Джулия Самюэль

Переживая горе. Истории жизни, смерти и спасения

© Julia Samuel, 2017

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2019

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2019

© Серия «Сам себе психолог», 2019

© Гиматова Ю. М., перевод на русский язык, 2019

* * *

«Очень проникновенная книга выдающейся писательницы. Самюэль делится историями своих пациентов с удивительной психологической глубиной. Эта книга важна для каждого, кто пережил утрату или утешал скорбящего друга».

Хелен Филдинг, автор книги-бестселлера

«Дневник Бриджит Джонс»

«Каждое слово в этой книге пронизано опытом и самоотдачей Самюэль».

Daily Mail

«Неоценимая книга. Автор проникает в самую суть горя, показывая, как простое действие, например помощь с готовкой для скорбящего человека, может все изменить».

Sunday Express

«Самюэль создала потрясающее произведение. Настолько шокирующий текст оказался отлично написанной книгой. Это не может не впечатлять».

Oldie

«Блестящая книга!»

Мариэлла Фрострап

«Какая замечательная книга! Умная, чуткая, сдержанная, забавная и одновременно научная – настоящий шедевр».

Раввин Джулия Ньюбергер

Эта книга посвящается Майклу, Наташе, Эмили, Софи и Бенджамину.

С огромной любовью

Нет любви без боли. Но лишь любовь способна исцелить ту боль, которую она вызывает.

Отец Жулио Ланcелойчи

Введение

Энни, моя первая пациентка, жила на верхнем этаже многоэтажного дома в Лондоне рядом с Хэрроу-роуд. Ей было около семидесяти, и она страдала после смерти своей дочери Трэйси, погибшей в автокатастрофе в канун Рождества. С тех пор прошло 25 лет, но я до сих пор помню сигаретный дым и жар от электрического камина в комнате Энни, смешанный с ее безутешной печалью. В то время я работала волонтером местной службы по поддержке людей, потерявших близких. До знакомства с Энни я прошла всего десять вечерних тренингов. Я чувствовала себя некомпетентной и боялась ее горя. Но также я испытывала легкое волнение, потому что поняла, чем мне хотелось заниматься до конца жизни.

Энни помогла мне осознать то, что позже помогло сотням моих пациентов: мы должны уважать и понимать процесс переживания горя, а также признать его необходимость. С горем нельзя бороться, как предполагает традиционная модель выздоровления. Мы, люди, естественным образом пытаемся избежать страданий, но вопреки всем инстинктам, для исцеления нужно позволить себе почувствовать боль. Мы должны найти способ поддержать себя, а не пытаться сбежать от боли. Энни не могла поверить в смерть своей дочери: она блокировала эту правду с помощью алкоголя, ругалась с членами семьи и друзьями, которые пытались выдернуть ее из состояния горя. Эта боль протекала сама по себе и в итоге вынудила Энни примириться с реальностью, в которой ее любимая дочь была мертва.

Тема смерти является табу в обществе, и люди неправильно понимают последствия смерти, то есть горе. Мы спокойно говорим о сексе или собственных неудачах, готовы признаться в наших главных недостатках, но замолкаем, когда речь заходит о смерти. Она кажется настолько пугающей, даже далекой, что многие из нас не знают, как о ней говорить. Это молчание означает неведение, мешающее отреагировать на свое или чужое горе. Нам проще, когда скорбящий человек не показывает свои чувства, и мы говорим, какой он «молодец», что остается «таким сильным». Мы придумали язык, с помощью которого пытаемся отрицать смерть: эвфемизмы вроде «покинул», «потеря», «ушел в лучший мир». Несмотря на это, суровая правда такова: мы, члены одного общества, плохо подготовлены к смерти. Мы уверены, что нам помогут медицинские технологии (а если и нет, поможет хотя бы немного сила воли). Но в итоге мы сталкиваемся с ощущением беспомощности и понимаем, что у нас нет контроля над смертью.

Ежедневно, ожидаемо и внезапно, умирают тысячи людей. Лишь в одной Англии ежегодно фиксируется 500 тысяч смертей. В среднем каждая смерть влияет на жизнь не менее пяти человек. Это означает, что миллионы людей пострадают от шокирующей новости. Они навсегда запомнят, где они были, когда узнали, что умер их родитель, брат, сестра, друг или ребенок. Это навсегда изменит их жизнь и отношение к себе. То, насколько успешно люди справятся с горем, в свою очередь повлияет на их родственников и друзей.

Наша боль незаметна: это невидимая рана, размер которой зависит от того, насколько сильна любовь к умершему человеку. Возможно, мы скорбим по внезапно умершему или по тому, чья смерть была ожидаемой. После смерти близкого человека окружающий мир не изменился. Но когда мы смотрим в зеркало, то видим, как изменились сами. Мы смотрим на свои фотографии и поражаемся прежней невинной улыбке. Смерть – главный разоблачитель: она обнажает скрытые разногласия и тайны. Мы понимаем, насколько важен был для нас умерший человек. Тем не менее окружающие не всегда видят сложность произошедшего или глубину нашей боли.

Я постоянно вижу, что людям вроде Энни, целым семьям, а порой и поколениям вредит не боль от горя, а то, что они делают, чтобы избежать этой боли. Столкновение с болью требует работы на физическом и эмоциональном уровне. Эту работу не выполнить в одиночку. Любовь других поможет вынести утрату. При поддержке близких мы проявим усилия, чтобы преодолеть боль, продолжить жить без умершего человека – и осмелиться снова поверить в жизнь.

В моей профессии имеется немало хорошо зарекомендовавших себя практических стратегий, а также психологических открытий, которые помогут каждому скорбящему. Как психолог я видела, как эти знания помогали избегать худших последствий плохой поддержки. Исследования показывают, что 15 % людей обращаются к психиатру из-за неразрешенного чувства горя. Страх, который связан со смертью и горем, в большей степени возникает из-за нехватки знаний. Цель этой книги – понять этот страх и обрести уверенность. Я хочу, чтобы люди поняли: горе – это процесс, над которым нужно работать. По своему опыту я знаю, что переживание горя – это работа, причем очень тяжелая. Но выполнив эту работу, мы сможем исцелиться. Естественный процесс переживания горя можно поддержать так, чтобы помочь себе успешно жить. Я надеюсь, эта книга сыграет важную роль в вашей жизни и станет источником необходимой поддержки.

На ее страницах вы найдете исследования чувства горя, основанные на опыте реальных людей. Хотя они сгруппированы в соответствии с отношениями человека с умершим (например, утрата спутника, родителя, брата или сестры, ребенка), каждое из них уникально. Эти истории показывают, что мы должны понять, что происходит внутри нас. Мы должны научиться признавать свои чувства и мотивы – узнать себя получше. Это необходимо, если мы собираемся адаптироваться к новой реальности после утраты. Горе не накатывает мелкими волнами. Мы не можем забыть о нем или отойти в сторону. Это индивидуальный процесс со своей динамикой, и мы должны понять, как справиться со страхом и болью, а также привыкнуть к новой версии себя, нашей «новой нормальности». Тот факт, что большинство людей так или иначе находят способ вынести невыносимое, говорит о нашей удивительной способности развиваться и умении перестраивать жизнь.

Хотя истории, описанные в этой книге, взяты из моих рабочих отношений с каждым человеком, основное внимание уделяется их горю, а не терапии. Они показывают, что выслушать человека так же важно, как и говорить с ним. Ни в коем случае нельзя недооценивать силу человека, которого полностью выслушали. Умение слушать не стоит считать прерогативой лишь профессиональных психологов. Мы все способны слушать. Мы удивимся, узнав, сколько всего нам расскажут наши друзья и какими полезными для них мы можем быть, если просто выслушаем.

На моих сеансах пациенты исследуют свои прошлые представления о жизни и восприятие мира. Они пробуют описать то, о чем, возможно, никогда не говорили раньше. Изучают свободу, когда им не нужно больше защищать окружающих от своей глубочайшей боли, худших страхов или мыслей. Делятся своими тревогами и опасениями. Им становится легче, и зачастую они восстанавливают связь с собой. Мои пациенты изучают разные версии себя, которые могут бороться друг с другом, или тихий голос, который критикует каждое действие. Они получают возможность понять, что действительно происходит за их внутренней броней, которая защищала их в прошлом, но теперь только мешает. Они полностью раскрываются и принимают части своего «я», которые, например, похожи на их умершего родителя, будь то поведение, которое они ненавидели или которому подражали. Когда человек исследует свои извращенные чувства, которые тихо скручивали его в узел, распутывает этот узел и затем понимает правду, то боль его горя утихает.

Раздел «Размышления» в конце каждой главы содержит мои мысли о том, как справиться с утратой, а также интересные факты по темам, которые были затронуты в историях. Статистика, показывающая, сколько людей страдает от горя, должна рассеять неверные представления об этом. Я также рекомендую прочитать разделы книги, не связанные с вашим опытом напрямую, чтобы понять общие процессы, которые мы проживаем после смерти близкого человека. Возможно, вас поразит наше сходство с тем, кто скорбит по другой причине.

Поскольку наше отношение к горю встроено в нашу культуру, я добавила краткое описание того, как менялось отношение к смерти с викторианской эпохи. Безусловно, некоторые практики прошлых времен стоит перенять. Глава о смерти друзей содержит мои выводы о важности дружбы. Не могу не подчеркнуть значимость друзей в процессе поддержки скорбящего человека, хотя порой они могут лишь мешать. В последней главе вы узнаете, как помочь себе, задействовав столпы силы.

Мне бы хотелось, чтобы читатели обращались к этой книге, когда возникнет необходимость. Я хочу, чтобы люди поняли свое горе или горе их близких. Я надеюсь, что с помощью этой книги друзья и родственники убедят скорбящего человека, что жизнь можно перестроить, а доверие к жизни – восстановить. Возможно, мы утратим надежду и все равно будем изредка чувствовать боль утраты. Но глубокое понимание самих себя со временем сделает нас лучше.

Понимание горя

Что такое горе?

Горе – это эмоциональная реакция на утрату, в данном случае на смерть человека. Оплакивание позволяет нам адаптироваться к новой реальности. Как показывает эта книга, переживание горя – это очень личный, противоречивый, хаотичный и непредсказуемый внутренний процесс. Если мы хотим справиться с ним, нам нужно понять главный парадокс: мы должны принять реальность, в которую отказываемся верить.

Это вынуждает нас осознать собственную смертность, которую мы всегда отрицали (зачастую делали это путем создания порядка). Нам казалось, что если в нашей жизни порядок, значит, она предсказуемая, а самое главное – контролируемая. Смерть лишает нас этого контроля. Окончательная власть над нами принадлежит ей, и мы не можем смириться с этим фактом.

Чтобы пережить горе, нужно перетерпеть боль утраты и перестать бороться или блокировать ее. Для этого необходима поддержка – любовь и забота членов семьи и друзей. Кроме того, нужно понять сам процесс.

Процесс переживания горя

Люди постоянно говорят о процессе переживания горя, который происходит не только внутри человека, но и снаружи. Зачастую его изображают в виде айсберга: наши слова, выражение лица – словом, то, что находится над поверхностью, – представляют собой лишь треть всех чувств. Скрытый от посторонних глаз процесс отражает борьбу между болью утраты и нашим инстинктом выживания. Мы постоянно переходим от чувства утраты к восстановлению и наоборот. Печаль, слезы, страдания, мысли об умершем человеке чередуются с повседневными делами, работой, надеждами на будущее и кратковременным забыванием о горе. Со временем мы все больше привыкаем к реальности смерти. При этом мы становимся чуть более эмоционально открытыми и полностью возвращаемся к жизни. Процесс переживания горя – одновременно осознанный и неосознанный – поначалу интенсивен, но со временем слабеет, ведь мы учимся управлять своим горем.

Парадокс горя

Парадокс горя заключается в том, что именно умение жить со своей болью позволяет нам исцелиться. Борьба с чувством горя не предполагает погружения в него. Это скорее преодоление боли, которая зачастую обрушивается на нас, словно буря, а затем отдых от нее (помогают разные способы отвлечься, дела, которые нас успокаивают). Когда мы перемещаемся от одного полюса к другому, то адаптируемся к неприятной реальности, в которой нашего любимого человека больше нет.

Суть горя заключается в том, что смерть вынуждает нас столкнуться с реальностью, которую мы отвергаем. Чтобы отгородить себя от этого неразрешимого конфликта, мы часто используем привычные схемы поведения, но они могут работать как нам на благо, так и против нас.

Боль инициирует перемены. Эту концепцию сложно понять, но мы знаем: если все идет по плану и мы довольны жизнью, у нас не будет стимула что-то менять. Но если в повседневной жизни мы страдаем от интенсивных чувств (дискомфорт, скука, гнев, тревога или страх), рано или поздно мы спросим себя: что идет не так? У нас проблемы в отношениях или на работе? Что нужно изменить, чтобы вновь почувствовать радость и счастье? Когда умирает близкий человек, мы сталкиваемся с необходимостью перемен. Наша боль усиливается и вынуждает нас адаптироваться к новому внутреннему и внешнему миру.

Зачастую нам больше всего вредит поведение, которое помогает избегать боли. В раннем возрасте мы вырабатываем особое поведение, которое защищает нас от эмоциональной боли. Оно становится нашим автоматическим способом преодоления сложностей. Но такое стандартное поведение помогает не всем. Разговор с другом, когда нас что-то тревожит, – пример позитивного поведения. Попытки заглушить боль алкоголем – пример негативного поведения. Наша задача – разделять их и искать новые схемы поведения, которые укрепят нашу способность терпеть и выражать свою боль.

Нам кажется, что умерший человек жив, даже если мы знаем, что это не так. Мы мысленно представляем его живым. Мы думаем, одиноко ли ему, холодно ли, страшно ли… Мы мысленно разговариваем с ним и просим направлять в жизни. Мы ищем его глазами на улице, восстанавливаем с ним связь, слушая его любимую музыку или нюхая его одежду. Умерший человек живет внутри нас, но в то же время в окружающем мире его нет. Нам может казаться, что отношения продолжаются, хотя мы знаем, что ничто не изменится. Когда мы не признаем этого или отрицаем это, то рискуем запутаться или потерять внутреннее равновесие. Но если мы поймем эту реальность, то испытаем облегчение.

Мы должны научиться чередовать чувства отпускания и удержания. Такие ритуалы, как похороны или посещение могилы, формируют чувство отпускания. Это признание того факта, что человек умер и его больше нет в мире. Многие думают, что должны полностью забыть умершего человека, и позднее испытывают чувство вины. Им кажется, будто они бросили его. Однако отношения с ним продолжаются, пусть и в абсолютно другой форме.

Смерть крадет будущее, которого мы ждали и в которое мы верили, но она не может отнять у нас отношения. Связь с умершим человеком сохраняется благодаря воспоминаниям, и это, пожалуй, самый ценный дар, который только можно получить. Воспоминания становятся частью нас и нашими проводниками в жизни.

Возможно, мы хотим снова стать счастливыми и знаем, что это правильно и справедливо. Но при этом мы испытываем чувство вины, потому что счастье кажется нам чем-то неправильным. Зачастую между разумом и сердцем возникает конфликт, например мы понимаем, что произошла ужасная автокатастрофа, но в глубине души нам кажется, что мы что-то сделали не так. Между разумом и сердцем может происходить борьба, оставляющая нас опустошенными и обессиленными. Эти противоположности должны найти способ сосуществования. Если мы поймем, что должны принять и то и другое, нам станет гораздо легче.

Общество одобряет, когда скорбящий человек ведет себя храбро и продолжает жить, и не одобряет, когда он сдается и отказывается бороться. Как ни парадоксально, наибольшие опасения должны вызывать люди, которые слишком быстро преодолели свое чувство горя, например, с помощью самолечения. Как члены одного общества мы должны поддерживать здоровое чувство горя и помогать людям понять, что каждый движется в своем темпе.

Наша культура пропитана убеждением, что можно «починить» почти все, а если нельзя, значит, нужно «выбросить» вещь или чувство и начать все заново. Горе опровергает это убеждение: его нужно преодолевать, а не избегать. Оно вынуждает нас принять тот факт, что некоторые вещи в этом мире не исправить.

Когда умирает спутник

Любовь нарушает привычный уклад нашей жизни, меняет планы и ведет к политическим заговорам. Ей поклоняются и ее порицают, ее ждут и ее боятся. Мы идем на огромные риски, когда вступаем в любовные отношения, и на еще бо́льшие, когда сторонимся их. Так или иначе, мы должны найти способ жить с любовью.

Колин Мюррей-Паркс

Кейтлин

Я с любопытством ждала Кейтлин на прием. Какая она, какова ее история? С лестницы послышался энергичный голос с легким ирландским акцентом. Когда она вошла в кабинет, я увидела высокую улыбающуюся женщину с рыжими кудрявыми волосами и голубыми глазами. Ей было около пятидесяти, и она уверенно направилась ко мне, остановившись на секунду, чтобы поправить смявшийся коврик.

Кейтлин говорила быстро и забавно размахивала руками. Я не сразу распознала хрупкость за ее уверенной внешностью. У нее была непростая история. Ее мужу Дэвиду, с которым она жила 10 лет (вместе они были почти 20 лет), поставили смертельный диагноз «рак печени». В свое последнее посещение больницы Кейтлин заставила врачей признаться, сколько осталось жить ее мужу. Оказалось, от 8 до 18 месяцев. Дэвид предпочел знать как можно меньше, но сама Кейтлин нуждалась в более подробной информации. Ее дерзкая сторона личности уверенно говорила: «Мы в одной лодке, и я должна знать, с чем столкнулась» (хотя Кейтлин плакала, пока рассказывала мне об этом). Между ними были сложные отношения, на которые повлияла его алкогольная зависимость, но Кейтлин все равно любила Дэвида.

