульгаты с вводной формулой «р. Симлая спросили», а это имя появляется только во второй версии. Цитата странным образом связана с отрывком из комментария Менахема Сийони (Menahem Siyoni) к Торе, где причта о комнатах цитируется со ссылкой на Исх. 15:3, но также связана, так сказать, с тремя именами Бога.

180

Ms. Munich 15 и другие версии так называемого комментария к Торе раббену Эфраима заслуживают особого изучения.

Очень редкое частичное смирнское издание значительно отклоняется не только от манускриптов, но и от издания, опубликованного Хайимом Иозефом Гадом (Johannesburg, 1950) по неустановленному манускрипту без знания первого печатного текста; все они вместе также значительно отклоняются от многочисленных цитат, встречающихся в сочинениях Х.Й.Д. Азулая.

181

Это ничто иное, как магическая работа, полностью реконструированная на основе текстов Генизы (до их пор у нас были только разрозненные фрагменты, сохранившиеся в Сефер Разиэлъ) М. Маргалиотом. Книгу следует, без сомнений, датировать талмудическим периодом. Она тесно связана с магическими папирусами, но не имеет отношения к мистицизму Меркабы.

182

Jacob Mann, Texts and Studies in Jewish History and Literature, vol. 2 (Philadelphia, 1935), 75—76.

183

Ibid., 80-81.

184

Ibid., 82.

185

James Montgomery, Aramaic Incantation Texts from Nippur (Philadelphia, 1913); William Rossell, A Handbook of Aramaic Magical Texts (Skylands, 1953); Cyrus Gordon, «Aramaic and Mandaic Magical Bowls», Ar. Or. 6 (1934): 319—334; 9 (1937): 84—106; а также его исследование в Orientalia 20 (1951): 306—315; J. Naveh and S. Shaked, Amulets and Magic Bowls: Aramaic Incantations of Late Antiquity (Jerusalem, 1985).

186

Но вместо парурим, которые Манн ошибочно связал с персидскими фравашами. следует читать парухин, от ассирийского паракку, это выражение появляется в мандейском каталоге духов в Гимзе, наряду с девим и латабхайя (зловредные духи; буквально: не хорошие) (ср. Н. Petermann. Rechtes (jinza. 279. line 3ff.): список духов обсуждается в М. Lidzbarski, «Uthra and Malakha» в Carl Bezold (ed.). Orientalische Studien (Festschrift Theodor Noldeke zum 70. Geburtstag), vol. I (Giessen, 1906), 541—545. Детали о ярорин есть в Montgomery. Aramaic Incantation Texts. 81.

187

О возрасте текстов Меркабы см. мою книгу Jeivish (gnosticism и гл. 1 наст. соч.

188

Этот текст был опубликован М. Гастером (London. 1896). Манускрипт в лучшем состоянии сохранился в большом магическом Cod. 290 собрания Сассуна.

189

См. еврейский текст в Осар ха-Геоним трактата Hagigah (Jerusalem. 1931). 21.

190

Я не буду здесь кратко излагать свидетельства, представленные мной в Reshith ha-Qabbala (Jerusalem-Tel Aviv, 1948), 203—210, но ограничусь утверждением результатов, насколько они имеют отношение к настоящему контексту.

191

О манускриптах двух фрагментов см. ibid., 196—199, 210—212. Я опубликовал полный текст, ibid., 212— 237, насколько он имеет отношение к изучению Раза Рабба.

192

О «Малых Хехалот» см. Jewish Gnostictism, sec. 10, 75—83.

193

Ср. Merkabah Shelemah (Jerusalem, 1921), fol. 39b, текст которой я правил на основе манускриптов.

194

Личный ангел человека приравнивается к счастливой звезде, кокнаб маи,иало. Литература Меркабы уже говорит о небесной завесе перед престолом, в которую вплетены все существа: см., например, третью Книгу Еноха, гл. 45. в Алфавите рабби Акивы, составленную из тех же материалов Меркабы. Моисей видит «звезду [маццал] р. Акивы в небесной завесе»; см. Alphabet of Rabbi Akiba, ed. Wertheimer (Jerisalem, 1914), 50. Та же идея также доминирует в психологических теория Элеазара из Вормса, который пространно рассматривает её в Hokhmah ha-Nefesh (Lemberg. 1876). fols. 18, 23, 28. По его словам, архетип (демут) человека — это его «ангел», а также его «звезда». Эти отношения между ангелом и звездой уже встречаются в знакомом высказывании из Берешит Рабба, разд. 10: «Нет ни единого листка травы, у которого не было бы звезды в небесах, приказывающей ему: расти». Похожие идеи также часто встречаются в Сефер Хасидим: например, Sefer Hasidim, ed. Wistinezky, section 1514.

195

Ср. еврейский текст в Reshith  ha- Qabbala, 236.

196

Офанимуже стали ангельскими существами в сочинениях Хехалот; в наших текстах они нечто большее — теперь это космические силы. Иврит этого текста подобен исключительно плохому ивриту Бахир, раздел 115.

197

Еврейский текст цитируется в Reshith  ha- Qabbalah, 218.

198

Очень краткая и потому довольно неясная цитата из «Великой Тайны»: «Ибо у Бога есть место [мошаб] милосердия» (Reshith ha-Qabbalah. 237), может предполагать связь между мистицизмом престола и ипостасями миддот. Но неясно, в каком контексте это высказывание первоначально появилось в источнике. Идея о «престоле милосердия» также известна по обычной Агаде. В таблице логосов, в разделе 96, и, возможно, также в тексте, служившем образцом, в «Великой Тайне», престол — это шестой логос. Возможно, этот отрывок также происходит из того же контекста, что и перечисление десяти логосов как сил Меркабы.

199

Три этих.мемшалот примечательно аналогичны гимну Иехуды Халеви (см. Schirmann, Ha-Shirah ha-yehudith bi-Sefard u-Provence. vol. 1 [1954], 534—535). В гимне Халеви первая область — это тоже источник жизни и кабход, вторая — источник хайот и офаним. Здесь есть пища для размышления, особенно поскольку можно заметить другие контаминации (см. ibid., 532). Возможно, гимн Халеви предшествует Бахир? Или же поэт использовал тот же источник, что и Бахир, а именно, текст Меркабы? Параллели уже были отмечены Schirmann, 532. Однако, то же разделение также упоминается в строго философском контексте Авраамом ибн Эзрой (также цитируется у Ширманна) в его комментарии к Дан. 10:31. Древность этого символизма, таким образом, трудно установить.

200

См. еврейский текст в Reshith ha-Qabbalah, 226.

201

На иврите: сир нееман, обозначение, которое точно соответствует древней фразеологии Агады, а также появляется в стихах Калири (ок. V—VI вв.), но не лишено гностических оттенков.

202

Это можно предполагать по длинному отрывку, который я опубликовал на иврите в Reshith ha-Qabbala, 227—230; его продолжение ясно обозначено как взятое из Сод ха-Гадоль (232). Некоторые слова из молитвы благодарения в тексте LUuyp Кома приравниваются здесь посредством гематрии к именам ангелов — эта процедура больше согласуется с поздней итало-германской традицией хасидов, чем с древними текстами Меркабы, так как в них пока нет свидетельств такого связывания слов молитвы с именами ангелов. Более того, цитата, которая, кстати, не на арамейском, а почти полностью на иврите, имеет лишь самую слабую связь с именем ангела, которое якобы толкует: Ми Иаделъ (два слова! Буквально: кто есть рука Господа?) Наш текст гласит:

«И это объяснение. Ми Иадель) Он поёт: кто возвещает проявления силы имени? И Эль [в именах ангелов] — это выражение силы, как сказано во многих местах. [В этом месте, очевидно, начинается цитата из более древнего источника ].И этой хвалой славится Бог [а именно, молитвой из LUuyp Колш], ведь никакое творение не может славить его подобающим образом и выразить даже в малейшей части его хвалу. Таковы слова р. Акивы. [В Пирке рабби Элиезер, гл. 3, цитируется то же высказывание, почти буквально, от имени р. Элиезера!] Р. Ишмаэль сказал: Ми Йадель, то есть, кто может быть советником Бога? Богу не нужен никакой [совет], в отличие от земного царя, который разделяет свою власть с советниками, так что они дают ему добрый совет. Но Бог не таков. Р. Акива сказал ему: но сказано [Быт. 1:26]: сотворим человека; разве это не указывает, что он советовался с небесным собранием? Р. Ишмаэль сказал: он сделал это только чтобы оказать им почёт и возвысить их. И знай, что, даже если он советовался с ними, он не последовал их совету, ведь они сказали [Пс. 8:5]: что есть человек, что Ты помнишь его и т.д. Р. Акива сказал: но разве не сказано, что в каждом месте, где Тора использует выражение «и Бог», это значит Бога и Его собрание? Р. Ишмаэль ответил ему: в самом деле, так и есть; но. во всяком случае, подлинный совет идёт от Бога, и Ему не нужен совет; совет [очевидно, Его небесное собрание] нуждается в Нём. чтобы обрести приток [шета, «переполнение» или «приток»] от Него. Он не таков, как земной царь, который нуждается в совете. Р. Нехуния бен Хаккана сказал им: сколько вы будете отрицать суть и заниматься вторичными вопросами? Мийад [от имени ангела Мийадедя], на самом деле, значит руку, йад, и этот ангел, славя Бога, говорит: кто есть рука Господа? Иными словами, у Бога нет руки. И нет большей хвалы, чем эта, ведь всё, что имеет руку, имеет и нужду в руке, но Бог, не имеющий руки, не имеет и нужды в руке [то есть, помощи и поддержки со стороны других]. Они сказали ему: но разве не сказано [И ов. 12:10]: В Его руке душа всего живущего? Он ответил им: [это метафора] для объяснения уху таким образом, чтобы это было понятно. И как у Него нет руки, так нет и других членов, ведь всё. что имеет члены, нуждается в членах, и нельзя сказать о Боге, что он в чём-то нуждается. ... И в тот час, когда они говорят хвалы, они [ангелы] поднимаются перед небесной завесой, но не полностью перед ней. [Затем текст объясняет другие имена ангелов, связанные со словами молитвы в LUuyp Колш:] Рафаэль, который в своей хвале придаёт великолепие [пеер. «великолепие», имеет те же согласные, как и r/а» в имени Рафаэля] Богу, который сделал его посланцем для исцеления Израиля, таким образом, что никакой другой ангел не вмешивается в его пределы [то есть сферу деятельности]. Таковы слова р. Нехуния. Р. Акива и р. Ишмаэль сказали ему: но разве ты не говорил нам, что он поёт: кто может сказать, что обрёл исцеление, и не от Бога? [Он ответил:] дети мои, это и другое [оба высказывания] — слова живого Бога. Они сказали ему: но невозможно говорить одновременно две [противоположные] вещи. Он ответил им: всё это единый замысел вещей. Они сказали ему: позволь нам сказать слово перед тобой [фраза также появляется в текстах Меркабы в Hagigah 14Ь]. Он сказал: говорите. Они сказали ему: он так назван, потому что исцеляет песню царя [то есть песню, которую поют царю]. Он ответил им: это работа другого [ангела], и ни у кого нет власти свыше [на небесах] вмешивается в область своих спутников.

Габардаэль возвещает славу своему творцу, говоря: кто мог прийти, чья сила, гебура, такова, что он мог бы уничтожить хоть одно деяние Бога? Таковы слова р. Нехуния бен Хаккана. Р. Акива и р. Ишмаэль сказали ему: но ты часто говорил нам, что он называется гиббор, «полный силы», потому что его сила выше силы Саммаэля [Сатаны]. Когда, например, Самаэль приходит и побуждает царя или князя навредить евреям, он [этот ангел] уничтожает его замысел, как сказано [3 Цар. 8:50]: возбуди сострадание к ним в пленивших их, чтобы они были милостивы к ним. Ибо числовое значение Габардаэля [то есть 248] такое же, как у рахем, а это выражение милосердия. Он сказал им: дайте мне отдохнуть, ибо не было ничего в моих словах. В тот час смех раздался в Меркабе и было сказано: ученики победили своего учителя. Тогда небесный голос сказал: человек ревнует ко всем, кроме своего сына и своих учеников [Sanhedrin 105Ь]. Они начали смеяться. Он сказал им: идите, ешьте свой хлеб утром и пейте вино с радостью, ибо всем нам назначена жизнь в будущем мире. Немедленно они спустились в Меркабу, и все обитатели высот прокладывали им путь, пока они не прибыли к Князю Ликов [Метатрону], и они представили свои сомнения и вернулись в мире и удвоили в тот день благо [текст, вероятно, следует исправить —  קבעו вместо כפלו: и они установили тот день как праздник]. И с тех пор р. Нехуния бен Хаккана больше не спускался с ними, только он сам по себе, и они сами по себе».

Эта любопытная ангелология, возможно, согласуется с древним свидетельством о содержании Раза Рабба, которое тогда будет представлять более позднюю стадию ангелологии, чем та, что встречается в текстах Меркабы.

203

См. Reshith ha-Qabbala, 231. Пс. 8:6, цит. в этой связи, также упоминается в Бахир, раздел 136. Та манера, в какой отрывок сформулирован в комментарии к Шиур Кома, характерна для среды немецких хасидов, которые говорили о творении «существа» посредством книги Йецира вместо применения технического термина «голем», который среди них тоже использовался. См. цитату из Элеазара из Вормса в комментарии к молитвеннику Naphthali Hirz Treves (Theingen, 1560). sheet 28, fol. 2b: «Он поместил вместе [в гимне, который здесь комментируется] «речь» и «знание», ведь человек вполне может иметь знание, которое позволит ему создать новое существо, согласно предписаниям книги Йецира, но он не может наделить его речью посредством илем ха-мефораш, так как на это способен только Бог».

204

См. Исх. 31:3, 3 Цар. 7:14; Притч. 24:3.

205

Десять заповедей соответствуют «десяти царям», которые разделены на семь голосов и три мира, амарим. Втор. 26:18 ссылается на эти три как на высшее слово: «и о них сказано [Притч. 4:7]: Главное — мудрость: приобретай мудрость, и всем имением твоим приобретай разум. И также сказано [И ов 32:8]: дыхание Шаддай даёт ему разумение; душа, которая соответствует Шаддай, опосредует им «понимание»».

Раздел 32 затем продолжается так, как в тексте выше.

206

«Тот старик», упомянутый в такой общей общей форме в различных талмудических отрывках, как считали многие комментаторы уже очень рано, указывает на пророка Илию; см. гаонское решение в Harkavy, Zikhron la-Rischonim, pt. 4 (Berlin, 1887), 9—10, где, однако, такое толкование отвергается.

207

Так в комментарии Элеазара к пиюту, ха-охеи, ба-йад (Ms. Munich 92, fol. 26b), где говорится об атрибуте «всемогущества», данном Богу: «также его имя — высшая корона». Согласно Sefer ha-Hokhmah, Ms. Oxford 1568, fol. 6b, Элеазара Бог показал Моисею чистое зеркало, «и это высшая корона, которая также называлась десятым царским владычеством». Здесь, таким образом, десятая сефира, которая, как таковая, является «царским владычеством», просто называется «высшей короной», и этот символизм противоречит Бахир. В текстах Меркабы, известных до сих пор, я не нашёл упоминания «высшей короны».

208

Кетер, «корона», в иврите мужского рода; приложение «да славится», таким образом, может относиться как к кетер, так и к носителю короны.

209

Ed. 1885, 13, последняя строка.

210

Об ennoia гностицизма см., например, упоминания в F. Sagnard, La Gnose Valentinienne, 640, index, s.v. и в W. Bousset, Die Hauptprobleme der Gnosis (Gottingen, 1907), 160—162 (о симонианах и барбело-гностиках).

211

Abraham bar Hiyya, Hegyon ha-Nefesh. fol. 2a. Многие каббалисты XIII в. использовали это выражение «чистая мысль» как установившийся технический термин мистиков. См. гл. 3, разд. 5. Согласно Gabirol, Fans Vitae 5:10. материя и форма содержатся в sapientia Бога раздельно и потенциально.

212

Схожим образом в разделе 84, где в самом деле появляются алеф и Храм, но не махшаба.

213

Meister Eckhart, Die deutschen Werke, vol. 1 (Stuttgart, 1957), 150, 464.

214

Это высказывание в разделе 53 записано на арамейском; автор пишет буквально: шафел ле-софех де-алма, «спускается к концу мира», очевидно, чтобы избежать еврейского слова «спускаться», использование которого прямо запрещает (в разделе 60) в связи с «мышлением».

215

Согласно Грецу, в Бахир есть лишь слабое присутствие эн-соф, ср. Graetz, vol. 7 (4th ed.), 402. Но, как я показал выше, это ошибочно. Ehrenpreis, Die Entwicklung der Emanationslehre in der Kabbala (Berlin, 1895), 22, верно отвергает присутствие этого термина в Бахир. О вопросе термина эн-соф см. гл. 3.

216

Хитпашет имеет этот технический смысл в философской литературе еврейских неоплатоников.

217

Мужской суффикс в халакав должен указывать на эмет, которое всегда использовалось в мужском роде в средневековом иврите, а не на махшаба (как я сначала предположил в своём переводе и в сопроводительном комментарии), которое /женского рода.

218

См. Moses de Leon, Mishkan ha-»Eduth, Ms. Berlin, Or.Q. 833, fol. 41b. Уже Philo, De specialibus legibus, 1, section 44ff, учил, что Моисей лишь постиг силы Бога, но не его сущность.

219

Примеры такого отождествления мудрости с Торой можно найти в Strack-Billerbeck 2:353; воды с Торой — ibid. 2:435.

220

Bereshith Rabba, parashah 1, section 12; ed. Theodor, 11.

221

Также возможно, что неясный отрывок в разделе 65 с мистическим толкованием Еккл. 5:8 указывает на мудрость. Рассматриваются три слова из стиха, йитрон эреи, ба-коль, каждое отдельно, как символы. Йитрон, здесь, без сомнения, в смысле «сверхизобилия», «высшего существования», противопоставляется земле, эреу, которая была «вырезана» из него, что здесь, вероятно, означает то же, что «изошла». Эта «земля» — последняя сефира. «И что такое йитрон) Всё в мире, если люди достойны приять от его яркости, это йитрон». Значит ли это, что все вещи имеют что-то от яркости, и,ив, Софии? Возможно, стих следует читать, в духе Бахир, примерно так: «София, из которой изошла последняя сефира, названная «землёй» [которая, как мы знаем, является низшей Софией] во всём». Эта яркость йитрон или мистического бытия, упомянутая здесь, но не появляющаяся больше нигде в Бахир, хорошо будет соответствовать разделам 97 и 116, где изначальный свет творения, позже скрытый и испустивший Шехину или низшую Софию, тоже мог изначально быть высшей Софией. На самом деле, это прямо подтверждается в разделе 116 старейшего манускрипта, Munich 209, а также другими свидетельствами: Шехина внизу «это свет, исходящий из первого света, то есть хокмы». Однако, продолжение с притчей о царе и его семи сыновьях предполагает, что бина — это изначальный свет, посредством которого установлены семь низших сефирот. Очевидно, сначала было два разных толкования изначального света как эона среди других эонов. Цитированный отрывок не позволяет сделать окончательное толкование.

222

Таргум соответствует этому отрывку.

223

«Сокровищница Софии» имеет древнюю (IV в.?) параллель в мемар самаритянской Marqah 6:3: «Тора — это сокровищница всякой мудрости». Возможно, мы здесь имеем дело с древним выражением, сохранившимся в Бахир, которое может пролить свет на отношения между такими старыми фрагментами.

224

Ср., например, космологию Книги Разиэля(Amsterdam, 1701), fol. 22b, которая восходит к старым источникам Маасе Берешит.

225

Так, например, уже в Midrash Tanhuma, parashath Yithro, section 11: «Десять слов происходят из уст Божьих … и голос разделён на семь голосов».

226

См. «Agadath Shir ha-Shirim, ed. S. Schechter (Cambridge, 1896), 9.

227

Бахир говорит о восьми кесавот в человеке, эта идея позаимствована из книги Творения, где термин означает «ограничения» пространства, то есть направления небес.

228

См. обсуждение упомянутого отрывка в J. Doresse, l»Evangile selon Thomas, 155—161.

229

Исх. 20:8: «Помни день субботний»; Втор. 5:12: «Наблюдай день субботний». Идея, что «наблюдение» указывает на /женское встречается (в совершенно ином контексте) уже в Midrash Tanhuma, ed. Buber 4:34.

230

Ссылка на Быт. 1:3 как доказательство этого утверждения непостижима. Возможно, она задумывалась как переход к параграфам об изначальном свете в разделе 97 и далее.

231

Bereshith Rabba, ed. Theodor, 475 (Авраам), 793 (Исаак), 983 (Иаков).

232

Раздел 77, без сомнения, должен следовать после раздела 79, который он продолжает или объясняет. В финальной редакции разделы 77 и 78 были странным образом вставлены в текст 76—79, который является единым целым.

233

Shulamit Shahar, Tarbiz 40 (1972): 488—490, предполагает точки контакта между происхождением зла, как оно изложено в этих параграфах, и некоторыми катарскими источниками. Но аналогии, представленные ею, связаны с агадическими мотивами в экзотерической литературе. Её тезисы требуют дальнейшей оценки, но не выдержат тщательного анализа. Дальнейшая попытка того же автора доказать катарские влияния на Авраама Абулафия (см. её статью в Cahiers de Franjeaux 12 [1977]: 345—361) столь же тщетна; см. опровержение её аргументов Моше Иделем в философском обзоре «Iyyun 30 [на иврите] (1981): 133—140.

234

См. L. Ginzberg, Legends of the Jews 6:14, который указывает на существование этой агады уже в псевдо-филоновских «Древностях», одном из древнейших мидрашей в нашем распоряжении. Комментарий раббену Эфраима к Пятикнижию (Смирна, ок. 1847, fol. 35а) объясняет этот стих примерно так же, как Бахир. Должно быть, связь устанавливается отрывком в Мехилта, которая не дошла до нас, но ещё попадалась средневековому автору.

235

Лучший пример предлагает агада об искушении Авраама в связи с Быт. 22:1. В Sanhedrin 89b говорит Сатана; в Bereshith Rabba, parashah 55. section 4. ed. Theodor, 587, говорят ангелы, которые составляют небесный «суд»: в Yalqut, parashath Bayera, 1. section 96. говорит мидда ха-дин, считающаяся одним из служащих ангелов.

236

Этому соответствует поразительное сочетание слов cap ха-сатан в разделе 113.

237

См., анализ в G. Widengren, The Great Vohu Manah (Uppsala, 1945), 13—16.

238

Леди Дровер, прежде всего, ясно и неоднократно продемонстрировала это в своём исследовании эзотерического учения мандейских священников. Drawer, The Secret Adam (Oxford, 1960); см., в особенности, её статью об Адамасе в Theologische Literaturzeitung (1961), cols. 173—180.

239

Об этих названиях см. тексты, цитированные в A. Marmorstein, The Old Rabbinic Doctrine of God, vol. 1 (London, 1927), 95-96.

240

Я изучил развитие этой идеи более тщательно в эссе Der Gerechte (см. прим. 39). Изучение каббалистической концепции Праведника изначально появилось в Eranos-Jahrbuch. vol. 27 (1958): 237—297. Часть эссе была также опубликована в The Synagogue Review, vol. 34 (1960): 189—195.

241

См. Major Trends, рр. 58—59.

242

Вероятно, можно зайти дальше и сослаться на образ Адама, в чьём теле изначально содержались все души праведников, отсюда Shemoth Rabba, parashah 40. section 3, и Tanhuma, parashath Ki Tissa, section 12; см. также Ginzberg, Legends 5.75, и Murmelstein, «Adam, ein Beitrag zur Messiaslehre», Wiener-Zeitschrift fur die Kunde des Morgenlandes 35 (1928): 263. Некоторые иудео-христиане. последователи Симмаха, обозначали Адама как anima generalis; см. Soderberg, La Religion des Cathares, 188. Земному телу Адама соответствует небесное тело или гуф, а именно, сокровищница душ, размещённая в эоне «праведного» или совершенного человека.

243

В Барайта де-Маасе Берешит, в книге Разиэля, fol. 36а, низшая земля схожим образом понимается как область Меркабы, связанная с колёсами Меркабы (офаним), на которые, как сказано, указывает Ис. 66:1. Лучший текст с этой цитатой можно найти в комментарии к Торе Бахья бен Ашера (о Лев. 1:1). Эта барайта также содержит описание семи земель, но они понимаются здесь как области Геенны.

244

См. мою Das Buch Bachir, 159—160. Иехуда бен Барзилай часто упоминает ход, «великолепие» Шехины, тогда как в Бахир этот термин никогда не появляется.

245

Я подчёркиваю этот момент, вопреки предположениям такого рода, встречающимся в монографиях J.Abelson. The Immanence of God in Rabbinical Literature (London, 1912), 77—149. или О. S. Rankin, Israelis Wisdom Literature (Edinburgh. 1936). 259. Эти авторы и многие их предшественники безо всяких оснований приписывали каббалистические идеи древним текстам.

246

Н.С. Puech. Le Manicheisme (Paris, 1949), 75—78.

247

Как в Abb. 3:4 Таргума.

248

См. 3 Enoch, ed. Ode berg. ch. 7.

249

Alphaber of Rabbi Akiba (Jerusaelm, 1914), 29.

250

3 Enoch, ch. 16.

251

1

252

См. издание Бубера Midrash Mishle, 47а. В своём обсуждении мидрашистских отрывков о Шехине Абельсон упустил этот отрывок.

253

Moses Taku, Kethab tamim (в сборнике «Osar Nehmad, vol. 3 [Vienna, 1860]. 63, 67), цит. Йехуду Хасида. Это выражение Мидраша вызвало гнев Моше Таку, который объявил его апокрифическим.

254

Bereshith Rabbathi, ed. Albeck (Jerusalem, 1940). 27.

255

Ed. Jerusalem, 10. Ho. cm. ibid., 83, за похожим различием в (более поздних?) добавлениях: «Бог посмотрел и увидел свой престол, и его кабход, и его шехину».

256

«Schechinah: das passiv-weibliche Moment in des Gottheit», Der Gerechte (ibid.), 149—150.

257

Saadya, «Emunoth we-De»oth, treatise 3, ed. Slucki (Leipzig, 1859), 63.

258

Cm. G. Vajda, REJ 134 (1975): 133—135, ссылающегося на Saadya, «Emunoth 8:6 (Slucki, 156), цитату Саадии в комментарии Авраама ибн Эзры к Исх. 25:7 (ed. Fleischer [1926], 232), а также комментарий бен Барзилая к Йецира, стр. 16 и 18.

259

См. его комментарий к Йецира, стр. 16—18. Выражение «конец шехины» в Бахир, раздел 115, вполне мог появиться уже в версии его источника, в барайте о Творении. Однако, оно также могло быть связано с термином, несколько раз использованным Иехудой бен Барзилаем, «конец ход ха-шехина». В самом деле, на странице 39 этот автор прямо говорит о «ход, то есть тварном конце Шехины».

260

Kuzari 4:3; Maimonides, Moreh 1:64, и конец 76.

261

Wayiqra Rabba, parashah 27, section 10, и Pesiqta de-Rab Kahana, ed. Buber, fol. 78a.

262

Еврейское выражение очень странное: нага ба-бат, «он коснулся дочери».

263

См. W. Bousset, Hauptprobleme der Gnosis, 337, и H. Dryvers в NUMEN14 (1967): 116.

264

Shir ha-Shirim Rabba34i.

265

Midrash Tanhuma, Piqqude, section 4.

266

Кистей, предписанных для одежды Торой (Числ. 15:37 и далее), согласно талмудическому установлению, должно быть тридцать две.

267

Трактат Shebu»oth 35b.

268

Это игра слов. Сначала сказано, что «Соломон носил [масса] имя Бога». Еврейское слово для «жениться» — хиф»ил, форма того же корня. Однако, каламбур здесь основан на аутентичном использовании выражения масса эт ха-шем, которое в действительности означает «произнёс его имя». Семантическое изменение предполагает влияние романского языка.

269

На самом деле, много лет назад Роберт Эйслер писал мне, что он пришёл к такому выводу. О Софии как «даре» Соломону. уже гипостазированной как первая из всех тварных существ, см. также Иехуду бен Барзилая о Йецира, стр. 57..

270

См. Drawer. The Secret Adam, 7—8. 10—11.

271

Например, в Wayiqra Rabba, конец parashah 30.

272

Bereshith Rabba, parashah 7, section 5, ed. Theodor, 54. I. Scheftelowitz, «Die mandaische Religion und das Judentum», MGWJ 69 (1929): 218, уже обратил внимание на эти и похожие отрывки в Палестинском Талмуде.

273

В разделе 131 сохерет помещается вместе с сехора, «товары» или «вещи».

274

Бахир говорит о царице или жене только притчами, разделы 51 и 90. В разделе 51 жена — это община Израиля как мать детей Израиля. Косвенно она также представлена в разделе 45 как жена царя.

275

Я намеренно избегаю улучшения перевода исключительно ущербного и неуклюжего иврита.

276

Толкование Авв. 3:4 в разделе 98 связано с толкованием Иехуды бен Барзилая (18—19), который толковал Таргум об этом стихе почти точно так же, как Бахир, но переносил его на эсхатологический план. Мотив изначального света всё ещё отсутствует в талмудическом толковании Авв. 3:4 в Pesahim 8а. Кроме того, продолжение толкования в разделе 130 и толкование следующего стиха в разделе 121 (где дебхер, «чума», понимается как дабхар [святой], «слово или логос») уже можно найти, в сущности, у Иехуды бен Барзилая. Профессор Флассер обратил моё внимание на тот факт, что это толкование также встречается в Септуагинте. Указывает ли это на древнюю экзегетическую традицию или, скорее, на патристические влияния, опосредованные христианскими каналами? Это ближайший контакт между Иехудой бен Барзилаем и Бахир, который я смог обнаружить.

277

Baraitha de Ma»aseh Bereshith, в Raziel, fol. 36a.

278

Комментарий Хананеля к Yebamoth 49b. Элеазар из Вормса в своей Соде Разайя пересказал утверждение вышеупомянутой барайты о Шехине в том же смысле: «Таким образом, существует кабход вверху и кабход внизу»; ср. текст, взятый из его книги, в Raziel, fol. 15b. Однако, ошибкой будет пытаться найти символическое выражение «место верхней Шехины» уже в Midrash Remidbar Rabba, parashah 4. section 14, как это сделал Вюнше в своём переводе этого мидраша (Leipzig, 1885). Ибо мидраш говорит о Шехине. обитающей в земном храме, «соответствующем месту его Шехины [то есть, соответствующем Престолу Славы, который упоминался здесь ранее, parashah 4, section 13] свыше». Идеи о кисее ха-кабход илелъ маала и меком шехинато шелъ маала — синонимы.

279

Seter ha-Hayyim, Ms. Munich, Heb. 207, fol. 9a.

280

Ibid., fol. 28a-b. Также в выдержках из книги в Ms. Munich, Heb. 357, fol. 51b. Еврейский текст напечатан в моей Reshith ha-Qahbala, 48.

281

Эта цитата ссылается на главу 16 «Больших Хехалот».

282

Цит. по Eleazar of Worms, «Arugath ha-Bosem, Abraham ben Azriel, ed. Urbach (Jerusalem, 1939). 204.

283

Этот мистик в Нарбонне трижды упоминается Исааком бен Иаковом Коэном в его «Трактате об эманации» (разделы 2, 10, 23); см. Madda»e ha-Yahaduth 2:245, 254, 263. Эта историческая личность была, очевидно, одним из посредников между немецкими хасидами и кругами прованских каббалистов.

284

См. Major Trends, 110—115.

285

За полным текстом этого длинного отрывка см. работу J. Dan, Torath ha-sod she! Haside Ashkenaz (1968). 119—122. Дан утверждает (pp. 122—129), что эти протокаббалистические отрывки не принадлежат Элеазару. но были скопированы им из текста, приписываемого Хай Гаону. Элеазар только добавил комментарии (под названием Сефер Пирка), основанные на числовом и буквенном мистицизме, не обсуждая и даже не замечая учение о динамике эонов, которое было ему совершенно чуждо. Этот текст псевдо-Хая, как-то связанный с традициями Бахир, хотя и отличающийся от них, мог быть составлен ранним мистиком хасидской группы, точно раньше Элеазара (1100 — 1150?). Загадочной остаётся испорченность текста комментария об имени из сорока двух букв, воспроизведённого Даном, текста, испорченного гораздо сильнее, чем обычно для поздних манускриптов. Точное и глубокое толкование этого текста кажется почти невозможным.

286

См. далее, прим. 212.

287

Вот почему она сама называется, как говорит здесь fol. 6b, «высшей короной»; см. выше, прим. 129.

288

Текст испорчен, и мой перевод основан на лёгком исправлении. Я не нашёл раввинического источника для этого толкования. Комментарий Авраама ибн Эзры о Числ. 16:4 передаёт тот же смысл, хотя и не теми же словами.

289

Еврейское слово для «изошла», имеет тот же корень, что и предлог «около» или «возле», KS7.

290

Цитата встречается 3 Enoch, ed. Odeberg, ch. 5. Однако, здесь Шехина обитает не выше, а ниже херувима.

291

Ms. Oxford, Neubauer 1568, fol. 5a. См. также другие цитаты из того же текста в прим. 79 и 129. Текст испорчен в двух или трёх местах, и манускрипт в целом в довольно плохом состоянии.

292

Глагол в Числ. 11:17, на самом деле, передаётся в Таргуме как "1ЮТ. Таргум вроде упомянутого в тексте неизвестен. В средневековой литературе часто встречаются цитаты из Таргума, отличающегося от сохранившихся текстов.

293

Впервые оно встречается в учениях Иосифа бен Самуила из Каталонии, цит. среди древних сборников в Ms. Christ Church College 198, fol. 7a. «Он также говорит, что, согласно их традиции, Метатрон — это Шехина». Я дал другие упоминания в Tarbiz 5 (1934): 186—187.

294

См. F. Chr. Baur, Das Manischdische Religionssystem, 151. Сомнения E. Peterson. «Engel- und Damonennamen», Rheinisches Museum fur Philologie N. F., 75 (126): 404—405, относительно тождественности имён Йоэль и Йаоэль безосновательны. Петерсон также не был знаком с эзотерической еврейской традицией, связанной с Иахоэлем.

295

Что до Августина, см. упоминания в Soderberg, La Religion des Cathares, 153. Еврейское выражение гилгул — это один из переводов арабского термина танасух и имеет то же значение перехода с места на место. Я обсуждал (на иврите) историю этого еврейского термина в Tarbiz 16 (1945): 135—139.

296

О катарском учении о переселении душ см. работы Giraud, Histoire de l»Inquisition 1:59—60; Soderberg, Religion des Cathares, 152—154; Borst, Die Katherer, 168—171.

297

См. L. Pendt, Gnostische Mysterien (Munich, 1922), 5 — 14. Пендт детально анализировал рассказ Епифания о фивионитах.

298

См. Bousset, Hauptprobleme der Gnosis. 172—175. и. прежде всего, H..J. Scholeps, Theologie und Geschichte des Judenchristentums (Tubingen, 1949), 98—116, 334—342.

299

См., прежде всего, главные отрывки в Гомилии. 3. 20. и Воспоминания 2:22.

300

Возникает вопрос, нет ли здесь намеренной игры слов между йихлу, «они будут истощены [т.е. прекратятся]» в цитате из Талмуда в разделе 126. и йох.ау. «они съедят» в разделе 127. Странная притча тогда будет основана на этом каламбуре.

301

Притча уже использует выражение хомер ха-гуф («вещество тела»), что предполагает XII столетие и невозможно в древних фрагментах. Раздел 127 вполне может представлять собой позднюю разработку древнего текста раздела 126.

302

См. A. Sclimiedl. Studien uber judische Religionsphilosophie (Vienna, 1869).

303

Саадия. Эмунот вэ-Деот 6:7.

304

Al- Baghdadi, Moslem Schisms and Sects, tr. A. Halkin (1935), pt. 2, 92.

305

Эти главы опубликованы целиком в оригинальной арабской версии в S. Poznanski, Semitic Studies in Memory of Dr. Alexander Kohut (Berlin, 1897), 435—452.

306

Манихейские учения о переселения душ, ставшие результатом переработки других гностических доктрин, специально рассматриваются в A. W. Jackson, JAOS45 (1925): 246—268.

307

Он открыто оценивал это учение как «пустые слова и большую нелепицу»; см. Мегиллат ха-Мегалле, 51, а также его Хегйон ха-Нефеш, fol. 5Ь.

308

См. Псевдо-Иоанна о Числ. 35:20; Pesiqta Rabbahti, ed. Friedmann, fol. 198b; Midrash Tanhuma, parashath Naso, section 18, ed. Buber 4:34; Bemidbar Rabba, parashah 11, section 4. О соответствующем глаголе каввен либбо во время молитвы см. Midrash Tehillim, ed. Buber, 464.

309

Midrash Tehillim, конец Пс. 91, 400.

310

Маскилим — это термин, используемый Авраамом ибн Эзрой в изводе, отредактированном Флейшером о его комментарии на Исх. 24, для обозначения тех, кто знает тайну огласовки божественного имени. Согласно A. Parnes, Kenesseth 7 (Jerusalem, 1942): 286, маскил использовалось в этом смысле в стихотворении Соломона ибн Габироля, см. Piyyutim, ed. Bialik-Rawnitzki 2:56, line 8. Это толкование не кажется мне надёжным.

311

Фраза взята из Есф. 1:14.

312

Так в оксфордском манускрипте Midrash Tanhuma, ed. Buber 2:60, n. 52.

313

Однако, следует обратить внимание на тот факт, что каввана молитвенных текстов в сочетании с фигурами пантеона действительно появляется в эзотерических мандейских текстах, хотя их нелегко датировать: Е. S. Drowcr. A Pair of Nasoraean Commentaries (Leiden, 1963), 33. содержит некоторые характерные притчи, где. конечно, вместо сефирот появляются «имена» фигур, населяющих мандейский пантеон.

314

Я опубликовал и прокомментировал это письмо (которое далее буду рассматривать более детально) в Sefer Bialik (Tel Aviv. 1934). Об отрывке, процитированном выше, а также за остальной цитатой, см. ibid., 143.

315

См. S. Assaf, Se/ran shel Rishonim (Jerusalem, 1935), 2—3.

316

Sefer «Eshkol 1:33, ed. Albeck.

317

Ibid., 223. Иехуда бен Барзилай часто использует выражение «великие и великолепие» как неизменные термины для света кабход. Так, он говорит о формах, появляющихся в высшем свете перед визионерами; см. его комментарий к Иецира, 22, 32, 35 («формы величия», су рот ха-ход), а также его комментарий к талмудической агаде об узле тефиллин, стр. 33.

318

См. еврейский текст отрывка в Sefer Bialik, 143, из Ms. Oxford, Neubauer 1630 о книге Бадде ха-Арон Шевтова ибн Гаона.

319

Оригинальный отрывок, основанный на литературных аллюзиях и каламбурах, совсем не редких в текстах такого рода, непереводим. Р. Авраам, очевидно, связывал свою мистическую аллюзию с комментарием к получившему разнообразные толкования слову теши во Втор. 32:18. Если цитата подлинная, это доказывает, что слово айн, которое на иврите может значить «где», а также «ничто», уже было известно в Нарбонне около 1160 г. как мистический символ высшей сефиры. Еврейская цитата сочетает мистическое толкование Иов. 28:12 на тему происхождения божественной Софии с другим толкованием из талмудической агады Бен Зома, в У. Hahigah 2:1. Книга Бахир ещё не знает эту мистическую терминологию, которая, без сомнения, происходит из другой традиции. Кроме того, другое наблюдение Шемтов ибн Гаона в его Мигдал Оз о Маймониде, Гилхот Тешува 6, вероятно, восходит к тому же источнику. «Я знаю»,— сказано там.— «что наш учитель Рабад, да будет благословенна его память, получил эзотерическую науку [мекуббал бе-ниста-рош]. которая указана в гам и эт [Торы], и от его вод мы пьём». Что до ссылки на Бен Зому в вышеупомянутой еврейской цитате см. полное обсуждение в Saul Liebermann, Tosefta ki-fshulah 5:1292—1294 (о Hagigah 2), который склонен толковать слово айн в смысле гностической терминологии («ничто» в мистическом смысле).

320

Отрывок был опубликован Александром Марксом в Ha-Sofeh me-»Eres Hagar 5:198. Продолжение доказывает знакомство автора с апокалипсисом Сефер Зоровавель, который датируется началом средних веков. Авраам бен Исаак был знаком с Иеи,ира и другими сочинениями Меркабы. и потому опирался на эзотерическую литературу докаббалистиче-ских времён; это очевидно по комментарию к трактату Баба Батра, который следует приписать ему (а не его зятю), что показал уже Рафаль Рабинович, Diqduqe Sofrim, vol. И (1881), 9—10, о предисловии (против Н. Gross, MGWJ [1873]: 456). [росс полагал цитату Гилхот Иеиира о двенадцати парах противоположностей в мире добавкой копииста, позаимствованной из позднего комментария к Иеиира 1:2 псевдо-Рабада. Однако, на самом деле отрывок из самой книги Иеи,ира сохранился в подлинном арабском комментарии к Иеи,ира Саадии (глава 8, согласно его подразделению). Подозрения Гросса были столь же безосновательны и в отношении отрывка, в котором Авраам бен Исаак цитирует различные магические средства защиты (слово кибла никак не связано с Каббалой), взятые из Книги Меркабы. Эти магические предписания помогают снискать благосклонность властей, одолеть врагов, выиграть войны и так далее посредством призывания имён матерей библейских персонажей, упомянутых в талмудическом отрывке Baba Bathra 91а, который он комментирует. Эти традиции хорошо сохранились под именем Авраама бен Исаака в очень древних сборниках по еврейской магии, восходящим к XIII веку, как, например, Ms. Casanatense 179, fol. 119а. Многие манускрипты также приписывают Авраам аб бет-дин хорошо известный амулет семи печатей, который Г. А. Винклер рассматривает в Siegel und Charaktere in der Muhammedanischen Zauberei (Berlin, 1930), 55—149; см. манускрипты, сохранившиеся в Schocken Institute, Kabb, 101, fol. 3a.

321

Здесь возможные отношения между мистическим символизмом такого рода и идеями, встречающимися в хасидском комментарии к Шиур Кама, на которые мы часто ссылались в предыдущей главе. Там столь же парадоксально сказано о Шехине, что она имеет «свою сферу [галгал], и существуют другие звёзды, которые обитают подле неё; но она сама всё равно главное начало». См. еврейский текст в моей Reshith ha-Qabbala, 238.

322

См. оригинальный текст в Sefer Bialik, 153.

323

Тем не менее, выражения упомянутого здесь рода не обязательно указывают на мистическое вдохновение. Они также появляются в Талмуде в чисто галахических контекстах для обозначения источника вдохновений, которые не исходят из устной традиции, но, тем не менее, притязают на авторитетность. «Явление святого духа в академии» встречается в Вавилонском Талмуде, Makkoth 23b. Другие выражения, основанные на Пс. 24:14, часто появляются в Талмуде. Оценка значимости таких выражений в случае Рабада — это вопрос субъективного суждения.

324

Таково, например, мнение Генриха Гросса, MGWJ 23 (1874): 169. То, что Гросс говорит в своём исследовании «Die Mystik des Rabed» (ibid., 164—182), кажется мне крайне ошибочным. Автор пытается оспорить самые явные факты и истолковать иначе даже самые откровенно мистические элементы в работах Рабада при помощи уместных «объяснений». Его исследование — это образец неуместного гиперкритицизма. Н. Вайнштейн проявил более глубоко понимание этих элементов в своей книге Zur Genesis der Aggada, vol. 2 (1901), 261ff, несмотря на фантастические рассуждения, которыми в остальном изобилует эта работа.

325

Личность Иакова Назорея была впервые установлена в S. Schechter, JQR5 (1983): 22—23; см. мои замечания в Tarbiz 6:4:96, а также замечания С. Ассафа в издании Сефер ха-Минхагот в его сборнике Sifran shel Rishonim, 124. Э. Урбах в своих примечаниях к «Arugal ba-bosem, vol. 3 (1963), 462, 473, Авраама бен Азриэля ссылается на комментарии к молитвеннику Иакова, а также обращает внимание на прямой личный контакт между Иаковом и Авраамом бен Натаном (ХЭ"]), автором Манхиг, который действительно цитирует Иакова в отрывке, сохранившемся в Mahzor Vitry, 368.

326

См. в издании Ассафа, стр. 133, отрывок, связанный с Шема Исраэль, а также на стр. 144 о Кедуила — каббалистическая направленность и терминология этих отрывков несомненны.

327

Дата составления варьируется в манускриптах; см. примечание Нойбауэра в его каталоге оксфордских еврейских манускриптов о № 295.

328

Ms. Vatican, Heb. 274, fol. 205b, в мистических комментариях к молитвеннику, исходящих из кругов немецких хасидов. Считается, что Иаков Назорей основывал своё объяснение на том факте, что. вопреки женскому роду слов даат и тебуна, глагол «окружают его» находится в мужском роде, что должно указывать на должные имена ангелов. В комментарии к молитвам Иехуды бен Якара, одного из учителей Нахманидов (см. Schechter, JQR, 4:249) уже можно найти заходящий ещё дальше комментарий к отрывку, в духе каббалистического учения о сефирот, идущий из традиции прованских каббалистов.

329

См. гл. 2.

330

Эти традиции сохранились, например, в Mss. New York, Jewish Theological Seminary 838 (с XIV столетия), fol. 48a, и в Британском музее. Margoliouth 755, fol. 85b. Они также встречаются в третьем манускрипте, Oxford 1646, где, однако, последовательность передавших дана в ином порядке. Я опубликовал полный еврейский текст в Reshith ha-Qabbala, 73—74.

331

См. манускрипт его комментария к Иецира 1:4.

332

О херувиме как ангеле творения и демиурге учил, например. Веньямин Нахаванди (около 840 г.), без сомнения, пользовавшийся старой сектантской традицией; см. L. Nemoy, HUCA 7 (1930): 386, и прежде всего Harry A. Wolfson, «The preexistent angel of the Magharians and al-Nahawandi», /QR51 (1960): 89—106. Термин, использованный немецкими хасидами, «особый [или превосходный] херувим» также, очевидно, идёт из этих восточных источников; см. отрывок о Нахаванди, цитированный у Wolfson, р. 91. Вопрос о том, произошло ли творение при посредстве ангелов, уже занимал древнейших еврейских еретиков в период Второго Храма; см. G. Quispel, «Christliche Gnosis und jiidische Heterodoxia», Evangelische Theologie (1954): 4 того оттиска, что есть у меня.

333

См. его замечание в связи с Hilkhoth Teshubah 3:7 Маймонида.

334

Это выражение не встречается в Барайта де-Маасе Берешит, но есть в исправленных текстах главного фрагмента LUuyp Кома.

335

Весь отрывок напечатан в «Osar Nehmad, 4:37. Graetz, Geschichte der Juden, vol. 7 (4th ed., 1908), 389, и Г. Гросс в вышеупомянутом исследовании выдвигают сомнения о подлинности части этого текста, но их возражения безосновательны. Гросс не понял, что важнейшие мысли текста высказаны в финальном отрывке, подлинность которого он был вынужден признать. Анализ этой части цитаты в связи с вышеупомянутыми утверждениями Иакова Назорея также доказывает подлинность других частей. Потому нет причин расчленять текст. Кроме того, та же цитата появляется в «Еп Ya»akov о трактате   Tavanith, ch. 1, где она служит иллюстрацией для другой агады об «эмиссаре», то есть о Метатроне.

336

Graetz, Geschichte der Juden, 8:389—390.

337

~ Можно с. уверенностью утверждать, что таково на самом деле было мнение Рабада. если мы убедимся в подлинности длинной цитаты, напечатанной в Joseph Solomon Delmedigo, Nobeloth Hokhmah (Basel. 1631). fol. 51 ненумерованного предисловия, из рукописи Хассагот, возражений Маймониду. К сожалению, я совсем не убеждён, что этот текст подлинный. Мы здесь имеем дело с комментарием к Гилхот Иесод ха-Тора 1:3. где автор вступает в довольно многословную дискуссию об идее сефирот как божественных «атрибутов действия», moape пеудда. Исключительная длина цитаты, которая заметно противоречит в целом лаконичному стилю глосс Рабада. свидетельствует против её подлинности: потому я не учитываю её в своём прежнем доводе. На самом деле, она предполагает продуманное философское толкование понятия сефирот, которое было бы столь же значительным в устах Рабада. сколь и невероятным. К сожалению, у нас до сих пор нет критического издания Хассагот Рабада или даже сколько-нибудь полного издания. Потому вполне допустимы сюрпризы. В другом месте своей книги, fol. 195b, Дельмедиго упоминает владение манускриптом «Каббалы Рабада из Поскье». Возможно, вышеупомянутая цитата, на которую пока никто не обращал внимание, идёт из этого источника. Я давно и тщетно пытался найти рукопись Дельмедиго.

338

Мне кажется вполне представимым, что источник выражения Метатрон Рабба следует искать в древних текстах литературы Хехалот. Иаков Коэн из Сории уже нашёл его в источниках, которые использовал для своего комментария к Меркабе Иезекииля (Ms. Munich 408. fol. 107а). В XIII веке были распространены традиции, которые отрицали всякое такое различие между Енохом, вознесённым до степени ангела, и ангелом Метатрон Рабба, поставленным выше него: см., например, текст манускрипта в Британском музее, Margoliouth 746, fol. 108b, который я опубликовал в Reshith ha-Qabbala. 252—253, а также литературу, цитированную в гл. 2, прим. 214.

339

В своей книге Jeivish Gnosticism, 44—50. я более детально рассматривал вопрос о датировании этого отождествления ангела Метатрона с «Князем мира». Мои утверждения там опровергают прежние мнения, согласно которым это отождествление — продукт средневековья и не восходит к более древней традиции. Метатрон прямо обозначен как «великий архонт всей вселенной» в еврейско-арамейском заклинании VI века (из Вавилонии), которое опубликовано в С. Gordon, Ar. Or. 9 (1973): 95, но он не толковал его верно с точки зрения, имеющей отношение к нашему исследованию. Более того, это отождествление также лежит в основе фрагментов текста Меркабы Раза Рабба, который мы обсуждали в предыдущей главе. Отрывки Талмуда о «Князе мира» не называет Метатрона напрямую, но могли уже иметь его в виду, по крайней мере, иногда, как, например, в отрывке Yebamoth 16b. Сам Рабад точно думал о Метатроне, когда объяснял в примечании, процитированном в Эн Иааков, начале трактата Таанит, что посланец (илалиа) Бога — это князь мира, который являлся пророкам и правит Меркабой. Маймонид в Путеводителе растерянных 2:6 и тосафисты (о В. Yebamoth 16b) предполагают ту же концепцию.

340

Об идее о «малом YHWH» см. мою Major Trends, 68, а также Н. Odeberg, 3 Enoch or the Hebrew Book of Enoch (1928), 188—192, введения и 33—34 комментария.

341

См. еврейский текст в Reshith ha-Qabbala, 78.

342

В своём комментарии к каббалистическим отрывкам, встречающимся в комментарии Нахманида к Торе, Be»ur le-Perush ha-Ramban (Warsaw 1875) fol. 4c, далее цитируется как Сахула.

343

Это выражение встречается в молитве об освящении новой луны, где означает солнце и луну. Здесь оно уже перетолковано в мистическом смысле.

344

Я опубликовал текст в Reshith ha-Qabbala. 79. по Mss. British Museum 768. fol. 14a, и Oxford 1956, fol. 7a. В точности такое же объяснение необходимой смеси Строгого Суда и Милосердия повторяется позже, например, в Gikatilla, Sha»are «Orah (ed. 1715), 61a.

345

Замечание Рабада о Гилхот Иесоде ха-Тора 1:10. сохранившееся в комментарии Каро Кесеф Мишне.

346

Isaac of Acre, Me»irath «Enayim, Ms. Munich 17, fol. 42a.

347

Я опубликовал текст в Reshith ha-Qabbala, 80—81, из Ms. British Museum 771, fol. 38a.

348

См., например, Ezra, Perush ha-»Aggadoth, Ms. Vatican. 441, fol. 69a (а также Zohar, fol. 66a, 130a). Сам Исаак использует Быт. 22:16 как доказательство учения о сефирот; см. Sefer Bialik, 144.

349

Ms. British Museum 771, fol. 139b.

350

В 1932 году я обнаружил другой пример мистического символизма Рабада (в подлинности которого я сам пока не полностью убеждён) в манускрипте сборника Кармоли в муниципальной библиотеке Франкфурта-на-Майне, № 218—221, fol. 21а. Существует ли ещё сама рукопись, сомнительно. Отрывок гласит: «Рабада, да будет благословенна его память, спросили: «Почему в Эмет вэ-ясиб [молитва, следующая за Шема в утренней службе] пятнадцать слов, начинающихся с согласной еде?» Он ответил: Потому что Бог создал Свой мир двадцатью двумя буквами, которые составляют божественное имя Ях [здесь не сказано, как], которое имеет числовое значение 15, как сказано [Ис. 26:4]: ибо через Ях YHWH сотворил мир [там Талмуд истолковал этот стих]. Молитва начинается с алеф и кончается хе, что указывает на имя эхейе. А почему Он взял согласную вав из всех других букв? Потому что она представляет мидда Иакова, нашего отца, то есть качество истины, с которой начинается [молитва Эмет вэ-ясиб]. Потому также сказано [Мих. 7:20]: «Ты явишь истину Иакову», который представляет среднюю линию, как сказано [Быт. 32:11]: «ибо я с посохом моим перешел этот Иордан», то есть с посохом, который суть мидда истины. И это вав, то есть средняя линия». Символ средней линии, которая для Иакова соответствует форме буквы вав, ещё не появляется в книге Бахир, но уже знаком сыну Рабада. Потому вполне возможно, что и этот символ уже составлял часть мистического символизма и терминологии его отца. Противоположности Милости и Строгого Суда едины в «средней линии». Мы уже знакомы из Бахир с отношениями между Иаковом и мидда истины. Вопреки этим решительно мистическим фрагментам, проповеди Рабада в той степени, в какой они сохранились (например, его проповедь для празднества Нового Года) не содержат ничего мистического; см. Derashah le-Rosh ha-Shanah, ed. Abraham Shisha (London, 1955), и I. Twersky, Kiryath Sefer 32 (1956): 440—443.

351

Однако, согласно комментарию Натаниэля Каспи, к Кузари (1424), сохранившемуся в Ms. Paris 677, перевод был сделан в 1175 г.; см. Catalogue Paris, 106.

352

См. постскриптум переводчика к первой главе Обязанностей сердца (которую он уже переводил в 1161 г. для Мешул-лама бен Иакова в Лунеле).

353

Ср. М. Idel, Kiryath Sefer 51 (1976): 485, который опубликовал текст введения в остальном неизвестного переводчика Иехуды (не ибн Тиббона) из Ms. Neofiti И в Ватикане.

354

В Sefer Handle ha-Nefesh, ed. Berlin, fol. 32b.

355

В упомянутом отрывке он использует силлогизм, развитый Бахья в Обязанностях сердиа 1:7. Это было указано моим коллегой профессором Юлиусом Гуттманом.

356

См. его комментарий к Йецира, конец 16.

357

См. Кузари 2:7 и, прежде всего, 2:3, где другие библейские понятия приравниваются с ними; все. за исключением огня, появляются в каббалистической литературе после 1280 г. как символы десятой сефиры.

358

См. цитату в гл. 2.

359

См. Azriel, Perush ha-»Aggadoth, ed. Tishby, 34, n. 15.

360

См. моё исследование вопроса в Kiryath Sefer 4 (1927): 286—302.

361

Настоящий автор ещё назван в пергаменте Ms. Or. 11791 в Британском музее, fol. 42а. British Museum Quarterly 16 (January 1952).

362

Цит. в Ms.Gaster720,fol.52b, теперь в Британском музее.

363

Профессор Динур сообщил мне, что галахический учёный с таким именем (из Нарбонны?) упоминается в книге Орхот Хайим р. Аарона Коэна из Лунеля. за одно или два поколения до Менахема Мейри.

364

Трудно установить, тот ли это рабби Иекутель. что упомянут Neubauer, Rabbins Frangais, 693. Динур предполагал, что это Иекутель из Андуза (а не манускриптов). Манускрипт Neofiti позволяет нам значительно исправить текст.

365

Mss. Neofiti И и Mortara 8 гласят: «Иехуда Халеви в своём комментарии к Песни Песней».

366

Таково прочтение в Neofiti 11, fol. 206.

367

Полностью записано в Ms. Neofiti «Авраам бен Давид».

368

Ms. Neofiti добавляет что может значит Бордо. Упомянутый здесь учёный в остальном неизвестен. Что странно, имя Авраама ибн Эзры не упомянуто вовсе.

369

Отсутствует в Ms. Neofiti.

370

Изначально я опубликовал текст этого важного документа в той степени, в какой смог восстановить его (на основе Mss. Oxford 1816, fol. 63а. и Vatican 236, fol. 81а) в своём исследовании на иврите «The Traces of Gabirol in the Kabbalah», Me»assef Sofre Eres Israel (1940), 175 — 176. Теперь у нас есть версия лучше в Ms. Neofit i И, fols. 205—206.

371

Недавно обнаруженные манускрипты предполагают, что не было Авраама Назира, а скорее, два человека: р. Авраам и Назир (последний, возможно, Иаков Назорей). Мы знаем, что он был скитальцем. Он мог получить традиции от р. Авраама из Бордо (не от Авраама ибн Эзры).

372

Sefer ha-Minhagoth, р. 133.

373

См. Clemens Baeumker, Studien und Charakteristiken zur Geschichte der Philosophie des Mittelalters (Munster, 1927), 194-214.

374

Цитата взята из важных статутов Хукке Тора, опубликованных в М. Giidemann, Geschichte des Erziehungswesen und der Kultur der Juden in Deutschland und Frankreich (Vienna, 1880), 268. Обсуждение литературного или выдуманного характера этого статута из Прованса в S. Baron, A Social and Religious History of the Jew, vol. 6 (1958), 395, опровергается представленным здесь свидетельством о действительном использовании таких понятий, как паруш и назир.

375

Об идее Хасида в этой группе см. Major Trends, 91—95.