Больше всего она беспокоилась за детей – девятилетнюю Китти и шестилетнего Джоби. Она не сказала им о том, что их отец умирал. Кейтлин испытывала огромный страх, который исходил от нее волнами: страх неизвестного, страх выживания, страх того, справятся ли она и дети, страх из-за денег, страх за детей и, конечно, страх из-за смерти Дэвида. Кейтлин была в полной растерянности. Она хотела защитить детей, ведь они были такими маленькими. Она уже врала им, пытаясь скрыть алкогольную зависимость Дэвида. Теперь Кейтлин боялась, что он умрет неожиданно и у нее не будет времени подготовить детей к этой печальной новости. Я спросила у нее, что, по ее мнению, знали дети. Она ответила, что ничего. Я сомневалась в этом. Дети умны: они сразу же понимают, что что-то идет не так, даже если не знают, что именно. Так и вышло. Позже Кейтлин повторила слова детей: «Папочка стал поменьше».

Я спросила, будет ли Дэвид участвовать в этом разговоре, и Кейтлин сразу же сказала, что нет. Мы решили, что она должна в первую очередь спросить у детей, что они знали о болезни папы. Со временем ей придется рассказать им правду – не разом, а мелкими порциями. Кейтлин должна отвечать на вопросы детей точно и правдиво. Если дети чего-то не знают, они додумают сами, и их выдумки могут быть страшнее правды. Если сказать им правду, они поверят маме. Правда станет основой поддержки, которая понадобится им в сложное и пугающее время после смерти отца.

На последующих сеансах Кейтлин сказала, что сообщила детям о надвигающейся смерти Дэвида. Вот как она объяснила это им: «Папочка очень болен. Врачи обычно помогают людям, но папа очень, очень болен, и врачи не могут ему помочь». Сначала дети не плакали, но Кейтлин расплакалась сама, и дети следом за ней. Она показала им, что плакать – это нормально, и лучше делать это вместе. У детей было много вопросов. Папа умрет? Они тоже умрут? Кейтлин старалась быть честной и мягкой. Она сказала им: «Папа умрет, когда его тело перестанет работать. Мы не знаем точно, когда это произойдет. Но я обещаю, что скажу правду». Затем их обычная семейная жизнь продолжилась – чаепития, купание, обмен историями с дополнительной порцией объятий, которые успокаивали детей. Тот душераздирающий разговор был не единственным за последующие недели, но Кейтлин храбро справилась с ним.

Я была уверена, что смогу выстроить отношения с Кейтлин. Она была похожа на заведенный мотор и нуждалась в доверии, чтобы замедлиться и почувствовать себя в безопасности. Безопасность была ключевым словом, которое регулярно повторялось на наших сеансах. Кейтлин нуждалась в надежном человеке, который бы внимательно выслушал ее и спокойно воспринял ее историю. Человеке, который бы дал ей психологические инструменты, чтобы она могла управлять своими страхами. Кейтлин любила мужа и одновременно ненавидела за все, что он сделал для семьи. Она описывала его алкогольную зависимость как «разбрызгивание яда на всю нашу семью». При этом она чувствовала, что его смерть сломает их.

Тревога и волнения всегда сопровождали Кейтлин. Она влетала в мой кабинет и начинала тараторить. Казалось, чем быстрее она говорила, тем дальше она могла отодвинуть боль. Она словно прыгала по горячим углям. Кейтлин почти не знала, как успокоиться в порыве тревоги, и это лишь усиливало ее стресс. Она часто рассказывала о своей матери, с которой часто виделась и которую очень любила. Но вскоре я поняла, что мать была довольно эксцентричной. Она, как и Дэвид, страдала алкогольной зависимостью, а это означало, что Кейтлин не могла доверять ей. Кейтлин поделилась со мной детскими воспоминаниями. Когда ей было 10 лет, мама часто забирала ее со школы с опозданием. Кейтлин приходилось прятаться за автобусной остановкой. Она сгорала от стыда и чувствовала себя очень одинокой. Это чувство никогда не покидало ее. Воспоминания Кейтлин объясняли ее мировоззрение. В любой стрессовой ситуации Кейтлин думала, что останется одна. Слова «стыд» и «страх» часто звучали на наших сеансах. Но Кейтлин любила свою мать и колебалась между теплыми чувствами к ней и болезненным гневом. Мне показалось, что она придерживалась детского «магического мышления» и надеялась, что ее любовь будет контролировать периоды запоя ее матери. Кейтлин не соглашалась с моей трактовкой. Она верила, что если будет вести себя хорошо, то и мать будет вести себя хорошо. Раз ее мать напивалась, всему виной была Кейтлин. Разумеется, Кейтлин считала себя испорченной.

Эту проблему вызвала трагедия, произошедшая, когда Кейтлин было семнадцать. Ее любимый отец лишился рассудка и повесился в лесу рядом с домом. Его смерть вызвала глубокую депрессию. Кейтлин сказала, что после смерти отца она словно «носила пузырек цианида» в желудке. По ее словам, отец был «отличным человеком» и она его очень любила. Пока она говорила, я чувствовала нарастающее головокружение: история была слишком тяжелой. Я сказала Кейтлин об этом, и она расплакалась. Что-то в моих словах позволило ей признать груз ее истории. Шок после смерти отца жил с ней десятилетиями. Наши сеансы позволяли Кейтлин прикасаться к нему, но ненадолго. Мне казалось, что горе обожгло ее изнутри. Несмотря на то что оно было вызвано скорой утратой мужа, я посчитала, что время разбираться с этими ранами еще не настало. Это бы пошатнуло ее равновесие в тот момент, когда она должна была оставаться сильной (перед смертью Дэвида и массой негативных последствий).

Кейтлин была самым молодым членом большой ирландской семьи. У нее было много близких друзей. Но с мужчинами отношения не складывались. Ей казалось, что они должны оценить ее и дать ей почувствовать себя любимой. Кейтлин считала, что ей нужно устраивать шоу ради них. Она ставила во главу угла приоритеты мужчины и игнорировала собственные, из-за чего в итоге чувствовала себя опустошенной и использованной. В этот период жизни ее одержимость мужчинами превратилась в одержимость Тимом. Кейтлин призналась, что любила Дэвида: он был добр к ней, выбрал ее из многих и стал отцом ее детей. Но из-за его алкогольной зависимости она перестала уважать его. Это разрушило доверие между ними и рассеяло чувства Кейтлин.

Тим был объектом ее желаний. При этом чуткая Кейтлин понимала, что он был совершенно неподходящим для нее. Тим работал маркетологом и был весьма привлекательным. Недавно он пережил второй развод, и теперь его финансы и эмоциональная жизнь были на грани краха: ему нужно было платить алименты на троих детей, а также аренду своей квартиры. Кейтлин знала, что он не в состоянии дать ей то, в чем она нуждалась, но ничто не могло повлиять на ее поведение. «Я словно ракета, – призналась она. – Постоянно жду сообщений от него, планирую наши встречи, вновь и вновь обдумываю, что сказать, чтобы он захотел меня». Кейтлин представляла, как он поймет, что «без ума от нее», и страстно признается ей в любви. Она постоянно прокручивала в голове два диалога: в ходе первого он признаётся ей в любви и она отвечает ему взаимностью, в ходе второго он говорит о своей любви, но она просит его оставить ее. Однако реальность была суровой. Во время встреч Тим был непредсказуем: иногда милым и соблазнительным, манящим к себе, а иногда пренебрежительным. Кейтлин волновалась: она нуждалась в нем, постоянно проверяла, не пришло ли новое сообщение от Тима, и не могла сосредоточиться в ожидании его сообщения. Когда сообщение приходило, она перечитывала и анализировала строчки, пытаясь извлечь смысл, которого зачастую не было. Разочаровавшись, она ждала следующего сообщения. Этот паттерн, в соответствии с которым Кейтлин отвергала Тима в надежде, что он побежит за ней, часто встречается в отношениях. Один человек просит оставить его в покое, что на самом деле означает: «Сражайся за меня, подойди ко мне, покажи, что ты меня хочешь». Такой тип поведения также часто встречается в отношениях между детьми и родителями.

Как католичка Кейтлин хотела стать такой, чтобы гордиться собой. Но при этом она не могла отказаться от потребности быть желанной. Тим словно магнит притягивал Кейтлин. Из-за него она чувствовала себя ребенком, который отчаянно желает материнского внимания. Своим переменчивым характером Тим напоминал ей мать. Из-за этого Кейтлин продолжала считать себя испорченной и недостойной любви. На сеансах Кейтлин говорила, опустив глаза в пол, а затем оглядывалась, проверяя, что я все еще рядом. Она боялась, что я начну ее осуждать. Позже она призналась, что именно на сеансах она наконец почувствовала, что кто-то увидел ее настоящую, такую, какая она есть. Она не слышала критики, и эта свобода от суждений укрепила наши отношения. В какой-то момент я предложила пройти тест, чтобы понять, как продвигается наша работа, и Кейтлин не выдержала. «Ты тоже собираешься бросить меня, как и все?» – воскликнула она и расплакалась. Она решила, что я собираюсь закончить наши сеансы. Я объяснила, что не могу принять решение об окончании сеансов самостоятельно. Мы обе должны решить, когда пора прощаться. Мне следовало дать ей понять, что я не собираюсь повторять паттерн, начатый ее отцом и мужем: внезапно исчезать из жизни. Эмоциональная броня, которой Кейтлин окружила себя еще в детстве, напоминала слой лака – непроницаемый и невидимый. Он мешал принимать и удерживать позитивные чувства, блокировал заботу, в которой она так нуждалась. Фактически Кейтлин отстранилась от настоящей искренней любви, хотя притворялась, что всегда стремилась к ней. В результате нашей работы она постепенно поверила в то, что ее любили.

Нельзя было игнорировать ее одержимость Тимом. В то же время я понимала, что она выступала в роли анестезии и ослабляла боль от скорой смерти Дэвида. Одержимость также помогала Кейтлин заглушать ее самоощущение. Драма с Тимом не должна была отвлекать меня от ее боязни остаться одной, из-за которой Кейтлин продолжала вредить себе. Если бы она смогла успокоить своего внутреннего испуганного ребенка вместо того, чтобы бросаться в слабые объятия Тима, она была бы в большей безопасности. Фактически мне нужно было научить ее заботиться о себе. Кейтлин сравнивала себя с пинтой «Гиннеса»: все видели только верхний слой пены, но самое главное находилось в темноте под ним. Мы смогли вместе заглянуть в эту «темноту». «Горе ударило по моей уверенности, – призналась Кейтлин. – Это как ездить по городу с пустым топливным баком. Все стало сложнее, чем обычно. Мне кажется, все мои действия обречены на провал. Я все время злюсь и не вижу этому конца». Мы обсуждали способы борьбы, например ежедневное выполнение несложных успокаивающих действий: покупка вкусной еды, приготовление семейного ужина. Все это помогало Кейтлин обрести контроль над собой.

Я поняла, что Дэвид не смог реализовать свой потенциал в профессиональном плане: потеря уверенности и алкоголизм подорвали его талант. Теперь из-за болезни он не мог работать. Радиотерапия ослабляла симптомы, но не могла продлить жизнь. В течение нескольких дней после процедуры Дэвид чувствовал себя очень уставшим, но затем ему становилось легче. Хотя Дэвид больше не пил, на фоне обезболивающего он вел себя так, словно пьян. У Кейтлин это вызывало не меньшую тревогу, чем его запои.

Кейтлин сообщила мне, что они не говорили о его смерти. Дэвид не хотел участвовать в наших сеансах. Он явно хотел прожить как можно дольше ради своих детей и вел себя так, словно все изменится к лучшему. Кейтлин часто говорила со слезами на глазах и гордостью в голосе, как храбро и стойко держится Дэвид, несмотря на ужасную болезнь. Он любил пошутить, и чувство юмора, которое изначально привлекло Кейтлин, теперь объединяло их на этом тяжелом пути. Дэвид говорил: «Слава богу, умираю я, а не ты. Это было бы настоящим КОШМАРОМ!» Одним из самых сложных моментов сложившейся ситуации была неопределенность, незнание, когда он умрет, а также понимание, что после его смерти жизнь Кейтлин лишь ухудшится.

Мы с Кейтлин продолжали видеться в течение 18 месяцев – до смерти Дэвида. Она одна содержала семью. Работа, забота о Дэвиде и детях легли на ее плечи. Добавьте сюда еще борьбу с ее собственным внутренним хаосом. Ей пришлось тяжко. Кейтлин постоянно беспокоилась и не видела выхода из ситуации, «только черный страх». Но в итоге она научилась жить с этим. Самая хрупкая часть личности Кейтлин всегда недооценивала ее стойкость: Кейтлин была гораздо сильнее, чем считала. Она понимала это на подсознательном уровне и отрицала, потому что не хотела сожалеть или испытывать чувство вины (ее базовые эмоции) после смерти Дэвида. Она пообещала себе относиться к Дэвиду с добротой, не злиться на него, как было в прошлом. Кейтлин преодолела сложности их отношений. Она купила масло с потрясающим ароматом и втирала его в руки и ступни Дэвида. Она гладила его по щеке, и их объятия были окутаны настоящей любовью.

В какие-то моменты Кейтлин приходила на сеанс разбитой и изливала все свои проблемы. В других ситуациях она могла лишь кричать на Дэвида и детей. Она вполне обоснованно гордилась тем, чего смогла достичь. Кейтлин часто не удавалось заснуть, что негативно сказывалось на ее самочувствии (бессонница часто возникает в тяжелых ситуациях). Мы вместе справились с этой проблемой.

Иногда Кейтлин ходила на вечеринки и безрассудно отдавалась незнакомцам, что позже вызывало угрызения совести. Часто гнев мешал ей заснуть. Ее гнев был «многоуровневым»: она злилась на алкоголизм Дэвида, на то, что это спровоцировало его болезнь. Злилась на себя за то, что выбрала его в качестве отца своих детей. Злилась на ситуацию в целом, которую она не могла изменить. Настроение Кейтлин постоянно менялось. Иногда она чувствовала, что может бороться, а иногда испытывала страх. Все это сопровождалось чувством ненависти к себе.

Кейтлин никогда не задумывалась, не завидовал ли ей Дэвид – ведь она будет жить. Обычно пары избегают таких сложных тем, не желая портить отношения. Реальность смерти и зависть, которая может возникнуть, вполне понятны, но люди отрицают их. Даже если умирающий человек не признается в своей зависти, скорее всего, он ее испытывает.

Здоровье Дэвида постепенно ухудшалось. Правда, в некоторые дни он был энергичным и участвовал в семейной жизни: играл с Джоби и Китти, встречался с друзьями. В другие дни он чувствовал себя слабым и почти все время лежал на диване. Дети бежали к нему, и он шутил, щекотал и обнимал их. Они вместе смотрели любимые телепрограммы, укутавшись в плед. Последняя фаза болезни наступила очень быстро. Хотя она была ожидаемой, Кейтлин все равно испытала потрясение. Дэвиду стало хуже, и он перестал вставать. Они вместе с врачом решили, что ему будет лучше в хосписе. Медсестры полюбили Дэвида за шутки и заботились о нем, а самое главное – следили, чтобы он не испытывал боль. Позже Кейтлин поделилась одним из самых прекрасных и мучительных воспоминаний, когда она прочитала сообщения Дэвида, которые он трясущейся рукой написал в книгах для своих детей.

Я очень хорошо помню день его смерти. Было по-весеннему тепло. Я взглянула на телефон и увидела сообщение: «Дэвид мирно скончался сегодня утром. Он держал меня за руку». Я позвонила Кейтлин и спросила, видели ли дети тело отца. Она сказала, что нет. Я предложила ей сделать фотографии (как бы странно это ни звучало), потому что позже они понадобятся ей и детям.

В ночь перед погребением Кейтлин позвонила мне из похоронного агентства. Она говорила тихо и медленно. Она сказала, что Дэвид выглядел умиротворенным. Кейтлин оставила прощальное письмо у него на груди, а дети положили в гроб по мягкой игрушке. Голос Кейтлин был спокойным и уверенным. Она поблагодарила меня за мои советы и сказала, что испытывала «гордость и чувство завершенности». Кроме того, она испытала неожиданное чувство облегчения. Сбылось ее самое большое опасение, и ее семья справилась с ним. В свою очередь я испытала гордость за Кейтлин и ее детей.

Зачастую все, что мы можем сделать, столкнувшись со смертью, – это проявлять изобретательность и оставаться живыми. Кейтлин была творцом, источником силы. Она направила свою энергию на похороны Дэвида и отдала дань уважения его жизни. Семья и многочисленные друзья продемонстрировали абсолютную любовь. Трагедия показала лучшие качества Кейтлин – ее глубокую привязанность и преданность Дэвиду и детям. Я могу лишь уважать и восхищаться этими ее удивительно мощными качествами.

Кейтлин любила Дэвида при жизни и очень скучала по нему, когда его не стало. «Он вовсе не был идеальным мужем, но он был МОИМ», – сказала она. Теперь Кейтлин осталась одна. Она грустила из-за опустевшей постели. Она зарывалась покрасневшим от рыданий лицом в его футболку, чтобы почувствовать его запах. Но в смерти Дэвида было что-то чистое и ясное. Между ним и Кейтлин не осталось сожалений. Они заботились друг о друге и о своих детях. Его болезнь с достоинством исправила все ошибки.

Боль накрыла Кейтлин спустя шесть недель после смерти Дэвида, когда оцепенение начало проходить. Она остро почувствовала утрату, и это ошеломило и опустошило ее. Она плакала. На одном из сеансов Кейтлин достала фотографию Дэвида, которую сделала после его смерти, и сказала: «Мертвым он казался спокойнее, выглядел округлым и бежевым». Она скучала по нему, потому что смогла отбросить «дурацкие моменты из прошлого»: «Как бы я хотела снова прижаться к его грязной шее, за которую так часто его ругала. Это очень меня успокаивало».

Иногда Кейтлин отрицала свою боль и срывалась, чем подвергала себя опасностям. Например, она ходила на вечеринки или ругалась с коллегами. Секс – естественный механизм выживания человека, и она решила воспользоваться им. Кейтлин лишилась интимной близости и теперь делала все, чтобы вернуть ее. Секс по своей сути связан с созданием жизни. Это противоположность смерти. Кейтлин не могла жить без секса, но редко получала удовольствие. Она часто чувствовала себя использованной. В отношениях с мужчинами она всегда стремилась давать, но в итоге оставалась неудовлетворенной. У Кейтлин был друг, дружба и секс с которым ее устраивали. Встречи с другом на бегу между работой и домом отражали то, что поколение моих родителей называло cinq à sept[1]. Секс был приятным, отношения легкими, и это нравилось Кейтлин. Но в тени постоянно маячил Тим.

Он кормил ее обещаниями, которые ни к чему не вели. Он помог Кейтлин составить речь на похороны Дэвида. Она была благодарна ему за это, но Тим не мог дать ей желаемое внимание. Он лишь усугублял ситуацию.

Кейтлин применяла стратегии, которые, по ее опыту, хорошо работали. Она гуляла с детьми в парке, готовила вкусные блюда, слушала аудиомедитации перед сном, читала книги. Она приучила себя не оставлять телефон в спальне и перестала маниакально искать Тима. И самое главное – она регулярно виделась с друзьями, которые любили ее, смеялась и плакала вместе с ними.

Мы много говорили о Джоби и Китти. Они инстинктивно тянулись к братьям Дэвида, которые приходили поиграть с ними в футбол или забирали с собой на целый день. Дети скучали по объятиям Дэвида, и любая мелочь могла легко расстроить их и вызвать истерику. Кейтлин старалась не нарушать их привычный распорядок дня и правила поведения. Я сказала ей, что для детей нужно установить границы ради своей безопасности. По ночам они вместе зажигали «свечу папочки» и часто рассказывали забавную историю о нем. Кейтлин видела в детях Дэвида: «Джоби ведет себя как его папа, мимика и все такое». Она называла это «природой, воспитанием и Ницше». Она вспомнила, что ругала Дэвида за то, что он неправильно держал нож. Теперь Китти держала нож точь-в-точь как он, но Кейтлин не делала ей замечаний. Кейтлин просила Дэвида не класть жареное яйцо на тост, и когда теперь дети так делают, они весело говорят: «Так делал папочка». Эти моменты позже позволили им найти отца внутри себя. Моменты, состоящие из жареных яиц.

Иногда Кейтлин пугалась своей огромной любви к детям. Это напоминало ей о матери: «В одну минуту она была милой и приятной, а в другую впадала в ярость». Кейтлин живо помнила, как завтракала с матерью в родительской постели. Через минуту ее мать рвала и метала, крича о том, какой беспорядок у них в доме. «Я рыдала, у меня было красное от слез лицо, мне пришлось надеть все, что валялось на полу в доме, – вспоминала Кейтлин. – Она словно сошла с ума и извергала желчь. Я никогда так не поступлю». Это осознание останавливало волну гнева, способную спровоцировать жестокость. Кейтлин делала глубокий вдох или считала до десяти. Она просила детей уйти к себе в комнату, потому что ей нужно больше личного пространства ради их безопасности. Она придумала стратегии, которые позволили ей измениться и стать таким человеком, которым она хотела быть.

Мы обе признали, что она пришла в нормальное состояние примерно через 18 месяцев после смерти Дэвида. Кейтлин вернулась к повседневной жизни: стала лучше спать и иногда чувствовала себя счастливой. Увеличение перерывов между сеансами стало нашим общим решением. Мы решили посмотреть, как она справится с меньшим количеством сеансов. Кейтлин знала, что иногда будет «давать крен» – испытывать страх. Но она также понимала, что у нее все в порядке на работе, дети хорошо учились в школе, и она наконец-то отдалилась от Тима, хотя он все равно остался другом. У нее появился новый мужчина, пусть и не идеальный, но, по словам Кейтлин, «джентльмен». Он был добрым, надежным и сексуальным. Им было хорошо вместе.

Я сравниваю жизнь Кейтлин с мозаикой на римских виллах. Некоторые плитки потерты или поцарапаны, другие – полностью разбиты. Третьи нетронуты и составляют идеальную картинку. Способность Кейтлин давать и принимать любовь объединяет эти хрупкие, но драгоценные плитки. Смерть Дэвида разрушила часть мозаики, но благодаря щедрости и природному упорству Кейтлин рисунок по-прежнему ярко сияет во тьме.

Кейли

Кейли нервно улыбалась. Ей было чуть больше тридцати: слишком молодая, чтобы быть вдовой. Три месяца назад погиб ее давний спутник Митчелл, мужчина афрокарибского происхождения. Кейли улыбалась, но ее маленькие карие глаза придавали ей вид испуганного зверька. Я заметила капли пота на ее лбу под густой темной челкой. Она нервничала. Я не могла понять, как эта девушка могла быть мамой двухлетнего сына, теперь оставшегося без отца. Внешность Кейли не соответствовала ее внутренней хрупкости. Она была довольно крупной и часто приходила на сеансы в спортивных штанах и черном топе. Я видела, что она боялась меня. Кейли с трудом подбирала слова и говорила, задыхаясь. Потрясение из-за смерти Митчелла все еще жило в каждом ее вдохе. Передо мной стояла дилемма. Кейли травмировал вид ее любимого мужчины после смерти, поэтому мне не хотелось заставлять ее говорить: в терапии молчание имеет огромное значение. В то же время я чувствовала, что «терапевтическое молчание», когда психолог молча ждет, пока пациент заговорит, казалось Кейли наказанием. Мы обсудили, когда она сможет поделиться со мной своей историей. Я подчеркнула, что торопиться не нужно и что если она зайдет в тупик, я помогу ей во время сеанса. Мы могли говорить по очереди, чтобы Кейли сама решала, сколько ей говорить каждый раз. Это помогло бы ей почувствовать контроль над ситуацией и ослабило страх. В итоге она избежала бы потрясения.

Горе нанесло Кейли огромный урон. Она не спала, ее постоянно тошнило, и она не могла есть. Я должна была помочь ей успокоиться и избавиться от физических симптомов. Мы начали с упражнения на расслабление. Затем я попросила ее описать свой день, чтобы мы начали прорабатывать систему, которая бы снизила ее тревогу. Хотя поначалу ей было сложно, спустя несколько сеансов ее дрожь заметно ослабла, и она смогла начать рассказ.

По-прежнему запинаясь, Кейли пыталась подобрать слова, словно она потеряла их в темном закоулке. Она часто повторяла, что не справится сама и что она живет в страхе. Ее слова переходили в завывания боли. Я повторяла за ней каждое сказанное ею слово. Мне хотелось, чтобы она поняла, что ее слышат и слушают (я часто использую технику отражения, потому что с ее помощью человек чувствует, что его полностью понимают). Я сидела рядом с Кейли, ощущала ее страх. Конечно, я не могла «починить» ее, но я могла хотя бы быть рядом. Я хотела, чтобы она знала, что ее слов достаточно, что они важны и что она ни в коем случае не должна умалять их смысл. Наша работа медленно продвигалась на протяжении многих месяцев.

Митчелл погиб в дождливый ноябрьский день. Кейли познакомилась с ним в торговом центре, где они оба работали. В день несчастного случая они закончили пораньше и разошлись у выхода из центра: Митчелл всегда ездил домой на велосипеде, Кейли добиралась на метро. Она забрала их сына Дэрела из детского сада, и они радостно побежали домой. Тот факт, что Кейли была счастлива, когда Митчел уже был мертв, позже очень беспокоил ее. Она поговорила по телефону со своим братом Питом и начала волноваться, только когда поняла, что Митчелл запаздывает. Она решила, что бояться глупо, хотя у нее была разумная причина волноваться: Митчелл не отвечал на ее звонки, а он всегда брал трубку, когда она звонила. Спустя четыре часа к ней домой пришли двое полицейских, которые сообщили, что Митчелл погиб. Кейли помнила лишь то, что закричала. Ее брат Пит немедленно приехал к ней. Он был бледным, как мел. Вместе с маленьким Дэрелом они отправились в больницу.

Митчелл был накрыт простыней. Кейли мельком посмотрела на него и подумала: «Это не Митчелл. Слишком тихий и спокойный». Она увидела его ужасные травмы – и с ней случилась истерика. Однако вместе с братом Кейли приходила к нему ежедневно в течение недели. «Я не могла видеть его таким, но не могла и не видеть», – сказала она мне.

Смерть Митчелла слишком потрясла Кейли: она не могла думать о практических вопросах. Она знала, что будет расследование и что по юридическим причинам проведут вскрытие. Ее ужасала даже мысль о вскрытии: Митчелл казался Кейли таким живым, что она боялась, что ему будет больно. Мы обсудили, должна ли она снова прийти к нему после вскрытия, но Кейли сказала: «Я попрощалась с ним и не смогу сделать это вновь. Я не уверена, что в этот раз смогу выйти». Затем мы поговорили, должен ли Дэрел видеть отца. Я сказала, что даже маленькие дети при должной подготовке способны вынести вид мертвого человека, но Кейли решила, что сын слишком мал.

Началось расследование: были собраны показания свидетелей, и Кейли могла обсудить их с полицией. Она не могла даже думать о том, что произошло с Митчеллом, но незнание тоже угнетало. В конце концов члены семьи Митчелла настояли, чтобы Кейли отправилась с ними в полицию. Они узнали, что в тот день Митчелл подъезжал к небольшому транспортному кольцу. Он ехал слишком быстро и врезался в дорожный знак, из-за чего отлетел назад. Полученные травмы оказались смертельными. Спустя несколько недель Кейли вместе с братом пришла на место гибели Митчелла. Они увидели цветы и ленты, которые люди оставили в знак памяти. Это был ужасный день: Кейли представила картину аварии Митчелла. Она не могла унять дрожь, пока рассказывала мне об этом. Ей удалось подавить худшие фантазии, чтобы мы начали работать с фактами, связанными с катастрофой.

Семья Митчелла организовала похороны. Для Кейли они прошли как в тумане. Она лишь помнила, что на похороны пришли коллеги, друзья и множество незнакомых людей. Все говорили ей одно и то же: «Соболезную твоей утрате» и «Ты очень храбрая». Но Кейли не чувствовала себя храброй: она словно оцепенела. Разум говорил ей, что Митчелл мертв, но она не могла в это поверить.

Митчелл был первым молодым человеком Кейли, и она полагалась на него в принятии всех решений. Их взаимные чувства показали Кейли, чего ей не хватало в жизни до появления Митчелла. Митчелл был готов принимать ее любовь ровно в том объеме, в котором Кейли была готова делиться ею. Она никогда не испытывала таких чувств до знакомства с ним. Митчелл знал все ее недостатки и лучшие качества. После его смерти Кейли почувствовала себя неполноценной: она оказалась в незнакомом месте без карты и компаса. Нарастающее отчаяние вызывало растерянность и неуверенность. Оказавшись в ее мире, я увидела горе, безнадежность и одиночество. Я чувствовала, как ее эмоции давят на меня. Возможно, Кейли испытывала их круглосуточно. Я почувствовала огромное уважение к ней за то, что она находила в себе силы вставать каждое утро, одеваться и кормить своего маленького сына. Я также поняла, почему в некоторые дни она не могла делать этого.

Кейли спросила, заметила ли я ее привычку одеваться в черное (конечно, заметила). Она хотела, чтобы я знала: она одевалась так из-за Митчелла. Она не могла заставить себя носить что-то разноцветное или делать макияж. Так Кейли показывала миру свое горе. Но она чувствовала, что мир не замечал этого, что всем было плевать. Мысленно похвалив себя за внимательность, я сказала, что сегодня многие люди хотели бы возродить традицию носить черное как знак выражения своей скорби. Я подумала, что Кейли согласилась с моими словами о траурной одежде, но она спросила: «Я глупая?» Кейли всегда смотрела на свои руки, когда говорила, а затем глядела на меня, словно желая проверить, не сказала ли она глупость.

Она не могла принимать решения самостоятельно. Кейли пыталась разобраться с арендными платежами за квартиру. «Я не справлюсь сама, – призналась она. – Я безнадежна и очень беспокоюсь из-за денег». Она начала пить по вечерам: «Я хочу водку с тоником на ужин. Мне неохота готовить». Когда я повторила ее слова, чтобы отразить ее боль, Кейли отпрянула от меня и села на свои ладони: она всегда так делала, когда боль становилась невыносимой. Я беспокоилась о ней и Дэреле. Я знала, что Кейли страшилась просить о помощи. Знала я и то, что ее друзья и родственники не хотели вмешиваться, хотя она очень нуждалась в них. Я видела, что Кейли все больше замыкалась в себе. «Я не хочу беспокоить свою семью, хотя мой брат постоянно рядом», – сказала она. К моему облегчению, она сообщила, что ее мать заботилась о Дэреле. Я представила свою дочь в таком же обезумевшем состоянии и поняла, какой стресс испытывала мать Кейли. Присматривая за Дэрелом, она оказывала дочери единственную возможную поддержку. Еще одним источником поддержки Кейли была работа: она трудилась три дня в неделю по несколько часов. Наверное, ей мало что удавалось сделать, но сам факт работы позволял передохнуть от тотального горя. К счастью, ее руководительница относилась к ее горю с пониманием. Я мысленно благодарила эту добрую женщину, которая оказалась более чуткой, чем многие.

Очень часто Кейли не хотела приходить на сеанс. Она не видела смысла в наших встречах. Когда она появлялась, то ее огромная печаль иногда переходила во вспышки ярости: «Я не могу спать без него. Я всегда прижималась к нему по ночам, а теперь там холодное пустое место… Без Митчелла моя жизнь потеряла смысл». Все же Кейли понимала, что должна взять себя в руки ради Дэрела. Она боялась за сына и постоянно представляла, что умрет и Дэрел найдет ее труп. Я чувствовала ее невыраженную ярость, молчаливую и беспощадную, заражавшую все остальные чувства. Из ярости рождался огромный страх в те моменты, когда Кейли чувствовала беспомощность. Она пыталась бороться, но страх переходил в легко воспламеняющуюся ярость. В итоге Кейли рвала подушки и топила свой гнев в алкоголе. Со временем она поняла, что ей становилось легче после того, как она поплачет. Однажды она два дня подряд сидела дома и рыдала, после чего ей стало легче. Она гордилась тем, что обошлась без бутылки. Меня порадовало, что Кейли позволила слезам выполнить свою функцию: облегчить накопившуюся печаль.

Кейли ненавидела непредсказуемость своих эмоций и то, как боль делала ее чувства «уязвимыми и маленькими». «У меня в груди большая черная штука, которая душит меня». Мне захотелось узнать, не было ли другой эмоциональной раны, о которой я не знала. Защитные механизмы, сформировавшиеся в раннем возрасте, заключали ее эмоции в ловушку и ослабляли их. Она боролась с чем-то, выключая эмоции, чтобы отгородиться от мира. Мне хотелось понять, какие условия могли сформировать такие железные защитные механизмы, но я знала, что время касаться этой темы еще не пришло. Тем не менее Кейли говорила со мной и в ходе беседы познавала себя: этот механизм работал.

Наша работа медленно продвигалась, хотя Кейли не могла довериться мне полностью: ей все еще было страшно. Она стыдилась своих глубоких чувств и боялась, что я могу навредить ей. Она поражалась своему решению приходить на сеанс каждую неделю. По ее словам, это не было похоже на нее. Но именно тогда, когда я решила, что Кейли сформировала механизмы борьбы, она слетела с катушек. Она похудела, твердила, что хочет «исчезнуть». Она казалось более хрупкой, чем когда-либо. «Я чувствую себя одинокой и потерянной, – призналась она. – Я пью каждый вечер». Алкоголь временно блокировал ее страх, но потом лишь усиливал его.

Однажды утром я пришла на работу и обнаружила Кей-ли сидящей на полу в коридоре рядом с моим офисом. Она вся сжалась в комок и рыдала. Она проплакала весь сеанс и продолжала повторять: «Я не вижу смысла жить. Я хочу убить себя». Кейли почти не смотрела мне в глаза, и я начала волноваться, пытаясь подобрать такие слова, чтобы она восприняла их. Через полчаса Кейли спросила: «Можно мне уйти?» Мне хотелось крикнуть: «Нет!», но я сказала лишь: «Мне бы очень хотелось, чтобы ты осталась, чтобы мы нашли способ помочь тебе. Но если ты хочешь, то, разумеется, можешь идти». Она ушла.

Я запаниковала. Я действительно боялась, что она может покончить с собой. Я сразу же позвонила своему начальнику, и мы разработали план: в первую очередь нужно было узнать, с кем находился Дэрел. Я решила, что на нашем следующем сеансе, который должен состояться через неделю, я сосредоточусь на совместной работе, чтобы обеспечить ее безопасность. Я должна была задать ключевые вопросы: «У тебя появлялись суицидальные мысли?», «Насколько нам нужно переживать из-за этого?», «Как ты думаешь, нужно ли обратиться за медицинской помощью ради твоей безопасности?» Я успокоилась, как только проработала систему, которая бы позволила конструктивно взаимодействовать с Кейли. Но когда я не дозвонилась до нее, то занервничала. Обычно она отвечала, а если не могла говорить, то отправляла сообщение. Я позвонила ей на следующий день, но Кейли снова не ответила. Моя тревога усилилась. Я позвонила ей снова в понедельник, и к моему огромному облегчению, Кейли взяла трубку. Я сказала ей, что беспокоилась о ней и Дэ-реле после нашего последнего сеанса. Она призналась, что в пятницу выпила слишком много, но позвонила другу, и он отвез ее в больницу. Ей промыли желудок и отпустили на следующий день. Ее родители присматривали за Дэрелом всю неделю, видя, в каком она стрессе. Однако они понятия не имели, что Кейли может так далеко зайти и выпить слишком много. Меня обеспокоил тот факт, что в больнице ее не отправили к психиатру и не провели осмотр. Мы договорились встретиться в среду.