376

См. его Ba»ale ha-Nefesh, fol. 32d: «Тот, кто действует внутри [а не только в соответствии со] строгим указанием закона, называется хасидом». Кроме того, Рабада и самого часто обозначают в каббалистической литературе хасидом.

377

См. мои замечания в Tarbiz 6:3 (1935): 96.

378

Например, (вероятно, слитый из двух настоящих людей ) Авра ам Назир в некоторых версиях упомянутого выше письма, около 1240 г.: некий Иехуда Назир бен р. Эли ха-Коэн упомянут около 1230 г. вАругат ха-Босем Авраама бен Азриэля (см. J. Perles, MGWJ 21 [1877]: 365). Однако, согласно Э. Урбаху во введении к его изданию «Arugath ha-Bosem, vol. 4 (1963), 141—142, этот Иехуда Назир не принадлежат к обсуждаемому кругу. В начале Ms. Merzbach 81 (ранее во Франкфурте-на-Майне) брат Исаака Слепого называется, как р. Давид ха-паруш вэхе-хасид. Отца некоего Моше, который подписал документ в Марселе в 1225 г., зовут Менахем ха-паруш; см. REJ 15:88. Некий Исаак, сын паруш р. Менахема, подписал документ в Барселоне в 1268 г.: см. J. Millas, Documents Hebraics de Jueus Catalans (Barcelona, 1927), 89. Каббалистический комментарий о молитве Алену, приписанный Хай Гаону, но, вероятно, составленный в начале XIII века на юге Франции, упоминает много таких нерушим, см. Ma»or wa-Shemesh (Livorno, 1839), fol. 9а. Gudernann. Erziehungsivesen, 261, скомпилировал много упоминаний нерушим, взятых из галахических сочинений XIII столетия.

379

Benjamin of Tudela, ed. Adler, 4. Фрагменты комментария к агадическим частям В. Berakhoth, который также включает в себя умозрительные отрывки, того же р. Эшера (умершего, похоже, между 1285 и 1290 гг.) сохранились в цитатах Бахья бен Эшера и Самуила бен Мордехая. См. М. Idel, Kiryath Sefer 50 (1975): 149—53.

380

Сефер ха-Минхагот, 176, а также цитата Эзры в его Перуш Аггадот, Ms. Vatican 294, fol. 36а. См. также аскетическое толкование этой цитаты в Moses de Leon, Ha-Nefesh ha-Hakhamah (Basel, 1608), quire H, fol. Id. Возможно, дополнительное изложение, встречающееся там, также взято из Иакова Назорея. Три души в человеке Иаков определяет в стиле платонизирующей психологии, проводя различия между нефеш хайя, живой душой, которая опирается на сердце, и нефеш бехемит, животной душой, которая обитает в печени.

381

Другой учёный из круга Рабада, р. Иосиф бен Пелат, совершил (примерно в то же время?) паломничество в Святую Землю; см. S. Assaf, Sifran shel Rishonim, 133. И. Та-Шма предупреждает против сообщений о паломничествах; см. Tarbiz (1969): 389—399.

382

См. мой анализ в Tarbiz 6:3 (1935): 90—98.

383

Предполагаемое знакомство Давида, сына р. Авраама, с Зогар, которое утверждает А. И. Кач (1964), редактор арабских проповедей о Торе, приписываемых Давиду, это продукт чистого воображения, не подкреплённого ни малейшими свидетельствами.

384

См. прежние упоминания этой проблемы в начале книги.

385

См. обсуждение в Ernst Werner, «Die Entstehung der Kabbalah und die siidfranzosischen Katharer», Farsch.un.gen. und Fortschritte 37 (1963): 86—89, доводы которого сводятся к утверждению: «Еврейский мистицизм находит своё органические место в большом спиритуалистическом движении; он был вовсе не чуждой, а неотъемлемой частью культурного преображения южной Франции». Это кажется мне преждевременным марксистским выводом, не подкреплённым свидетельствами, представленными в этой книге. Другая попытка связать катаризм с мистической традицией Бахир была проделана в статье на иврите Shulamit Shahar, «Catharism and the Beginnings of the Kabbalah in Languedoc», Tarbiz 40 (1971): 483-450.

386

См. изложение и обсуждение учений катаров в С. Schmidt, Histoire et Doctrine de la Secte des Cathares ou Albigeois, vol. 2 (Paris, 1849). 1—78; Jean Giraud, Histoire de l»Inquisition au moyen age (Paris, 1935), 1:35—77; Ignaz von Dollinger, Geschichte der gnostisch-manichaischen Sekten im friiheren Mittelalter (Munich, 1890), 132—200; Hans Soderberg, La Religion des Cathars, Etude sur le Gnosticisme de la Basse Antiquile et du Moyen Age (Uppsala, 1949); Arno Borst, Die Katharer (Stuttgart, 1953), 143—222.

387

Cm. Schmidr, Cathars ou Albigeois, 13, и исправление в Borst, The Katharer, 153.

388

См. выше.

389

В целом, арабские демонологические источники, похоже, ничего не знают о жене Сатаны. Но в еврейских текстах XIV столетия, которые точно частью восходят к арабским источникам, я нашёл упоминание «жены Иблиса», эшет Иблис, которая, как сказано, спала с фараоном каждую ночь. Лилит играет роль бабушки дьявола в светской немецкой пьесе о «Папессе Иоанне», написанной в 1480 г.; см.. Maximilian Rudwin, The Devil in Legend and Literature (London, 1931), 98. (Пава о Ли лит в этой книге в остальном бесполезна.)

390

Dollinger. Ceschichte. 1:168.

391

Ibid., 140.

392

См. Borst, Die Katharer, 99.

393

См. Зогар 2:197a, а также Midrash Ruth в Zohar Hadash (Warsaw, 1885), fol. 84c; Моше де Леон в своём корпусе каббалистических установлений Qobes «al Yad, ed. Tishby, vol. 5 (1951), 38. Об утверждениях катаров см. Dollinger, Geschichte, 1:154, 169.

394

Dollinger, Geschichte, 1:138, 156, 178.

395

О знании катарских идей и доводов среди еврейских антихристианских полемистов см. (частью сомнительный) материал, процитированный в David Berger, «Christian Heresy and Jewish Polemics in the Twelfth and Thirteenth Centuries», HTR68 (1975):3—4 (на самом деле опубликовано в 1977 г.) Ibid., р. 297, цитирует мнение об «альбигойцах», взятое из работы, якобы написанной Мордекаем бен Иосифом из Авиньона в XIII веке; см также статью Бергера в HTR, 303.

396

См. Sefer ha-Minhagoth, 133. Об Иосифе ибн Плате см. Н. Gross, Gallia Judaica, 284—285, и самую свежую литературу, приведённую в L. Twersky, Rabad of Posquieres (1962), 17, n. 88. Каббалист Азриэль из Жероны также упоминает в своём комментарии о молитвах (Ms. Oxford 1938, fol. 202а) «людей, которые говорят, что мир зол и порочен и не несёт на себе благословения»; похожие замечания встречаются в его «Главе о ересях», которую я опубликовал в памятном томе A. Gulak and S. Klein (Jerusalem, 1942), 209. Мне кажется ясным, что эти замечания указывают на катаров. Это мнение о «группах, которые вы [католики] называете еретиками» также явно цитирует Меир бен Симон из Нарбонны в своей антихристианской работе, тем самым, похоже, направленной и против ереси катаров в его прованской среде; см. об этом отрывке моё исследование в Sefer Bialik, р. 152. «Еретики», упомянутые Jacob Anatoli, Malmad ha-Talmidim (Luck, 1866), fol. 118b, это, вероятно, катары, поскольку их обвиняют в утверждении, что материя — это работа (творение) Сатаны. Fol. 6Ь говорит о них, как о современниках, и упоминает «тревоги земли» (крестовые походы против альбигойцев). Потому возможно, что Иаков бен Альбамари писал в Провансе, а не в Италии.

397

О катарском учении о переселении душ см. Soderberg, La Religion des Cathars, 152 — 154; Borst, Die Katharer, 168—171; Schmitz-Valckenberg, Crundlehren katharischer Seklen des 13. Jahrhunderts (Paderborn, 1971), 190--196.

398

См. свидетельство о нём в Ha-Sofeh 5 (1921): 195, в тексте, датированном XIII столетием.

399

О р. Эзре-пророке см. свидетельства, которые я собрал в Tarbiz 2 (1931): 244, 514; в также S. Assaf, Zion 5 (1940): 117, 124, который верно связывает рассматриваемый там документ с появлением р. Эзры. О Трёстлине-пророке см. Major Trends, 88. Трёстлин эквивалентен еврейскому Менахему; не может ли он быть Неемией? Около 1200 года некий р. Неемия-пророк упомянут среди немецких хасидов; см. текст, составленный им, процитированный в Merkabah Shelemah (Jerusalem, 1921), fol. 31a-32a. Он, вероятно, тот же человек, что и Неемия бен Соломон, упомянутый в Abraham ben Azriel, «Arugath ha-Bosem, ed. Urbach, 1:33. Что до более раннего периода, то некий р. Иаков-пророк упомянут хронистами как один из старейших учёных Нарбонны; см. Neubauer, Mediaeval Jeivish Chronicles, 1:83.

400

См. исследование Nahum Golb, History and Culture of the Jews of Rouen in the Middle Ages (на иврите) (Tel Aviv. 1976), 98—99, которое исправляет прежние взгляды на тему пророка. Господин Исаак С. Ланг (в письме от 6 апреля 1980) сообщает мне, что Ms. Oxford 271 в тексте, датируемом XIII столетием, цитирует «Пророка из Кёльна». Возможно, речь идёт об Аврааме Аксельроде (действовал в 1260—1270 гг.) или некоем неизвестном человеке.

401

См. текст о пророке в Париже в D. Kaufmann, RFJ 5:274—275. Об Иакове из Марвежа см. Gross, Gallia Judaica, 364. и R. Marguies в предисловии к его изданию Jacob of Marvege, «Responsa from Heaven» (Lwow. 1929). Стоит задаться вопросом, не следует ли причислить к этому типу известного галахиста и проповедника Моше из Куси. которого около 1236 года сны и видения подтолкнули заняться реформистской деятельностью?

402

Дальнейшее основано на текстах, которые я опубликовал и проанализировал в Tarbiz 16 (1945): 196—209. Важнейший из этих текстов был опубликован впервые в сильно испорченной форме в Jellinek. Beth he-Midrash. vol. 6 (1877). 109—111. Иеллинек полагал, что это часть восточной теургии XI столетия, каковой он и в самом деле пытается казаться: однако, в действительности это продукт фантазии ранних прованских каббалистов. перенесённых в восточную среду, но отражающих представления и практики, которые были в ходу в их собственном кругу.

403

См. мою статью в Tarbiz, р. 240, упомянутую в предыдущем примечании. Поздние авторы, такие как Авраам Херрера, толковали эти утверждения, происходящие из сочинений Исаака Коэна, как указание на самого Исаака Слепого. Появление астрального тела умершего каждый День искупления, что также намекает на Илию, упоминается Бахья бен Эшером (1291) в связи с Быт. 49:33.

404

См. Tarbiz 16:197-200.

405

См. ibid., 208-209.

406

См. Fritz Mauthner, Worterbuch der Philosophic, vol. 1 (Munich, 1910), 584—585.

407

Besethi liqrathekha, liqrathi mesathikha; cm. Diivan des Jehuda Halewi, vol. 3, ed. Brody (1910), 151.

408

Гиллуй Элиягу обсуждается в связи с мистицизмом молитвы в Shemtob ibn Gaon, Kether Shem Tob, напечатано в Ma»or wa-Shemesh (1839), fol. 35b; Menahem Recanati, комментарий к Tope (Venice, 1545), fol. 173d; Isaac of Acre, Me»irath «Enayim, Ms. Munich 17, fol. 48b. Схожим образом, традиция откровения Илии древнейшим каббалистам встречается прямо перед текстом из комментария Азриэля о молитвах в Ms. Halberstam 388, fol. 19b; см. его Katalog Hebrdischer Handschriften (Vienna, 1890), 109.

409

Так в Ms. Halberstam.

410

И. Тишби обратил внимание на этот момент применительно к кругу каббалистов Жероны во введении к своему изданию Azriel, Perush ha-»Aggadoth, 24. Но то же самое применимо к ранним каббалистам Прованса.

411

См. сообщения о небесном путешествии Эзры из Монконтура, прим. 86, и записи о Самуиле из Шпайера, отце Иехуды Хасида, также обозначенном как р. Самуил-пророк во многих старых источниках. В Ms. Jerusalem 80 1070, fol. 58b, мы читаем в сборнике, содержащем старые материалы немецких хасидов, о «стихах, которые р. Самуил из Шпайера слышал, когда восходил на небеса с помощью могущественного имени Бога».

412

Этот «Иаков Святой» упомянут в литературе тосафистов. См. Gross, Gallia Judaica, 562. Согласно Гроссу, год его смерти следует исправить на 1193 г. Профессор Н. Голб из Чикаго в письме от 18 июня 1976 г. предполагает, что этот персонаж идентичен «Иакову из Марвежа и Корбейля» (в такой форме имя вышеупомянутого автора «Responsa from Heaven» появляется в первом издании Давида ибн Симры). Согласно Голбу, Гросс ошибочно принял его за двух разных людей.

413

См. далее, прим. 309.

414

Об историческом Элханане см. Gross. Gallia Judaica. 165 — 168. Однако, его пребывание в Корбейле не упоминается ни в одном не-каббалистическом источнике. В своих сочинениях об эманациях слева, то есть, о «демонических» сефирот, Моше из Бургоса цитирует «традицию старого гаона. раббену Элханана, мученика», см. Tarbiz 4 (1933): 224. В старой апологии Каббалы, Ms. Berlin Or. Qu. 833, fol. 90a. он схожим образом упоминается как современник Элеазара из Вормса. Тот же отрывок, заимствующий из вышеупомянутого послания, также цитируется Тодросом Абулафия в Шаар ха-Разим, Ms. Munich 209, fol. 56b.

415

О Иехушиэле или Иехушиэле Ашкенази см. мои замечания в Tarbiz 3:278 и 4:68—70. Согласно тексту Ms. Casanatense 180, fol. 59b, письмо Иехушиэля было получено не только в Корбеле и р. Иедидья в Марселе, но и в Вормсе, «и оттуда в большой академии Лунеля», однако, здесь оно датируется не XII столетием, как можно было ожидать, а «днями старых учёных», йеме ха-зекеним ха-кадмоним; см. Tarbiz, 4:70.

416

См. мою книгу Major Trends, 85, 370. Элханан бен Якар из Лондона, ученик ученика Исаака, от которого до нас дошёл второй комментарий к Йецира и другие мистические трактаты в духе теософии немецких хасидов, похоже, не отождествляется с вышеупомянутым Элхананом из Корбейля. Об Элханане см. также G. Vajda, Archives d»histoire doctrinale et litteraire du moyen age (1961) 28:17—19.

417

Cm. Alexander Marx, Ma»amar «al Shenath ha-Ce»ullah, в Ha-Sofeh 5 (1921): 195.

418

О его деятельности как талмудиста см. Е. Urbach, Ra»ale ha-Tosafoth (Jerusalem, 1955), 219—226. Нахманид упоминает его в Toledoth «Adam (Venice, 1598), fol. 32c, и в своём наставлении на день Нового Года, 22.

419

См. /Q.R4 (1892): 250, и гл. 4, прим. 6 настоящей книги. Шехтер не смог прийти к решению относительно происхождения Исаака: северная Франция или Пр ованс.

420

Ms. Christ Church College 198, fol. 129. Однако, возможно, что вторая часть высказывания — это добавление каббалиста-составителя, и только первая часть, не касающаяся символизма сефиры тиферет, принадлежит Исааку бен Аврааму.

421

См. Kitab al-Rasa «il (Paris, 1871), 4.

422

См. Sefer ha-»Emunah veha-Bittahon, ch. 18, а также Jacob ben Shesheth, Meshibh Debharim, Ms. Oxford 1585. fol. 71b, где также упоминаются «раввины Франции и их маскилим». Мешиб Дебхарим Нехохим Иакова бен Шешета с тех пор издавалась в аннотированном критическом издании (ed. G. Vajda [Jerusalem, 1969]), но ссылки на этот текст, как и в оригинальной немецкой версии этой работы, указывают на Ms. Oxford.

423

См. Сефер ха-Эмуна вэха-Биттахон, глл. 9 и 13. Согласно гл. 9, автор был личным учеником Исаака Царфати. Согласно Штайншнайдеру в мюнхенском каталоге еврейских рукописей, Ms. Munich 357 Эмуна у-Биттахон указывает оба раза полное имя — Исаак бен Менахем Царфати. В гл. 18 он цитируется сразу после отрывка из комментария к Ие-иира Исаака Слепого, который здесь обозначен просто как Бен ха-Раб, сын Рабада (но никогда как Исаак Царфати). Более того, этот Исаак вводится оба раза как хе-хахам, тогда как Исаак Слепой всегда называется хе-хасид.

424

В своей Сефер ха-Иихуд Эшет упоминал своих «родителей и учителей», под которыми подразумевал не только отца и дядю, но и дедушку. См. издание Hasida сочинений Эшера в Ha-Segullah, fasc. 24, р. 14, специального издания его комментария к тринадцати миддот.

425

См. ниже.

426

Ed. S. Yerushalmi, 2nd ed. (Jerusalem, 1979).

427

См. JQR4 (1892): 248-250.

428

Эшер бен Давид упоминает некоего Иакова бар Самуила из Андузы (см. Gross, Gallia Judaica, 64), а также Авраама бар Исаака из Каркассона; см. М. Soave, «Osar Nehmad 4 (1864): 37.

429

Так у М. Н. Landauer, Literaturblatt des Orients 6 (1845): col. 215. Ландауэр обещал предоставить доказательство своей теории, но, хотя этого доказательства так и не последовало, очень многие авторы просто копировали его взгляды.

430

Только одна полностью экзотерическая молитва общего характера была опубликована Габриэлем Седом (REJ 126 [1967]: 265—267). Имя автора этой молитвы дано так: «блаженной памяти учёный хасид р. Исаак, сын блаженной памяти учителя р. Авраама бен р. Давида». Молитва опубликована из испанского молитвенника 1484 года и вполне может быть подлинной.

431

Isaac of Acre. Me»irath «Enayim, Ms. Munich 17, fol. 140b, который добавляет, что слышал это от ученика Исаака Слепого, который сопровождал учителя как прислужник. Это хронологически невозможно, ведь Исаак из Акры прибыл в Испанию только после 1305 г., спустя семьдесят лет после смерти Исаака Слепого. Возможно, вместо «я знаю это из уст учёного, который видел ... Хасида, служил ему» следует читать «который видел ученика Хасида» и т.д.

432

Пока только один фрагмент этого послания существует в Ms. British Museum, Margoliouth 755, fol. 118a. Каббалисты неоднократно свидетельствовали, что Исаак использовал именно эту формулу в Амида; см. Сефер ха-Эмуна вэха-Биттахон, гл. 15; Бахья бен Эшер, комментарий к Торе, Venice 1544, fol. 45d. Автор последней работы говорит о себе в первом лице: «Я, Исаак, сын Хасида [Рабада], да будет память праведного благословенна».

433

Магическая молитва Илии, например, содержится в Ms. Cambridge, Add. 5022. Возможно, молитва тождественна той, что упомянута дедом Исаака в Sefer ha~»Eshkol, ed. Hanokh Albeck (Berlin, 1910), как предполагал Ш. Абрамсон.

434

Shemtob ibn Gaon, Kether Shem Tob, Ms. Munich 341, fol. 50a (печатный текст вMa»or wa-Shemesh, fol. 52a, испорчен): «Учитель, p. Исаак, сын Раба, владел таким знанием, и чувствовал ауру [шехайя маргиш бе-харгашат ха-авир], даже хотя был слепым, и мог сказать: «этот будет жить, а тот умрёт»» (как маг р. Ханина бен Доса I столетия, согласно описанию, данному в Мишне Berakhoth, v. 5). Реканати, очевидно, заимствуя у Шемтова. рассказывает ту же историю в комментарии к Торе (Venice, 1545), fol. 209а. Recanati, fol. 70а также упоминает традицию о «новых душах»: «Я слышал, что Хасид, наш учитель Исаак, сын р. Авраама бен Давида, мог по лицу человека сказать, был ли он из «новых» или «старых» душ». Буквальный смысл цитаты предполагает знание Исааком физиогномии, а это также говорит, что он утратил зрение только позже в жизни. Автор Тиккуне Зогар, писавший в то же время, что и Реканати, указывает критерии для определения по линиям на лбу, проходил ли человек уже перерождение, и на какой он теперь стадии. Учитель Шемтова ибн Гаона, Исаак бен Тодрос, говорил ученику, что в его время ещё жил учёный, который мог различать между старыми и новыми душами, Ms. Munich 341, fol. 18b (отсутствует в печатном тексте). Хронологически это вряд ли могло указывать на Исаака Слепого, скорее на неизвестного каббалиста следующего поколения, около 1260 г. Шемтов ибн Гаон написал первый черновик Кетер Шем Тов в возрасте двадцати восьми лет, около 1300 г.; см. Zion (Collected Papers of the Historical and Ethnographical Society) 6 (Jerusalem, 1934): 50.

435

Cm. Recanati, fol. 209a, и Kether Shem Tob, Ms. Munich 341, fol. 50a. Исаак из Акре сообщает в вышеупомянутом отрывке, fol. 140b, что Исаак наставлял ученика, который сопровождал его, насколько возможно, ускорять шаг, проходя мимо церкви. «Он делал это по своей инициативе ради славы Бога, с которым, полагал он, был в общении, и потому что присутствие «духа нечистоты» над местом чуждого культа вынуждало его прерывать свои мысли».

436

См. текст отрывка в Sefer Bialik (1934), 151.

437

См. источники, названные в прим. 96, а также кавванот, изложенные в Reshith ha-Qabbala, 245—248, его ученика Авраама Хазана, кантора общины Жероны. Эти кавванот даже проще тех, что развиты другим учеником Исаака, р. Азриэлем, также в Жероне, в его комментарии о молитвах.

438

Манускрипты комментария Исаака встречаются, например, в Jerusalem 8 2646; Цинциннати, Hebrew Union College; British Museum Or. 11791; Оксфорд. Christ Church College 198; Лейден. Warner 24; Vatican Ebr. 202; Angelica 27, а также другой манускрипт в библиотеке еврейской общины Рима; Берлин. Staatsbibliothek. Qu. 942; Амстердам, Library of the Portuguese Congregation B. 49; Лондон, Jews» College. Hirschfield 174; Harvard College, Ms. Friedmann 1; Нью-Йорк, Jewish Theological Seminary, Ms. Mortimer Schiff, no. 76326, а также Halberstam 444; Милан, Ambrosiana, Bernheimer 57 (до сих пор непризнанная). В приложении к своему курсу лекций по Каббале Прованса в Еврейском университете (ми-меографированное издание в 1963 г.) я даю полный текст комментария, основанный на манускриптах Angelica и Hebrew Union College.

439

Я опубликовал комментарий Исаака из Акры в Kiryath Sefer 31 (1956), 376—396.

440

Комментарий Сахулы, Биур Содот ха-Рамбан. был отредактирован в Варшаве в 1875 г. В старом Ms. Munich 344 об Осар ха-Кабход Тодроса Абулафия цитата вводится такими словами: «Я видел это написанным в книге Хасида, нашего учителя Исаака». Другие манускрипты и печатное издание (Warsaw, 1879), 46, только говорят: «от имени Ха-сида» и т.д.

441

На самом деле. Исаак тоже упоминает учение о сефирот в своём комментарии к Сефер Йецира, говоря об Иове. 28:23. В письме, которое я опубликовал в Sefer Bialik, 156, Эзра бен Соломон говорит, что Хасид толковал Иов. 28:1 и далее, как отсылку к «десяти сефирот». Но полностью проработанное толкование сохранилось только у его учеников, Эзры и Нахманида.

442

См. Saadya, «Emunoth we-De»oth (Leipzig, 1864) 1:3, 22, об этом толковании. Использование старого пересказа работы Саадии в начале XIII века каббалистической группой, сочинения которой до нас дошли, можно доказать посредством изучения литературы этого круга, далее обозначенного как круг Ийюн или группа Сефер ха-Ийюн. В «Молитве р. Неху-ния бен Хаккана», которую следует отнести к этому кругу, сефирот прямо обозначены, согласно определению, заимствованному у Саадии, как атомы, «неделимые части», халаким ше-энам митхалким, а это буквальное воспроизведение пересказа, Ms. Munich 42, fol. 323а, b. Существует расхождение во мнениях о том, какую греческую концепцию — атомистскую, платоновскую или пифагорейскую — Саадия имел в виду; см. Jacob Guttman, Die Religionsphilosophie des Saadia (Gottingen, 1882), 47—48; Israel Efros, Louis Ginzberg Jubliee Volume, vol. 1 (New York, 1945), 132—142. Для нашего анализа этот вопрос не существенен, хотя я склоняюсь к тому, что открытое упоминание еврейских сторонников этой идеи в начале X столетия скорее указывает, что Саадия, на самом деле, говорил об особой группе еврейских атомистов. Текст старого пересказа, который 1уттман не учитывал, больше напоминает перетолкование в духе учения о сефирот, чем перевод ибн Тиббона.

443

Так, в «Emunah u-Bittahon, конец гл. 1, и в Ezra, Perush «Aggadoth, Ms. Vatican 185, fol. 11a.

444

Среди них некоторые высказывания Моисея из Бургоса в его трактате о левой эманации, где он иногда связывает объяснения первой, четвёртой и шестой демонических эманаций с мнимыми традициями Исаака, см. моё исследование этого вопроса в Tarbiz 3 (1932): 276—279. Самсон из Острополя (ум. 1648 г.) утверждает в предисловии к своей работе Дан Ядин, что демонологическую книгу Карнайим, к которой Самсон написал комментарий (и которую, вероятно, составил сам), многие авторитеты приписывали Исааку.

445

Текст появляется в сборнике, материалы которого восходят к XIV веку и который находится в Ms. Enelow Memorial Collection 699 Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке. Мы имеем дело с записками ученика, основанными на лекции или диктовке Исаака.

446

См. комментария Бахья к Торе, Быт. 32:10.

447

См. М. Н. Landauer в Literatursblatt des Orients (1845): col. 215. М. Ehrenpreis, Emanationslehre, 20.

448

Во фрагментах Исаака, цитированных Сахулой, мы находим три явных цитаты из Бахир: fol. 23b (раздел 83); 25с (раздел 104); 32d (раздел 96). В цитате о «мнении Хасида» относительно происхождения душ из сефиры Праведника, то есть из основания вселенной, в комментарии Эзры к агадам (Ms. Vatican 441, fol. 33а) высказывание Бахир о том. что оттуда вылетают души, упоминается без указания источника. Следует сказать здесь о возможных связях прованской Каббалы с идеями Авраама ибн Эзры. N. Krochmal (Moreh. Nebhukhe ha-Zeman) неоднократно обращал внимание на эту тему, которая, однако, всё равно требует дальнейших исследований. Сочинения ибн Эзры были распространены в Провансе, частью составлены там и во Франции до появления Каббалы. Следует отметить (как верно указал Н. Greive, Studium zum judischen Neuplatonismus [Berlin, 1973], 22), что толкования Крохмала, похоже, ближе к Каббале, чем к системе ибн Эзры.

449

Магическая молитва Илии, например, содержится в Ms. Cambridge, Add. 5022. Возможно, молитва тождественна той, что упомянута дедом Исаака в Sefer ha~»Eshkol, ed. Hanokh Albeck (Berlin, 1910), как предполагал Ш. Абрамсон.

450

В частности, его племянник уже использовал такие формулировки, как «в согласии с Каббалой» или «на языке Каббалы» с большой точностью, а не в старом смысле традиции в целом. То же верно для всех каббалистов Жероны. Здесь мистиков уже называли хаале ха-каббала и хахме ха-каббала. Однако, любопытно, что Эшер бен Саул и Меир бен Симон, которые писали в Провансе в начале XIII столетия, не используют термин «каббалисты» для этой группы, хотя это обозначение, тем не менее, было распространено в сочинениях Эзры, который точно был знаком Меиру бен Симону. Цитата из мишны Hagigah 2:1 запрещает это.

451

Иехуда бен Барзилай, комментарий к Йецира, 189. Конец цитаты в оригинале гласит: хайю моссерим ха-дабхар ле-тал-мидехем уле-хахамим бе-лахаш убе-сина бе-каббала.

452

Так, например, в Hilkhoth ha-Kisse», напечатанной в Merkabah Shelemah (1921), fol. 28а. Схожим образом Eleazar, Sefer ha-Shem, Ms. Munich 81, fol. 233b, цитирует «Комментарии гаона p. Хай в его Каббале» (то есть как эзотерическую традицию), который посвящён магическим именами Бога.

453

См. текст письма в Sefer Bialik, 143. Использование пенимы в смысле эзотерики соответствует арабскому батин, а также распространено в философской литературе. Каббалисты XIII века часто называют свой гнозис хокма пенимит.

454

См. Mahzor Vitry, 112. Фридман уже обратил внимание на этот факт в связи с псевдо-Элиягу Зутта, 23—24.

455

См. Manhig (Berlin, 1855), fol. 15b, 16b. Диаметрально противоположная терминология встречается примерно в то же время в Германии, в Eliezer ben Joel Halevi, Rabi»ah, ed. Aptowitzer, 2:196. Он называет книги Меркабы Сифре ха-Хицоним, возможно, чтобы подчеркнуть их неканонический характер.

456

В перечислении шести направлений пространства, кесавот, Высотой, хем, обозначается не хесед, а первая сефира. То. как две шин тефиллин соотносятся с сефирот. остаётся совершенно загадочным, как и многие другие детали.

457

Выражение дебарим ха-метаккеним ха-меси ут часто появляется в его сочинениях, например, в Ms. Halberstam 444 New York, fol. 29b о Быт. 1:26: «Сотворим человека: он посоветовался со словами, оформляющими реальность, посредством которых всё было сотворено [на иврите: йаса бахем ле-ма асе]».

458

Christian David Ginsburg, The Kabbalah (London, 1865), 105.

459

См. на эту тему A. Harkavy, приложение к еврейскому переводу Graetz, Geschichte der Juden 5:43—46. Совершенно фантастические спекуляции о древнем происхождении выражения эн-соф встречаются в Robert Eisler, Weltenmantel und Himmerlszell (Munich, 1909), 470—474.

460

Eleazar, Hilkhoth ha-K.abh.od, напечатано под заглавием Sode Razayya (Bilgoraja, 1936), 50, а также Ms. Munich 43, fol. 317a.

461

Натан Спира, Медалле Амугот, раздел 194, цитирует отрывок из Соде Разайя Элеазара, согласно которому серафимы омрим широт ле-эн-соф (поют гимны эн-соф).

462

Так, например, хитбоненут сиббатам [то есть, о причине сущностей] бе-эн-соф (об 1:4); ацилут хаввайа бе-эн-соф (1:5); идея омек, глубины, объясняется как ха-хаскел ад эн-соф и как соф хассагат махшаба ле-эн-соф. В связи с 1:6 он упоминает силу души лехитпашет би-пралим бе-эн-соф. Другие отрывки комментария и использование термина эйн-соф изучаются в тексте выше. Также цитаты в ibn Sahula 4с упоминают цепь причин вплоть до «бесконечной причины». В кавванот Исаака для молитв сказано о слове барух, с которого начинаются благословения, что «оно проявляется [благословение] из эн-соф [мамших ме-эн-соф]», Ms. Christ Church College 198, fol. 4a.

463

См. контекст отрывка в длинной цитате ниже.

464

См. об этом понятии ниже.

465

На иврите: ве-рамаз ба кол ма ше-хассагат ха-махшаба массегет ад эн-соф.

466

Так, у Abraham bar Hiyya, Hegyon ha-Nefesh, fol. 2a, и в неоплатонической цитате, которую использовал Азриэль, Perush ha-»Aggadoth, 82. Существование материи и формы в «чистой мысли» Бога соответствует их существованию в божественной sapientia у ibn Gabirol, Fons Vitae 5:10, но аналогичное утверждение в 3:57 говорит, что все вещи существуют в знании Бога (то есть, scientia, а не sapientia; еврейское написание у Фалакера таково: бийедиато). Однако, совсем не очевидно, что (как предполагал Neumark, Geschichte det jiidischen Philosophic, 1:507) ибн Габироль должен быть по этой причине источником идеи, которая вполне могла появиться из более старых неоплатонических источников.

467

См. De division# naturae 3:19. У Скота Эриугены (а также у Филона, для которого Бог акаталептос) термин не нейтральный (как это было у Исаака Слепого), а личностный. То же верно для гностиков, как, например, в Excerpta ex Theodoto, раздел 29, и у исмаилитов (например, см. Strothmann, Ismailitische Gnosistexte, [Gottingen, 1943]).

468

Ms. Halberstam 444, fol. 29b; Paris 353, fol. 31a.

469

Эзра говорит в комментарии к агадам, Ms. Vatican 185, fol. 8а, что Бог выше всякой хвалы, йотер мима иле-эн ха-мах-шаба массегет. Эшер бен Давид, в Ms. Paris 823, fol. 180а, говорит о кетер эльон, «о котором [человеческая] мысль ничего не может постичь». Особенно стоит отметить терминологию у Jacob ben Shesheth, Meshibh Debharim Nekhohim, Ms. Oxford 1585, fol. 28b. Там сказано о первой эманации: «и мы называем это Непознаваемым вплоть до бесконечного». Ничто первой сефиры, согласно fol. 52b, это «тонкое бытие, которое мысль не может постичь». Intellectus agens, согласно этой концепции (f. 20b), это София, одна из высших степеней, «выше которой только одна степень, которая объединяет и восходит вплоть до эн-соф [и именно это] мысль не может постичь». Происхождение всех благословений (так, fol. 57а), согласно их намерению, это «высота вплоть до бесконечности [на иврите: ха-ром ад эн-соф], которая на языке философов «ни тело, ни присуща телу», но на языке учителей истинной веры [каббалистов] это «Непознаваемое»». Это отождествление особенно примечательно. Оно показывает, что для этой группы, когда речь идёт о непознаваемом, определяется не столько его безличное качество, сколько трансцендентность. Бог — это всё, содержащееся на высотах вплоть до бесконечности, то есть он одновременно непознаваемое как первая сефира и эйн-соф свыше, с которым, согласно этой концепции, он един. Автор книги Ха-Эмуна веха-Биттахон, гл. 3, также рассматривает алеф слова эхад в исповедании веры как символ непознаваемого. Бахья бен Эшер, который обычно копирует источники Жероны, ещё использует термин «непознаваемое» для обозначения высшей сефиры, ed. 1544, fol. 211d.

470

См. два отрывка из fols. 20В и 57а. процитированные в предыдущем примечании.

471

Согласно отрывку, у Шемтов ибн Гаона в его трактате о сефирот, который я опубликовал в Kiryath Sefer 8 (1932): 405. Его племянник, Эшер бен Давид, также говорит: «Есть учителя Каббалы, которые считают хокма за две, потому что она окружает всё»; см. Hebrdische Bibliographic 12 (1872): 82—83. Он также объясняет здесь, что йод в божественном имени YHWH, даже хотя это только одна буква, содержит аллюзию на две сферы, хокма и «нить эманации, протянувшуюся к ней из первой сефиры». Эта нить или поток, мешех, возможно, тождественна с хаскел, которое обращается к хокма и втекает в неё.

472

Так текст гласит во всех манускриптах, но, возможно, махшебет следует здесь удалить, поскольку хокма в другом месте он обозначает как техиллат ха-диббур.

473

Непосредственно перед этим отрывком, комментирующим Йецира 1:3, десять сефирот перечислены в двух соответствующих последовательностях по пять, и каждая содержала хокма, которая, как сказано, махраат ба-кол, решающая во всём. Эти две последовательности довольно странные: Нецах, Ход, Тиферет, Хесед, Хокма составляют первую, и Amapa, Цадик, Пахад, Бина, Хокма составляют вторую. Высшая сефира, таким образом, не появляется ни в одной из них.

474

Использованный здесь глагол ле-хитпашет, «расширяться», уже появлялся в Бахир в связи с расширением махшаба, но в другом смысле. Там он связан с тем, как божественная махшаба распространяется, то есть исходит в силах; здесь, с другой стороны, он связан с недоступностью причины махшаба для медитации.

475

Это трудное предложение: логически мы должны ожидать, что вопрошающий захочет исключить махшаба из декады сефирот, но не причину махшаба, которая выше неё.

476

Судя по конструкции предложения, не может ли подлежащим быть причина, которая, проявляясь в махшаба, становится сефирой?

477

Слово голхот, причастие женского рода множественного числа, встречающееся в манускриптах, не имеет в этом предложении подлежащего. Деварим должно сопровождаться мужским родом. Возможно, следует читать голехет, которое тогда будет связано с самой махшаба, содержащей декады.

478

Фраза «даже там, где ... стремится постичь» отсутствует во всех манускриптах, за исключением лучшего из них, Ms. Fondo Antico Orientale 46 в Biblioteca Angelica в Риме.

479

Это трудное предложение отсутствует именно в Ms. Angelica. На иврите: ше-кол хитбоненут бе-хокма мин ха-хаскел хи даккут ремез махшабто бе-эн-соф.

480

Sahula 3d. Решающие слова полностью испорчены в печатном тексте и должны быть восстановлены по-старому Ms. Parma, de Rossi 68, fol. 4a: неэс-лу бе-самух бли шехут клал бенатайим.

481

Ту же терминологию можно позже найти у Эзры бен Соломона (в его комментарии к Песни песней, ed. Vajda. 264). Выражение ха-дебарим ха-руханийим ха-пенимийим также использует Моше де Леон в конце своего комментария о сефирот, текст которого я редактировал по манускрипту в Эскориале.

482

Тоху (изначальная материя) Йецира 2:6 Исаак объясняет, как «бесформенное бытие, которое исходит из силы бина, ме-хазманат ха-тешува» и откуда происходит тьма как реальное начало. Здесь возникает искушение рассматривать тоху не как саму бина, а как её эманацию; но Исаак в своём кратком комментарии к Быт. 1 открыто обозначает её как «глубину тешува». Именно это Талмуд (Hagigah 12b) имел в виду под своим определением тоху как «зелёной линии, окружающей всё», Ms. Halberstam 444, fol. 29а.

483

Часто у Эзры, см. Sefer Bialik. 158, а также от имени Нахманида; см. упоминания в Kiryath Sefer 9 (1932): 126.

484

См. Kiryath Sa.hr 31 (1956): 383.

485

Цит. в Сефер ха-Эмуна веха-Биттахон, гл. 18. и, в несколько лучшем тексте, в старых сборниках, сохранившихся в Ms. Christ Church College 198, fol. 25b.

486

Прочтение панилг («лицо», «лик»), вероятно, верное, поскольку автор говорит (в конце главы 1) о «ликах свыше», которые создал Творец, а человек находит во всяком направлении, погружаясь в высшие вещи. Противоположное здесь, очевидно, ахор, а не хисон, как следовало бы ожидать в другом случае.

487

Этот термин уже встречается в комментарии к Йецира и повторяется позже у его учеников, например, у его племянника Эшера бен Давида о Быт. 1, Ms. Paris 823, fol. 180а, и у Эзры в письме, опубликованном в Sefer Bialik, 156. См. также на эту тему Tarbiz 2 (1931): 419.

488

На иврите: шехакол эхад кемо ха-хатхала шеху мейахед хакол.

489

В Asher ben David, Sefer ha-Yihud, ed. Hasida, 18.

490

Так у Azriel, Perush «Aggadoth, 84, и примечание Тишби там же.

491

Я обсуждал эту тему в главе о смысле Торы в On the Kabbalah, 50.

492

См. ibid., 74-77.

493

Цит. в Sahula, fol. 4с. В послании Самуила бен Мордехая против очернителей Маймонида (Ms. Neofiti, fol. 208b) очень похожая идея цитируется из сочинений Мудреца (р. Эзра?) Тот же манускрипт содержит в продолжении (fol. 209) другие традиции того же мудреца («Я слышал») отчётливо каббалистического характера.

494

Фрагмент Исаака в Ms. Vatican 202, fol. 116b, очень старый сборник материалов из школы Жероны.

495

См. об этом учении, за которым скрывается, хотя и в модифицированной форме, идея о логосе, I. Goldziher, «Le Amr ilahi (Jia~»inyan ha~»e lohi) chezJuda Halevi», REJ 50 (1905): 32-41; Isidore Epstein, JQR25 (1935): 215-219; Israel Efros, PAAJR11 (1941): 31-33.

496

Цит. в Sahula 5b.

497

Это также источник очень похожего идиоматического выражения, появляющегося в каббалистической и хасидской литературе; см. М. Halamish, «On the origins of a proverb in kabbalistic literature» (на иврите), Yearbook of the Bar-Ilan University 13 (1976): 211-223.

498

См., например, фрагмент, обозначенный как «тайна внутренних душ, духов и нефашот», который я опубликовал в Madda»e ha-Yehaduth 2:285. Его автор, возможно, Исаак Коэн, опирается на традиции, полученные от «Хасида и совершенного каббалиста», который может быть тождественен анонимному каббалисту из Нарбонны. обычно обозначаемому такой же формулировкой (он часто его упоминает). Текст также тесно связан с процитированным в конце этой главы.

499

См. эту цитату из Таргума в переводе Песни Песней Эзры, где, возможно, изначально также упоминался Исаак: ве-кен пераш [хе-хасид]; см. Azriel, Perush «Aggadoth, 89: Иосиф бен Самуил о Быт. 1 в главе 31 от имени Иакова бен Шешета, Мешиб деварим Нехохим, а также сам Иаков бен Шешет в той же работе. Ms. Oxford, fol. 61а. Сущность толкования также была принята в Зогар; см. 1:230а. Здесь линия передачи тоже ясна: Моше де Леон цитирует отрывок из Эзры (который не назван по имени) наряду с цитатой из Таргума в Сефер ха-Риммон, Ms. British Museum. Margoliouth 759, fol. 51a. G. Vajda, Recherches, 303, n. 2, указал, что толкование библейского выражения бехетибо как «зажигание» (свечей) появляется впервые у Маймонида (Гилхот Темидин у-Мусафим 3:12). где, однако, не обращено к какому-то источнику из Таргума.

500

Мадда э ха-Йахадит 2:248. Старые листы, показанные ему каббалистами Арле, предположительно, принадлежали великому учёному по имени Маслиа бен Палатия из Иерусалима. Их привёз некий «р. Гершом из Дамаска», который якобы жил в Арле два года, и о его учении и богатстве рассказывали здесь чудесные вещи. Судя по контексту, не приходится сомневаться в легендарном характере этого описания.

501

См. на тему «Малых Хехалот» мою книгу Jewish Gnosticism, 75—83; о Сефер ха-Малбуш, «Книге надевания божественного имени» см. мою книгу On the Kabbalah, 136—137.

502

Отношения между разными источниками и системами, использованными или изложенными в сочинениях Исаака Кэона, весьма запутанны. Я рассматривал этот вопрос в Tarbiz 2 (1931): 436—442; 3:33—36; 4:285—286. Исаак и его брат, искавшие около 1250—1260 гг. остатки старых традиций, сохранившихся среди местных каббалистов в Провансе, смогли добраться до самых разных вещей. Наряду с его собственной системой, имевшей неоплатонический и умозрительный характер, мы находим систему предполагаемого трактата из Дамаска (которая, в свою очередь, уже представляет собой адаптацию духа учения о сефирот из более старых, квази-гностических источников довольно выраженного драматического характера) и ещё более древнюю систему, которую он излагает на основе двух вышеупомянутых источников. В этой системе совершенно не упоминается учение о сефирот. Мы имеем дело с демонологическими мифами конкретного типа, в которых не используются абстрактные представления. Здесь повсюду наличествует тесная связь с магией и учением о действенных «именах» и их операциях. Так называемая практическая Каббала появилась в кругах, особенно озабоченных улучшением и развитием традиций, которые Исаак Коэн специально отличал (как Каббалу мастеров теургии) от спекулятивной Каббалы, то есть мистической теологии.

503

(Сифианские?) гностические тексты Наг-Хаммади знают эту этимологию Самаэля как слепого Бога; см. трактат «On the Nature of the Archons», tr. H. M. Schenke, Koptisch-gnostische Sehriften aus Nag Hammadi (1960), 77, и упоминающегося там «Бога слепых». На тему слепого бога Ялдабаофа-Самаэля см. также Н. Jonas, Gnosis und spdtantiker Geist, pt. 1: Die mythologische Gnosis (1964), 384 (например, обозначение демиурга как «слепого» в секте ператов упоминает Ипполит); см. также Jean Doresse, Les Livres secrets des Gnostiques d»Egypte (1958), 188, 195, и свидетельство (полученное им от меня) на эту тему, добавленное в английское издание, The Secret Boohs of the Egyptian Gnostics (1960), 175, n. 49. Даже в 900 г.н..э. Феодор бар Конай ещё знал, что офиты считали Самиэля (Самаэля) «слепым ангелом» первых небес, который также был злым и сатанинским; см. Н. Pognon, Inscriptions Mandaites (Paris, 1898), 145, и перевод сирийского текста ibid., 213. (Согласно Ascensio Jesajae 1:9, Самаэль ниже первых небес). Исаак Коэн даже знал о традициях, говоривших о Левиафане (офиты отождествляли его с Самаэлем) как о «слепом драконе» (на иврите: таннин иввер или также Танинсам, что соответствует таннин сумма), см. Маддаэ ха-Иахадут 2:262, 264. В мандейской литературе Самьяэль известен как демон слепоты, см. Е. S. Drower, The Canonical Prayerbook of the Mandaeans (Leiden, 1959), 248. Среди сабиев Харрана Марс называли «слепым хозяином», см. арабский текст в Picatrix, ed. Ritter (Berlin, 1933), 226, где сохранился арамейский термин мара самъя, а также Chwolson, Die Ssabier, vol. 2 (1858), 188. Хвольсон не смог понять этот эпитет, простое объяснение которого заключается в том факте, что в очень старом еврейском списке ангелов для планеты Марс ангелом значился именно Самаэль. В одном известном сабейском тексте само имя Самаэля уже ушло в забвение, но не его арамейские и арабские переводы. О Самаэле как ангеле Марса см., например, Иехуда бен Барзилай о Йецира, 247; Raziel, fol. 17b, 34b (в старой Сефер ха-Разим); Gaster, Studies and Texts (1926), 1:350. Магические молитвы позднего византийского периода ещё знали «слепого змея»; см. A. Barb, «Der Heilige und die Schlangen», отдельный репринт Mitteilungen der Anthropologischen Gesellschaft (Vienna, 1952), 6, который, очевидно, относится к тому же контексту. Таким образом, эта деталь показывает, что источники Исаака хорошо сохранили в рамках иудаизма старые идеи, зародившиеся там и распространившиеся в восточном гнозисе.

504

См. Maddae ha-Yahaduth 2:260. «Лилита, внучка Лилита» появляется в Montgomery, Arameic Incantation Texts, 168. Согласно другой традиции (ibid., 256), Самаэль, архонт Едома, имеет трёх подчинённых: три царя Ашмедай, Кафкафуни и Кафсафуни. Каждый из четырёх архонтов имеет двух невест или жён, имена которых разнятся в разных традициях: см. мою компиляцию в Tarbiz 4 (1933): 72. Удвоение жён предполагает, что система происходит с Востока. У Ашме-дая и Лилит есть сын, который, как великий князь демонов, носит прозвище «Меч Ашмедая»: поскольку Ашмедай появляется здесь как архонт Исмаэля, то есть Ислама, можно задаться вопросом, не является ли этот эпитет пародией на кунья Саиф аль-Ислам, тогда модной среди арабских принцев. Но его настоящее имя, согласно тому же источнику, без сомнения, искажение греческого, возможно, даже демонизированного [Антиох] Епифания. Его также называют Гурьяхуд (прочтение исправлено в соответствии с манускриптами), потому что он нападает на архонтов Иуды. В каббалистической ревизии этого источника добавлен соответствующий архонт стороны святости, рождённый «от корня [десятой сефиры] малкут» и названный соответствующим образом «Меч Мессии». Неудивительно, что такие древние имена и традиции, указывающие на великие события отдалённого прошлого, могли сохраниться в мифической форме. Имя Ахримана, Агро-Манью, повелителя демонов в зороастризме, тоже сохранилось в еврейской демонологической традиции в слегка искажённой форме Агримус [от Агро-Манью]. Он появляется во многих агадах из Каирской генизы, повествующих о демонических потомках Адама и его первой жене Лилит, и называется «перворождённым Адама и Лилит». Старая агада о Мефуселахе (буквально: муж меча) рассказывает, как потомки этого демона Агримуса были убиты мечом патриарха: см. упоминания в L. Ginzberg, Legends 5:165—166. Гинзберг уже признавал связь с персидским Ахриманом. L. Ginzberg, Ha-Gozen 10 (1923): 66—68 и A. Marmotstem, Debliir 1 (1923): 137—138, независимо друг от друга опубликовали этот важнейший текст. Сокращённая форма этой агады также добралась до Элеазара из Вормса через Книгу Таин.

505

Согласно свидетельств важнейших носителей этих традиции и, прежде всего, Исаака из Акры, эти учения были известны только кастильским каббалистам (в Бургосе и Толедо), но не каббалистам Каталонии (в Жероне и Барселоне). Если последняя группа не знала о них, тогда эти традиции не могут восходить к Исааку Слепому. Однако, именно Моше из Бургоса ссылается на авторитет Нахманида, Иехуды бен Якара. Исаака Слепого и Шелемии из Арле (из круга Рабада) в этих вопросах: но предполагаемые цитаты очевидно поддельные. См. мое исследование этого вопроса в Tarbiz 3 (1932): 276-279.

506

Цит. в Исаак Коэн, Маддаэ ха-Иахадут 2:280.

507

Так в сборниках Ms. British Museum Margoliouth 768, fol. 115a, которые, в сущности, идентичны менее ясно сформулированной цитате Хасида в Sahula, fol. 17а.

508

Часть текста процитирована в Major Trends, 405—406.

509

В Перуил Агадот Эзры, Ms. Vatican 294, fol. 48b. Сокращение ЙПУ' [для ЙПУОПП] было ошибочно записано как Q7W” и истолковано как Та же ошибка появляется сразу перед этим отрывком в другой цитате:

«Я слышал от имени нашего учителя [возможно, тоже Исаак Слепой, с мнением которого это согласуется], что место душ, нешамот, в сефире бина, называемой тешува. Они выходят оттуда и продвигаются от степени к степени до атара [следует читать так вместо /ОЛЬГ”] и продвигаются оттуда и становятся привязанными к человеческому телу. И после отделение от тела она возвращается, если достойна [в миры сефирот] и привязывается к тиферет, которая представляет собой «узел жизни»».

510

См., например, Нахманида, который в своём комментарии к Пятикнижию (Исх. 12:12) говорит, что «слышал» о такой этимологии.

511

См. гл. 2, прим. 214. Однако, для Исаака «страж Израиля», упомянутый в псалмах и молитвах — это не Метатрон, а десятая сефира, Шехина в своём качестве Матроны. Он выводит слово Матрона из арамейского матара, означающего «страж»; см. цитаты в Sahula, fols. 23d, 29b. Эзра и Азриэль объявляют в своём комментарии к Агаде, почти идентичном в части, посвящённом трактату Berakhoth (ed. Tishby, 10, раздел, начинающийся со слов «мы получили»), что это страж Израиля, который носит (в В. Berakhoth 7а) мистическое имя Актариэль, а это ничто иное, как Шехина и херувим, и называется «ангелом славы». См. также Ma»arekheth ha-»Elohuth (Mantua, 1558), fol. 72b.

512

На иврите: кол ха-деварим хозрим ле-шореш иккарам.

513

Эзра цитирует это высказывание в эсхатологическом контексте в своём комментарии к Песни Песней, Altona 1764, fol. 16а, приписывая его «мудрецу», который, вероятно, был «философом» в начале Кузари 1:1. В литературе группы Ийюн мы находим хорошо известное неоплатоническое высказывание «всё выходит из Единого и всё возвращается к Единому», прямо упомянутого как цитата, например, в Книге Истинного Единства, Ms. Jerusalem 80 488, fol. 16а.

514

См. Нахманида о Йецира в Kiryath Sefer 6 (1930): 401, и гл. 4, прим. 201 в этой книге. Еврейское выражение создаёт впечатление, что это точная передача латинского restitutio omnium rerum ad integrum.

515

См. текст отрывка в MGWJ 78 (1934): 32.

516

См. Friedrich Heiler, Das Gebet, 2d ed., 291.

517

Двусмысленная фраза, которая, возможно, означает не просто соответствие мысли и веры. Эмуна, вера, часто используется Исааком как символический термин, обозначающий вторую и десятую сефирот, тогда как махшаба представляет первую. Возможно, этот «главный принцип», таким образом, значит, что в медитации на имя Бога мистик гармонизирует десять сефирот, от первой до последней.

518

Цит. у Эзры о Песни Песней, fol. 8d, и снова, хотя без указания источника в Perush «Aggadoth. 16.

519

Тишби пытался дать отрывку о девекут у Эзры и Нахманида толкование, идущее гораздо дальше в смысле полного экстатического единства с божеством, но его тезис кажется мне неприемлемым. В той мере, в какой девекут действительно содержит моменты экстаза, индивидуальность мистика, тем не менее, сохраняется в ней, вопреки Тишби; см. его комментарии в Molad 19:151—152 (1961): 49—55.

520

Asher ben David, Perush Shem ha-Meforash, ed. Hasida, 7.

521

Я перевожу по тексты Эзры, который более логичен. Сравнение уже встречается в другом контексте, в связи с происхождением душ, в обсуждении /жертвоприношения у Исаака, fol. 23с.

522

Речь идёт о хасидах. упомянутых в В. Berakhoth 30b, где обсуждаются их литургические практики.

523

На иврите: ха-махшаба ха-девека. То же выражение также появляется в описании Исаака Слепого у Исаака из Акры, опубликованном в Jellinek, Geschichte der Kabbala 2: xvii. Похоже, что Исаак наставлял учеников вести его как можно быстрее, когда они проходили мимо церкви. «Он делал это в честь Бога, к которому прилеплялось его мышление [хаита махшабто девека бо]. поскольку из-за обитавшего нам нечистого духа он был вынужден прерывать свою медитацию».

524

Azriel, Perush «Aggadoth. 39—40: Эзра, текст которого напечатан анонимно в каббалистическом сборнике Liqqute Shikhhah u-Fe»a (Ferrara. 1556). fols. 7b-8a.

525

См. письмо Азриэля в Бургос. Madda»e ha-Yahaduth 2:239.

526

См. у Реканати об Исх. 24:10.

527

Эзра в Liqqute Shikhhah, fol. 5Ь. Эта концепция, вероятнее всего, происходит из комментария Маймонида о Мишне, как предположил Тишби в своих примечаниях в Azriel, Perush ha»Aggadoth, 20.

528

Так Исаак из Акры понимал начало комментария Исаака к Иецира; см. Kiryath Sefer 31:381.

529

Отношения между хокма и махшаба в этом отрывке тождественны отношениям в цитате, упомянутой в прим. 214, и, возможно, отражают идеи Исаака.

530

См. Sabula, fols. 23В. с. Несколько манускриптов содержат спекулятивные и весьма интересные переработки этого текста за авторством Азриэля и Эзры; см. Ms. Vatican 211, fols. 8b-12a.

531

См. текст отрывка в MGWJ 78 (1934): 506, который также использовался Меиром бен Габбаи в обсуждении девекут в «Abodath ha~Qodesh 2:6.

532

См. отрывок у Реканати. упомянутый в прим. 213, а также Liqqute Shikhah, fol. 4а.

533

Здесь текст очевидно повреждён. Я цитирую по отрывку Исаака из Акры в Ms. Munich 17, fols. 148Ь- 149а. Текст также можно понять, как аллюзию на переселение душ: после вознесения душа человека должна вернуться к жизни ещё раз и войти в очищение, маиреф, через все семь миддот, на случай, если он не использовал их как свои моральные ориентиры за время земной жизни. Так этот отрывок понимается в достаточно трудном тексте Ms. Enelow Memorial Collection, Jewish Theological Seimanry, New York, fol. 16a.

534

Это каламбур, ведь еврейский глагол «встанет» такой же, как «выдержал проверку». Он должен в любом случае пройти через все семь миддот, как свои, так и божественные добродетели, в этой жизни или после воскресения.

535

См. Isaac, Me»irath «Enayim, Ms. Munich 17, fol. 100a.

536

Некоторые из них были кратко затронуты в тексте. Например, толкование Исааком некоторых библейских запретов, например, запрета на плоды древа в первые три года, орла (ibn Sahula 26а), и инцестуозных браков, арайот (см. Ezra, Perush «Aggadoth. Ms. Vatican 441, fols. 30a, b, как цитата из Хасида; см. также Kiryath Sefer 6:398, 417), показывают, что многие идеи, распространённые в школе Жероны, уже были ему знакомы. Цитата Sahula 24b от имени Исаака на тему нидда и менструальной крови цитируется дословно, хотя и без указания источника, в комментарии Эзры к Песне Песней, 13с.

537

См. текст в Sefer Bialik. 143.

538

См соответствующую цитату от его имени в Sahula, fol. 32d; Реканати о Втор. 6:4, ed. 1545, fol. 194d; Ms. Christ Church College 198, fol. 16a.

539

Madda»e ha-Yahaduth 2:245. Уже Штайншнайдер обратил внимание на этот источник, Hebdische Bibliographic, vol. 18 (1877), 20.

540

По нескольким цитатам Моше из Бургоса и Исаака из Акры, вероятно, можно заключить, что его Книга раб Хаммаи была расширенным исправленным изданием Сефер ха-Ийюн, которая рассматривается ниже, или она содержала, по крайней мере, частью, тот же материал. Цитата, которую я опубликовал в Tarbiz 5:181, в самом деле встречается в последней книге. Другая цитата Моше Бургоса, Tarbiz 5:54, также упомянута Исааком из Акре, Ms. Munich 17, fol. 25а; всё процитированное там, за исключением одной строки, также встречается в Сефер ха-Ийюн. Но из контекста ясно, что эта строка, должно быть, тоже происходит оттуда, поскольку без неё текст оказывается неполным. Моё наблюдение, Tarbiz 4:59, таким образом, следует исправить соответствующим образом. Моше из Бургоса цитирует высказывание из книги Хаммаи о тридцати двух путях, но понять можно только тридцать. Ничего подобного не встречается в наших текстах Книги Ийюн.