К счастью, у меня был Кит – спокойный и «сверхпрочный» преподаватель по кикбоксингу, с которым мы встречались по средам. Он наносил сильный удар, но мой удар был еще сильнее. Я выкрикивала ругательства, и это всегда смешило его. Я должна была выплеснуть свой страх и напряжение. Удовольствие от ощущения силы в моем теле приносило огромное облегчение, словно я начисто промыла свои искореженные внутренности.

Кейли пришла в среду. Она была одета в серое и выглядела напряженной. Я призналась ей в своем беспокойстве и выразила сожаление из-за ее боли. Я была рада, что с ней все в порядке. Я снова спросила о Дэреле. Кейли рассказала, что он по-прежнему оставался с ее родителями, которые заботились о нем. Мы вместе попытались разобраться, почему она много выпила. «Я всегда легко привыкала к еде, алкоголю, лекарствам, – сказала она. – Это останавливает боль». Кейли пояснила, что не хотела умирать. Передозировка была способом унять боль. «Я не могла этого вынести… – продолжила она. – Я пытаюсь представить жизнь без Митчелла. Моя голова как будто под водой, я выныриваю, чтобы сделать вдох. Это так приятно, свежий воздух в легких, но потом я думаю о мертвом Митчелле, и меня снова затягивает под воду».

Мне хотелось, чтобы Кейли понимала, что я окажу любую возможную поддержку, но усилия должны быть совместными. Мы должны работать вместе, чтобы обеспечить ее безопасность. Я хотела, чтобы Кейли знала: я заботилась о ней, но не несла ответственности за ее жизнь. У меня была профессиональная ответственность, и я стремилась оказать максимально возможную поддержку. Но я не отвечала и не могла отвечать за ее действия и решения. Я спросила, сможем ли мы проработать согласие о не-суициде и добавить номера экстренных служб в телефон, чтобы она могла легко получить помощь в случае необходимости. Мое сердце выпрыгивало из груди: я все еще беспокоилась о ней. Я поинтересовалась у Кейли, возникали ли у нее с тех пор суицидальные мысли. Она отвела глаза и сказала, что боялась снова «впасть в это состояние». Я сообщила ей о своей тревоге за нее и спросила: «Что еще нам нужно сделать, чтобы защитить тебя и Дэрела?» Кейли согласилась обратиться к врачу, которому я позвонила во время нашего сеанса. Она решила остаться с Дэрелом у ее родителей, пока кризис не пройдет. Она нуждалась в материнской поддержке: в тяжелых ситуациях она превращалась в ребенка и не чувствовала себя достаточно взрослой, чтобы позаботиться о себе. Кейли пообещала, что свяжется со мной, если у нее снова появятся суицидальные мысли. Я сказала, что, возможно, отвечу не сразу, но она может быть уверена в том, что я отвечу, как только смогу. На прощание мы обнялись, и она прошептала: «Держите меня за руку». Я пообещала ей, что всегда буду рядом.

Позже я узнала, что в тот день Кейли сходила к врачу. Он выписал ей лекарства и попросил приходить к нему еженедельно в течение месяца. Он также договорился встретиться со мной, чтобы обсудить совместную помощь.

Следующие несколько недель были нестабильными. Должно было пройти время, чтобы лекарства подействовали. Кейли то разрешала себе чувствовать себя хорошо, то запрещала, проживала то хорошие, то плохие дни. Разрешение на хорошие чувства было важным шагом, потому что раньше Кейли не позволяла себе отдохнуть от страданий: ей казалось, что так она предаст свою любовь к Митчеллу. Я узнала больше о ее отношениях с родителями. Они любили ее, но не знали, как достучаться до нее. Из-за этого Кейли ощущала себя «незнакомкой». Ее родители демонстрировали свою привязанность к ней и Дэрелу после смерти Митчелла. На самом деле Кейли ни за что бы не справилась без них. Проблема была не в том, что они скрывали свою любовь к ней. Скорее они не могли выразить свои чувства вслух и выражали любовь поступками. Но для таких чувствительных людей, как Кейли, этого недостаточно. Она впервые в жизни поняла, что ее чувства были хрупкими, потому что отец не ценил и не наслаждался открыто любовью дочери. Ее спасителем стал брат Пит: она могла быть открытой с ним и дать волю эмоциям.

«Турбулентность» Кейли была заразительной: я чувствовала себя взволнованной, и мне было все сложнее сохранять эмоциональную стабильность. Я предложила Кейли носить какой-нибудь маленький предмет в кармане, который бы имел абстрактный терапевтический смысл. Кейли понравилась эта идея. Я подарила ей кварц, блестящий камень, который помещался в ладони. Мы договорились, что она будет носить его в кармане. Гораздо позже она рассказала мне, что регулярно доставала камень и крутила в руках, ощущая его связь с нашими сеансами. В психологии такие вещи называются переходными объектами, и в ее случае тактика сработала.

Кейли начала посещать собрания анонимных алкоголиков, нашла наставника и заинтересовалась философией «на все воля Божья». Она училась отказываться от своей воли, чтобы выздороветь. Хотя Кейли была слишком застенчивой и могла лишь называть свое имя на собраниях, она слушала выступления людей в группе, и это помогло ей прислушаться к себе.

Мы поговорили о ее кризисе, о том, как она едва не умерла и как это напугало нас обеих. Мы хотели понять, можно ли было распознать тревожные признаки раньше: как Кейли могла себя защитить? Она сказала: «Я давно чувствовала, как накапливается внутреннее потрясение». Я спросила: «Могла ли ты раньше предупредить меня? Почувствуешь ли ты этот момент в будущем?» Она пообещала сразу же сообщить мне.

Мы поняли, что из-за потрясения внутренний голос Кей-ли «сводил с ума». В ее сердце Митчелл был жив, хотя Кейли отчетливо понимала, что он умер. Гнев из-за того, что он оставил ее, захватил ее целиком. Где-то внутри Кейли чувствовала, что если достаточно разозлиться, достаточно сильно ударить, достаточно громко закричать, Митчелл вернется. Когда ей становилось немного лучше, эти мысли ввергали ее в отчаяние, потому что она снова понимала, что Митчелл не вернется. Кейли будто вновь и вновь переживала утрату. Жизнь без него казалась ей «абсолютно черной», и в такие моменты она отказывалась от еды, друзей, работы, заботы о сыне – всего, что было частью жизни любой здоровой женщины.

Я поняла, что Кейли с рождения была очень чувствительной. Она словно родилась без кожи. Именно это и эмоциональная закрытость родителей делали ее уязвимой перед жизненными трудностями. В каком-то смысле Митчелл выступал в роли защитного слоя кожи, в котором она так нуждалась. Теперь его не было, и Кейли чувствовала себя еще более беспомощной. То, что многим людям казалось досадной оплошностью, например, когда ты забываешь взять кредитную карту перед походом в магазин, Кейли воспринимала как катастрофу. Она стыдилась и ругала себя, и на восстановление уходили дни.

Наша совместная работа продвигалась медленно. Кейли было сложно восстановить веру в жизнь. Иногда она делала вид, что ей все равно, и включала режим «к черту жизнь». Но на самом деле она уже чувствовала себя по-другому. Она боялась, что если перестанет страдать, то образ Митчелла внутри нее исчезнет. Она перечитывала его сообщения, целовала его фотографию, показывая, как сильно она скучала по нему. Мы обе испытали облегчение, когда поняли, как адаптироваться к утрате, как принять жизнь со всеми сложностями и противоречиями. Кейли поняла, что не обязана возвращаться к прежнему состоянию или испытывать блаженное счастье. Она могла и злиться, и грустить, могла разрешать себе веселиться с Дэрелом. Она могла свободно переключаться от гнева к счастью, словно прыгая в лужу и выпрыгивая из нее.

Спустя несколько месяцев Кейли чувствовала себя спокойнее, перестала пить, ходила на работу и начала формировать «хорошие привычки». Разработанное нами терапевтическое лечение состояло из двух пробежек, двух сеансов медитации и одной записи в дневнике каждую неделю. Со временем комбинация бега, медитации и ведение дневника настолько снизила ее тревожную депрессию, что Кейли отказалась от лекарств (исследование этой комбинации подтвердило ее эффективность. Теперь она стала нормативом Национального института здоровья и клинического совершенствования Великобритании). Ее подруга, работавшая в полиции (одна из немногих ее подруг, о которых я узнала), рассказала ей об акрониме ПНФСЭ («Просто на фиг сделай это»), чем очень ее развеселила. Это стало своеобразным пинком под зад: Кейли поставила изображение с этими буквами в качестве заставки на телефон.

В то время я узнала о мистере Вули, ее учителе математики и недостающем звене истории. Мы вместе изучили корни ее мантры «Я глупая». Кейли вспомнила себя в девятилетнем возрасте и нехотя поделилась историей. Она покраснела от стыда, вспоминая учителя. Мистер Вули часто вызывал ее к доске и задавал вопрос. Каким бы легким ни был вопрос, Кейли не могла ответить (не потому, что была недостаточно умной, а потому, что такой метод полностью сбивал ее с толку). «Я стояла, потеряв дар речи, – рассказала она. – Он ждал. Казалось, проходила тысяча лет. Затем он с криками отправлял меня за парту. Это случалось постоянно». Это повлияло бы на любого ребенка, не говоря уже о чувствительной Кейли, которая не знала, как справиться с подобной ситуацией. Ее мама жаловалась на учителя, но в администрации школы ничего не предприняли. Теперь последствия унизительных методов мистера Вули вступили в действие. Узнав об этом, я пришла в ярость. Чувство унижения не покидало Кейли в повседневной жизни: любой контакт с человеком мог заставить ее почувствовать себя глупой, как было тогда, на уроках мистера Вули. Кейли верила, что слова «я глупая» были выбиты у нее на лбу. Ей приходилось преодолевать страх, чтобы вымолвить хоть слово. Наша обоюдная ненависть к мистеру Вули, которого мы переименовали в мистера Козла, стала важной частью наших отношений.

Подходил к концу второй год нашей совместной работы. Кейли перешла на новую фазу жизни и испытывала некоторое замешательство. Она знала, что не могла повернуть время вспять, но ей по-прежнему было тяжело общаться с людьми в повседневной жизни. Ей бы хотелось объединить прошлое и настоящее. На одном сеансе Кейли подняла голову и спросила, словно обращаясь к Митчеллу: «Ты простишь меня, если я продолжу жить?» Мы обсудили ее веру в то, что она могла связаться с Митчеллом в любой момент – он жил внутри нее. Кейли решила, что не должна прекращать любить его теперь, когда он умер. Но ей нужно было полностью признать, что его больше нет. Реальность смерти Митчелла до сих пор потрясала ее, причем неожиданно. Кейли сделала глубокий вдох и прошептала: «Недавно мне пришлось заполнять анкету, где нужно было вписать родственников. Я не знала, кого вписать… Я не “близкий человек” для других людей». Я заметила, что она перестала носить черное и теперь выбирала цветную, пусть и не яркую одежду. Это было частью ее новой реальности, которая медленно подталкивала ее к новому будущему. Пусть Кейли и не планировала такое будущее, она по-прежнему могла жить в нем.

Кейли призналась, что ей хотелось навести порядок в своих чувствах. Ей хотелось, чтобы ее эмоции были организованными, как носки в ящике. Но жизнь была хаотичной, суровой и непредсказуемой. Кейли не выносила отсутствия контроля. К тому же она скорбела по той версии себя, которая жила с Митчеллом. Когда он стал частью ее жизни и полюбил ее, Кейли изменилась. «Я была словно больше внутри и чувствовала себя счастливой, очень счастливой, – сказала она. – Я никогда не буду такой счастливой вновь». Мы признали, что она никогда не будет прежней, но она могла успешно стать другой версией себя.

Однажды Кейли меня удивила. Она захотела поговорить о том, что делать с прахом Митчелла. Урна стояла у ее постели два года. Родители Митчелла хотели развеять прах в парке, где он играл в футбол. Поскольку Кейли проводила много времени с Митчеллом в этом парке, она была не против. Отчасти ей не хотелось отпускать его, а отчасти казалось, что это правильное решение. Мы долго обсуждали это, Кейли не могла определиться. Через несколько недель она объявила о своем решении: прах будет развеян. Семья выбрала дату и пригласила близких друзей Митчелла.

Мы обсудили, как сказать об этом Дэрелу. Теперь Кейли знала, что должна говорить сыну правду. Дэрел всегда был любопытным. Кейли решила поднять тему и затем позволить сыну задавать вопросы. Кейли сказала: «Знаешь, когда папа умер, его тело перестало работать. Он ничего не чувствовал, его сердце перестало биться. Мы поместили его тело в специальную металлическую коробку, которая стала очень горячей, и жар сжег его тело. У нас остался прах – маленькие кусочки костей. Мы его сохранили и теперь хотим развеять в особенном месте». Это звучало немного грубо, но Дэрел, как и многие дети, не испытывал такого отвращения к смерти, как взрослые. Он задал кучу вопросов: насколько горячо было папе, почему это место было особенным. В итоге все закончилась тем, что Кейли рассказала ему забавные истории о папе. Церемония была простой. Отец Митчелла развеял прах: Кейли не смогла заставить себя сделать это. Затем они немного постояли в молчании и спели госпел. Все плакали, смеялись, пели. Кейли приняла правильное решение.

Кейли успешно работала в торговом центре, но на новой должности. Это пробудило в ней ту часть личности, которая не была привязана к Митчеллу. Иногда она ходила в кафе. Хотя ей предлагали встречаться другие мужчины, она не чувствовала себя готовой к новым отношениям. Встречи анонимных алкоголиков стали важной частью ее жизни. Кейли начала выступать на них, познакомилась с новыми людьми и стала более уверенной в себе. Теперь по одному приветствию я видела, что ее жизнь изменилась…

Ей по-прежнему было больно, но теперь у нее появились внутренние инструменты для успокоения. Кейли говорила: «Я не могла вставать по утрам, не видя его лица, но теперь, если сосредоточусь, я вижу его улыбку, и это помогает мне». Она была такой нежной и милой женщиной, что я не представляла ее одной. «Мне бы хотелось, чтобы ты снова почувствовала себя любимой», – сказала я на одном из сеансов. Кейли улыбнулась – немного радостно, а не нервно, как на нашей первой встрече. Она сказала, что по-прежнему безумно любит Митчелла. Ей не хотелось «предавать его». Я услышала ее твердое «нет» и подумала, что эта часть ее жизни могла остановиться навсегда. Возможно, она никогда не полюбит другого человека, но я надеялась, что рано или поздно это произойдет. Ее отдушиной стал общительный и жизнерадостный Дэрел, которому теперь исполнилось четыре года.

Казалось, с каждым сеансом темы для разговора исчезали. Жизнь Кейли становилась насыщеннее, а сама она – счастливее. Конечно, Кейли не назвала бы себя счастливой, но она стала энергичнее, начала гордиться собой, ведь она преодолела то, что могло ее убить. Позже, общаясь с коллегой, Кейли рассмеялась так, как не смеялась годами. «Я почти плакала от смеха», – поделилась она. Маленькая забитая девочка в ней перестала бояться, и ей больше не нужно было держать меня за руку.

Стивен

Стивен был 62-летним высоким полным мужчиной – выдающимся профессором биологии. Он с трудом поднялся по лестнице в мой кабинет: я заметила, что он раскраснелся и тяжело дышал. На нем был прекрасно скроенный пиджак из твида и безупречные замшевые туфли, демонстрирующие его чувство стиля.

Стивен не хотел обращаться к психологу и вряд ли верил, что психолог сможет помочь ему. Но семья считала, что он нуждался в помощи. Его сестра беспокоилась, что он слишком много работал, ел и пил. Этот разрушительный цикл помогал Стивену заморозить шок и боль после недавней смерти супруги. Его сестра позвонила мне и спросила, приму ли я его. Я сказала, что Стивен сам должен обратиться ко мне. Он записался на пробный сеанс, на котором поведал свою историю.

Его супруга Дженни погибла в автокатастрофе шесть месяцев назад. Возвращаясь домой из супермаркета, она потеряла управление и влетела в стену. Если бы авария произошла в 30 метрах от этого места, она бы выжила. Повседневная случайная смерть. Дженни страдала остеопорозом, и от столкновения ее хрупкие кости переломались.

Стивен был на работе, когда ему позвонили из больницы и сообщили об аварии. Когда он приехал, его отвели в маленькую сырую комнатку и сказали, что Дженни умерла.

Затем его отвели в комнату, где находилось тело Дженни, но Стивен не смог заставить себя подойти к ней. Он так и остался стоять на пороге.

Я вздрогнула, подумав о жестокости жизни: человека может убить самое простое домашнее поручение. Стивен говорил тихо, тяжело дышал между предложениями и не смотрел на меня. Он говорил от третьего лица, словно наблюдатель, смотрящий на знакомого человека. Меня заинтересовало, всегда ли он был таким отстраненным. Казалось, Стивена можно было назвать человеком, у которого на лбу написано: «Я просто хочу жить спокойно».