541

Рейхлин действительно называет автора Хаммаи бен Ханина; см. De arte cabalistica (Hagenau, 1517), fol. 14a. Должно быть, он нашёл его в этом источнике. Поздние источники также цитируют «Великую книгу Ийюн» р. Хамма бар Ханина; так, Давид Халеви (ок. 1500 г.) в Сефер ха-Малкут, напечатанной в Ma»or wa-Shemesh (Livorno, 1839). Есть старые цитаты из Бахир, в которых упоминается р. Хамаи вместо Рахмаи, как, например, в цитате из раздела 74 у Тодроса Абулафия в Ои,ар ха-Кабход, Ms. Munich 103. Уже Zunz, Die Gottesdienstlichen Vortrdge der Juden, 2d ed., 420, обратил внимание на похожий отрывок этого автора. Имя р. Хамма также встречается в виленском издании Бахир (раздел 29 по виленскому разделению текста) и в издании р. Маргалиот (основано на тексте из Вильни) (Jerusalem, 1951). В своём комментарии Кешет ха-Софер, опубликованном анонимно, о «Постановлениях с небес» Иакова из Марвежа (Cracow, 1895), 19, Арон Маркус утверждает, что Хаммаи — это не имя, а слово, означающее «мой тесть», и указывает в качестве автора Авраама бен Исаака из Нарбонны, тестя Рабада. Это объяснение нельзя принимать всерьёз. В пересмотренных текстах Книги Ийюн, сохранившихся в нескольких манускриптах (например, во манускрипте из Флоренции, датируемом уже 1328 г.) этот Хаммаи отличается от «раб Хаммаи Великого», его учителя. Поздние работы даже упоминают «Книгу о внутреннем» (о реальности), Сефер ха-Пенимиют; см. Kiryath Sefer 4 (1930): 275.

542

Сочинения, ложно приписанные Хай Гаону, похоже, распространялись за пределами каббалистических кругов, что заметно по цитате, встречающейся у противника каббалистов Меира бен Симона из Нарбонны. В своей работе Мелге-мет Muu,ea (Ms. Parma, de Rossi 155, fol. 243a) он цитирует Хай о том, что во время молитвы Шема следует двигать головой в четырёх главных направлениях, «чтобы тем самым заявить, что Он повсюду и правит надо всем и проявляет провидение». Продолжение (возможно, не самого Хай, а Меира бен Симона) имеет глубоко каббалистический оттенок: «И я получил от отца, что следует направлять сердце в каждом из шести направлений пространства, кецавот [согласно терминологии книги Йецира], вплоть до Бесконечного и Безграничного». Мой умерший коллега С. Ассаф, специалист по сочинениям Хай Гаона, уверял меня, что, судя по стилю и манере мышления, обе части этого утверждения непредставимы для Хай, и потому поддельны. Во всяком случае, человек вроде Меира бен Симона мог счесть их подлинными. Если Меир использовал, сам того не подозревая, неустановленную каббалистическую подделку от имени Хай, также вполне допустимо, что и вторая часть с её совершенно каббалистической идеей каввана (которую едва ли можно приписать отцу Меир бен Симона) уже фигурировала у Псевдо-Хай такого рода, возможно, в постановлении. Следует отметить, что Псевдо-Хай уже упоминался немецкими хасидами как автор объяснений мистических имён Бога, как имени «из сорока двух букв» (в Сефер ха-Хокма, Ms. Oxford, 1568), так и имени «из семидесяти двух букв» (в Сефер ха-Шем, Ms. Munich, 81). Эти мистические толкования, возможно, добрались до немецких хасидов через Италию.

543

См. Jellinek, Auswahl kabbalistischer Mystik, 9, о немецкой части. Иеллинек не мог знать, что упомянутые им каббалисты взяли свои цитаты у Давида Мессера Леона, который свидетельствовал около 1500 г. в своей Маген Давид, Ms. Halberstain 465 (сегодня в Еврейском колледже Лондона), fol. 7Ь, что «видел эту книгу недавно». На fol. 9а он говорит, что это одна из самых любопытных книг по этой дисциплине, но сохранилась только относительно малая часть.

544

Издание Иеллинека, Auswahl kabbalistischer Mystik, 9—10, содержит только начало. Продолжение (ibid., рр. 11—12) относится к другому тексту той же группы. Более полный текст, но усеянный плохими прочтениями, был опубликован в мимеографической копии в Ha-Segula, nos. 27—28. Относительно хороший текст можно установить с помощью сохранившихся манускриптов; я использовал, прежде всего, Ms. Munich 408. Утверждения прежних учёных, такие как Ehrenpreis, Emanationslehre, 44, едва ли требуют обсуждения после нижеследующего анализа текстов.

545

Это согласуется с концепцией Галена, согласно которой свет проникает из мозга наружу через глаза. В стихотворении под названием «Царская корона» Соломон ибн Габироль сравнивает акт Творения с этим процессом: «Он привлёк поток Бытия из Ничто, как луч света прорывается из глаза». Иеллинек уже отмечал эту аналогию; см. Ausivahl kabbalistischer Mystik, 9, а также Geschichte der Kabbala, 1:36—37; 2:29. Термин мешех в смысле «эманации» также был принят у Исаака Слепого и Эшера бен Давида. David Kaufman, Geschichte der Attributenlehre (1877), ИЗ, объяснил это слово верно (вопреки его собственной гипотезе на стр. 1).

546

Но, возможно, термин тосефет — это передача неоплатонического hyperesse (как его использует Скот Эриугена) и, как таковой, эквивалент йитрон, используемого в этом смысле у Азриэля. В этом случае «свет, скрытый в недоступном (скрытом?) superesse тьмы» будет более верным переводом.

547

Насколько я знаю, Jacob Brucker, Historia critica philosophiae, (vol. 3 [Leipzig, 1743], 621) был первым, кто заметил эту связь и признал её как проблему. Я благодарен за эту ссылку статье F. Vernet, «Erigene, Dictionaire de Theologie catholique (1913).

548

Cm. Marie-Therese d»Alverny, Archives d»histoire doctrinale et litteraire du moyen age (1953), 32—81, чьё важное исследование доказало глубокое влияние Скота Эриугены на французских авторов XII столетия.

549

См. Frances Yates, Journal of the Warburg and Courtauld Institute 23 (1960): 36.

550

Cm.IQR4 (1892): 358.

551

См. Abraham ibn Ezra, Yesod Mora, ch. 11 (в немецком переводе M.Creiznach [Frankfurt, 1840], Iliff.) и Halevi, Kuzari 4:3, а также D. Rosin, MGWJ (1898): 55—58. Ибн Эзре и Халеви предшествовал в X веке Дунаш бен Тамим со своим комментарием к Иеиира, что показал G. Vajda, REJ110 (1949): 75ff. Абулафия описывает эти четыре буквы как  וכקראות אותיות ההעלמה אותיות הכוח (в грамматической терминологии); см. его «Or ha-Sekhel (Ms. Munich 92, fol. 54b). Точка зрения, отвергнутая Кордоверо (см. ниже, прим. 239) принадлежит именно Абулафия, ibid. Fol. 44а, и «цитата» Кордоверо представляет собой сжатое резюме идей, изложенных там пространно и детально.

552

Моше Кордоверо, Пардес Риммоним, гл. 21, раздел 3, цитирует из такого текста: «Бог скрывает Своё имя для посвящённых в имени Эхейе и в имени YHWH, и это истинное имя ЮТР. Имена, в которых согласные появляются удвоенными, даны только для толпы». Кордоверо возмущённо отвергает это дерзкое мнение. Мистические причины для этого божественного имени даны в Ms. Munich 408, fols. 124b-125b, в тексте, исходящем из того же круга.

553

См. Ms. British Museum, Margoliouth 752, fol. 93b (прямо после примечания об астрологической магии, которое упоминает 988 г.) Здесь имя записано как К“1ТЛК, тогда как в Книге Ийюн и в других сочинениях этой группы оно всегда пишется ХЛХЛ’ЛХ. В таком написании оно также появляется как имя «вечно сущего» в цитате из книги Биттахон в Kiryath Sefer 1:167.

554

Эта молитва сохранилась, например, в Ms. British Museum 737, fol. 298ff, в Сефер хл-Шем Элеазара из Вормса.

555

Среди прочих, книгу под названием Либнат ха-Саптшр и другую под названием Михлал Йофи. Другие сочинения этой группы тоже цитируют высказывания, которые не могут быть отслежены, но приписываются «мудрецам Меркабы» и «учёным», хакме ха-мекар, что обычно означает неоплатонические источники.

556

Это выражение взято из древнего текста Меркабы, который я опубликовал в Jewish Gnosticism (раздел 107а), который также является источником фразы «могучий, обитающий в чертогах величия», с которой якобы начинается предполагаемый текст Хехалот, процитированный во вступлении Сефер Ийюн.

557

См. текст в Madda»e ha-Yahaduth 2:209. В его перечислении «чудесный свет» появляется как обозначение первой се-фиры, предшествующей хокма. Его текст выдаёт явную тенденцию примирять сильно отличающийся отрывок в Книге Ийюн с учением о сефирот. Термин хокма кедума для изначальной мудрости, используемый Исааком и сочинениями группы Ийюн, происходит из рифмованного предисловия прованского учёного Моше Кими (середина XII столетия) в его комментарии к Притчам напечатанном в изданиях Библии под именем Авраама ибн Эзры. Это предисловие было опубликовано целиком в Осар Тов, еврейском приложении к Magazin Jiir die Wissenschaft des Judentums 9 (1882): 36.

Именно оттуда N. Krochmal, More Neboche ha-seman sive Director errantium nostrae aetatis (ed. Radivowitz [1924], 297, 316) цитировал этот отрывок как принадлежащий ибн Эзре. (Указание на источник, данное Радовицем, неверно. Я обязан господину Нафте Бен-Менахему из Иерусалима за указание на верный источник, который я долго и тщетно искал.) Влияние ибн Эзра также заметно в выражении мадконет ха-гуф, которое появляется в конце Книги Ийюн.

558

Процитированный здесь стих из Майан Хокма (не та же книга, что упомянута ниже) в тексте, упомянутом в прим. 257 взят из Сефер ха-Шиур. Ийюн также цитирует стих некоего р. Пинхаса Хисма, написанный в том же стиле. («Одно переплетено с другим в крылах тайны движения».) О пайтане с таким именем ничего неизвестно. Имя может предполагать очень древнего учителя с Востока, но язык определённо относится к кругу Ийюн. Возможно, здесь мы снова имеем дело с псевдоэпиграфом.

559

Эта завеса перед престолом часто упоминается в старом Меркаба-гнозисе; см. ссылки в моей работе Jewish Gnosticism, 35. Завесы перед небесными областями мира эонов играют огромную роль (очевидно, это еврейское влияние) в перечислениях, встречающихся в гностической Пистис София. Похожие завесы между эманациями появляются в персонифицированной форме в источниках Исаака Коэна.

560

Уже в 1853 г. Иеллинек признал родство различных сочинений с этой тенденцией, хотя ему были известны только три из красочного собрания этих текстов: см. Auswahl kabbalistischer Mystik, 11—12 немецкой части.

561

«Михаэль передал эту книгу безымянному, а безымянный — Моисею, нашему учителю, и он раскрыл её, чтобы поколения стали мудрее благодаря ей», как сказано в заголовке. Трактат был напечатан много раз (впервые в 1651 г. в Амстердаме) в сильно повреждённом тексте, но может быть во многом восстановлен на основе хороших манускриптов, таких как Munich 341, Mussajof 210. Для своих цитат я опираюсь на исправленный текст такого рода. Некоторые параграфы, похоже, были намеренно сформулированы, чтобы препятствовать пониманию. Моше из Бургоса сообщает, что читал в другом тексте с таким же названием утверждения о персонифицированных эманациях ниже десятой сефиры малкут, и также связывал этот текст с Каббалой предполагаемого Хаммаи; см. Madda»e ha-Yahadith 2:289. Толкование книги как «сатиры на учение каббалистов» в М. Н. Landauer, Literaturblatt des Orients 6 (1845): col. 228 нельзя принимать всерьёз.

562

Однако, этот мидраш никак не связан с литературным жанром, обычно называемым мидрашистским. Испорченный текст трактата был напечатан в комментарии Моше Ботареля к Иецира 2:3, Mantua 1562, fols. 62a-63b. Некоторые манускрипты, такие как Munich 215, содержат прекрасный текст.

563

Лучший печатный текст молитвы р. Нехуния встречается в начале Mordekhai Eljaschow, Haqdamoth u-She»atim (Pjotrkow, 1909). Это один из самых широко распространённых документов по Каббале. Молитва славит Бога из каждой сефиры, и каждая описывается в восторженном стиле. Молитва Раббана Гамалиэля сохранилась в Ms. Vatican 185, fols. 185—188, а также в Ms. Jellinek 60 из Вены (теперь в Институте еврейской истории в Варшаве). Текст, напечатанный Иеллинеком как продолжение книги Ийюн (Auswahl kabbalistischer Mystik, 10—12), является частью этой молитвы.

564

Фрагмент этого текста напечатан в моём каталоге каббалистических манускриптов (на иврите) в библиотеке университета (Jerusalem, 1930), 16—17, и связывается с тем, что сказано о р. Ханания в Abodah Zarah 17b и в «Больших Хехалот», гл. 6. Манускрипт, описанный в каталоге (14ff) содержит много важных текстов круга Ийюн.

565

См. мою книгу On the Kabbalah, 120—121, где я перевёл этот отрывок. Steinschneider, Hebraische Bibliographic 16:66—67 не показал, что книгу следует приписывать этой группе. В отрывке, упомянутом в прим. 240, цитата приписывается «изучающим» реальность, что должно означать метафизиков. Около 1300 года испанский каббалист Хананель бен Авраам называл автором Хананию бен Терадиона; см. Gunzburg, Hakedem 1 (1907): 117.

566

Толкование сорокадвухбуквенного божественного имени у Хай напечатано в моём вышеупомянутом каталоге, 213-217. На тему другого постановления о десяти сефирот и тринадцати способах божественного милосердия см. ниже. За другим описанием Хай на тему написания божественного имени мистическим письмом (астральными буквами) см. Kobak, Jeschurun (1859), 3:55—57 еврейской части. См. также прим. 229, а также эту главу ниже.

567

Один из этих списков напечатан в конце предисловия к комментарию к Йецира Псевдо-Рабада. Он появляется как отдельный трактат во многих манускриптах. Другой список, особенно близкий к «Книге единства», упомянутой ниже, сохранился в Ms. Vatican 291, fols. llb-13b, среди прочих. Список о тридцати двух путях, перечисляющий их не как интеллигибельные могущества, а как тайные магические имена, встречается в манускрипте в Библиотеке Лаврентия во Флоренции, Plut. 2, Cod. 18, fol. 102b. Другой короткий список появляется в манускрипте из библиотеки Касанатенсе в Риме, Sacerdoti 180, fol. 60; см. мой каталог иерусалимских манускриптов, 110. Со времён его перевода на латынь в J. St. Rittangel, Liber Jezirah (Amsterdam, 1642) первый список часто переводился на европейские языки: например, на английский в Wynn Westcott, Sepher Yetzirah (London, 1893), 28—31; на немецкий в Johann Friedrich v. Meyer, Das Buch Jezira, die diteste kabbalistische Urkunde der Hebraer (Leipzig, 1830), 1—6. Трудный для понимания характер умов (сехалим), перечисленных в этих списках, никак не проясняется этими переводами.

568

Perush shem ben «arba» «othityoth, Ms. Florence, Laurentiana Plut. 2, Cod. 41, fols. 198a-201a в прекрасном манускрипте 1328 года, а также Munich 246, Paris 7652. Сохранившийся фрагмент из книги Биттахон с критикой магии голема происходит из этого текста. Этот комментарий уже цитирует книгу Майан ха-Хокма, а также стихотворение ибн Габироля о Йецира, ed. Bialik and Rawnizki, 2:58.

569

Sod Shem ben «ayin beth, Ms. Florence, Plut. 14, Cod. 44, fols. 1—11. Этот любопытный текст, без сомнения, принадлежит к позднему слою этих сочинений, но уже обширно цитировался Иаковом Коэном во введении к его Sefer ha-»Orah, Ms. Milan, Bernheimer 62, fols. 85b-93b. Здесь мистики не только называются «мудрецами Меркабы» (как часто бывает в кругу Ийюн) и гностиками — буквально: «мастерами знания», на иврите: баале йедиа (иногда приписанные им высказывания — это просто строки, взятые из Шиур Кома), но и «языковыми мистиками» или «мастерами языка», от имени которых цитируются ангелологические утверждения. В конце книги есть приложение, написанное в том же стиле, но содержащее длинную и удивительно резкую полемику против практического применения имён Бога для магических целей. Автор (если он тот же самый), который ранее приводил спекулятивное толкование магических имён, теперь выступает против лжецов и выдумщиков, которые тысячами выдумывали магические книги, чтобы ввести в заблуждение простой народ. Похожая полемика против практической магии повторялась после 1250 года большинством каббалистов. Трудно понять, диктовалась ли она убеждениями или осторожностью.

570

Sefer ha-Yihud ha-»amitti, Ms. Jerusalem 8488 (см. стр. 14 моего каталога, а также дополнительные свидетельства в Kiryath Sefer 6:275). Вторая, совершенно иная Сефер ха-Иихуд, особенно трудный текст, существует в многочисленных манускриптах, например, Vat. 211, fols. 3b-5b; Oxford Christ Church College 198, fols. 80a-82b; New York, Halberstam 444, fols. 23b-25b. Вступительное высказывание: «Это книга Единства и т.д.» буквально позаимствовано из предисловия старого пересказа Саадии, даже хотя содержание совершенно отличается. Об этом пересказе см. полную литературу в Н. Maker, Saadia Caon, His Life and Works (Philadelphia, 1921), 361—369.

571

Трактат в испорченной форме был вставлен в Сефер Пелиа, скомпилированную в XIV столетии, см. Sefer Peli»ah, ed. Koretz (1783), fols. 109a-110b. Как отдельный трактат с лучшим текстом его можно найти, например, в Ms. Munich 216, fols. 200b-204b. Здесь мы тоже находим довольно длинные списки имён интеллигибельных светов; однако, автор заметно старается согласовать их с учением о десяти сефирот.

572

См. в этой связи прим. 102. Два постановления Иехушиэля, выделяющиеся своим интересом к гностической демонологии и тайным именам сил этой сферы, накладываются друг на друга, например, в Ms. Casanatense, Sacerdoti 180, fols. 59b-60a; Vienna, Israelit. Kultusgemeinde, Schwarz 240, fols. 114—115. Похоже, что два выдуманных имени Иехушиэля и Иекутиэля связаны, и точно не случайно, что в содержащих их фрагментах также появляется Иедидья, однажды помещённый в Тулузу, а другой раз — в Марсель; см. М. Steinschneider, Katalog der Miinchener Handschriften (Munich, 1895), 54.

573

Его текст частью сохранился в манускриптах, таких как Munich 83, fols. 165a-169b; Paris 843, fols. 20a-22a и Schocken, Kabbalah 6. Последний манускрипт имеет длинное, важное и неизвестное по другим источникам введение. Источником называется Мидраш Симона Праведного; другие сочинения используются без названия. Здесь тоже поражает, как учение о сефирот отрицается в пользу спекулятивного интереса, вызываемого другими могуществами. Склонность этого круга к торжественным и звучным терминам находит своё выражение и в этом тексте, когда высшая эманация, например, обозначается как «высшая природа», пенимиют элъона, или как «изначальная природа», пенимиют кад-монит. Пеними во всех сочинениях этого круга имеет оттенок мистического или сокрытого. Название трактата может указывать на некоторую зависимость от псевдо-маймонидовского Маамар ха-Иихуд, «Трактат о Единстве», где сказано (ed. Steinschneider [Berlin, 1847], 16), что мудрецы называют тайное знание, относящееся к духовному миру, «наукой сакральной реальности». Я не встречал такую терминологию нигде больше. Это та онтологическая наука, которую Псевдо-Маймонид также обозначает (вслед за Hagigah 14b) термином пардес, без сомнения, вдохновлённым самим Путеводителем растерянных (1:32).

574

Так, например, в конце текста (fol. 200b), названного в прим. 255. Похожий тип текста может быть одним из источников толкования для Моше из Бургоса относительно божественного имени из сорока двух букв, которому немецкие хасиды уже посвятили много толкований, отражающих из собственный склад ума. Эти хасидские источники, похоже, впоследствии пересматривали прованские каббалисты, и многие такие толкования обильно цитируются у Моше из Бургоса, трактат которого был анонимно опубликован в сборнике Liqqutim me-Rab Hai Ga»on (Warsaw, 1798), fols. la-12b. Я проанализировал этот текст в Tarbiz 4 (1933): 54—61, а также отредактировал введение и заключение, которые отсутствуют в печатном тексте в Tarbiz 5:51—58. Один из этих источников содержал толкование этого магического имени «со стороны каввана в молитве». Его автор изображает восхождение в молитве через тринадцать врат семи небес, ключи, открывающие эти врата, ангелов, стоящих возле них, и каввана того, кто молится, как должно. Этот отрывок уже полностью окрашен учением о каввана Исаака Слепого, даже хотя мало пользуется учением о сефирот в сохранившихся цитатах. Я считаю весьма вероятным, что этот источник также происходит из Прованса, где элементы хасидского числового мистицизма впервые смешались с новыми каббалистическими учениями. Автор мог быть мистиком, который поддерживал контакт с обоими кругами, как анонимный Хасид из Нарбонны, уже упомянутый много раз.

575

См. длинное изыскание относительно природы имён, напечатанное в моём каталоге каббалистических манускриптов Иерусалима, 209—210. В то время я ещё не знал, что автором этого анонимного и весьма широко распространённого комментария о Меркабе Иезекииля был именно Исаак Коэн (как я впоследствии смог доказать с помощью цитат у Моше из Бургоса).

576

Некоторые отрывки в сочинениях Азриэля, выдающие его особый стиль, уже появляются очень рано в независимых высказываниях некоего р. Иекутиэля из Лондона, который якобы отправил их ученику, «нашему учителю Иедидье из Тулузы». Насколько я могу понять, нет свидетельств существования этого Иедидьи, которого Иеллинек ошибочно считал тестем Хай Гаона (Ge.schichte der Kabbala, 2:24—26), но стоит отметить, что послание было адресовано в Тулузу, что в Лангедоке. См. мои замечания в Tarbiz 2:422 (стр. 28 отдельного репринта). Б. Динабург предполагал, что в манускриптах может быть испорченным то есть Андуз (департамент Алаис в Провансе), где жили каббалисты, о чём свидетельствует, например, тот факт, что Эшер бен Давид цитирует некоего Иова бен Самуила из Ан-дуза. Но фраза «из города Лондре» не предполагает деревню или городок вроде Андуз. С другой стороны, Иекутиэль из Андуз был бы более вероятной каббалистической фигурой, чем Иекутиэль из Лондона. Перечисление семи духовно истолкованных балдахинов над головами праведников в раю (у Азриэля и Иекутиэля) напоминает о семи Хехалот рая в эсхатологической части постановления Псевдо-Хай р. Палтою. Их прованское происхождение кажется несомненным; см. выше на тему откровения Илии в День Искупления, обряд которого представляет собой как раз первую половину этого постановления. Связи между сочинениями Азриэля и сочинениями этой группы очень сложны; это также очевидно по началу текста, упомянутого в начале прим. 269, который (в совершенно необычной фразеологии) поразительно согласуется с некоторыми выражениями из письма Азриэля в Бургос. Вводное предложение анонимного комментария о Меркабе, похоже, составлено из трёх высказываний, взятых из письма Азриэля, если только не предполагать, что, наоборот, Азриэль позаимствовал эти выражения из комментария, чтобы вставить в различные места своего письма.

577

См. тексты в D. Kaufmann, Studien uber Salomon ibn Gabirol (Budapest, 1899), 15—51. Согласно M. Asin Palacios, Obras Excogidas, vol. 1 (Madrid, 1946), 57, эти фрагменты уже представляют собой ослабленную, позднюю и косвенную форму оригинальной псевдо-эмпедокловой системы ибн Масарра, которую он анализирует там в деталях. В таком случае мы должны приписывать этот текст скорее XII, чем X столетию, что близко подходит к появлению Каббалы, так что эсхатологические взгляды группы Ийюн относительно блаженства душ в высшем мире поразительно совпадают со взглядами этой псевдо-эмпедокловой системы.

578

Так, мнимый Кешиша, писавший ученику Иехуде из Корбеля о десяти эманациях (не используя, однако, слово «сефирот»), заключил: «В этом сущность десяти «корон», которую главы академий получили как традицию, но детали о путях несчётны, и каждый из путей — это отдельный мир». Вышеупомянутый Псевдо-Иекутиэль учит предполагаемого ученика, что каждая отдельная сефира представляет собой мир, даже если сефирот переплетены и взаимосвязаны. Moses of Burgos, Liqqutim, fol. 7a; Todros Abulafia, <<0§ar ha~K.abh.od (1879), fol. 5c; и автор Тиккуне Зогар позже опирались на эти источники; последний в тексте, состоящем, по большей части, из Zohar 1:24b, выдвигал ту же концепцию, согласно которой каждая мидда называется отдельным миром. См. также Ma»areketh ha~»Elohuth (Mantua, 1558), fol. 89a, который предлагает этот тезис в той же формулировке, что и Тиккуне Зогар.

579

Это написание, якобы, пришло от некоего Ханины или Нахунья (манускрипты разнятся), который жил задолго до Хай Гаона в Иерусалиме и получил тайны Торы, мекуббал бе~ситре Тора. На это написание также ссылается другое постановление Хай о десяти сефирот; см. Jellinek, Geschichte der Kabbala 3:13, который, однако, неверно толкует отрывок. Два постановления происходят из того же каббалистического круга.

580

Древнейший «Алфавит Метатрона, небесного писца» сохранился во многих манускриптах и попал к немецким хасидам с материалом вавилонской Меркабы. У нас есть довольно длинный комментарий об этом, возможно, за авторством Эле-азара из Вормса; см., например, Ms. British Museum 752, f.81b-84a. Многие манускрипты по еврейской магии содержат такие «алфавиты ангелов», которые, весьма возможно, в стилизованной форме представляют собой остатки древнего еврейского письма. Я собрал обильный материал из манускриптов, посвящённых этой теме. Среди арабов алфавиты такого рода сохранились, частью, через традицию сабеев; см. Ancient Alphabets and Hieroglyphic Characters, ed. Joseph Hammer (London, 1906), основанную на сомнительных «Книгах набатеев» ибн Вишийя. См. вдобавок замечание Steinschneider, Zur Pseudepigraphischen Literatur (Berlin, 1862), 30; именно такое написание у Псевдо-Хай имел в виду Штайншнайдер.

581

Хотя это заключение явно засвидетельствовано только шестьдесят лет спустя, у Иосифа ибн Гикатилы, см. мою On the Kabbalah, 42-43.

582

Лучшее прочтение (например, Ms.Jerusalem 8s 404, fol. 34b): «пока не настала воля и т.д.» Фраза соответствует voluntas factoris primi в Fons Vitae 3:32 ибн Габироля. Обозначение Бога как factor primus (поэль кадмон) зародилось среди мутазилитов и ещё часто встречается в круге Ийюн, где, однако, метафизика воли не играет никакой важной роли. Многие из этих сочинений, как, например, «Источник мудрости», вообще не упоминают волю и лишь говорят, как Исаак Слепой, о махшаба. Таким образом, эта терминология не обязательно опосредована через ибн Габироля, хотя не следует исключать возможность, что ранние каббалисты имели некие косвенные знания о нём. См. мою статью на иврите «Следы Габироля в Каббале» (1940). К этому следует добавить новое свидетельство о том, что катары в Италии в тот же период, похоже, использовали Fons Vitae, как F. Dondaine, Liber de duobus principiis (1939), 141, продемонстрировал относительно утверждения, приписываемого в этом тексте Аристотелю.

583

Исаак Слепой часто говорит похожим образом о шадхабиот в своём комментарии к Иеидра и Мидраш Конен.

584

Так, например, в тексте, упомянутом в прим. 255. Концепция сефирот как зеркал предполагает, что они собирают свет Бога, исходящий свыше, но отражают его вниз. Образ был позднее очень широко распространён среди каббалистов, которые получили его через посредство старых списков десяти сефирот, как, например, в Sod ha-Sefiroth, Ms. Vatican 171, fol. 133a.

585

Ср. эту идею с эсхатологией Псевдо-Эмпедокла у Kaufmann, Salomin ibn Gabirol, 19, 29 и, прежде всего, 35. В молитве Раббана Гамалиэля этот мир находится выше мира душ и природы. «Книга истинного единства» упоминает сущности, которые размещены между миром жизни и миром ума. Эти два мира также называются один за другим в трактате Сод ве-йесод ха-кадмони в комментарии к пятой сефире; см. Tarbiz 2:423—424.

586

См. Saadya, Commentaire sur le Sefer Ye^ira, ed. Lambert (Paris, 1891), 70—72, арабский текст, а также текст старого еврейского перевода у Давида Кауфмана в его приложении к комментарию Иехуды бен Барзилая к Иецира, 340.

587

Это источник образа изначального эфира как кольца в начале Зогар 1:15а.

588

Образ пряжи и её нитей общий для Исаака и «Источника мудрости», как и объяснение различия между натиб и дерех в начале комментария к Йецира, хотя и с разными нюансами.

589

Этот образ использует Исаак в своём комментарии к Йецира в связи с буквой йод и потому, без сомнения, для хокма, которая символизируется этой буквой. Но в контексте «Источника мудрости» это указывает на трансформацию прямой вертикальной линии в искривлённую форму круга, в котором все вещи также возвращаются к своему источнику.

590

Эти определения встречаются слово в слово в связи с хокма, сравниваемой с буквой йод и первой согласной Тетраграм-матона в комментарии Исаака к Йецира 1:2. Она сравнивается здесь с мозгом, который находится в центре головы и, в то же время, также действует во всех членах, получающих от него свою силу. В комментарии Исаака эта идея развивается органически, а не вырывается из контекста, как в «Источнике мудрости», где она связана с идеей, чуждой использованной образности, например, образу изначальной формы.

591

Бусина де-кардинута, что многие каббалисты объясняли, как «тёмный свет» в смысле бусина де-кадринута.

592

Так в Сод ха-Сефирот, где эти определения hyle служат для описания первой сефиры, обозначенной как ор миталлем. См. также моё обсуждение отношений символизма первых трёх сефирот в этом тексте и определение hyle и формы у ибн Габироля в моей статье на иврите «Следы Габироля» (в Me»assef Sofre «Eres-Yisrael, Tel Aviv, 1940), 173.

593

На иврите: ахуза бе-шорше ха-махшаба.

594

Названия этих двух светов так последовательно накладываются друг на друга в большинстве этих сочинений, что они, должно быть, образуют часть фундаментальных представлений этого круга. Их происхождение ещё предстоит выяснить. В литературе Меркабы арафел не играет никакой роли. Поскольку идея связана со световым мистицизмом, следует упомянуть здесь объяснение арафел у Бахья бен Эшера как особенно яркого и чистого света; Бахья старался оправдать своё толкование при помощи этимологического каламбура; см. его комментарий к Исх. 20:21.

595

Буква каф имеет числовое значение 20, mae-400, а реш-200. Эти столпы света появляются в большинстве этих сочинений. В стихе, процитированном здесь по неизвестному источнику (шеи/ меот ве-эсрим хем рош миллудах), это число, очевидно, связано с 620 буквами текста десяти заповедей, и, вероятно, это имеется в виду под «началом твоего слова».

596

Автор часто использует термин адикут в специальном смысле «эманации». Потому он говорит об эманации ума как адикут ха-сехед.

597

Как следует из детального индекса Бомкера в издании Forts Vitae, 511.

598

Чтобы объяснить соответствующих стих в «Царской короне» S. Munk, Melanges de Philosophie juive et arabe, 164, и его последователи отмечали, что он указывал на хефес мезумман, целенаправленную, ограниченную волю. Если это было верно, можно объяснить «неограниченную волю» Псевдо-Симона как намеренное возражение. Но в действительности мезумман никогда не имело такого ограниченного смысла: слово относится ко второму стиху, который гласит: мезумман ... лимшох и т.д.; и потому следует переводить: «Воля, предназначенная, чтобы произвести приток бытия из ничто».

599

См. точный перевод начала Зогар в моей книге Zohar, The Book of Splendor (New York, 1949), 27.

600

Я изучил другие разработки учения о воле в группе Ийюн в своём исследовании о следах ибн Габироля в Каббале, в Me «assef Sofre «Eres Yisrael (Tel Aviv, 1940), 168—170.

601

Так в книге Ийюн и в двух «Книгах единства».

602

Так у Псевдо-Симона Праведного в его комментарии о Тетраграмматоне, а также в «Тайне познания реальности».

603

Этот отрывок процитирован в анонимном каббалистическом комментарии к молитвам, который едва ли мог быть составлен позже 1260 г., Ms. Parma, Perreau 2:105, fol. 37a. В другой довольно длинной цитате из Ийюн в важном Ms. Enelow Memorial Coll. 712, fol. 49a, представлено схожее мнение, только темой здесь является не Анафиэль, а сам хашмал.

604

См. Хехалот Раббати, гл. 22, а также Одеберга о 3 Еноха, стр. 59.

605

См. Бет ха-Мидраил 2:47. Только имя первого из семи серафимов имеет ясное значение. Орпаниэль (Орфаниэль) очевидно означает: «ангел, который получает свет от лица Бога». Эта идея о семи архангелах также встречается в Пирке Рабби Элиезер, гл. 4, где, однако, никакие имена не упоминаются. Здесь они служат перед завесой и считаются первыми творениями среди ангелов. Эта традиция, без сомнения, продолжает традицию семи ангелов, размещённых перед престолом Бога в книге Товит, гл. 2 и Енох, гл. 20. См. на эту тему W. Lueken, Michael (Gottingen, 1898), 36—37. Ийюн даёт те же имена, что и Хехалот. Для Иакова Коэна эти семь ангелов образуют мистическую менору, явленную ему на небесах, вид которой сохранился в его Сефер ха-Ора, Ms. Milan, Bernheirner 62, fol. 107a; см. каталог Бернхаймера (1933), 78.

606

Dollinger, Beitrage zur Sektengeschichte, 1:155; cm. R. Reitzenstein, Die Vorgeschichte der chtistlichen Taufe (Berlin, 1929), 136-140.

607

Так в предисловии «Тайны познания реальности» в Ms. Schocken Kabbalah 6. Еврейский текст этого отрывка есть в Reshith ha-Qabbala,, 169.

608

Я нашёл это объяснение «от имени святого р. Исаака Слепого» у двух авторов, которые писали вскоре после 1500 г.: Авраама Адрутиэля, Абне Зиккарон, Ms. Jerusalem 8s 404, fol. 108b, и Иосифа Алашкара, Софнат Панеа, Ms. Jerusalem 4s 154, fol. 125b. Терминология первой цитаты, в частности, говорит в пользу большой древности. В ней рядом упоминаются степени хаскел и хокма. Эта терминология, в самом деле, характерна для школы Исаака Слепого.

609

Постановление было впервые напечатано в Moses Cordovero, Pardes Rimmonim (Cracow, 1592), ch. 11, sec. 1, fol. 74a. Yael Nadav, An Epistle of the Qabbalist Isaac Mar Hayyim concerning the Doctrine of «Supernal Lights», опубликовал текст, а также трактат о нём, написанный испанским каббалистом в Неаполе около 1491 г.: см. Tarbiz 26 (1957): 440—458. Постановление цитируется в XIII в. в Todros Abulafia, «Osar ha-Kabhod (1879), fol. 16c и у Бахья бен Эшера об Исходе 34:6. Первый из этих двух авторов заметил, что это постановление не было замечено Эшером бен Давидом. Давид Мессер Леон также детально комментировал этот текст около 1500 г. в Magen David, Ms. Jews» College, Hirschfeld, 290. Текст Кордоверо перепечатан в Jellinek, Geschichte der Kabbalah, 2:11—14.

610

Об этом выражении см. гл. 1., прим. 70. В других текстах этой группы мистики также называются баале йедиа и баале мезимма, и эти выражения — синонимы слова «гностики». Баале каббала ещё не упоминаются.

611

1

612

См. прим. 248.

613

Об этом постановлении см. также G. Vajda, Recherches sur la philosophic et la Kabbale dans la pensee juive du-Moyen-Age (Paris, 1962), 179-181.

614

Автор каламбурно читает оламот, «миров», вместо аламот, «девиц».

615

В связи с этой терминологией, в которой мадда и сехел искусственно разделяются, см. ниже.

616

См. рисунок выше, а также прим. 253.

617

Постановление напечатано в Kobak, Jeschurun 3:55. См. также Shemtob, «Emunoth (Ferrara, 1556), fols. 35a, 47a.

618

В печатной версии ошибочно указано семь (т) светов вместо трёх (л).

619

Kelimmath ha-Goyim, в Ha-Sofe le-Hokhmahth Yisrael 3:143; см. на эту тему мои замечания в Tribute to Те Baeck (London, 1954), 177-178.

620

См. Tribute to Leo Baeck, 176, а также свидетельства Авраама Абулафия (Jellinek, Auswahl kabbalistischer. Mystik, 19) и в постановлении Исаака бен Шешета, № 156.

621

Сначала я думал, что христианское использование идей Псевдо-Хай началось только в XVII столетии (с небольшого трактата Carolus Montecuccoli, In Cabalam introductio [Modena, 1612]. 26, и, прежде всего, Joseph Ciantes, De Sanctissima Trinitate ex antiquorum Hebraeorum testomoniis evidenter comprobata [Rome, 1657]), но появилось свидетельство более раннего использования этих идей. Francois Secret, Les Kabbalistes chretiens de la Renaissance (Paris, 1963), 130, 140, показал, что идея о трёх светах цитируется из комментария Бахья бен Эшера к Пятикнижию (1544), fol. 121d, у Ги Лёфевра де ла Бодери в 1578 г. в предисловии к его французскому переводу дидактического стихотворения бр. Джиорджи L»harmonie du monde. Ещё более ранний случай — это Ludovicus Carretus. Mar»oth «Elohim (Paris. 1553). (Secret, ibid., 242). Постель (примерно в то же время) в своих заметках на полях перевода Зогар сопоставил три света с Троицей (Secret, ibid., 253).

622

Первая часть послания, автора которого я ещё не мог установить в прежних публикациях, сохранилась в Шемтов ибн Гаон, Бадде ха-Арон 4:3, Ms. Oxford, Neubauer 1630, fols. 45a-47b. Штайншнайдер, который не знал об этом источнике, тем не менее, был знаком с более полным текстом из старой, широко распространённой апологии Каббалы, Ms. Berlin Qu. 833, fols. 88b-91b (а также Kaufmann 240 и Ghirondi 117). Он указывал на неё в Hebraische Bibliagraphie, vol. 18 (1878), 20—21, в своём эссе об Исааке Коэне, не отмечая, что сам Исаак был автором. Имя Раб Кешиша: буквально «старый мастер», очевидно, выдуманное, как и р. Амора в книге Бахир, созданное как искусственная форма единственного числа талмудического выражения Раббанан кешишае, «наши старые мастер», возможно, также в подражание имени Мар Кешиша, «сын старости» талмудического мудреца р. Хисда.

623

Это отождествление поразительно. Оно противоречит остальной концепции, отделяющей изначальную волю от изначального корня.

624

См. моё исследование «Reste neuplatonischer Spekulation bei den deutschen Chassidim», MGWJ 75 (1932): 172—191.

625

Jellinek, Geschichte der Kabbala, 2: iii, текст которого (iii-iv) взят из Эмунот Шемтова. Далее я перевожу по тексту, исправленному на основе манускриптов; см. Tarbiz 2:425.

626

Так в списке старых синагогальных поэтов, который я нашёл в копии первого издания постановлений Соломона Лурии в Еврейской теологической семинарии в Нью-Йорке.

627

См. прим. 269.

628

Здесь она называется некуда мадда ит. Отсюда также происходит терминология Исаака в его комментарии к Меркабе, Tarbiz 2:195; см. также мои замечания ibid., 206—207. Моше де Леон использовал некуда махшабит как символ сефи-ры хокма; см. Сефер Риммон, Ms. British Museum 759, fol. 26a.

629

См. Tarbiz 16 (1945): 202—203. Моше из Бургоса, который знал этот источник, позже объяснял имя Сандалфона в том же смысле; см. текст в Tarbiz 6 (19340: 184—185. Simon ben Semah Duran, Magen «Aboth (Livorno 1785), fol. 14b, явно используя работы группы Ийюн, схожим образом толкует Сандалфона как intellectus agens, то есть как силу, объединяющую материю и форму. Он опирался на талмудическую этимологию, согласно которой сандал означает лишённого формы зародыша; элемент фон, как объясняется, происходит от паним, лицо, то есть внутренняя форма.

630

Это предполагает исключение сочинений, которые странствовали под прованским флагом в результате либо ошибочного приписывания или псевдоэпиграфического обмана. К первой категории принадлежит многословный комментарий к Иецира, который в печатных изданиях появляется под именем Авраама бен Давида, но его подлинным автором, как мне удалось доказать (см. Kiryath Sefer 4:286—302), является испанский каббалист Иосиф бен Шалом, называемый Иосифом Длинным, писавший вскоре после 1300 г. Ко второй категории принадлежит любопытная книга Сод Дархе ха-Отийот, «Тайна путей согласных», сохранившаяся под различными названиями и во фрагментированной форме в различных манускриптах — например, в Vatican 441, fols. 183а-209а; Paris 770, fols. 209—214; Mussajor (Jerusalem) 92, fols. 14b-27a; New York 844, ранее каталог Sehwager and Frankel, No. 96, fols. 169a-173a; New York Enelow Memorial Collection 704, fols. 1—7. Во введении эта книга притворяется посланием Авраама бен Давида, который якобы собрал тайны согласных, гласных и воздействий, которые производят святые имена, из старых традиций (все псевдоэпиграфической природы) с согласия целого собрания каббалистов. собравшихся «на манер великого Синедриона». Среди членов этого круга упоминаются Иаков бен Мешуллам из Дамаска. Эзра бен Соломон Коэн из Германии и Иаков из Испании. В Ms. Enelow весь трактат приписывается «учёным Лунеля», а к уже упомянутым именам добавляется великий мастер Исаак ха-Паруш. Но изложенная здесь Каббала — это кастильская Каббала конца XIII столетия, и её цель — предложить теоретическое основание для магии. Её стиль временами странно напоминает Моше де Леона. Текст заслуживает тщательного рассмотрения и в других отношениях.

631

Эта книга сохранилась целиком (пока) только в одном манускрипте, Ms. Gunzburg 607, теперь в Москве. Давид де Гюн-збург говорил о ней в своём исследовании «La Cabale a la veille de l»apparition du Zohar»; cp. Hakedem 1 (1907): 28—36, 111—121. Текст обрывается посередине.

632

Единственный полный манускрипт сохранился в Biblioteca Angelica в Риме, Capua по. 53, fols. 1—210.

633

Я редактировал этот трактат в Kobes «al Yad общества Mekise Nirdamim, n.s., 1 (Jerusalem), 1936): 25 — 42, и обсуждал в Caster Anniversary Volume (London, 1936), 503—508. В оригинальном (немецком) издании настоящей работы (стр. 322) я также перечислял Гиннат ха-Битан среди неизданных каббалистических сборников XIV в. Текст встречается под названием Гиннат Битан ха-Мелех в Codex Gaster 1398, где приписывается (другой рукой) некоему Меиру, сыну Элеазара из Вормса. Его уже комментировал Иаков бен Тодрос и Шемтов ибн Гаон; см. также Ms. Oxford, Neubauer 1577. Оба комментатора свидетельствуют в предисловиях, что книга появилась анонимно. С тех пор Э. Готтлиб неопровержимо доказал, что текст — это поздняя подделка (последняя треть XVI столетия). Автор использовал печатное издание комментария Иехуды Хайят Минхат Иехуда к Маарехет ха-Элохут. См. Е. Gottlieb, Studies in Mysticism and Religion: Essays in honour of G. Scholem (Jerusalem, 1968), еврейская часть, 63—86.

634

См. S. Halberstam, Qebusath Mikhtabim, переиздание из Kobak, Jeschurun (Bamberg, 1875), 50—53. Предположение Хальберштама, что получателем письма был р. Самуил ха-Сарди из Барселоны, автор галахической работы Сефер ха-Терумот, было во многом подтверждено А. Шохатом в ежеквартальном издании Израильского исторического общества Zion 36 (1971): 38—39. Шохат также рассматривает возможность двух более или менее идентичных писем, адресованных Нахманиду и Самуилу бен Исааку соответственно; если он прав, то Барселона, похоже, присоединилась к запрету Маймонида, тогда как Нахманид проявил большее благоразумие.

635

Следует читать кедоила вместо прилагательного кедума, которое не имеет никакого смысла в этом контексте.

636

Нахманид о Лев. 19:19: «Один из наших товарищей добавляет о причине запрета смешивания семян, что его цель в том, чтобы не допустить беспорядка в силах, которые порождают рост растений»; это встречается дословно в комментарии Эзры о Песни Песней, fol. 18а (страница ошибочно отмечена как 14).

637

Шаар ха-Разим, Ms. Munich 209, fol. 96а.

638

Ms. Halberstain 388 (теперь в Еврейском колледже, Лондон), fol. 19b.

639

Йехуда бен Якар в документе, опубликованном J. Millas, Documents Hebraics de Jueus Catalns (Barcelone, 1927), No. X, p. 19. См. также гл. 3, прим. 106. Больше деталей о его комментарии к молитвам см. в S. Schechter, JQR4 (1892): 245—255. О Шешете из Меркадель, семья которого ещё жила в Жероне в 1415 г. см. мои статьи в Tarbiz 16 (1945): 135-150.

640

Я не нахожу свидетельств в поддержку предположения Д. Т. Сильвера, что Иуда и Соломон бен Хисдаи, родственники наси Авраама бен Хисдая, «принадлежали к жеронскому кругу каббалистов». Общество (хевра), к которому они принадлежали, следует толковать (в свете стихотворения в Brody, Otsar ha-shirah ha-ivrith, 107, 1.55) просто как «круг друзей». См. D. Т. Silver, Maimonidean Criticism and the Maomonidean Controversy 1180—1240 (1965), 174, n. 5. В стихотворении ничто не предполагает каббалистических интересов или связей.

641

См. гл. 3, прим. 124, и текст в Reshith ha-Qabbala, 245—248.

642

Я опубликовал эту молитву ibid., 243—245. Нахманид составил другое изложение восхождения души через миры после смерти, принадлежащее в остальном неизвестному р. Пинхасу из того же круга. Это изложение упоминается в частично сохранившемся письме Нахманида, которое я отредактировал в ibid., 249—251.

643

См. Шемтов ибн Гаон, Бадде ха-Арон 1, гл. 5, а также приведённое мной свидетельство об их семейных связях в Kiryath Sefer 6 (1928/29): 263. Сообщение может быть подлинным.

644

Graetz, Geschichte der Juden, 4th ed., 7:60, взято из предисловия Иеллинека к Beth ha-Midrash, vol. 3 (1855), xxxix. Вслед за Ландауэром и Иеллинеком М. Эренпрейс также считал их одним человеком, Emanationslehre, 24.

645

См. в (еврейском) мемориальном томе А. Гулака и С. Клейна (Jerusalem, 1942), 201—202.

646

См. исследования Y. Tishby в Zion (9) (1944): 178—185, и его анализ сочинений и их отношений друг с другом в Sinai 8 (1945): 159-178.

647

S. Sachs, Ha-Palit (Berlin, 1850), 45—49; см. также Graetz, Geschichte der Juden 7:392, который не осознавал, что имеет дело с недоказуемой выдумкой Сакса, а не подлинным предисловием Азриэля. Одного взгляда на Ms. Oxford, Neubauer 1940 хватило, чтобы понять эту ошибку.

648

Я установил это в Kiryath Sefer 5 (1928): 274. Книга Эзрат ха-Шем также используется в Зогар.

649

Новое издание этой важной работы с недостающими элементами теперь есть в G.Vajda, Le commentaire d»Ezra de Gerone sur le cantique des cantiques (Paris, 1969). Путаница с Азриэлем началась с Бахья бен Эшера и продолжилась у Менахема Реканати и Исаака из Акры. До сих пор необъяснимо, почему Реканати в своём комментарии к Торе верно указал автора как хахам р. Эзра, тогда как в более поздней работе о причинах заповедей постоянно упоминает Хасида р. Азриэля. В Ms. Parma, de Rossi 1072, книга ошибочно приписывается Нахманиду уже в 1387 г.

650

см. Sefer Bialik (1934): 155—162. Эти письма, особенно богатые содержанием, адресованы некоему р. Аврааму; они также упоминают (159) «группу товарищей». В испорченной и часто сокращённой версии (первому письму здесь предшествует иное предисловие) они встречаются под именем Азриэля (Ms. Enelow, Mem. Coll. 2271, fols. 5b-6b). Возможно, Азриэль действительно пересматривал письма Эзры?

651

См. Beth ha-Midrash 3: xiiii, предисловие Йеллинека.

652

В большинстве манускриптов этот текст анонимно сохранился под названием Сод Эс ха-Даат. В Christ Church College 198, fol. 8b, он прямо приписывается Эзре, в которым, на самом деле, идеально согласуется по стилю, а также по содержанию. Я переводил и обсуждал текст в Eranos-Jahrbuch 30 (1962): 39—47; исследование было перепечатано в моём сборнике эссе, Von der mystischen Gestall der Gottheit (Zurich, 1962), 58—65.

653

Как предисловие к изданию Meit ben Gabbai, Derekh «Emunah (Berlin, 1850) по миланскому манускрипту 1285 г., Bernheimer 53, fols. 113—117b. См. краткое изложение содержания в Jellinek, Geschichte der Kabbala 1:61—66.

654

См. мемориальный том Гулака и Клейна, стр. 207—213.

655

Jellinek, Moses ben Shem-Tob de Leon (Leipzig, 1851), 46. Абулафия отличал его от комментария Эзры в упомянутом в прим. 18 перечислении комментариев к Иецира, которые он изучал. Старейшие манускрипты, насколько я знаю, анонимны; приписывание Нахманиду впервые встречается в М. Реканати, Та ама ха-Мицвот, Ms. British Museum, Margoliouth 743, fol. 130a. Отрывок отсутствует в печатном издании 1580 г., но цитируется у Иехуды Хайята в его комментарии Минхат Иехуда к Ma «arekheth ha-»Elohim (Mantua, 1558), fol. 48a. Тишби в детальном анализе (Sinai 8:165—169) доказал, что автором был Азриэль.

656

Детальный анализ отношений между двумя комментариями приводит Тишби в предисловии к своему изданию текста Азриэля, согласно Иерусалимскому манускрипту (1943).

657

Хотя манускрипты носят имя Эзры или анонимны, некоторые взятые из них цитаты, например, в молитвеннике Naphtali Hirz Treves (Theingen, 1560), и некоторые выдержки, появляющиеся в старых сборниках текстов, часто верно приписывают их Азриэлю. Тот факт, что таких манускриптов не сохранилось среди семи известных мне, таким образом, кажется случайным. Аарон Коэн из Лунеля (ок. 1330 г.) знал Азриэля как автора; см. «Orhoth Hayyim, section 38 (Florence, 1750), fol. 6b. Хотя Комментарий к молитвам Азриэля ещё не отредактирован, полный французский перевод содержится в монографии G. Sed-Rajna, Azriel de Gerone, Commentaire sur la liturgie quotidienne (Leiden, 1974). См. также статью того же автора, «Sur quelques commentaires kabbalistiques sur le rituel», REJ124 (1965): 307—351.

658

См. Мадда э ха-Иахадут 2:233—240. Фрагмент о божественном имени, который здесь ему предшествует, 231—232, также принадлежит Азриэлю.

659

Сод ха-Корбан Азриэля в Ms. Vatican 211, fols. 8b-lla; Christ Church College 198, fols. 12b-15a; Halberstam 444 (New York), fols. 24a-25a. Я отредактировал тексты о мистицизме молитвы в мемориальном томе Гулака и Клейна, 214—221. Французский перевод доступен в монографии G. Sed-Rajna (выше, прим. 24), 142—145. О тексте Шаар ха-Каввана, который также следует приписывать Азриэлю, см. ниже.

660

Анонимные стихи об учении о сефирот, которые Дейнард опубликовал в каталоге манускриптов Sulzberger, «Or ha-Me»ir (Philadelphia, 1896), 36, сохранились частью под именем Азриэля; см. A. Marx, PAAJR4 (1933): 159.

661

Переведено на французский в Vajda, Recherch.es, 299—320: «Le recit de la creation commente par «Ezra de Gerone».

662

См. отрывок, процитированный в Sefer Bialik, 147, а также в JQRA (1892): 357—360.

663

См. Эмуна у-Биттахон. гл. 5.

664

Ms. Oxford, Neubauer 1585. 1586. Критическое издание этой работы, давно желанное, наконец состоялось в G. Vajda, Publications of the Israel Academy of Sciences and Humanities (Jerusalem, 1968).

665

Samuel ibn Tibbon, Ma»amar Yiqqawu ha-Mayim (Pressburg, 1837); см. также G. Vajda, Recherches, 13—113. Нахманид цитировал эту работу без неприязни в своём наставлении о Кохелет, и Авраам Абулафия во второй версии (?) своего комментария к Путеводителю (Хайе ха-Нефеш?), Ms. Munich 408, fol. 81а, открыто соглашается с версией учения о провидении у ибн Тиббона. Работа, которую Абулафия цитирует, не упоминая названия — это, без сомнения, Маамар Ииккауву ха-Майим. С другой стороны, нападки Соломона из Монпелье на ибн Тиббона гораздо острее, чем у автора Путеводителя; см. его послание Нахманиду в Kebuzath Makhtabhim, ed. Halberstam, 52.

666

См. издание, опубликованное в Lyk (1874), 14.

667

Исаак из Акры даёт название, но не знает имени автора: см. Ms. Munich 17, fol. 136а. Начиная с 1350 года работу обычно приписывали Нахманиду как в манускриптах, так и во многочисленных печатных изданиях, начиная со сборника «Azre Lebanon (Venice, 1601), fols. 7a-32b. Во многих манускриптах книгу просто называли Книга из двадцати шести глав. Старейший известный манускрипт, Adler 1223 (XIV в.), анонимен.

668

Эту книгу ошибочно приписывали самому Бахье, поскольку он широко её использовал, так у Jacob Reifmann (см. На-Maggid 51861]: 222 и пространно в «Alumma 1 [Jerusalem, 1936]: 72. 96). Это опроверг уже A. Tauber, Kiryath Sefer 2 (1925): 67-68.

669

В главе 19 автор дает то же происхождение бераха, благословения, от схожим образом звучащего слова береха, «пруд», что приводится в Ms. Oxford 1585, fol. 66b, от имени Эзры и отвергает. Возможно, отвержение направлено не против этимологии как таковой, а против её конкретного применения в данном контексте. Сама этимология широко распространена среди каббалистов, начиная с Бахир и Исаака Слепого, и трудно представить, чтобы Иаков, который знал этих двух авторитетов, действительно отверг бы её.

670

Выражение «тайна пророчества» (Ms. Oxford, fols. 26а, 71а, b) взято им у Маймонида.

671

Эмуна у-Биттахон, гл. 19.

672

Ms. Oxford, fol. 9b. To же мнение более кратко сформулировано в Эмуна у-Биттахон, гл. 8.

673

Опубликовано в М. Mortara, «Osat Nehmad 3 (1860): 153—165; он не знал о более раннем издании, основанном на другом манускрипте в Liqqutim me-Rab Hai Gaon (Warsaw, 1798), fols. 15a-25a.

674

Хотя позже каббалисты старались связать все заповеди Торы с семью низшими сефирот, старые каббалисты ещё сопоставляли группы заповедей стремя высшими сефирот.

675

См. II 1а ар ха-Шамайим, стр. 155, и Эмуна у-Биттахон, глл. 5 и 12. и Мешиб, Ms. Oxford, fol. 66а. Примечательно последовательное избегание термина кетер эльон в этих сочинениях.

676

Это мнение, на которое нападает Иаков, на самом деле, выдвигается в ещё неустановленном источнике «Ехав о единстве» (Пераким ми-Иихуд) Псевдо-Маймонида, гл. 6; см. издание G. Vajda, Qobes «alYad 5 (1951): 123—125, этого трактата, представляющего собой странную смесь Каббалы и философии; см. также Scholem, Tarbiz 28 (1959): 214. Текст из Сефер ха-Иихуд, который я опубликовал там, именно тот. что Вайда редактировал и переводил на французский в Recherches, 357—371. Интересно отметить, что в XVI столетии Иосиф Ашкенази из Сафеда. обвинения которого в неверии я обсуждал в Tarbiz, ibid., так же разгневан этой теорией, как и каббалист из Жероны более чем за триста лет до него.

677

Данное ранее описание показывает, насколько ошибался Штайншнайдер в своём суждении: «Иакон бен Шешет не столько мистик, сколько ортодоксальный теолог; но полемический подход, которого он придерживается относительно философов, был достаточен для каббалистической школы, которая вскоре последовала за ним, опираясь на его авторитет»; см. Gesammelte Schriften, vol. 1 (Berlin, 1925), 35. Послание Иакова, процитированное у Исаака из Акре и упомянутое Штайншнайдером, представляет собой ничто иное, как вышеупомянутое обвинение в конце Шаар ха-Шамайим.

678

Я нашёл такие утверждения Нахманида, например, от имени его ученика Исаака бен Тодроса в Кетер Шем Тов Шемтова ибн Гаона, Ms. Parma, de Rossi, 1221, fol. 236a, а также в утверждении Шешета, отмеченном на фрагменте пергамента, который я нашёл в связке Ms. Vatican 202.

679

На печати Нахманида (на кольце, найденном возле Акры в 1972 г.) имя указано как «Моше бен р. Нахман Жиронди»; см. I. Shahar, «The Seal of Nahmanides», The Israel Museum Special Exhibition (1972), no. 3.