«Сообщить об этом мальчикам было худшим делом в моей жизни, – признался Стивен. – Я все еще слышу крик Энди. Так кричит зверь». Я могла представить его ужас. Его сыновья провели с ним пару недель после похорон, но когда они уехали, Стивен начал прикладываться к бутылке после работы. «На работе я будто в тумане», – сказал он. Работа немного отвлекала его, но по выходным, без тумана, который скрывал его ужас, Стивен налегал на еду и алкоголь. Он рассказывал мне об этом, глядя на ковер. Возможно, он боялся, что я буду его осуждать, поэтому избегал прямого взгляда. Я чувствовала, что причинами его поведения были одиночество и страх, и сказала, что лучше заглушить свой страх, чем причинять себе вред. Стивен кивнул: очевидно, он был согласен хотя бы с некоторыми моими словами.

Сидя напротив него, я испытывала сильные эмоции. Мне казалось, что моя способность чувствовать и выражать чувства могла ошеломить его. Меня немного тревожила его академическая образованность. Я знала, что сама всегда боялась показаться необразованной. Мне нужно было вести себя осторожнее, чтобы не оттолкнуть Стивена от себя. Но чувство страха так и не покидало меня, и дистанция между нами не сокращалась. Я усердно работала, задавала много вопросов, а это всегда было знаком, что что-то идет не так.

На наших первых сеансах я хотела узнать об отношениях Стивена и Дженни. Какой она была? По чему больше всего он скучал? Узнав об этом, я надеялась, что помогу Стивену связаться с супругой через воспоминания. Стивен рассказал, что жена была очень красивой. Когда они познакомились, им обоим было чуть больше 20 лет. Они встречались много лет. Дженни хотела создать семью с ним, но он не чувствовал себя готовым к браку.

Когда Стивен рассказал об этом, то как будто впервые осознал проблему своих долгих отношений: Дженни обижалась на него из-за того, что они упускают время. Стивену понадобилось слишком много времени, чтобы жениться на ней, и слишком много времени, чтобы решиться родить детей.

Когда я поняла, что как женщина сочувствую его жене, я заставила себя встать на сторону Стивена. Он явно испытывал неоднозначные чувства, но они брали начало в его желании вести себя «логично и оставаться в безопасности». Стивен хотел заработать достаточно денег, чтобы содержать семью. Но у них возникли проблемы с зачатием второго сына, и Дженни винила его в этом.

В какой-то степени Стивен испытал облегчение, когда Дженни не стало. Теперь, когда он возвращался домой, ему не нужно было говорить с ней. Она постоянно критиковала его за лишний вес, набранный за годы, и физически отстранилась от него за последние 10 лет. Стивен всегда чувствовал, что был не очень хорош для нее, что она разочарована в нем и ей с ним скучно. Стивен винил себя, но очень скучал по всей семье. Дженни занималась их бытом и была центром семейной жизни: устраивала праздники, дни рождения, планировала мероприятия на выходные. Когда он вспоминал это время, я чувствовала, как в нем взрывались эмоции, несмотря на попытки подавить их. Я тихо сказала, что ему, должно быть, очень больно. Однако Стивен пока не был готов говорить об этом. Он резко выдохнул и сменил тему. Я видела, как его кулаки сжались, и представила его шестилетним мальчишкой, который впивался ногтями в ладошки. Я не могла доводить его до такого состояния, потому что тогда бы он лишь укрепил свои защитные механизмы. Все же я замечала эти перемены в нем. Чем более уязвимым чувствовал себя Стивен, тем сильнее проявлялся «устрашающий профессор».

У Стивена было два сына: 18-летний Джордж учился в университете, 24-летний Энди работал в технологической компании и жил с друзьями. Я расспросила Стивена об их душевном состоянии и получила ответ: «У мальчиков все хорошо, даже отлично». Иногда они приезжали домой на выходные. Когда Дженни не стало, они ходили на матчи с участием любимой команды, вместе обедали и разговаривали – обо всем, кроме матери. Их семья привыкла избегать любых сложностей. Стивен поделился любимой фразой его семьи: «Лишние разговоры лишь вредят делу». Я спросила, что произошло бы, если бы они завели разговор о Дженни. Стивен покраснел, в его глазах блеснули слезы. «Если мы начнем грустить, то не остановимся», – прошептал он. Он показал свое уязвимое «я», и это позволило нам обоим понять, почему он вынужден блокировать боль. Я почувствовала, что мое отношение к Стивену теплеет, и поняла, что он был человеком своего времени: многие мужчины его поколения не могут выражать свои чувства и поэтому не понимают их. Некоторые даже не осознают, что испытывают грусть. Я предложила Стивену прогуляться с сыновьями и поговорить как одна семья. Это легче, чем говорить сидя: при ходьбе меньше зрительного контакта. К тому же совместные прогулки приносят эмоциональное облегчение. Я предложила ему начать так: «Я помню, как мама…» Стивен согласился, что эта идея была полезной. Он мог представить, как говорит это, пока они идут в бар. В этот момент он словно переосмыслил понятие семьи. Позже Стивен сообщил мне, что поговорил с сыновьями. Этот метод сработал, и он собирался использовать его вновь.

В начале каждого сеанса Стивен довольно долго восстанавливал дыхание после подъема по лестнице. Чуть больше времени уходило на то, чтобы осознать свое присутствие на сеансе. Стивен по-прежнему заглушал сложные чувства. Я все еще плохо понимала этот защитный механизм. Я знала его историю, но по-прежнему не понимала его внутренний мир. Я могла лишь догадываться, какую печаль, растерянность, гнев, бессилие и опустошенность испытывал Стивен. Его неоднозначное отношение к жене отражалось в неоднозначном отношении к нашим сеансам. Стивен не мог ходить регулярно – ему требовалось гибкое расписание. По сравнению с другими психологами я спокойно отношусь к свободному графику посещения.

Все же я поинтересовалась у него, не пытается ли он таким образом избегать меня. Стивен постарался сменить тему. «Нет-нет, просто из-за работы, – бросил он. – Не думайте об этом».

Мне хотелось понять, по-прежнему ли он работает целыми днями, а потом много ест и пьет по выходным. Но я не хотела стыдить его, словно мама шестилетнего ребенка, контролирующая его поведение. По моим предположениям, Стивен застрял в ловушке своего поведения. Чтобы сократить дистанцию между нами, мне нужно было найти общий для нас опыт и признать, что Стивен напоминал меня в более ранний период моей жизни. Тогда я была довольно замкнутой и жесткой. Такое поведение полезно, но подходит не для всех ситуаций. Например, необходимо переключиться в другое эмоциональное состояние, если человек хочет развивать близкие отношения. Я спросила у Стивена, как он преодолевал трудности в детстве. Он рассказал мне, что родом с севера страны, хотя говорил без северного акцента. Его семья относилась к рабочему классу. Мать, ирландка по происхождению и верующая католичка, была властной женщиной. Отец, уроженец Ньюкасла, работал строителем. Он был хорошим человеком – заботливым, спокойным, но любящим выпить. Обычно в таком окружении мужчины всегда прячутся за броней, чтобы закрыть свои чувства, особенно в отношениях с женщинами. Чем больше я узнавала, тем больше проникалась сочувствием к Стивену, могла оценить его ум и увидеть ранимость. Его защитная броня не помешала мне сделать это.

Родители Стивена пережили Вторую мировую войну и верили, что детей баловать нельзя. Он почувствовал себя свободнее в школьные годы, когда обнаружил свои способности. У Стивена было мало друзей, но он много учился и очень хорошо сдал экзамены. Учеба вдохновляла его и до сих пор оставалась главным источником удовольствия. Он мог днями изучать научные статьи, следуя за идеей к ее логическому заключению. Стивен не очень любил преподавать, но иногда его приятно удивляли умные студенты. Я наблюдала за Стивеном, пока он рассказывал о предмете, который преподавал в университете. Наконец, я поняла, что именно упустила: его эмоциональное «я» оставалось на работе. Стивен жил работой.

Стивен не знал, как подобраться к своему эмоциональному «я», и не хотел этого делать. Я понимала по его взгляду, что сама идея вызывала у него тревогу. Когда я попросила его закрыть глаза, сделать вдох и сосредоточиться на мысленном изображении, он ничего не увидел. Да и не собирался делать этого. Я почувствовала себя идиоткой из-за того, что вообще предложила такое упражнение. Стивен не понимал мои методы, так же как я не понимала его область знаний – биологию.

Главной отдушиной Стивена был футбол. Он много играл в детстве и добился неплохих результатов. Теперь того таланта не было, но походы на матчи стали его еженедельной формой терапии. Стивен вкладывал такую любовь в этот вид спорта, которую и не думал вкладывать в другие сферы жизни. Когда он рассказывал мне о своей любимой команде, на его щеках появился румянец. Стивен дрожащим голосом описал конкретную игру. Тогда я впервые смогла так глубоко заглянуть ему в душу. Футбол связывал его с сыновьями и вызывал трогательное чувство единства и близости.

На одном из сеансов Стивен рассказал: «Мне предложили высокооплачиваемую работу в Америке, но меня не интересует проект, а деньги ничего не значат. Я хотел бы купить время, но это невозможно». Его слова показались мне глубокими. Я сказала об этом, и он улыбнулся, осмысленно посмотрев на меня. Смерть Дженни определенно развеяла его иллюзию, что умирают лишь другие люди. Теперь Стивен осознавал свою смертность и впервые задумался о смысле жизни. «Я не хочу терять ни секунды своего времени, – заявил он, а затем процитировал Гёте: – “Я собираюсь смело окунуться в гущу жизни”».

Стивен приходил ко мне нерегулярно, и примерно через десять сеансов удивил меня, сказав, что начал встречаться с женщиной из Южной Америки. Они нашли друг друга на сайте знакомств. Я была удивлена, что он мог познакомиться с кем-то в Интернете: я не ожидала от него такого поведения. Я знала по результатам исследований, что мужчины быстрее возвращаются к жизни и находят замену умершим женам. При этом женщины скорбят дольше. Но меня всегда шокирует разница в мужской и женской реакции. Стивен до сих пор горевал по своей жене, с которой прожил 27 лет. С момента ее смерти прошло меньше года. И вот он уже завел новые отношения. Очевидно, Стивен сам был впечатлен. Он выглядел более радостным и энергичным.

Я поняла, что поддалась своим предубеждениям, и немного злилась из-за одной и той же истории, услышанной много раз: мужчины заменяют, женщины скорбят.

Но я была рада за Стивена. Я осознала, что фактически он давно страдал от одиночества – долгие годы до смерти жены. У него не было близкого физического контакта с ней более десяти лет, а то, что было, скорее напоминало машинальные действия. Не имело значения, какими долгими будут новые отношения. Та женщина физически и эмоционально разожгла в Стивене новую жизнь. Теперь у него появилась надежда, которой никогда не было. Такую близость может создать только секс, когда животные инстинкты подавляют рациональный разум. Благодаря этой женщине Стивен соединился с более молодой версией себя и, надеюсь, почувствовал себя свободным. Теперь он был полон возможностей. Я не раз видела, на что способны любовные отношения. Люди, которые прятались за броней, ярко вспыхивали, снова почувствовав себя любимыми.

Я так и не узнала, что произошло со Стивеном, потому что он перестал ходить ко мне. Иногда я думаю об этом высоком полном умном мужчине, которого зажигали скорее идеи, чем люди.

Размышления

Многие из нас мечтают найти спутника на всю жизнь и вместе жить в радости и печали. Любовь всегда сопряжена с рисками. Для поддержания любви нужно, чтобы человек верил в себя и своего спутника. Но когда два человека сходятся – женятся или начинают жить вместе, – они редко думают о смерти.

Мало что причиняет такую боль, как смерть спутника. Это смерть текущей жизни пары и их мечты о будущем. Это разрушение взаимного набора обстоятельств: печальное событие может повлиять на дружеские отношения, статус и зачастую финансовое положение. Многие люди не видят жизни без своего спутника. Они боятся, что после его смерти их жизнь остановится. Это вызывает эмоциональные и физические страдания, подрывает стабильность их мира. Один из самых болезненных аспектов утраты спутника заключается в том, что человек остается единственным родителем своих детей.

Кейтлин, Кейли и Стивен пережили смерть своих спутников, но на этом их сходство заканчивается. Реакция каждого из них полностью индивидуальна. На нее повлияла комбинация многочисленных факторов: роль сыграли не только их генотип, тип личности и события, повлекшие смерть, но и события их жизни, их убеждения и ожидания, которые сформировались после смерти близкого человека. Их отношения со спутником серьезно повлияли на силу их горя, но поддержка помогла пережить смерть любимого человека.

Статистика и мировоззрение: различия между мужчинами и женщинами

Ко мне как к психологу обращалось гораздо больше женщин, чем мужчин, переживших смерть своего спутника. Это не совсем точно отражает актуальную статистику. В 2014 году в Англии и Уэльсе насчитывалось 3,5 миллиона вдов и вдовцов (около 7 % всего населения). Из них 48 % были мужчинами, 52 %, соответственно, женщинами. Женщины, потерявшие супруга, склонны обращаться за социальной поддержкой, в то время как мужчины больше полагаются на собственные ресурсы для выживания.

Важно отметить, что психологическая помощь не является единственной формой поддержки. Общение с друзьями, ведение дневника, рисование: что бы человек ни выбрал, самое главное – найти способ выразить свое горе.

Различия в отношении к горю в зависимости от возраста

Поколение, родившееся до 1960-х годов, не обращается к психологу после смерти партнера. Этих людей учили полагаться на себя и расценивать любые психологические проблемы как слабость.

Интересно, что когда человек умирает в пожилом возрасте, мужчины старше 80 лет страдают от утраты гораздо сильнее. Им нужно больше времени на восстановление, чем женщинам схожего возраста. Я полагаю, что в последующее десятилетие исследования покажут, что мужчины, которым сейчас 20–40 лет, будут чаще обращаться за психологической помощью, став старше. Я уже вижу это: ко мне все чаще обращаются молодые мужчины.

Различия в проявлении горя в зависимости от того, как наступает смерть: внезапно или после долгой жизни

По статистике, большинство умерших спутников прожили долгую жизнь. Несмотря на огромную печаль, оставшийся партнер, скорее всего, признает, что это не трагедия, потому что человек прожил нормальную долгую жизнь. Он даже может испытать облегчение, когда его спутник умирает после продолжительной болезни, особенно если он испытывал боль. Смерть положила конец его страданиям. Человек также может испытывать облегчение, потому что с него снимаются обязанность опекуна и все ограничения личной свободы.

Когда умирает более молодой человек, чувство горя у его партнера может быть интенсивнее. Он оплакивает не только смерть близкого человека, но их возможное совместное будущее. Если смерть была внезапной, уровень стресса возрастает. Даже среди пожилых пар внезапная смерть может вызвать интенсивное чувство утраты.

Физическое воздействие горя

К сожалению, у скорбящих людей возрастает риск заболеваний сердечно-сосудистой системы по сравнению с остальным населением (они с шестикратной вероятностью столкнутся с патологией сердечно-сосудистой системы, чем в среднем по стране). Это в прямом смысле подтверждает фразу о «разбитом сердце».

Недавние исследования показали, что оставшийся партнер умрет в период от первых трех месяцев до первых нескольких лет после кончины спутника с вероятностью 66 %. Последние разработки клеточной химии и физиологии подтверждают этот вывод: когда у скорбящего человека брали живые клетки, они работали не так эффективно, как клетки, взятые у человека, не потерявшего своих близких.

Скорбящие мужчины

По своему опыту я знаю, что мужчины в возрасте 55 лет и старше очень неохотно обращаются за помощью. Этим они оказывают себе медвежью услугу. Исследование показывает, что если мужчины не признают свою обиду, гнев и растерянность, они с большей вероятностью пострадают от психических и физических заболеваний, а позже впадут в более глубокую депрессию. В первые два года после смерти спутника уровень смертности среди мужчин выше, чем среди женщин. В последнем отчете о психическом здоровье описываются сложности, с которыми сталкиваются пожилые мужчины, обращаясь за психологической поддержкой, и предлагаются различные методы решения этих проблем.

Как отмечалось в истории Стивена, мужчины склонны начинать новые отношения в течение года после смерти супруги. Если этого не происходит, вдовцы, скорбящие в течение трех лет и больше, становятся более озлобленными, чем до утраты супруги.

Важность социальной поддержки

Социальная связь и эмоциональная поддержка положительно влияют на мужчин и женщин. Склонность женщин к открытости и самовыражению является важным фактором выздоровления. Как правило, у них больше друзей, и это дает им психологическое преимущество. Мужчины не получают необходимую поддержку, потому что не обращаются к друзьям за помощью.

Мужчины обычно зарабатывают гораздо больше женщин. Таким образом, женщины оказываются в более тяжелой финансовой ситуации после смерти супруга. Иногда они вынуждены переезжать в другой город, что негативно влияет на школьную жизнь их детей и дружеские контакты. Или им приходится искать работу, что порой очень сложно; матери-одиночки вынуждены много трудиться и воспитывать ребенка.

Наркотики и алкоголь

Скорбящие люди часто начинают злоупотреблять алкоголем и наркотиками в попытке заглушить боль. Мы знаем, что это плохо, но все равно не можем избавиться от привычки. Возможно, мы не совсем понимаем, что сам по себе алкоголь является депрессантом. К тому же когда мы скорбим, мы особенно уязвимы перед наркотической зависимостью: наши привычные защитные механизмы уже не справляются. Наркотики и алкоголь не лечат депрессию, а лишь усугубляют ее. Люди, страдающие тревогой и депрессией, с повышенной вероятностью столкнутся с алкогольной зависимостью. Треть жителей Великобритании, страдающих депрессией, также имеют наркотическую и/или алкогольную зависимость. Зачастую именно это не позволяет им побороть чувство утраты.