680

См. литературу о диспуте в Барселоне у Graetz, Geschichte 7:120—126; Cecil Roth, HTRA3 (1950): 117—144. Относительно пропаганды Каббалы в Арагоне важно отметить, что в 1263 году, когда евреи королевским указом были вынуждены сдать свои книги на изучение комиссии цензоров, ни единая книга каббалистического содержания не была выдана. Тот факт, что Pugio Fidei Раймунда Мартини была составлена на основе переданных материалов, объясняет, почему автор вообще ничего не знал о каббалистической литературе, даже хотя её центр был в школе Жероны — эти сочинения были спрятаны. Пабло Кристиани тоже никогда не упоминал о роли Нахманида как каббалиста, очевидно, ничего об этом не зная.

681

Лучшее издание, основанное на полном манускрипте, это второе издание Иеллинека под названием Torah «Adonai Temimah (Vienna, 1873).

682

Отредактирован мной в Kiryath Sefer 6:415—417. Я также опубликовал там, 410—414, небольшой трактат об эзотерическом смысле Торы, приписываемый Нахманиду, который, если он не подлинный, всё равно происходит из круга Жероны. Он представляет значительный интерес.

683

Между 1290 и 1330 гг. эти дополнительные комментарии стали отдельным жанром каббалистической литературы, который представляет огромную ценность для исследования Каббалы, особенно в период после 1250 г. Кроме Бахья бен Эшера, чей комментарий к Торе в его каббалистических отрывках обладает чертами как раз такой экзегезы, следует, среди прочих, отнести к этой группе сочинения Шемтова ибн Гаона, Кетер Шем Тов; Исаака из Акры, Меират Энаиим; Иешуа ибн Шуэйб и их ревизию у Меир ибн Сахулы, а также анонимный комментарий Каббалат Сапорта (возможно, названный так по фамилии Нахманида?)

684

Меират Энайим, Ms. Munich 17, fol. 162b.

685

Он начинает трактат по галахическим правилам о клятвах, Гилхот Недарим, довольно длинным каббалистическим стихотворением на арамейском, опубликованном с комментарием J.Reifmann в еженедельнике Ha-Karmel (Vilna, 1874): 375—384. Это стихотворение — одна из его ранних работ. В новелле Нахманида о трактате Shabu»oth 29а есть отрывок рифмованной прозы, в котором используется строго каббалистический символизм о различиях между клятвами и наставлениями. [Об этом см. Micheline Chaze, «Le sens esoterique du voeu et du serment», R.E.J. (1979) 138: 249th ]

686

Его наставление о Кохелет, написанное в старости, было отредактировано в A. Z. Schwartz (Frankfurt-am-Main, 1913); наставление по случаю Нового Года (составленное в Акре) отредактировано им же (Frankfurt, 1912).

687

Это наставление отредактирован в О. Н. Schorr, He-Chaluz 12 (1887): 111—114.

688

Эта глава часто печаталась отдельно под названием Шаар ха-Гемул. С другой стороны, книга Нахманида о мессианском искуплении содержит только самые мимолётные намёки на каббалистические вопросы; см. издание J. Lipschitz, Sefer ha-Ge»ullah (London, 1909) и дополнения A. Z. Schwarz, Zeitschrift fiir Hebraische Bibliographie 15 (1911): 35—36.

689

Самый важный его гимн о судьбе души в Chaim Schirman, Ha-shirah ha-»ivrith be-Sefarad ubi-Provence (Anthology of the Hebrew Poetry in Spain and Provence), vol. 2 (1957), 322—325, который я перевёл на немецкий в Almanach des Schocken Verlags auf das Jahr 5696 (Berlin, 1935), 86—89. Кроме того, стихи, содержащиеся в письме из Иерусалима к сыну Нахману, напечатанные в первом издании его комментария к Торе (Lisbon, 1489), облечены в язык каббалистического символизма. Пока не удалось установить, принадлежит ли стихотворение некоего Эзры (опубликованное в Jellinek, Geschichte der Kabbala, еврейская часть, 2: vi-vii, из Mahzor Vitry) каббалисту Эзре.

690

Бахья бен Эшер заявлял о Втор. 29:28, а также в Кад ха-Кема, s.v. «Sukka», что он слышал, будто эта вставка встречается в комментарии к Торе Маймонида (во втором тексте: Нахманида), не получившего широкого распространения в Испании. Какой комментарий имел в виду Бахья, неясно. Также возможно, что он действительно слышал цитату из апокрифического сочинения Маймонида.

691

См. моё исследование и редактуру текста в Kiryath Sefer 6 (1930): 385—410. Я полностью отвергаю здесь трактат о браке и его мистическом значении, который в основных моментах обладает каббалистическим характером и сильно напоминает мышление Эзры. Трактат получил распространение после 1350 года под именем Нахманида. Часто переиздаваемый после 1546 года под названием Иггерет ха-Кодеш, он до сих пор считался подлинным. См. также интересный текст в издании Enelow, Menorath ha-Ma»or 4 (19320: 87—112. «Анализ» Monfore! Harris, «Marriage as Metaphysics», HUCA 33 (1962): 197—220, с его мнимыми параллелями к Филону совершенно упускает суть. Французский перевод можно найти в Michel Weill, La Morale du Judaisme, vol. 2 (Paris, 1877). Поддельность работы и поздняя дата её составления (поколение после Нахманида) — возможно, Иосифом Гикатиллой — была продемонстрирована мной в Kiryath Sefer 21 (1944/45): 179-186.

692

М. Ehrenpreis, Emanationslehre, 32. Большинство утверждений в этой работе о развитии ранней Каббалы совершенно ошибочны с точки зрения истории, а также истории идей. Упоминание автора об осуждении Нахманида Иаковом из Акры основано на непонимании еврейского текста.

693

Я не смог убедиться в каких-то исторических влияниях Каббалы на учение Раймунда Луллия о dignitates божества, что пытался предположить Jose М. Millas Vallicrose, «Algunas relaciones entre la doctrina luliana у la cabala», Sefarad 18 (1958): 241—253. Приведённые им аналогии вполне объясняются структурным родством с учением Скота Эриугены; см. Frances Yates, «Ramon Lull and John Scotues Erigena», Journal of the Warburg and Courtauld Institute 23 (1960): 1—44. Что до названий и структуры сефирот и dignitates, соответствие только поверхностное и незначительное, частью оказывающееся неизбежным следствием перечисления божественным атрибутов. У Луллия число десять вообще не играет никакой роли.

694

Так в конце анонимно напечатанного комментария Сахулы к Бахир (Vilna, 1883), fol. 20а. Он также обозначен как учитель Нахманида по Каббале в экзегезе Сахулы к комментарию Нахманида (Warsaw, 1875), fol. 32d, и в Кетер Шем тов Шемтова ибн Гаона, fol. 47b; см. отрывок в Kiryath Sefer 6:390.

695

Ms. de Rossi 68, fol. 6b: «Я слышал, что учитель и бен Белима дискутировали на эту тему, и что бен Белима доказал ему на основе Писания». См. текст этих и других традиций о бен Белима в Reshith ha-Qabbala 241—243.

696

Я отредактировал текст по манускрипту собрания Mussajof (Иерусалим) в Kiryath Sefer 6:418—420. В других манускриптах, где я позже находил то же письмо, все имена были опущены. Текст Ms. Mussajof, похоже, основан на копии письма, которая, во всяком случае, была у Шемтова ибн Гаона.

697

См. L. Zunz, Zur Geschichte und Literatur (Berlin, 1845), 425.

698

Иногда его также называют р. Иона из Толедо, например, в комментарии Migdal «Oz о Mishneh Torah (Hilkhoth Tefillah 8:5); см. также Dvir 2 (1924): 223. О тексте эпитафии см. S. D. Luzzatto, Abhne Zikkaron (Prague, 1841), 171, и M. Schwab, Rapport sur les inscriptions hebrdiques de l»Espagne (1907), 73.

699

Это письмо напечатано среди постановлений Соломона ибн Адрета, 1883, по. 284. Приписывание Нахманиду подтверждается свидетельством старых каббалистических сборников; см., например, Ms. Vatican 185, fol. 191а.

700

Такие собрания встречаются, например, в Mss. de Rossi 1221, Halberstam 174, Ghirondi 62, Casanatense 181, Oxford 1945, Christ Church College 198, Vatican Ebr. 202.

701

См. трактат Барзилая, Ms. Christ Church College 198, fols. 73b-74a, а также Gunzburg 131, no. 9. Второй текст — это дословная выдержка из полемики Иакова бен Шешета против ибн Тиббона с выпуском всех отклонений, которые не связаны напрямую с экзегезой Пс. 144, цитируемого здесь. Иаков (Ms. Oxford, fol. 38а) упоминает толкование Барзилая к Быт. 1:3. Действительно ли он вставил и расширил трактат Барзилая о псалме в своей книге, кажется мне неясным; противоположное более вероятно.

702

Перуш Шем ха-мефораш Эшера отредактирован в Hasida, Ha-Segullah, nos. 2—10. В Ms. Paris 680 за подлинным комментарием Нахманида к Йецира следует трактат Эшера, также данный под именем Нахманида как «краткое изложение книги Йецира великим мастером Моше бен Нахманом». Это объясняет, почему Abraham ibn Migash, Kebhod «Elohim (Constantinople, 1585), fol. llOa-b, приводит длинную цитату из этой работы, как если бы она была взята из комментария к Йецира Рамбама (читай: Рамбана). Сочинения Эшера — это источник многих образов, которые повсеместно появляются в каббалистической литературе в бесчисленных вариациях — например, концепция семи низших сефирот как меноры и кисти винограда, и всех десяти сефирот — как одеяний, которые скрывают великолепие божества, даже хотя в то же время оно действует в них и представлено ими.

703

Некоторые манускрипты текста Эшера, однако, не называющие его как автора, ссылаются на него в колофоне как на «учёного каббалиста из города Безье, который принял от наших святых мастеров»; см. Enelow Mem. Coll. 655, fol. 15a, и Gaster 199, конец no. 2.

704

Использованное здесь еврейское выражение, мин ха-элъона, очень странно. Мой перевод — лишь догадка.

705

Это выражение все каббалисты после Исаака использовали для обозначения ошибок в отношениях между сефирот и Богом: это не просто общая метафора для ереси; см. Hagigah 14b.

706

Об этой терминологии см. выше.

707

Терминология этого отрывка позаимствована из главы 1 книги Иецира.

708

Я опубликовал еврейский текст в Sefer Bialik, 143—144.

709

Последние слова опущены, с помощью гомеотелевтона, в копии отрывка в Catalog hebraischer Н andschriften von S. J. Halberstam (Vienna, 1890), 109.

710

См. прим. 10. Другое утверждение, о том, что Эзра был тестем Нахманида, возможно, следует отсюда. Указания на год смерти Эзры находятся в A. Neubauer, Medieval Jewish Chronicles 1:95, 103.

711

Tishby, Sinai 8 (1945): 160—163. Иаков бен Шешет в Ms. Oxford 1585, fol. 60а, говорит об Исааке как уже умершем.

712

О нём см. также гл. 3, прим. 83.

713

О спорах с караизмом в Бургосе и Сарагосе в этот период см. Judith Dishon, Zion 26 (1971): 194—195: она также цитирует из Kobak, Jeschurun 8 (1872): 41 и упомянутых здесь источников.

714

См. /Q.R4:358. Не указывает ли эта осторожная формулировка на случай апостасии в кругу ранних каббалистов?

715

Талмудическое выражение; см. Sukkah 45b.

716

Текст испорчен. Но моя реконструкция (ивву л»Элохут харбе) — тоже неудовлетворительный иврит.

717

См. текст в Sefer Bialik, 148—149.

718

См. ibid., 151.

719

См. в Перу ил Аггадот, Vat. 294, fols. 36а, 40b.

720

В своей Шаар ха-Гемул он, не колеблясь, говорит о митпалссефим мебаттеле ха-Тора; об отношении Нахманида к философии см. еврейское исследование Samuel Krauss. Die ivissenschaftliche Beziehung zwischen Nachmanides und Maimonides (Cracow, 1906), 6—11 (оттиск изHa-Goren 5).

721

1

722

См. Joseph Sarachek, Faith and Reason: The Conflict over the Rationalism of Maimonides (New York. 1935), 128f., чьё обсуждение роли Каббалы в этом конфликте полно заблуждений и лишено всякой ценности; также Е. Е. Urbach, Zion 12 (1948): 149—159. Об этой теме в целом см. также (довольно разочаровывающее) исследование D.J. Silver, Maimonidean Criticism and the Maimonidean Controversy (1965).

723

Это ясно из публикации полного текста в Marx, /Q.R25 (1935): 414—428. Послание представляет особенную ценность для понимания религиозной атмосферы, способствовавшей появлению Каббалы в Испании; её до сих не принимали в расчёт должным образом.

724

См. Todros Abulafia, «Osar ha-Kabhod (1879), fol. 16d.

725

У него было множество возможностей продемонстрировать, по крайней мере, знакомство с мистической терминологией, особенно в связи с fol. 38 и во всей десятой главе трактата. Его использование слова «Каббала» диаметрально противоположно эзотерическому использованию. Он часто говорит, что желал объяснить все вопросы эсхатологии исключительно «согласно Каббале, которая широко распространена по всему Израилю», то есть в согласии с экзотерической раввинской традицией, совершенно противоположно той Каббале, которую имели в виду мистики. Его замечание на тему небесного Иерусалима (fol. 98b) было трудно понять, если бы оно было сказано тем, кто обладал эзотерической мудростью. Он ничего не знает, как сам и утверждает, о месте этого Иерусалима и о том, действительно ли это название степени в небесном мире, «и, возможно, Бог просветит наши глаза, чтобы объяснить смысл этого учения». С другой стороны, он говорит о телесности Бога, обусловленной его бесконечностью, в таких формулировках, которые могли бы использовать и каббалисты (fol. 99b-c). Комментарий к Sanhedrin был напечатан под названием Yad Ramah (Salonika, 1798).

726

Кебуиат Михтабим, 16.

727

Ibid., 54, где формулировка предполагает, что Нахманид, который действительно мог знать, считал Соломона из Монпелье среди иодэ хен — этот термин он часто использовал для обозначения мистиков. Антропоморфные агады. как он заявляет в главном послании за всё время спора, понятны только для йодэ хен; см. Qobes Teshuboth ha-Ramban (Leipzig. 1859). fol. 9d; схожим образом и в толковании на Быт. 46:1, и в его замечаниях о душе в галахической работе Милхамот Адонаи.

728

См. I. Levi, REJ 39 (1899): 241: [на него также ссылается D.J. Silver, Maimonidean Criticism and the Maimonidean Controversy, 160].

729

См. послание Самуила бен Мордекая, Ms. Neofiti 11, fol. 210b, а также процитированное в В. Dinur, Yisra»el ha-Golah.

730

См. цитаты в Abraham ben Maimonides, Milhamoth «Adonai (Hannover, 1867), 16, 20—21, прежде всего 29—35. Он обвиняет их в рассуждениях на эзотерические темы, в которых они ничего не понимают. Представления о кабход, о её появлении на западе, над престолом и перед завесой точно соответствуют эзотерическим сочинениям Элеазара из Вормса. В том, что его сочинения были известны в Провансе и в Жероне, сомневаться не приходится. Нахманид явно ссылается на них в своём большом послании.

731

См. гл. 4 в Major Trends.

732

См. детальное обсуждение этой полемической поэзии в D. Т. Silver, Maimonidean Criticism (1965): 182—197, которое является одним из немногих заслуг этой книги.

733

В изданиях стихотворений в Н. Brody, Yedi»oth ha-Makhon le-Heqer ha-Shirah 4 (1938): 92.

734

Ibid., 104.

735

Ibid., 55, 56, 81,109.

736

Ibid., 109, v. 17.

737

Ibid., 18, 34, 41, 91.

738

См. стихотворение в He-Halutz 2 (1853): 162. и в моей Reshith ha-Qabbala, 154.

739

Schiller-Szinessy, Catalogue of the Hebrew Maniscripts in Cambridge (1876), 182. Два отрывка взяты из полемики Захарии бен Моше Коэна. Около 1290 г. Зерахия бен Исаак из Барселоны высказал ещё больше критики в адрес Нахманида; см. «Osar Nehmad 2 (1857): 124—125. Он обвинил его в смешении мнений философов с мнениями талмудистов, что вызвало ещё больше путаницы, тогда как в действительности даже новичок в философии легко разрешил бы проблемы, так озадачившие Нахманида.

740

Мешуллам, без сомнения, был оппонентом Каббалы. См. A. Shohat, Zion 36 (1971): 54, и сборник писем Халберштама, 71 (в Kobak, Jeschurun 8 [1875]: 119). Что до 1244 г. как установленного предела, то я следовал Shohat, 54.

741

Нахманид в своём комментарии к Иову (предисловие и комментарий к 32:2), а также Азриэль в Шаар хл~Шоэль, используют формулу, взятую из Кузари 1:77. Эзра в комментарии к Песни Песней, fol. 4а, и в Перуил Аггадот цитирует Кузари 1:109 и 4:35, не называя источника; в письме р. Аврааму, с другой стороны, он прямо упоминает книгу и цитирует её объяснение о жертвоприношениях (2:26), которое затем толкует в мистическом ключе. Иаков бен П Тешет цитирует Кузари 1:103 в своей Мешиб, Ms. Oxford, fol. 17b. Joseph Perl, «Uber den Geist des Commentars des R. Moses ben Nachman zum Pentateuch», MGWJ 7 (1858): 153, уже продемонстрировал её частое использование в комментарии Нахманида к Торе.

742

Так, он придирается к «тайнам» ибн Эзры, изложенным для Быт. 24:1, но хвалит те, что изложены для Исх. 29:46 (Sha»ar ha-Gemul [Ferrara, 1556], fol. 18a); см. прежде всего его наставление о Торе, 28, где он комментирует замечание ибн Эзры о Лев. 25:2: «Во всех его книгах ничто так не указывает на его хорошую Каббалу, как этот отрывок».

Поскольку он говорит здесь о решительно каббалистическом учении, а именно, относящемся к космическому йобел, на что находит указание у ибн Эзры, термин «Каббала», без сомнения, использован здесь в новом техническом смысле, а не просто в смысле традиции вообще.

743

В предисловии к комментарию к Торе он цитирует два текста из Sapientia Solomonis, ch. 7. Он также упоминает книгу в своём наставлении о Торе, 22, а также о Кохелет, 9. Последний отрывок особенно интересен, поскольку, похоже, доказывает, что перед ним была полная книга. Н.Уэссели знал о природе этой цитаты Нахманида, когда обратился к авторитету последнего на титульной странице повторного перевода книги на иврит (Sefer Hokhmah Shelomo [Berlin, 1780]).

744

D. Neumark, Geschichte der Jiidischen Philosophic 2, первая половина: 372.

745

См. A. Marx, JBL 40 (1921): 57—69. Утверждения об обратном в Joshua Finkel, Leo Jung Jubilee Volume [1962], 77-ЮЗ, основаны на совершенно фантастических «толкованиях» отрывков Зогар и не могут приниматься всерьёз.

746

Об этом Псевдо-Маймониде см. Moses Taku, Ketab Tamim в <<0§ar Nehmad 3:66. Процитированный стих — это. на самом деле, соединение двух стихов.

747

Я опубликовал библиографию этих трактатов о десяти сефирот в Kiryath Sefer 10 (1934): 498—515.

748

«Человек объемлет все духовные вещи (или слова)» — это часто повторяющаяся формула; например, Комментарий к Песни Песней Эзры, fol. lib; Азриэль, ed. Tishby, 5; Эзра в Сод ха-Даат, Ms. Christ Church College 198, fol. 7b; Моше де Леон (Перуш ха-Сефирот) ещё повторяет эту формулу.

749

Азриэль об «Aggadoth, 38. Эзра говорит (Комментарий к Песни Песней, fol. 11а): «Исполнение заповеди само по себе свет жизни», то есть проявление кабход. обитающей в ней.

750

В тезисах Азриэля о молитве, раздел 9, мемориальный том Гулака и Клейна, 215.

751

М. «Aboth 2:4.

752

Ор нога, согласно Притч. 4:18. Дальнейшие отрывки в тексте Азриэля предполагают, что речь идёт о «сиянии света», упомянутом в видении Меркабы, Иез. 1:4, возможно, уже с тем оттенком, который оно приобрело в каббалистических комментариях к этому стиху. В нога сочетаются милость и суд. Сочинения Ийюн знают «престол нога» как одно из могуществ мира Меркабы.

753

Абсолютно хороший свет, о котором говорит Быт. 1:4.

754

Ор бахир, согласно Иов. 37:21. Разница в степенях, которую имеет в виду автор, больше нам неизвестна. В старой литературе, прежде всего у Саадия Гаона, изначальный свет Быт. 1:4 — это и есть ор бахир.

755

Ор мазхир — это в литературе круга Ийюн своего рода астральный свет, в котором появляются пророческие видения; см. здесь далее высказывания о свете, который «просвещает великолепие видений». См. также текст об этом свете в комментарии к Меркабе Иакова бен Иакова Коэна.

756

Я понимаю йошер здесь в смысле хайшара, пути блаженства, в отличие от тохахот муссар, испытаний того, кто отклоняется от верного пути.

757

Таким образом, здесь «совершенная слава» и «удаляющийся свет», появляющиеся выше в некоем противопоставлении, объединяются в одну идею.

758

Об этой идее хашваа см. ниже.

759

Выражение «воля души» появляется и в других местах у Азриэля. например, в Перуши ха-Аиадот, 104, и в Комментарии к сефирот (хотя в последнем тексте модусы, такие как добро и зло. ещё недифференцированы и пребывают вместе).

760

Здесь используется еврейский термин хефес, безразлично, в трёх принятых значениях: вдохновение, импульс воли и объект. Эти три сефирот означают стадии появления сущностей всех вещей из мистического Ничто ещё до «Мудрости». Сокрытые в Мудрости Бога, они проявляются в его мыс\и. и обретают форму в его знании.

761

Так, в М. Berakhoth 5:1 о «ранних хасидах».

762

Так, в некоторой связи, в талмудическом отрывке Berakhoth 32b.

763

Так, в некоторой связи, в талмудическом отрывке Berakhoth 32b.

764

Я впервые опубликовал текст на иврите в MGWJ 78 (1934): 511—512, но в то время ещё не признавал авторства Азриэля (характерная терминология которого очевидна почти в каждой строке), и потому датировал отрывок гораздо более поздним временем. Напыщенный еврейский стиль предполагает тесную связь с языком сочинений Ийюн.

765

См. Perush «Aggadoth, ed. Tisliby. 40.

766

См. прим. 24, ссылка на монографию G. Sed-Rajna.

767

Так в Abraham bar Hiyya, Megillath ha-Megalleh (1924), 5, в Ничто которого, эфесе, уже трудно различить аристотелевский steresis: «Когда в чистой Мысли возникла [идея] породить материю, форму и Ничто, он заставил Ничто подняться из них и соединил форму с материей, и так родилось вещество мира». Эта идея встречается в аутентично аристотелевском контексте в переводе Море 1:17 аль-Харизи. Перевод steresis у ибн Тиббона как хеадер (буквально: privatio) не поддаётся мистическому перетолкованию такого рода.

768

См. Комментарий к Песни Песней Эзры, fol. 27а, согласно лучшей версии манускриптов. Концепция поколений, до-рот, толкуется в Комментарии к молитвам Азриэля, Ms. Oxford 1938, fol. 223а, со ссылкой на романский перевод, generacion.es, в смысле изначальных глубин становления, «высших причин всего временного».

769

См. Напу A. Wolfson, «The Meaning of ex nihilo in the Church Fathers, Arabic and Hebrew Philosophy, and St. Thomas», Mediaeval Studies in Honor of J.D.M. Ford (1948), 350—370, переиздано в H. A. Wolfson, «The Meanin of ex nihilo in Isaac Israeli», /Q.R50 (1959): 1—12; G. Scholem, «Schopfung aus Nichts und Selbstverschrankung Gottes», Uber einige Grundbegriffe des Judentums (Frankfurt, 1970), 53—89; Jurgen von Kempski, «Die Schopfung aus Nichts», Merkur, vol. 14 (Munich, 1960), 1107-1126.

770

Иврит: йатер мин ха-кол, в мемориальном томе Гулака и Клейна, 207. Иитрон используется в том же смысле, также ibid., 208, и в разделе 8 Шаар ха-Шоэль.

771

См. Kiryath Sefer 6 (1928/1929): 404, 408.

772

Это примечательное высказывание, без сомнения, построено по образцу похожей формулировки в Liber de Causis, неоплатоническом тексте, вероятно, известном каббалистам в раннем переводе. Там сказано в разделе И под редакцией Бар-денхевера: «Следствие находится в причине на манер причины, и причина — в следствии на манер следствия». Азриэль применил этот тезис к отношениям между Бытием и Ничто.

773

Объяснение этого высказывания см. ниже.

774

Стих переведён здесь в том смысле, в котором его толкуют каббалисты.

775

См. еврейский текст в мемориальном томе Гулака и Клейна, 207.

776

Иаков бен Шешет говорит о Ничто в том же духе; см. Мешиб, гл. 19, fol. 52b, а также Эмуна у-Биттахон, гл. 12

777

Так. например. В. М. Ehrenpreis, Emanationslehre, 32, и М. Grajwer, Die kabbalistischen Lehren des Moses ben Nahcman in seinem Kommentar zum Pentateuch (Breslau. 1933). 31—36. Последняя работа совершенно никуда не годится и полностью ошибочна во всех важных пунктах. Каббалистические отрывки Нахманида требуют совершенно иного толкования, для которого необходимо учитывать всю литературу этого круга.

778

См. Иаков бен Шешет, Мешиб, fol. 28a-b, где он определяет хокма как носсе коа шеар ха-деварим. Схожим образом у Азриэль, Перуш Аггадот, 84.

779

Учение об изначальной точке также см. в Forts Vitae 2:22, где этот образ служит для описания эманации множественности (прямой) из единства (точки). Схожим образом в цитатах ибн Габироля у Исаака ибн Латифа и других авторов. На самом деле, этот образ — общее место у неоплатоников, как показал Н. Wolfson, HTRA5 (1952): 118—119. См. A. Altmann, «The motif of the «Shells» in Azriel of Gerona», JJS9 (1958): 73—80.

780

См. Иаков бен Шешет, Мешиб, fols. 28, 53а.

781

Ibid., fols. 30a-32b. Здесь в fol. 32a прямо цитируется толкование Авраама бар Хийя в Хегъон ха-Нефеш 2а-Ь, как источник дальнейшего разделения hyle и формы соответственно на два подразделения каждая. Отрывок весьма показательно изображает, как Каббала принимала платоническую экзегезу. Возможно, пересказ Иакова служил прямым источником для Нахманида. Иаков тоже говорит в fol. 35а, что хокма — это основание Творения, которое «происходит посредством этой сущности [materia universalis], предшествующей всему и объемлющей всё».

782

JQR4 (1982): 249; хокма — это кемо голем бли и,ура.

783

См. Перуил Аггадот, 89, 92, 103, 105. На 103 он объясняет, что тоху и боху имеют основание в месте, которое само называется техом, бездна, «бесконечная, безграничная и безмерная бездна, достигающая чистого Ничто». Бездна, таким образом, это не что-то действительно тёмное и лишённое Бога, а символ аспекта самого Бога. Скот Эриугена, De divisione naturae 2:17, схожим образом объясняет тёмную бездну Быт. 1:2 как непознаваемый мир недифференцированных, несформированных causae primordiales. Для Азриэля бездна — это также белима в выражении сефирот белима в Йецира 1:1, «Ничтойность», неопределимое, где угасают вопрос и ответ, место, «где вопрошающий и вопрошённый прекращают быть» (103). У Эзры есть другое объяснение, Ms. Vatican 185, fol. 13b: «Всё, что Тора объясняет вплоть до конца Быт. 1:2, относится к сущностям, которые были в Софии, и когда Бог окружил Себя изначальным светом, этот изначальный свет (ор бахир) засиял, и в нём были все сущности, какие находятся в Софии. ... И тоху — это квинтэссенция всех сущностей без ограничения, формы и материи, и боху отмечено и скрыто в тоху как душа в теле». Здесь тоже боху, элемент формы, таким образом, присуще тоху. Хотя описание тоху с необходимостью поднимает его над обычной материей, тем не менее, это описание нематериальной изначальной hyle. Как показывает продолжение. Эзра уже обращался к идее о двойном тоху Авраама бар Хийя в Хегъон ха-Нефеш. Соотнесение hyle и бина, возможно, восходит к символизму, пронизанному (по совершенно иным причинам, далёким от философских рассуждений) концепцией, которая была несовместима с вышеупомянутым определением идеи формы, а именно, хокма как мужского начала, которое относится к семени, и бина — как женского начала, раскрывающего семя и рождающего. Эта концепция, сформулированная у Платона в Тимее, где hyle называется матерью, а форма называется отцом, точно соответствует символизму, обычно используемому среди каббалистов для хокма и бина. Бина как мать потянула за собой символизм в направлении hyle, к которой следует также добавить неоплатоническое пренебрежение материей в связи с формой — а это едва ли совместимо с её превосходством в мире сефирот. Маймонид, Море 1:17, однако, приписывает Платону менее определённое обозначение мужского и женского для материи и формы; см. Munk, Melanges, об этом отрывке.

784

Ms. Christ Church College 198, fol. 73b.