Сложно провести различие между выпивающим человеком и человеком с алкогольной зависимостью, но отношение к алкоголю (или наркотикам) обычно показывает разницу. Человек с алкогольной или наркотической зависимостью не может отказаться от алкоголя или наркотиков. Он принимает их, потому что ему кажется, что он не может жить без них. Наркотики или алкоголь управляют им. Выпивающий человек может регулярно пить и выработать алкогольную зависимость, но все еще верить, что он контролирует ситуацию. Зависимость часто передается от родителей к детям. К тому же человек может быть генетически предрасположен к ней, а некоторые полагают, что большое значение играет тип личности. Но, скорее всего, на передачу зависимости из поколения в поколение влияет среда: дети наблюдают за родителями и начинают верить, что прием алкоголя или наркотиков является доступным способом решения проблем.

Независимо от причины злоупотребления наркотики и алкоголь повышают риски в жизни скорбящего человека и, как следствие, его детей, порой даже последующих поколений. Зависимость мешает людям принять реальную ситуацию. Именно нежелание принять реальность мешает преодолеть чувство горя и прожить полноценную жизнь.

Секс и отношения

Потребность Кейтлин и Стивена в сексе была здоровой биологической реакцией на смерть близкого человека. Сам по себе секс содержит скрытое желание создания новой жизни. Скорбящие люди часто пытаются развеять тоску с помощью секса. Он также может помочь тем, кто чувствует себя одиноким. Люди часто стремятся к интимной близости, когда хрупкость их внутреннего мира рискует навредить психике.

Крайним проявлением сексуального влечения выступает безрассудное поведение. Люди могут заниматься сексом, чтобы перестать испытывать вообще любые чувства. Либо из-за того, что жизнь теперь кажется опасной, они хотят проверить эту опасность на себе. Другая крайность – полный отказ от секса. Я работала с такими людьми. Они могут испытывать физическое истощение или винить себя за то, что испытывают хоть малейшее удовольствие. Некоторым даже кажется, что умерший человек наблюдает за ними. Из-за этого они не могут вступить в новые отношения.

Для тех, кто начинает новые отношения, самая главная сложность связана с их детьми. Новые отношения неизбежно повлияют на детей независимо от их возраста. Успех будет зависеть от того, как произойдут эти перемены в жизни родителя. Я часто видела, как подростки и даже взрослые дети отказываются принимать нового спутника их родителя. Одна 21-летняя девушка поделилась со мной своими проблемами: «Я хочу, чтобы папа был счастлив, и мне нравится Сара, но мне кажется, что он изменяет маме. Меня БЕСИТ, что она спит в постели мамы, находится в спальне мамы, и мне хочется кричать, когда она готовит на кухне». Девушка выражала свое неодобрение так: уходила в свою комнату и не выходила до тех пор, пока новая пассия его отца не уходила из дома. В таких условиях родитель должен проявить понимание, терпение и настойчивость. Он не должен поддаваться гневу, если ребенок хочет, чтобы родитель не заводил отношений в память об умершем супруге. Вы можете попробовать сказать: «Я встречаюсь с Джиллиан, и ты не можешь мешать нашим отношениям. Но я понимаю, что это расстраивает тебя. Давай подумаем, что могло бы помочь. Например, мы могли бы проводить больше времени вместе. Давай придумаем, что мы могли бы делать вместе с Джиллиан…»

Смерть – это конец жизни, но не конец отношений, и оставшийся спутник часто сталкивается со сложным противоречием. Мы должны помнить о способности человека заводить многочисленные отношения, сохранять в себе прошлую и настоящую любовь. Выход из состояния горя не означает возвращение к прежней жизни: назад вернуться нельзя. Это означает гораздо большее. Как сказала одна женщина, потерявшая супруга, это новый вид нормальности. Этот процесс не должны торопить друзья и члены семьи, которые хотят вернуть к жизни вдовца или вдову и найти им нового спутника. Из каких бы добрых побуждений они ни действовали, их желание часто оборачивается катастрофой, потому что восстановление и адаптация порой занимают гораздо больше времени, чем предполагают окружающие.

Люди также могут осуждать и критиковать человека, если считают, что он оправился после смерти своего спутника слишком быстро и вступил в новые отношения до того, как прошло «допустимое» время. В таком случае лучше выслушать точку зрения друзей, чем в гневе разрывать дружеские отношения. В скорби нет правильного и неправильного. Мы должны принимать любую форму горя в себе и других и найти силы жить с этим.

Когда умирает родитель

Жизнь умерших продолжается в памяти живых.

Марк Туллий Цицерон

Бриджит

Мы с Бриджит, 52-летним адвокатом, долго говорили по телефону, прежде чем встретились. Ее мать внезапно умерла от сердечного приступа. Бриджит раздраженно сказала, что все советуют ей «держаться», но она понятия не имеет, что это означает. Я согласилась, что это очень раздражает. Я также добавила, что некоторым людям становится легче от простого объятия друга, который понимает их гораздо больше, чем они сами. В ходе того долгого телефонного разговора мы подняли тему самоконтроля. Бриджит задала массу вопросов. Как я работаю? Какую форму терапии я использую? Поможет ли она ей? Но откуда я могла знать, что смогу помочь ей? (Я и вправду не знала.)

Мы с трудом выбрали день сеанса. Мои проблемы с самоконтролем дали о себе знать, когда Бриджит начала просить о позднем сеансе, но я не работаю по вечерам. Тогда я подумала: «Что в моих словах “я не работаю по вечерам” ей непонятно?» Ее вопросы меня раздражали. Мне казалось, что Бриджит давит на меня. Возможно, она вообще сомневалась, нужно ли ей обращаться за помощью. Вероятно, она не хотела быть в числе тех, кто нуждается в психотерапии. Спустя шесть месяцев периодических звонков мы наконец-то встретились.

Я представляла ее совсем по-другому. Бриджит была стройной, хорошо одетой женщиной с длинными, идеально уложенными каштановыми волосами и аккуратным маникюром. Я сразу же подумала: «Когда она успевает следить за собой, если так много работает и воспитывает ребенка?» Бриджит нервничала, но сидела с прямой спиной. Она постукивала пальцами по ручке кресла, и это выдавало ее тревогу. Я была рада, что мы наконец-то встретились. Теперь я могла разобраться в том, что происходило в ее душе. Я уважала ее решение обратиться за помощью, хотя это противоречило ее обычному способу справляться с проблемами.

Желая успокоить Бриджит и развеять ее неуверенность, я снова рассказала о методах своей работы: количестве сеансов, проводимых тестах, методе записи, конфиденциальности и единственной причине, по которой я могу нарушить ее. Если появится риск того, что она навредит себе или другим, мне придется обратиться к ее врачу.

Бриджит настороженно смотрела на меня: доверие между нами возникло не сразу. Я попросила ее рассказать о себе. Она родилась в Германии и была единственным ребенком в семье. Работа ее родителей была связана с разъездами по всему миру. Она получила образование в Великобритании и жила здесь с 16 лет. После выхода на пенсию ее родители переехали в Великобританию. Бриджит говорила с легким акцентом и тщательно подбирала слова. Теперь она волновалась за своего отца. Она очень любила своего мужа Тома и их дочь-подростка, которую она назвала Зельмой в честь матери.

Бриджит была на работе, когда отец позвонил ей и сообщил о сердечном приступе у матери. Он немедленно повез ее в больницу, путь до которой занимал четыре часа. Бриджит рассказала мне о поездке на поезде, о своей панике, незнании, жива ли ее мать. Она вспоминала, как оказалась в больнице и побежала по ярко освещенным коридорам. Наконец, она оказалась в пустой комнате, где лежала ее умершая мать. «Она выглядела как мама, но мама ушла, – прошептала Бриджит. – Это была не она. Я дотронулась до нее, но она была холодной. Она умерла двумя часами ранее». Я заметила, что Бриджит дрожала, и поняла, что холод смерти до сих пор жил в ее теле. Она говорила на автопилоте: разум и сердце работали сами по себе. Она словно рассказывала мне историю о ком-то постороннем.

Ее мать умерла внезапно, поэтому нужно было провести вскрытие, что очень расстраивало Бриджит. Но тогда тело было все еще нетронутым, и Бриджит была рада, что увидела свою мать до похорон. «Я сидела рядом с ней, – рассказала она, – не очень долго. Я поцеловала ее в лоб. Я поговорила с ней». Перед похоронами Бриджит положила любимые розы матери в гроб, одела ее в лучшее платье и положила носки возле ее ног, потому что «она всегда мерзла». Семья договорилась, чтобы тело матери привезли домой перед похоронами. «Мы хотели, чтобы она снова увидела свой сад», – пояснила Бриджит. Они выбрали закрытый плетеный гроб, и вся семья пришла попрощаться. Бриджит не помнила похорон: все прошло как в тумане. Она жалела, что не записала их на видео. Все говорили ей: «Ты такая молодец» и «Ты очень храбрая». Но она не чувствовала себя храброй: ей казалось, что это происходит не с ней. Бриджит будто смотрела сюрреалистический фильм, и ей хотелось проснуться и увидеть маму рядом.

Спустя многие месяцы я узнала, насколько близкими были отношения Бриджит и ее матери. Они ежедневно созванивались, иногда даже по несколько раз. Ее мать писала ей утром и вечером. Это вызвало в моей голове образ грудного вскармливания, но я промолчала, боясь пристыдить ее. Но этот образ помог мне понять их связь. Бриджит все делала ради своей матери, для нее ей хотелось достичь успеха. Если в ее жизни происходило что-то хорошее, первым делом она сообщала об этом маме. Я видела, что Бриджит с трудом подбирает слова, рассказывая об этом. Казалось, какая-то часть ее личности подавляла слова. В какой-то момент она робко произнесла слово «я» и затем прокричала: «Я скучаю по ней!» – словно признание правды могло сломать ее. Но когда Бриджит расплакалась, то осознала, что «поломка», которой она так боялась, стала своеобразным открытием – освобождением.

Чуть позже она сказала ребячливым тоном: «Это моя мама должна успокаивать меня сейчас», – и посмотрела на меня. Я знала, что не заменю ей мать. Никто не заменит ее. Я понимала, как страшно чувствовать такую утрату и как важно каждому из нас уметь успокаивать себя.

На последующем сеансе Бриджит рассказала мне, что она «выла» накануне, и это напугало ее. Но я поняла, что процесс переживания горя наконец-то начался. Она боялась, что будет скучать по маме до конца своей жизни. Бриджит все делала ради похвалы матери и теперь не видела смысла в своих достижениях. Она постоянно повторяла, что именно гордость мамы за нее и ее объятия мотивировали добиваться успеха. После ее смерти Бриджит перестала верить в себя.

Она бралась за работу, на которую ей не хватало времени, хотя знала об этом. Мы вместе попытались понять, что заставляло ее идти на это – фактически наказывать себя. Ответ был связан с контролем над жизнью. Когда Бриджит не работала, то теряла контроль: постоянно тосковала и искала свою маму. Она боялась, что забудет ее образ. Она остро скучала по ней. Бриджит часто прослушивала голосовые сообщения матери: ей хотелось забраться в телефон и найти ее. Внутри нее кипела злость из-за смерти мамы, и она не знала, как избавиться от нее. Бриджит не могла ходить в те места, куда она ходила с матерью. Она даже не могла заставить себя пройти мимо Starbucks, Zara и их любимого ресторана. Бриджит придумывала новые маршруты, чтобы избегать этих мест. Некоторые музыкальные жанры, например опера, успокаивали ее, но остальная музыка лишь вызывала чувство тоски. Когда Бриджит удавалось заснуть, она просыпалась в слезах. Она заставляла себя вставать, но новый день вызывал у нее страх. Лишь пробежки немного притупляли боль, поэтому она бегала каждое утро.

Бриджит чувствовала конфликт между той версией себя, когда ее мать была жива, и своим новым «я», когда матери не стало. Прежняя Бриджит умерла вместе с матерью. Ее муж Том постоянно говорил ей, что позаботится о ней, но он не мог заменить ей маму. Из-за этого он очень расстраивался: он хотел видеть прежнюю Бриджит. Но Бриджит была уверена, что никогда не станет прежней. Теперь она постоянно кричала на мужа. Вела себя так, словно утрата и страдания оправдывали любое поведение. Бриджит забыла о потребностях мужа. Из-за этого Том злился и не реагировал на боль супруги. Они оба оказались в ловушке. Бриджит злилась на дочь Зельму, которая в свою очередь обижалась на нее и скучала по прежней маме. Зельма говорила Бриджит, что та выглядела «убого», и это обижало Бриджит. Она начала отвозить девочку в школу, чтобы наладить отношения между ними, но Зельма не разговаривала с ней, и вскоре Бриджит опять кричала на нее.

Спустя многие недели нашей терапии Бриджит сказала, что «горе заставило забыть ее о благородстве». Горе пробудило в ней «монстра». Я должна была помочь ей объединить разные версии себя. Бриджит чувствовала, что ее старое «я» умерло, но я не была уверена в этом. Я думала, что смерть матери просто пробудила те стороны ее личности, о которых она не знала и которым она, разумеется, не была рада. Казалось, что различные настройки ее личности менялись, словно хамелеон, и приспосабливались к среде, в которую попадала Бриджит.

В ней жили тоскующий ребенок, авторитетный адвокат, любящая мать и жена, а еще грубая, раздражительная и крикливая мать и жена.

Наконец, Бриджит копнула глубже и показала свое подростковое «я»: «толстую девочку на диване». Это открытие укрепило отношения между нами. Я часто говорила, что она недооценивала себя, но сама она даже не замечала этого. Я назвала это свойство «дерьмовой комиссией», которая безжалостно критиковала ее. Вскоре я узнала юную версию Бриджит. Она не пользовалась популярностью в школе, ее дразнили за полноту, поэтому ей оставалось лишь хорошо учиться. Бриджит стыдилась этой версии себя, хотя она сослужила ей добрую службу в молодости и помогала сейчас. Однажды Бриджит показала мне свою старую фотографию, которая меня растрогала. Я прониклась нежностью к ней. Та девочка совсем не походила на взрослую Бриджит: широкая улыбка, гладкие волосы, очки, полная фигура. «Толстая девочка на диване» стала условной фразой, которую мы произносили, когда Бриджит начинала критиковать себя. Мне было больно слышать, как она атаковала ту «толстую девочку на диване». Мы обе признали, что Бриджит никогда не отзывалась о друзьях или незнакомых людях так злобно, как о самой себе. Внутренний голос постоянно шептал ей едкие фразочки. Я должна была помочь ей понять, что она достойна уважения и любви.

Бриджит очень любила мужа, и в прошлом его чувства к ней укрепили ее самооценку. Они ослабили постоянное присутствие ее подросткового «я». Бриджит нравилась Тому и внешне: он любил ее тело, ему нравилось смотреть на нее, прикасаться к ней, заниматься любовью. Эта связь была основой их отношений. Но после смерти матери Бриджит не хотела близости. В первые месяцы Том уважал ее решение, но теперь его разочарование переросло в гнев. Просто он любил ее: противоположность любви – не ненависть, а безразличие. Бриджит была слишком поглощена своей проблемой, чтобы понять это. В ответ на гнев мужа она отдалялась от него. Том в свою очередь высказал ей все, что думал. Он заявил, что Бриджит повезло с ним и дочерью и что ее мать не хотела бы, чтобы она так себя вела. После этого они отдалились друг от друга еще больше, и Бриджит чувствовала себя еще более непонятой. К тому же ей казалось, что мать наблюдает за ней, из-за чего она не могла заниматься сексом.

Мы обсудили это, и я сказала, что понимаю ее злость на Тома и вижу маленького ребенка, которому просто хочется на ручки к маме. Из-за чувства горя Бриджит казалось, что мама рядом. Она не хотела отказываться от единственной связи. Мы попытались понять, как она могла бы контролировать обе стороны своей личности. Бриджит не нужно было отталкивать Тома, чтобы быть ближе к своей матери. Она могла переходить от одних отношений к другим.

Бриджит с головой погружалась в работу, но это выматывало ее. «Работать и вести домашнее хозяйство очень сложно, – поделилась она. – Я бы тоже хотела закатывать истерики, как Зельма!» Бриджит устала постоянно бороться и оставаться для всех опорой. Я поинтересовалась, умеет ли она отказывать людям. Если бы Бриджит умела твердо говорить «нет», это бы избавило ее от нежеланной работы, которую ей не хотелось выполнять или на которую у нее не было времени. Это бы сделало ее согласие позитивным. Бриджит понимала концепцию личных границ и преимущества четких и решительных «да» и «нет», но в данный момент не могла воплотить ее в жизнь. Я видела, что постоянное согласие и надежность были главными чертами ее личности. Бриджит не могла изменить их под свои потребности до тех пор, пока не стала бы более жесткой.

В тот момент ее способность давать и любить была удивительно слабой. Бриджит не хотелось обижаться и злиться на Зельму, но вместо того чтобы попытаться избавиться от этих чувств, она вымещала их на дочери: «Моя дочь злит меня… И это ее вина». Когда я осторожно повторила ее слова, Бриджит накричала на меня. Ей показалось, что я критикую ее и использую непробиваемые «психологические слова». Вполне справедливо. Я сказала, что ее гнев, направленный на меня, важен для наших отношений. Мы могли бы позже поговорить об этом, чтобы уладить все разногласия. Я также вспомнила, что разногласия могут вести к прогрессу и, как ни странно, к позитивному результату.

Вскрытие показало, что у матери Бриджит были проблемы с сосудами, и ее смерть была неизбежной. Это положило конец постоянным «что, если…?» в голове Бриджит. Она вернулась в больницу, в которой умерла ее мать, и поблагодарила врачей и медсестер за их работу. Она прошлась по коридорам, впервые со дня смерти матери взяв отца за руку. Они вместе навестили могилу и поплакали. Однажды она тихо плакала в метро, и незнакомый парень протянул ей платок. Простой жест доброты запомнился ей и вдохновил на перемены.

Бриджит все еще страдала из-за смерти матери. Ее семья и друзья думали, что она почти справилась и что боль со временем утихнет. Они не хотели говорить с ней о матери. Все ждали, что Бриджит снова будет «в порядке», вернется к нормальному состоянию, станет счастливой и начнет видеться с друзьями. Разумеется, Бриджит не была готова к этому. В результате она отстранилась от всех и чувствовала себя ужасно одинокой. Это ощущение накрывало ее волнами, и она всеми клетками тела чувствовала себя уставшей. Она часто плакала, когда рассказывала мне о матери. Они обе любили красиво одеваться и много времени тратили на шопинг, заказ одежды в Интернете и примерки. Хотя ее мать любила приключения и из-за работы своего мужа побывала во многих странах, она посвятила себя традиционной роли жены и матери. Но ей хотелось другой жизни для дочери: она внушила Бриджит, как важно быть независимой. А независимой можно было стать лишь благодаря карьере и использованию своих способностей по максимуму.

Бриджит пережила безрадостное Рождество: счастливые воспоминания о прошлых праздниках снова вызвали боль утраты. Приближалась годовщина смерти матери, Бриджит чувствовала себя ужасно. Запахи, погода, отсчитывание дней – все пробуждало плохие воспоминания. Бриджит казалось, что она вернулась в прошлое и вынуждена заново проживать каждую секунду смерти ее матери. Ее тревога переросла в панические атаки, которые еще больше ослабили ее. Ей пришлось взять отпуск. Но годовщина смерти прошла не так плохо, как она боялась. Бриджит провела этот день с отцом. Они сходили на кладбище и молча посидели у могилы, погрузившись в воспоминания…

Горе Бриджит повлияло на другие отношения в ее жизни, и это вызывало путь не сильный, но постоянный стресс. У нее были доверительные отношения с коллегой, тоже адвокатом. С ней Бриджит делилась своими проблемами и успехами: она воспитывала дочь и работала на очень ответственной работе. Но теперь она поняла, что подруга оказалась «дерьмовой», потому что не признала ее утрату. «Когда мама умерла, Даниэла произнесла что-то формальное, вроде “Сочувствую твоей утрате”, но с тех пор не сказала ни слова, – призналась Бриджит. – Она не спрашивает, как я себя чувствую, не упоминает имя моей матери. Теперь я не хочу ее видеть. Раньше мы были близки, постоянно заходили друг к другу в офис. Сейчас мы даже не разговариваем. Я скучаю по ней, но очень злюсь».

Я спросила Бриджит, на что она готова, чтобы помириться. Ее ответ был прост: ни на что. Она очень злилась на подругу. «Я не должна даже думать о ней – не хочу уделять ей пространство в своих мыслях, – заявила Бриджит. – Но у меня не выходит. Я размышляю об этом каждый день, когда иду на работу». Бриджит отказывалась мириться с подругой, хотя очень скучала по ней. Пока что у нее не было сил на борьбу ради дружбы. Я надеялась, что когда ей станет лучше, она разберется с этой проблемой. К сожалению, многие дружеские отношения разваливаются из-за того, что кто-то не смог признать горе друга или не знал, как это сделать.

В начале одного сеанса я сделала ей комплимент. Бриджит рассмеялась и ответила: «Чем хуже я себя чувствую, тем лучше одеваюсь». Ее улыбка обнаружила простую истину: порой мы нуждаемся в работающих привычках, чтобы просто вставать и выходить из комнаты. Бриджит слабо верила, что может работать эффективно, хотя после смерти матери не растеряла успеха на судебном поприще.

По ночам она часто плакала от злости. Стресс от выполнения роли матери, жены и адвоката сводил ее с ума. Однажды Бриджит сказала: «Мне нужна жена, чертовски хорошая жена». Я кивнула: да, действительно нужна. Сегодня в мире разразилась «эпидемия» бизнеса, и Бриджит была ярким примером. Смартфон прочно прирос к ее руке и отлично отражал ошибочную идею, что бизнес – это власть. С помощью смартфона она покупала продукты и билеты в Америку, назначала встречи и общалась с людьми со всего мира. Но постоянно проверяя его, Бриджит «отключала» свои чувства и растущее ощущение дискомфорта, хотя именно к этим сигналам должна была прислушиваться. Телефон наделял ее обманчивым чувством успеха, словно она могла добиваться всего, если только будет поспевать следить за информацией на экране. Уделяя телефону все свое внимание, Бриджит лишалась той части личности, которая помогала справляться с беспомощностью, бессилием и неуверенностью. Я предложила ей выполнять упражнение на расслабление с помощью приложения для медитации. Она посмотрела на меня так, словно я сказала что-то на греческом, и заявила: «У меня нет на это времени!»

Вдобавок ко всему Бриджит беспокоилась за своего отца. Она постоянно навещала его. Ее злила невозможность помочь ему, а его печаль и горе усиливали ее боль. Зато неожиданно для себя Бриджит сблизилась с отцом. Он всегда был замкнутым, но теперь они проводили много времени вместе – занимались простыми делами, например готовкой и шопингом. Это наладило их отношения, и Бриджит стало легче.

Со временем улучшились и отношения с Зельмой. Бриджит признала, что из-за своей боли не понимала, что ее дочь тоже скорбит по бабушке. Бриджит видела, как Зельма плакала на похоронах, но у нее не было ни сил, ни желания говорить с дочерью о ее чувствах. Как ни странно, Бриджит признала, что немного завидует Зельме: у той все еще была мама, а у нее нет. Когда Зельма рассказала ей о том, как сильно любила бабушку, Бриджит почувствовала близость с ней. Наконец, они нашли способы разделить общую любовь: они забрали свои любимые тарелки из дома матери-бабушки и поставили их на кухонную полку в своем доме. Несмотря на подростковый гнев и общее горе, Бриджит и Зельма обнаружили, что им все еще весело вместе. Они могли делать то, что Бриджит делала вместе со своей мамой.

Сложно определить момент, когда скорбь утихает, а жизнь возрождается. Порой переход происходит незаметно. Порой он кажется резким. В последующие месяцы Бриджит осознанно занималась приятными вещами, и это дало мне понять, что она готова вновь погрузиться в жизнь. Когда она пропустила три сеанса подряд из-за работы и других обязательств, я поняла, что ей стало лучше. Она научилась удерживать любовь матери внутри себя, мысленно разговаривать с ней, задавать вопросы и при этом активно взаимодействовать с окружающим миром. К концу очередного сеанса мы провели приятную визуализацию:

Бриджит представила, как переносится в безопасное место внутри себя, чувствует заботу и успокаивается. Это позволило ей успокоить своего внутреннего ребенка, обезумевшего от горя.

Прошло лето, и Бриджит пришла на сеанс с новой прической и новостью: ее отношения с Томом улучшились.

Тогда я почувствовала, что мы сделали все, в чем нуждалась Бриджит. Она сформировала внутренний резерв силы и научилась поддерживать себя. Мы легко распрощались друг с другом. Безопасное пространство, которое мы создали в моем кабинете, позволило Бриджит понять и проработать свои чувства. Теперь она могла сама создать это безопасное пространство, когда чувство утраты утихнет и пройдет. Мы обе знали, что рано или поздно это случится.

Макс

Максу было 29 лет, хотя он выглядел гораздо моложе. Он родился в Америке, но последние 12 лет жил в Великобритании. Он переехал сюда вместе с отцом и его третьей женой. Макс был высоким привлекательным парнем атлетического телосложения, с точеным лицом и ярко-голубыми глазами. Он сутулился, словно желая казаться меньше, но все равно был полон энергии после пробежки по лестнице, ведущей в мой кабинет. Его голова была наполовину выбрита, и я заметила татуировку, спускающуюся на шею. Другую часть головы покрывали рыжие волосы.

Я почувствовала себя старой, когда поняла, что мне хочется переодеть его и сделать нормальную стрижку. Макс пробудил во мне материнский инстинкт, но я должна была оставаться психологом. Макс был музыкантом и работал диджеем. Иногда он давал концерты, во время которых играл на гитаре.

Он обратился ко мне после разрыва со своей девушкой Миной. Их отношения показались мне ужасающе деструктивными. Я была уверена, что Макс сыграл свою роль в их разрыве, но меня поразила степень проблемы. Я не понимала, почему Макс встречался с этой девушкой. Их отношения начались три года назад. Сначала они были полны любви и радости, но после первых чудесных месяцев стали токсичными и манипулятивными. Макс стремился завоевать расположение Мины, но та его прогоняла. Затем в самый неожиданный момент она его соблазняла, отказываясь целовать и желая жесткого секса. Макс чувствовал, что Мина контролировала его с помощью секса. Он пытался понять, как снова сделать ее нежной. Он повторял их диалоги, и у него появлялись проблески надежды. Он снова попадался на крючок и немедленно получал жесткий отказ.

Однажды Макс проверил телефон Мины и узнал, что она платила за секс с незнакомцами. Он подключился к ее аккаунту и писал незнакомцам от ее имени. Он признался мне, что это его заводило. Макс так и не сказал Мине, что знал о ее секрете. Он проверял ее электронную почту и не мог избавиться от этой привычки. Когда я спросила, не казались ли ему жестокими их отношения, этот вопрос показался Максу нелогичным. Он посмотрел на меня довольно невинным взглядом, словно говоря: «Что ты имеешь в виду? Это весело». Позже Макс рассказал, что Мина бросила его ради другого мужчины. Даже несмотря на это, он продолжал разрабатывать план по ее возвращению. Макс хотел родить с ней детей. С одной стороны, он понимал, что девушка издевается над ним, но с другой – он обманывался и убеждал себя, что если он только вернет ее, все проблемы исчезнут. Я честно сказала Максу: в основе их отношений лежало самовредительство и зависимость. Его действия напоминали поведение человека, страдающего зависимостью: Максу всегда было мало; он знал, какими плохими были их отношения с Миной, но не мог остановиться; он думал, что если только найдет волшебные слова и соблазнит Мину, все будет хорошо. Макс задумчиво кивнул и ушел, но я поняла, что не убедила его.

Я поняла причины поведения Макса, когда узнала о смерти его матери. Они жили в Колумбии. Ему было четыре с половиной года, его сестрам – шесть и девять. В их дом ворвались грабители, отец дал им отпор. Мать побежала за ним, но один из грабителей застрелил ее. Макс не помнил этого. Он не помнил свою мать. Он рассказал мне, что очень завидовал сестрам: ему казалось несправедливым, что они помнили маму, а он нет. «Я бы пошел на все… – признался он. – Мне просто хочется пообедать с ней. Один обед. Просто обед. Заказать бокал… но я даже не знаю, что она любила пить и есть. Возможно, ей нравилось вино». Мне было очень больно слышать о том, что ему хотелось чего-то настолько незначительного, того, что многие взрослые сыновья воспринимают как само собой разумеющееся. Для Макса один обед с матерью приравнивался ко всем сокровищам мира.

Жизнь после того трагического события стала неспокойной. Через год отец снова женился, и у Макса появилась сводная сестра. Спустя несколько лет отец развелся и перестал общаться с женой. Позже он женился в третий раз на англичанке, которая стала распоряжаться бюджетом семьи. У них родились два мальчика. Макс считал их полубратьями: он любил и ненавидел их в равной степени. Мачеху он терпеть не мог. Та не хотела видеть в своем доме ни его, ни его старших сестер. Когда она превратила спальню Макса в комнату для гостей, это стало последней каплей.

Отец любил Макса, но был противоречивым человеком. Со слов Макса его отец показался мне харизматичным мужчиной, умеющим очаровывать людей. Однако его слабые стороны наносили реальный вред окружающим. Хотя смерть матери Макса была жестокой, поведение его отца было, наоборот, слишком обычным: несколько новых браков, постоянные переезды и отдаление от сына. Отсутствие чувства защищенности разожгло в Максе страстное желание полюбить кого-то, и он выбрал человека, который меньше всего хотел дать ему желаемое.

Я спросила Макса, каких результатов он ждал от наших сеансов. Он не знал: «Может, почувствовать себя лучше?» Макс хотел, чтобы я сказала ему, что нужно делать в его ситуации. Ему казалось, что я могу дать ему «справочник по жизни». Я поняла, что его «незнание» напоминало стыд, который я испытываю, когда теряюсь в городе, потому что не умею пользоваться картой (стыд из-за своей неграмотности). Я почувствовала, что мне хочется усадить его, включить режим начальника и сказать, как «исправить все в жизни». В первую очередь Макс должен перестать писать длинные отчаянные сообщения бывшей девушке. Он должен полностью порвать с ней. Мне показалось, что он не умеет заботиться о себе, не знает, что хорошо, а что плохо, не в состоянии принимать решения. Макс словно хотел все время получать удовольствие и бежал от любых неприятностей, со смехом говоря: «Это ужасно». Вскоре я поняла, что должна помочь ему почувствовать себя защищенным. С помощью терапии он должен был сформировать собственные ресурсы.

Через несколько недель Макс пришел на сеанс и сказал: «Разве это не было бы ужасно, если бы я погиб по дороге к вам?» Он ехал на велосипеде без шлема, сломя голову лавировал между машинами и едва избежал аварии. Он признался, что постоянно подвергает себя риску: «Я авантюрист. Настоящий авантюрист». После этого Макс рассказал мне о серьезных авариях, в которые попадал и которые могли кончиться плохо.

Испытывая смесь страха и облегчения, я сказала Максу, что переживала за него и злилась. Мне хотелось понять, не проверяет ли он таким образом себя, но Макс лишь рассмеялся: «Я идиот. Мне нужен человек, который будет присматривать за мной». Мы немного помолчали, пытаясь понять глубокий смысл этих слов. Затем он сказал, что чувствует свою мать внутри себя и до сих пор остро ощущает печаль утраты. Я задумалась, будет ли нормальным решение заменить ее на некоторое время.

Чтобы помочь Максу, мне нужно было понять, что стояло за его напряженным разумом и навязчивым поведением. Это выглядело лучшим решением. Я предложила провести визуализацию. Макс закрыл глаза и увидел себя в «сером пространстве, где нет никого». Когда я спросила, что помогло бы ему почувствовать себя там в безопасности, он ответил, что не может представить реальное счастливое место. Через несколько секунд по его щекам потекли слезы. Затем Макс сделал первый шаг к созданию «безопасного места», представив луг с ручьем и мостом. Я попросила его дышать и удерживать эти чувства – они словно проходили сквозь его тело, достигали пика и успокаивали его. Макс сказал, что увидел свою мать. Она казалась такой настоящей, она болтала со своими друзьями. Макс не мог подойти к ней, но прошептал: «Привет». Меня это глубоко тронуло: я надолго запомнила горечь этих слов. Столь незначительное «привет» отражало тягу к жизни.

Макс никогда не опаздывал и не путал дни: удивительная ответственность для такого неорганизованного человека. Он взлетал в мой кабинет по лестнице и падал в кресло – улыбающийся и веселый. Мы довольно быстро поняли, что каждое действие Макса было продиктовано мгновенным удовольствием, но в результате вело к долгосрочному провалу. Я вспомнила слова Энни Диллард[2]: «То, как мы проводим дни, разумеется, означает то, как мы проводим свою жизнь». Я спросила у Макса, как он проводит свой день. Обычно он спал допоздна и занимался ерундой. «Я ничегонеделатель, – сказал он. – Я маюсь целыми днями. Чувствую себя прокрастинатором». Прежде чем он это осознавал, наступал вечер. Ничего не сделав за день, Макс мог лишь надеяться, что следующий день пройдет более продуктивно. Он всегда соглашался на любые предложения развлечься. Иногда он работал диджеем по ночам. Макс мечтал стать музыкантом, но не писал музыку.

Чувства Макса извергались фрагментами. «Я вот-вот расплачусь, потому что понимаю, что не делаю ничего, что прошу себя сделать, – сказал он на одном из сеансов. – Я чувствую огромную пустоту и не знаю, что с ней делать. Теперь я чувствую себя ужасно». Он рассмеялся и натянул футболку на лицо, словно в попытке спрятаться от меня. Я спросила: «Если бы ты не смеялся, что бы ты сделал?» Он замер и ответил: «Плакал». Со временем я поняла, что Макс всю жизнь пытался побороть чувство печали и старался не расстраивать отца. Он все еще писал сообщения Мине. Мы поговорили о том, как ему было сложно поверить в то, что их отношения закончились. Я тихо сказала: «Принятие реальности, противоположной мечте, может быть самым сложным этапом переживания горя». Мы связали мое утверждение с его матерью, смерть которой Макс тоже не мог принять.

В ходе сеанса Макс понял, что только боль связывала его с матерью. Когда он не испытывал боли, он словно оставлял ее одну. Он в слезах сказал, что его мать убили и она не заслуживает того, чтобы он ее покидал. В глубине души Макс знал, что с момента ее смерти он взял на себя роль клоуна, оставаясь забавным и жизнерадостным. Ему было тяжело так долго поддерживать гармонию в семье. Из-за этого он утратил связь с собственной личностью.

Через неделю Макс пришел, сияя от радости. «На прошлой неделе после нашего разговора о том, что я не могу оставить маму, я пришел домой и начал писать в дневнике, – рассказал он. – Я почувствовал огромные перемены и несколько дней не мог прийти в себя. Внезапно я понял, что на самом деле мне не так уж и плохо. Какого черта я должен быть хуже других? Это помогло мне ощутить себя всесильным». Сеанс высвободил его энергию, и Макс почувствовал себя на высоте.

Несмотря на эту перемену в понимании ситуации, в течение последующих недель Макса накрывала тревога, превосходившая все его остальные чувства. Он не спал и впервые в жизни испытывал беспокойство из-за денег и будущего. Макс считал себя одиночкой, у которого никогда не будет денег. Один друг пригласил его на ужин: в его доме потрескивал камин, дети уплетали жареную курицу – все это казалось таким обычным и особенным одновременно. Через несколько дней Макс написал мне сообщение: «Все дело в любви». Он понял, что хотел именно этого: семью и правильную жизнь. Но теперь он не верил, что сможет создать такую жизнь.