785

См. Иаков бен Шешет, Меилиб, fol. 20b, (против её размещения как последнего из десяти умов у Маймонида), 28Ь: «Если желаешь, назови сущность [на которую ссылается Береилит] Софией, и, если желаешь, назови её универсальным умом, который соответствует на языке философов intellectus agens». Отождествление двух умов также постоянно встречается у ибн Габироля. В Эмуна у-Биттахон, гл. 12, Иаков связывает божественную волю с алеф, Активный Ум — с йод, которая в буквенном символизме каббалистов сопоставляется с Софией. Схожим образом, также в Кетер Шем Тов, в Jellinek, Auswahl kabbalistischer Mystik, 33. В неоплатонической традиции Братьев Чистоты и Аль-Кинди Активный Ум сторонников Аристотеля тождественен с универсальным умом Плотина; см. М. Wittman, Zur Stellung Avencebrols im Entwicklungsgang der arabischen Philosophic (Munster, 1905), 41—48, и G. Vajda, Juda ben Nissim, 63, 74.

786

См. Перуил Аггадот, 84, а также замечание Тишби, и текст в мемориальном томе Гулака и Клейна, 215.

787

В его комментарии к Торе, Быт. 1:1, а также в отрывке о формировании зародыша, Лев. 12:1: также в его Sermon on the Torah (1873), 16—17, 26. В трактате о тридцати двух путях из круга Ийюн hyle (голем) также описывается как сила, «помещающая все вещи в должном порядке и исходящая от силы к силе, чтобы породить все вещи». Нахманид, похоже, был знаком с этим текстом, ибо его учение о Цими,ум зарождается отсюда. Объяснение Нахманида об образовании эмбриона посредством силы hyle имеет соответствия у Аль-Фараби и в Picatrix Псевдо- А\ь-Маджрити; см. немецкий перевод в Н. Ritter and М. Plessner (1962), 354 (арабский текст — 338). См. также Meister Eckhart, Die lateinischen Werhe, vol. 2 (1966), 416-417.

788

Перуил Аггадот, 82—83. Псевдо-Аристотель — это, на самом деле, Исаак Израэли, как показал Alexander Altmann, JJS8 (1956): 31—57. Источники Псевдо-Платона ещё предстоит установить.

789

Jonas Colin. Geschichte des Unendlichkeitsproblems (Leipzig, 1896), 71.

790

Эшер бен Давид, 6, а также различные другие отрывки, 11—13.

791

Наиболее явно, ibid., 4—5 (согласно текста в редакции Ha-Segulla).

792

См. эти выражения в Иаков бен Шешет, Мешиб, fols. 28b, 57а: Эмуна у-Биттахон, гл. 12.

793

Пердш Аггадот, 24, 90, 116.

794

Ibid., 107, особенно характерно в этом отношении.

795

В последующей пост-жеронской разработке (например, в Шааре Ора ибн Гикатиллы) воля схожим образом понижается, по крайней мере, частично, до Софии: «высшая махшаба, называемая безграничной волей (!) и являющаяся второй сефирой».

796

См. ibid., 92—94, 107. На стр. 101 творение изначальной Торы объясняется появлением воли, непрерывно действующей на действительность идеи. Любопытное сочетание двух понятий также встречается в работе Скота Эриугены о предопределении, где автор говорит о voluntas rationabilis; см. J. Huber, Johannes Scotus Erigena (Munich, 1861), 74.

797

Эмуна. у-Биттахон, гл. 5, и частью почти дословно в Шаар ха-Шамайим, 155.

798

См. Н. Grunsky, Jacob Bohme (Stuttgart, 1956), 75—76; Alex Koyre, La philosophic de Jacob Bohme (Paris, 1929), 328— 330, 340-342.

799

В «Главе о вере и ереси» мемориального тома Гулака и Клейна, 208—209, а также в Комментарии к молитвам, Ms. Parma, fols. 75a-76b. Азриэль часто упоминает первую триаду саму по себе. См. также Шаар ха-Шоэлъ, раздел 14, fol. 4Ь.

800

Старый текст, сразу после кавванот Авраама Хазана в Ms. Munich 92, fol. 216b, говорит: «Сила пророчества происходит из сефиры под названием «Возвращение» (тешува)».

801

О Моисее см. изложение Азриэля в Мадда э ха-Иахадут 2:231; о Мессии см. «Главу о вере», 211.

802

См. ibid., 208. Тот же термин также встречается Послании в Бургос Азриэля, ibid., 233, и в главе о каввана.

803

LUaap ха-Шоэль, разд. 8. Та же идея также встречается у Иакова бен Шешета, Шаар ха-Шамайим, в Оцар Нех-мад 3:155—156: первая сефира едина с Бесконечным и, на самом деле, является его волей.

«И тем самым, в то же время, указывается Высшее превыше всего Высшего, Бог Богов и хозяин хозяев, первопричина и высший пруд, который не постичь никакой мыслью. И поскольку он [этот Высший] удалён от всякой мысли, ему не приписать никакого ограниченного имени, и все вещи, и аллюзии, встречающиеся в связи с ним в Библии, указывают на реальности [сефирот], которые происходят из этой причины».

В Эмуна у-Биттахон, гл. 3, определены различные виды разрушения божественного единства, «разрушение растений»; среди них также отделение первой сефиры от эйн-соф, как если бы это были две действительно разные сущности. Из этого следует, что для автора, хотя и не идентичные абстрактно, они неразделимо слиты в своей действительности.

804

Тогда как в комментарии к Йецира 1:7 Азриэль объясняет эхад в том смысле, что эйн-соф в своей абсолютной неразличимости называется «Единым», параллельный отрывок в его Послании в Бургос говорит, что оно называется «Единым», потому что ничего не существует вне его. Схожим образом о Йецира 2:6: «Единое — это основание множественности, и [множественные] вещи [или, возможно, сефирот, которые могут подразумеваться под словом деварим] не существуют вне Единого». Та же формула в Шаар ха-Шоэль, разделы 1, 2, 7, 12; в Комментарии о молитвах, Ms. Parma, fol. 86а, и в тексте, который я редактировал для мемориального тома Гулака и Клейна, 218. Формула также часто появляется у Скота Эриугены; см. Huber, Johannes Scotus Erigena, 169: praeter cum nihil est.

805

Перуил Аггадот, 107.

806

Ibid., 110, а также в пересказе той же идеи, 116.

807

См. Kuzari 4:24, ed. Hirschfeld, 274-275.

808

Термин хашваат ха-ахдут, появляющийся уже в Сефер ха-Ийюн, это почти наверняка перевод с латинского. Тьерри из Шартра, один из самых известных философов Европы того времени и учитель Шартрской школы, 1120—1150 гг., несколько раз использует выражение aequalitatis unitatis для «Слова Божьего» в своём комментарии к описанию творения (verbum igitur deitatis unitatis aequalitas est). Текст дан в N. Harin, Platonismus in der Philosophic des Mittelaltes, ed. W. Beierwalter, в серии Wege der Forschung, vol. 197 (Darmstadt, 1969), 248. Но здесь выражение используется не в каббалистическом смысле, а скорее в математико-теологическом (см. Haring, Platonismus, 195, 198—199). Азриэль в параша 2 своего комментария говорит: «Эн-соф — это хашваа гемура в совершенном единстве», то есть абсолютная неразличимость. Флавий Митридат переводит отрывок: «Ensof id est sine fine, et est equalitas perfecta in unitate perfecta», Ms. Vatican 190, fol. 166b. Концепция относится к словарю неоплатонических школ и играет центральную роль у Мейстера Экхарта: «In Gott sind alle Dinge gleich [g/icA] und sind Gott selber» (Pfeiffer, 311). В употреблении Экхарта латинское similis соответствует не слову «схожий», а «равный [нем. glich]». Еврейское хашваа потому является точной передачей латинского similitudo (или Verglichunge на немецком языке Экхарта).

809

См. на тему этого использования ахдут шава и хашваат ха-ахдутмои замечания в мемориальном томе Гулака и Клей-на, 204, и ссылки Тишби в его исследовании сочинений Эзры и Азриэля, 8 по оттиску. Иаков бен Шешет говорит, что противоположности в божественной воле «выравниваются», йешарим, вместо шавим.

810

J. Reuchlin, De Arte cabbalistica; в конце книги 1 (Hagenau. 1517). fol. xxia определение Рейхлина попадает прямо в сердце концепции Азриэля. Суть этого утверждения, как первым понял Хаим Вирцубски, это почти буквально тридцать пятый тезис Пико в Cabala secundum propriam oponionem. Потому именно Пико принадлежит заслуга за это интуитивное озарение.

811

См. G. Thery. David de Dinant: Etude sur son pantheisme materialiste (1925). Согласие Азриэля и Скота Эриугены в этих важных идеях и концепциях кажется столь поразительным и столь мощным, что гипотеза о возможных исторических связях между двумя мыслителями, которую я уже обсуждал здесь много раз, следует рассмотреть самым серьёзным образом. Конечно, неизбежны упрощения, уточнения, де-христианизация и даже непонимание; тем не менее, христианин-неоплатоник остаётся ближайшей возможной моделью для Азриэля по слишком многим моментам, чтобы это казалось случайным. Отношения между ивритом Азриэля и латынью Эриугены иногда прямо очевидны и по выбору слов. Хашлама как вариант шелемут передаёт два оттенка латинского perfectio. Указания Скота, относящиеся к миру логоса и Сына, по его словам, тождественного Мудрости, самым поразительным образом совпадают с определениями ранних каббалистов относительно хокма; см. Huber, 201—206. Они выходят далеко за пределы детальных толкований библейских терминов и идей, что также может быть результатом внутренней логики мистического толкования Библии (например, дни творения как интеллигибельные изначальные дни, идея, общая для Скот 3:24 и каббалистов); это не многое доказывает. Переход от мира sapientia и Слова к миру Духа соответствует, среди каббалистов Жероны, переходу от второй сефиры к третьей, что они понимали совершенно аналогичным образом, очевидно устраняя христологический элемент. Идея о хайе ха-руах для бина, которую часто любит использовать Азриэль, но которая никак не опирается на старую еврейскую терминологию, также легко объяснима ссылкой на учение Эриугены о spiritus и отношения между ним и Мудростью. Если эти связи поднять с уровня гипотезы до уровня уверенности, это будет важный и далеко идущий прорыв в изучении Каббалы.

812

См. мемориальный том Гулака и Клейна, 208.

813

Шаар ха-Шоэль, раздел 2. Образ Бога как корня веры и неверия происходит из Иехуда Халеви, Кузари 1:77.

814

Это связано с тем фактом, что Азриэль в своём комментарии к Иеиира отождествляет эйн-соф с другими концепциями позитивной природы. Он представляет собой чистую сущность, махут, и «Господа», каким он символически понимается в Йецира 1:5; это довольно необычное отождествление может быть объяснено только в контексте экзегезы этого текста.

815

См. в анонимной работе Ма «arekheth ha-»Elohuth (Mantua, 1558), fols. 28a and 82b.

816

В Сефер ха-Шем, составленной около 1350 г. неким р. Моше (не Моше де Леоном, как полагали многие каббалисты), этой концепции якобы придерживается большинство ведущих каббалистов; см. изд. (Venice, 1601), fol. 4Ь в собрании Hekhal «Adonai.

817

Отредактировано по плохому тексту Jellinek, Auswahl kabbalistischer Mystik, 29—48.

818

Так с резким отвержением в Ms. Paris 843. В печатном тексте, 44—45, формулировка смягчена.

819

Так в тексте, согласно Ms. Milan, Bernheimer 57, fol. 21b.

820

Читай ле~хакдир вместо ле-хакрир.

821

См. текст на иврите в Reshith ha.-Qa.bba.la, 253—254.

822

В Ms. Vatican 441, fol. 53а, Эзра определяет хаскел как «хокма вместе с тем, от чего она зависит». Азриэль говорит в Перуш Аггадот, 107, что «основание сущности хокма — это хаскел, финальная цель постижения мысли», и это, без сомнения, означает финальную мысль того, что может постичь махшаба.

823

См. Перуш Аггадот, 116. Триада хаскел, хистаклут и сехел соответствует в Послании в Бургос, 234, Азриэля первым трём сефирот, кетер, хокма и бина.

824

Ms. Oxford 1938, fol. 226а.

825

Ibid., fol. 226b, и Перуш Аггадот. 107.

826

См. Перуш Аггадот, 84, а также 81 и 107, о воле как истоке махшаба и хокма.

827

Так, явно в Мадда э ха-Иахадут, 2:231.

828

Такое изображение можно найти в манускрипте Порфирия, написанном в Монтекассино ок. 1100 г. (Cod. Vatican, Ottobonianus latinus 1406, fol. 11a).

829

См. выдержки из Mose ibn Ezra, «Arugath ha-Bosem, в Creizenach, Zion 2 (1842): 118. Этот перевод на иврит оригинального арабского текста мог быть известен Азриэлю. О Скоте Эриугена см., прежде всего, De divisione naturae 1:34. О древе Порфирия и описаниях Раймонда Луллия см. Walter Ong, [Petrus] Ramus (Cambridge, 1958), 78—83, 234— 235; E. W. Platzek, Estudios Lulianos (1958), 2:20—24; Frances Yates, Journal of the Warburg and C.ourtauld Institutes 23 (1960): 22, а также иллюстрации на pl. 15 её более раннего исследования, ibid., 17 (1954): 146. J. С. Schramm, Introductio in Dialecticam Cabbaleorum (1703), 53, уже обратил внимание на древо Порфирия. Соломон Маймон в своей автобиографии (ed. Fromm, 162) вспоминает, что, когда он начал изучать Каббалу, он считал десять сефирот десятью категориями Аристотеля, и далее (1963) разрабатывает эту идею. Он также говорит нам, что в результате этого толкования попал в затруднительное положение.

830

Мешиб Деварим, fol. 60Ь.

831

Так, впервые, насколько я знаю, в Эмуна у-Биттахон. гл. 3.

832

См. Kiryath Sefer 4:403. 406. Об Исх. 3:13 Нахманид говорит, что десять сефирот сами по себе ацилут. Изложение Грайвера в его главе «о концепции Аиилут у Нахманида» следует исправить соответственно; см. Die kabbalistischen Lehren des Moses ben Nachman. 45—56. Бахья бен Эшер позже сочетает в комментарии к Числ. 11:17 толкование Нахманида с отвергнутым им смыслом эманации.

833

Перуш Аггадот, 99.

834

Больше деталей на эту тему в моей книге On the Kabbalah, 37 — 42, а также в источниках, указанных в данных примечаниях.

835

Это апокатастасис всех вещей в понимании Нахманида; см. Kiryath Sefer 6:401—402, а также его гимн о судьбе души, последнюю строфу, и цитату из Нахманида, упомянутую в Бахья бен Эшер, Шулхан «Арба», под наименованием «Сеудат Цаддиким», источника которой я не могу найти. Также последователи Нахманида говорят об апокатастасисе в том же смысле, например, Исаак бен Тодрос в своём комментарии к махзору, Ms. Paris 839, fol. 209b, и цитата неназванного ученика Нахманида у Сахула, fol. 28а. Мне кажется вероятным, что эта терминология христианского происхождения. Нахманид также использовал христианские источники в другом месте, например, в параллели, проведённой между неделей творения и неделей миров (позаимствовано у Исидора Севильского) и в его учении об очистительной природе Чистилища (в Шаар ха-Гемул). О Втор. 17:14 Нахманид цитирует высказывание из Нового Завета: потому вполне возможно, что он также использовал Деян. 3:21 для идеи возвращения всех вещей к их истоку в Боге.

836

См. комментарий Нахманида к Йецира в Kiryath Sefer 6:402—403, к которому можно добавить его комментарий к Иов. 28:13. Старейший источник этой идеи о цимцум в каббалистическом смысле встречается в работе группы Ийюн, в предисловии к одному из изложений о тридцати двух путях хокма, Ms. Florence, Pint.. II, Cod. 18, fol. 101a, а также в дальнейшей разработке того же отрывка, процитированного из «сочинений каббалистов» Шемтовом бен Шемтовом в его неозаглавленной книге в Ms. British Museum, Margoliouth 771, fol. 140b. Там сказано: «Как он создал и сотворил Свой мир? Как человек, задерживающий дыхание и ограничивающий себя [Ms. Florence: ограничивающий дыхание], чтобы малое могло вместить многое. Потому он ограничил Свой свет до пяди, согласно мере Его пяди, и потому мир остался во тьме, и во тьме он вырезал камни, чтобы создать из из путей, которые называются чудесами хокма, и именно об этом Писание говорит [Иов 28:11]: сокровенное выносит на свет». Пядь Бога, упомянутая здесь, естественно, отличается от земной пяди, на которую, согласно Мидраш Шемот Рабба, параша 34, радел 1, Бог спустился в Скинию и «ограничил свою шехина до квадрата стороной с локоть», чтобы покрыть Ковчег Завета. В этом контексте Иехуда бен Барзилай, говоря о Йецира, 150, уже использует ту же фигуру речи о творении мира, «чтобы малое могло вместить многое».

837

См. Эзра, Перуш Аггадот, Ms. Vatican 294, fols. 27а, 31а, 48а, а также его Комментарий к Песни Песней об 1:1 и fol. 27с; Азриэль, Перуш Аггадот, 78.

838

См. письмо Эзры в Sefer Bialik, 157—158.

839

Так в Ms. British Museum, Margoliouth 752. fol. 36a. Очень похожий отрывок также в Кетер Шем Тов, см. Jellinek, hl kabbalistischer Mystik, 41.

840

Нахманид в Topam Адонаи Темина, 23, и Шаар ха-Гемул, fol. 23а. Два отрывка идеально дополняют друг друга.

841

Нахманид о Йецира, в Kiryath Sefer 6:407—408.

842

Эшер бен Давид в своём комментарии к Шем ха-Мефораш, Ms. Casanatense, Sacerdoti 179, fol. 91b.

843

Этот переход яснее всего описывается, в дополнение к экзегезе Быт. 2:10, рассмотренной в предыдущей главе, в Эмуна у-Биттахон, гл. 24.

844

Талмудическая агада, «Abodah Zarah ЗЬ упоминает 18000 одновременно существующих миров. В XIII веке эти миры стали 18000 последовательных эонов, как среди каббалистов (см. Бахья бен Эшер оЧисл. 10:35), так и среди исмаили-тов; см. W. Ivanow, JRAS (1931): 548, который приводит эту цифру для числа миров из трактата, приписываемого Наср уд-Дин Туси.

845

Нахманид о Быт. 17:1, 46:15: Исх. 6:3. 13:16: предисловие к комментарию к Иову и в его наставлении Торат Адонаи Томима, 13—15.

846

Maimonides, Qofces Teshuboth ha-Rambam (Leipzig. 1859), 2: fol. 10b. См. также Charles Touati, Annuaire de l»Ecole Pratique des Hautes Etudes, 5e section (Sciences Religieuses) (Paris, 1971—1972): 246—247.

847

См. на эту тему J. Kramer, Das Problem des Wunders bei den jiidischen Religionsphilosophien (Strassburg, 1903), 29. Комментарий Нахманида к Исх. 6:3 особенно важен для понимания его использования ибн Эзры применительно к этому вопросу. Ибн Эзра, по его словам, обнаружил эту истину, сам того не зная.

848

Всё это согласно Маддаэ ха-Иахадут 2:234—237.

849

Нахманид о Лев. 17:11. Сказанное там о происхождении душ животных взято из «Главы об элементах» Псевдо-Аристотеля, которая в действительности была работой еврейского неоплатоника Исаака Израэли; см. текст в A. Altmann, JJS7 (1956): 42.

850

См. Нахманид о Быт. 2:7.

851

См. о Числ. 22:23. О сефиротическом происхождении нешама см., например, Исх. 31:13 и наставление Нахманида об Еккл. 16.

852

См. о Втор. 5:23, 11:22, 21:18, а также Шаар ха-Гемул, fol. 21b.

853

См. о Числ. 22:41 и, прежде всего, Втор. 34:10. Нахманид определяет этот статус девекут в комментарии к Втор. 26:19.

854

Так, прежде всего, в психологическом отрывке галахической работы Нахманида Сефер ха-Маор, на которую уже не без причины ссылается Исаак из Акры, Ms. Munich 17, fol. 142а, чтобы объяснить психологию Нахманида. В своём ответе двоюродному брату, Ионе Жеронди, о творении душ, Нахманид объясняет, что душа родилась в то же время, что и сефи-ротический мир изначальных дней, обращаясь здесь к стиху Иехуды Халеви, которому придаёт мистическое толкование. Это хорошо известное стихотворение, прославляющее эманацию души из Святого Духа, также одобрительно упоминается у Нахманида в других отрывках, см. о Числ. 11:11.

855

Азриэль, Перуш Аггадот, 33.

856

Так, впервые у Шемтов ибн Гаона, Кетер Шем Тов, о Лев. 18:6, и Исаака из Акре, Меират Энайим, Ms. Munich 17, fol. 100а и, прежде всего, 139Ь. [Теперь смотри также М. Idel, «No Kabbalistic Tradition» в I. Twersky (ed.), Rabbi Moses Nahmanides (1983), 53, n. 8. Сейчас, похоже, есть свидетельства, что Нахманид (а не только его последователи после 1300 г.) уже различал между переселением и зачатием.— Ц.В.]

857

Так, впервые у Эзры, Перуш Аггадот, Ms. Vatican 441, fol. 53а, напечатано в Liqqute Shikhah (Ferrara), fol. 14b. Толкование книги Иова на основе учения о метемпсихозе ещё предлагается как буквальный смысл Писания в Jacob Zlotnik, A New Introduction to the Book of Job (на иврите) (Jerusalem, 1938).

858

Азриэль, Перуш Тефил.ют, Ms. Раппа, fol. 84а. В этом смысле переселение душ среди каббалистов Жероны строго отличается от наказания в аду. На вопрос о том. возвращаются ли праведные в новые тела не для наказания, а ради спасения мира, Эзра даёт утвердительный ответ.

859

См. Азриэль, в Маддаэ ха-Иахадут. 2:232 и 237, а также смутные аллюзии в Эмуна у-Биттахон, гл. 4. О Втор. 3:26 Бахья бен Эшер объясняет, что идея иббур представляет собой силу поколений, так сказать, оплодотворённых внутренней силой сефирот.

860

См. в очень старых глоссах Ms. Раппа, de Rossi 68, fol. 16а.

861

Этот стих, на самом деле, должен был показаться каббалистам очень убедительным: «Вот, всё это делает Бог два-три раза с человеком, чтобы отвести душу его от могилы и просветить его светом живых». Этот стих позже стал стандартным каббалистическим доказательством.

862

См. Wikkuah ha-Ramhan, ed. Steinschneider (Berlin, 1860), 8.

863

Cm. Tarbiz 16 (1945): 144.

864

См. важный текст в ibid., 143.

865

Ms. Parma, de Rossi 1221, fol. 186b.

866

См. осторожную, но недвусмысленную формулировку в Маддаэ ха-Иахадут 2:238.

867

Исследование моих студентов и впоследствии коллег Моше Иделя и покойного Эфраима Готтлиба вынуждают счесть крайне маловероятным, чтобы этот текст был составлен до Зогар (эту точку зрения прежде защищал и я). Тщательное изучение манускриптов также показало, что предполагаемая цитата у Авраама Абулафия ошибочна. Похоже, что книга была составлена около 1300 г. Однако, нет возражений, что сочинения школы Жероны действительно впервые продвигали учение о шемиттот, хотя и в более простой форме. [Хотя сложившиеся учения Темуна не могут, таким образом, детально отражать учение Жероны, возможно использовать свидетельство Темуна, чтобы проиллюстрировать идею о космических циклах, начавшую зарождаться и складываться именно в школе Жероны. См. также предисловие редактора.— Ц.В.]

868

Korez, 1784, считается первым изданием. Я цитирую из второго, лучшего издания (Lemberg, 1892). Но настоящее первое издание, похоже, состоялось в Кракове в 1599 г. Даниэль Яноцки свидетельствует, что видел копию в 1743 г. в еврейской библиотеке; см. Steinscheider, Hebraische Bibliographic, vol. 14 (1874), 81. Это издание, похоже, пока полностью утрачено.

869

См. Megi.lla.th ha-Megalleh (Berlin, 1924), 10. Связанные идеи также упоминаются Саадией в его комментарии к Иеи,ира (французский перевод Lambert, 19), а также у Йехуды бен Барзилая, 174.

870

См. французский перевод Kitab al-bad»i wa»l-ta»rihi (французский перевод Cl. Huart), 2:44.

871

См. Herbert Grundmann, Deutsches Archiv fur Erforschung des Mittelalters 16 (1960): 519—528.

872

Так в трактате анонимного каббалиста конца XIII в., процитированного Меиром ибн Сахула в его экзегезе Нахманида, fols. 27d-28b.

873

Книга Темуна — это один из древнейших текстов, использующих технический термин гилгул для переселения душ; этот термин, должно быть, был переводом либо арабского танасух, либо латинского revolutio. См. на тему этой терминологии моё обсуждение в Tarbiz 16 (1945): 135—139.

874

См. описание этой шемитта в Темуна, fol. 37b, и, в лучшем тексте, David ben Zimra, Magen David (Amsterdam, 1713), fol. 10a.

875

Cm. ibid., fol. 40a. Вдобавок к предложенному там описанию, fols. 38b-40a, автор также прибавляет параллельное описание fol. 29а.

876

См. ibid., fols. 16b, 29а, 39b.

877

См. ibid., fol. 29b.

878

См. ibid., fols. 57а-59а.

879

Мешиб Деварим, Ms. Oxford, fol. 63а; взгляды Иосифа бен Самуила цитирует Исаак из Акры, Me ират Энайим, Ms. Munich 17, fol. 18b.

880

См. далее, прим. 250.

881

См. Темуна, fol. 61b, об очертаниях шин в будущем эоне.

882

См. Ms. Vatican 223, fol. 197а, и цитату из трактата круга Темуна в David ben Zimra, Magen David (Amsterdam, 1713), fol. 47b.

883

Так в Joshua ibn Shu»eb, Derashoth (Cracow. 1573), fol. 63a. О семи книгах Торы см.. Темуна, fol. 31а.

884

См. комментарий к Темуна, fol. 39а. Острые полемические замечания, предполагающие отношения между законом этой шемитта и нынешними неблагочестивыми «просвещенческими» идеями также высказываются в похожем контексте анонимным автором книги Qana (Poritzk, 1786), fols. 15d-17d. [При написании оригинальной версии этой книги, а также много лет впоследствии Шолем придерживался мнения (которое также разделял его видный коллега историк Ицхак Ф. Бер), что Кана и Пелиа были составлены в Испании в середине второй половины XIV столетия. Последние исследования указывают, что эти книги были написаны в начале XV столетия, и не в Испании, а скорее в греко-еврейской (византийской?) среде.— Ц.В.]

Content

Гершом Шолем Происхождение Каббалы

Источники

Предисловие редактора

Предисловие автора к первому (немецкому) изданию

Глава 1 Проблема

1. Состояние исследований: взгляды Греца и Ноймарка

2. Южная Франция в XII столетии: движение катаров — евреи Лангедока

3. Эзотерическое учение о творении и Меркабе в до-каббалистическом иудаизме: литература Хехалот и еврейский гностицизм

4. «Книга Творения»

5. Древнейшие документы о появлении Каббалы и публикации книги Бахир

Глава 2 Книга Бахир

1. Литературный характер и структура книги: её различные слои

2. Гностические элементы в Бахирх плерома и космическое древо

3. Другие гностические элементы: могущества Бога — Миддот — гностическое перетолкование талмудических высказываний — двойная София и символизм Софии как Дочери и Невесты

4. Установление древних источников, сохранившихся в традиции немецких хасидов: Раза Рабба и Бахир

5. Первые три сефирот

6. Шесть низших сефирот: члены Изначального Человека и их символизм — Место зла

7. Сизигия Мужского и Женского: Седьмая и десятая сефира в Бахир — Символизм Праведного

8. Символизм Шехины и Женского: Драгоценность

9. Элементы учения об эонах среди немецких хасидов

10. Переселение душ и мистицизм молитвы в Бахир

Глава 3 Первые каббалисты Прованса

1. Авраам бен Исаак из Нарбонны

2. Авраам бен Давид (Рабад)

3. Иаков Назорей и группы аскетов в общине, Перушим и Незирим — Катаризм и Каббала — Откровения, данные аскетам и формы этих откровений — Учение о каввана в молитве

4. Исаак Слепой и его сочинения

5. Учение Исаака об эн-соф и сефирот

6. Добро и зло у Исаака и в других источниках

7. Созерцательный мистицизм Исаака: каввана и девекут

8. Сочинения круга Ийюн

9. Фундаментальные концепции этого круга: Изначальный эфир — Мистицизм света и языка

10. Тринадцать миддот, десять сефирот и три эманации над ними у Псевдо-Хай

11. Сефиротические учения псевдоэпиграфического послания

Глава 4 Каббалистический центр в Жероне

1. Каббалисты Жероны и их сочинения

2. Дебаты и возмущения после пропаганды каббалистов: их роль в споре из-за сочинений Маймонида

3. Вознесение через каввана: Ничто и Хокма

4. Учения Азриэля и Нахманида о процессе эманации — Эйн-соф, изначальная воля и изначальная идея — Сефирот

5. Человек и душа

6. Книга Темуна и учение о мировых циклах или Шемиттот

Примечания