Напряжение Макса росло, потому что все его поступки не давали ему того, что он желал. Он не был влюблен, не был любим и не предвидел любовь в ближайшем будущем. Он не мог перестать писать Мине и спал с нелюбимыми девушками. Большинство его дней проходили бесцельно: Макс ничего не делал и едва сводил концы с концами, пытаясь перебиться на деньги от концертов.

Музыка была его главным успокоительным. У него имелся плей-лист особенных песен, которые помогали ему снова «подключиться к себе». Ему становилось легче, когда он заставлял себя писать музыку или слушать ее. Но иногда музыка оказывала обратный эффект: «Вы знаете, каково влюбляться во что-то так сильно, что начинаешь это ненавидеть?» Упорядоченный распорядок дня помогал унять внутреннее волнение, которое вызывало ощущение утраты матери. Именно на этом основывалась наша работа.

Я попросила Макса принести снимки матери. Он принес очень гламурную фотографию, на которой его мать стояла под деревом, и гладил ее пальцем, когда говорил о ней. Он пытался отыскать ее внутри себя, но натыкался лишь на пустоту – «пустое пространство в форме матери в сердце». Макс понял, что своим поведением пытался заполнить эту пустоту: «Я бросал туда все: секс, наркотики, веселье, вечеринки. Я просто хотел заполнить эту дыру». Неудивительно, что он не мог ни на чем сосредоточиться. Макс оставался верен себе: он описывал, какой огромной была его утрата, но позже смеялся, бросая что-то пренебрежительное. Я заметила, что ему удавалось сбежать от самого себя. Но не я должна была пытаться сдерживать его. Этот защитный механизм формировался на протяжении 25 лет, и я не имела права преждевременно разрушать его. Однако я надеялась, что мы двигались в верном направлении.

Еще в начале нашей работы Макс сказал, что был хорошим «следователем». Он, словно Шерлок Холмс, пытался раздобыть максимум информации о своей матери. Разговор с отцом лишь расстроил его: тот не мог восполнить пробелы, но сказал Максу, что убийца так и не был пойман. После этого Макс на несколько дней потерял спокойствие. Все это было слишком знакомым ему: он любил своего отца и знал, что тот был хорошим человеком. Но он не мог не злиться на его пассивность и отрешенность. Мне захотелось дать хорошего пинка его отцу.

Хотя Макс завидовал своим сестрам, которые помнили маму, разговор с ними помог ему лучше понять, какой она была. Они рассказали ему все, что помнили: как устраивали с мамой пикники, как она пела им перед сном. По словам сестер, когда они ходили в магазин или гуляли вместе, Макс спал в слинге на спине матери. Собирая воспоминания, он очень радовался и испытывал восторг при обнаружении новых деталей пазла. Но Макс не узнал ничего нового у друзей матери и ее семьи. Он так и не закончил это расследование. Макс никогда не прекращал искать, но не мог наслаждаться найденным: он просто подсел на охоту.

Боль горя медленно зарождалась в нем и со временем стала весьма интенсивной. «Несколько дней были катастрофой, – рассказал Макс. – Я не чувствовал ничего подобного раньше. Я опустился на самое дно и не видел света. Я чувствовал отчаяние и тоску». Ему стало немного легче после того, как он испытал эту тоску. Вскоре Макс удивил самого себя и начал общаться со своими друзьями. Обычно он был замкнутым, не стремился выведать чужие секреты. Но, к его удивлению, общение с друзьями оказалось очень полезным. Затем Макс прошел этапы «на грани слез» и «настоящих слез». Раньше он ненавидел плакать. Теперь ему это понравилось, потому что слезы позволяли выплеснуть эмоции.

«Это так знакомо – дискомфорт и бегство, постоянное чувство отчужденности, ощущение, что ты отстал от жизни и постоянно бежишь, – признался Макс. – Это мое излюбленное состояние. Дерьмовое состояние». Возможно, мы могли найти безопасное место внутри него, где ему было бы комфортно одному. Лучшим способом в этом случае была визуализация. Макс описал изображение своего сердца, «растерзанного и перемолотого». Затем, к нашему общему удивлению, он смог представить, как оно исцеляется, возрождается, «снова становится гладким и розовым». Макс добавил: «Оно очень маленькое. Это не сердце 29-летнего парня. Оно очень молодое». Я предположила, что он видел сердце четырехлетнего ребенка. Именно в этом возрасте он потерял свою мать. Макс хотел сохранить это сердце, дать ему расти. Но его проблема заключалась в том, что для роста он нуждался в другом человеке. Это сердце не могло расти в одиночку. Макс не мог представить этого человека. Я предложила представить себя, но это не сработало. Макс пытался представить многих, но всех отвергал. Он никому не доверял, поэтому должен был создать кого-то внутри себя. Затем он обнаружил, что может «оживить» маму внутри себя. Поскольку она уже ушла, она не могла снова оставить его. Он собирался самостоятельно работать с ее образом, и это очень помогло ему.

В последующие недели Макс окреп и наконец понял, как сильно Мина вредила ему. «Я катался на велосипеде и, как всегда, меня осенило, – поделился он. – Я осознанно и неосознанно создаю ситуации, которые меня ранят. Мина ранит меня, и эта боль загоняет меня в ту дыру в форме мамы». В его голове как будто кто-то щелкнул выключателем – и Макс больше не видел мать. Со временем он изменил пространство, которое осталось после поисков того, чего он не мог найти. Макс испытал облегчение и захотел начать новые отношения, но решил уделить немного времени себе – впервые в жизни.

Макс направил свою энергию на работу. У него появилась новая цель: меньше прокрастинации – больше силы воли. Мы составили план: он должен прорабатывать каждый день пять блоков по 50 минут (с 10-минутными перерывами и поощрением в конце дня). Поощрением мог быть вкусный кофе и решение кроссворда или просмотр матча и загрузка нового трека. Мы оба отметили, что каждый блок длился столько же, сколько наш сеанс. План сработал. Макс регулярно работал и почувствовал себя увереннее, не растеряв легкости, которая делала его таким привлекательным.

Теперь наша работа подошла к концу. Это вызывало радость с привкусом грусти, а также гордость за достижения Макса. На прощание он сказал мне: «Я не знал, чем заполнить дыру в форме мамы. Женщины, наркотики, игры – ничто не могло заполнить ее. Теперь вместо того, чтобы постоянно слоняться в поисках, я смог “поймать” маму и сохранить ее внутри себя. Мне кажется, что она внутри. Иногда я говорю: “Окей, мам, пора помочь” – мне помогает знание того, что она внутри меня. Я перестал искать ее… Я чувствую себя человеком, и мне не кажется, что я должен делать над собой усилие. Я нормален именно такой, какой есть».

Да, так оно и было.

Шерил

Шерил не получала удовольствия от жизни – ни от брака, ни от работы. Два года назад ее мать умерла от заболевания сердечно-сосудистой системы, но Шерил так и не связала свои чувства и смерть матери. Я спросила, что она надеялась получить от нашей работы. «Я хочу чувствовать себя лучше, – сказала она. – Я словно застряла в серой капсуле». Она сидела напротив меня, и я видела наши сходство и различие. Шерил была темнокожей женщиной в возрасте 55 лет, вежливой и хорошо одетой. Удастся ли мне построить отношения с ней? Что скрывалось за серостью, о которой она говорила? Шерил описывала эту серость как неотражающее зеркало или опухоль. «Там живет все плохое во мне, – призналась она. – Я не выношу ее. Я хочу избавиться от нее».

Я захотела узнать, что конкретно привело ее ко мне. Отчасти проблема заключалась в том, что Шерил выходила из себя на работе. Будучи старшей медсестрой педиатрического отделения в больнице, она должна была оставаться терпеливой. Однако она чувствовала, что ей все сложнее контролировать себя. За день до обращения ко мне Шерил пережила ужасный опыт: юный пациент по имени Тедди постоянно кричал «нет», пока она пыталась сделать ему укол. Шерил хотелось поднять его и потрясти. Она едва успела выбежать из палаты. Это стало для нее сигналом: пора что-то менять. Она поговорила с мужем Джейсоном, который предложил обратиться к психологу.

Уязвимость Шерил скрывалась за легковоспламеняемой жесткостью, которая могла спровоцировать короткую внезапную атаку. Я попыталась представить, каково это – так долго жить в серой капсуле. Я поняла, как сложно было людям пробиться сквозь нее. Это одна из ошибок «проектирования» природы, причем довольно жестокая: когда нам больно, мы часто посылаем сигналы «уходи» или злимся на людей. Но на самом деле мы нуждаемся в любви.

Я попросила Шерил рассказать мне о серой капсуле. «Я не знаю… – начала она. – Я просыпаюсь и чувствую тоску. Я заставляю себя встать, и предстоящий день кажется мне таким долгим. Я постоянно заставляю себя принимать душ, одеваться, завтракать, потому что в противном случае я бы не смогла подниматься по утрам. Взгляните (Шерил протянула мне список) – мне пришлось это написать: “Встать. Одеться…” Лишь заучивание стихов заставляет меня отправляться на работу. Я прочитала об этом в журнале. Каждое утро я учу несколько стихов, пока еду в метро. Это единственный способ отвлечься настолько, чтобы добраться до работы». Я понимала, какими безрадостными были ее дни. Но Шерил также показала мне, что постоянно вела инстинктивную борьбу. Ей очень помогала ее дисциплинированность. Идея со стихотворениями напомнила мне слова Ницше: «Искусство проходит через сердце, как нож для колки льда». Я должна была узнать больше о серой капсуле. Но для начала мне следует узнать о ее жизни.

Шерил рассказала мне о самых близких людях, которые помогали ей преодолевать трудности. У нее были муж Джейсон и лучшая подруга Донна. Она не стала повторять ошибку своей матери, которая вышла замуж за жестокого и непредсказуемого мужчину. Шерил не видела своего отца с раннего детства. Когда ей было шесть лет, она, мать и братья сбежали от него. Это было осознанное и правильное решение. Шерил обладала эмоциональным интеллектом и принимала полезные для себя решения. Джейсон был полной противоположностью ее отца: спокойный, добрый, рассудительный. Возможно, он не был веселым, но Шерил знала, чем могло обернуться «веселье». Его присутствие успокаивало ее. Джейсон по-настоящему заботился о супруге: когда он спрашивал, как прошел ее день, он действительно хотел узнать, как прошел день. Он помогал ей по дому. Шерил с нежной улыбкой сказала, что он готовил гораздо лучше нее и «напевал, пока готовил ужин». Она любила его за стабильность: «Он обнимается лучше всех в мире. Я не очень люблю обниматься, но его крепкие объятия придают мне сил».

Шерил познакомилась со своей лучшей подругой Донной в школе. Та была полной противоположностью: жизнерадостной, болтливой, настоящим экстравертом. Они вместе смеялись и гуляли по выходным. У Шерил были братья, и она считала Донну своей сестрой. Она помнила, как они красили ногти, хихикали над первым поцелуем с мальчиками в подростковом возрасте, взрослели, выходили замуж. Донна подшучивала над ней и, в отличие от других, не боялась говорить правду. Она любила ее маму и считала важным человеком в своей жизни. Донна плакала на ее похоронах. И могла расплакаться, когда Шерил вспоминала о маме. Но после смерти матери Шерил о многом не говорила с подругой – не потому, что не хотела, а потому, что не знала как.

Я узнала, что Шерил всегда подчинялась матери. «Мы были образцовой семьей, которая выглядит хорошо лишь со стороны, – рассказала она. – На самом деле мама редко проявляла любовь». Они сбежали от жестокого отца, когда Шерил было шесть лет. Она не общалась с ним и почти не помнила его. Ее мать ходила в церковь, возлагала большие надежды на своих детей (их было трое), заставляла хорошо учиться в школе. «Она умерла довольно печально, – сказала Шерил. – Она была старой закалки и гордилась собой всю жизнь, но умерла на руках у врачей. Если она была на твоей стороне, ты чувствовал воинственную любовь. Она переехала в Англию в 18 лет и считала эту страну своей родиной. Она очень уважала ее, но, оказавшись здесь, столкнулась с огромным предубеждением. Она была такой молодой, когда вышла замуж за “чудовище” – так мама называла отца. Но она не делилась своими проблемами. Она говорила: “Я не люблю людей, которые суют нос в мои дела”. Она просто жила своей жизнью».

Шерил почти все время тихо злилась и редко смотрела мне в глаза. Я заметила, что от нее исходят два сигнала: «Позаботься обо мне» и «Уйди от меня». Я чувствовала, что она то притягивала, то отталкивала меня. Когда я сказала об этом, Шерил замолчала. Как можно более мягким тоном я добавила, что разговор о наших отношениях может пугать, и я не буду давить на нее. В то же время, если Шерил будет честной со мной, я не стану осуждать ее. Шерил посмотрела на меня, и на мгновенье между нами установилась связь (это первый этап наших отношений). Однако в последующие недели отношения не сдвинулись с этой точки. Шерил говорила в основном о своей работе. Я понимала, что вижу «образцовую Шерил», отражавшую «образцовую семью», о которой она мне рассказала. Все же иногда она мельком показывала то, что скрывалось под ее защитной маской.

Постепенно я узнала больше о ее семье. Когда они сбежали от отца, старший брат Шерил полгода провел в приюте, потому что квартира, которую нашла их мать, была слишком маленькой. Но она много работала на кондитерской фабрике и накопила на аренду новой квартиры. После этого брат вернулся в семью. Маме было очень тяжело. Она достаточно настрадалась в детстве, не получив материнской любви. Я начала понимать причины жесткости матери Шерил: это был необходимый механизм выживания. На наших сеансах мы признали, что Шерил любила и уважала свою мать, но также скорбела по матери, которую ей бы хотелось иметь: более любящую, более чуткую.

Шерил поссорилась со своими братьями из-за похорон матери. Они придумали свою речь и раскритиковали ее наброски. «Моя речь казалась мне идеальной, – заявила она. – Но сейчас у нас все хорошо». Несмотря на конфликт, они неплохо ладили. До своей смерти мать говорила им: «Я хочу исчезнуть в огне, никто не будет закапывать мои кости». Шерил и братья выполнили ее желание.

Иногда Шерил выбиралась из своей капсулы и становилась жизнерадостной, особенно когда говорила о своем 14-летнем сыне Джексоне. Тогда она смотрела мне в глаза и улыбалась. Я чувствовала ее огромную любовь к нему. Как и многим матерям, ей было тяжело видеть сына расстроенным из-за смерти бабушки. Это казалось ей невыносимым. Шерил интуитивно чувствовала, что должна избавить сына от печали, чтобы он «был в порядке», как ей говорила ее мать. Мы признали, что этот материнский инстинкт успокоения часто «встроен» в женщин, но есть и недостаток: он подавляет сложные чувства в детях.

Шерил была одержима событиями, которые произошли в период с первого сердечного приступа матери до ее смерти. «Мне кажется, я должна была сделать больше для мамы», – вздыхала она. Шерил говорила с трудом, словно в горле застрял ком. Мы вместе «сняли» уровни тревоги, закрывающие ее чувства, и вскоре Шерил начала испытывать жгучую ярость. Она подробно описывала каждое лекарство, которое принимала мать, каждый визит к врачу, особенно те, которые она пропустила. Как медсестра Шерил чувствовала, что должна была знать больше, но она работал медсестрой педиатрического отделения, поэтому мало что знала о заболеваниях сердца у взрослых. Шерил никогда не говорила со своей матерью о смерти – она боялась, что «это испортит карму». Они суеверно полагали, что упоминание «мертвых» слов разбудит плохих богов, которые затем заберут к себе ее мать. Они обсуждали предстоящий отпуск, планы на Рождество, но никогда не упоминали хотя бы вероятность смерти.

Шерил все чаще говорила о тех вещах, которые показывали, что она все больше осознавала новую реальность. Она раскрыла свою душу, и я поняла, какую силу подавляла ее молчаливая ярость. Поскольку я не могла представить мать Шерил или их вместе, я попросила ее принести фотографии. Она взяла целый «семейный набор»: забавные снимки себя и братьев в детстве, любимую брошь и шаль ее матери. Все это лежало у нее на коленях, пока она рассказывала мне семейные истории об отдыхе на Ямайке. Я чувствовала, что Шерил очень гордилась своей матерью, ее упорным трудом, чтобы дать своим детям все. Во время рассказа у Шерил блестели глаза.

Внезапно она подняла шаль и вдохнула ее запах: это потрясло ее. По щекам потекли слезы. Шерил зарылась лицом в шаль, вдыхала запах, плакала и раз в пару минут ритмичным движением вытирала слезы. Запах парфюма ее матери, отдающего печеньем «Мадлен», перенес ее в те времена, когда она сидела у мамы на коленях и пела, прижимаясь к ее груди. Когда мы рождаемся, мы не сразу видим свою маму. В первую очередь мы чувствуем ее запах. Некоторые считают, что лишь обоняние остается с нами до самой смерти.

После этого случая наша работа потекла гораздо проще и быстрее. Шерил посетила всего шесть сеансов, но этого было достаточно. Она словно ждала, пока ее кто-то откроет. Она заново узнала мать, которую любила всем сердцем. «Я думала, что если заблокирую свою любовь, то заблокирую боль… это мешало мне жить… – поделилась Шерил. – Я не понаслышке знаю о темных чувствах, но ощущение счастья похоже на нового друга. Я как будто впервые вдыхаю чистый кислород. Когда-то давно я потеряла себя, а теперь нашла».

Шерил оказалась гораздо более удивительной, чем виделось при первой встрече. От ее смеха словно всходило солнце – таким глубоким, ярким и ослепительным он был. Она заново открыла свое детское и материнское «я».

Я обняла ее, и пока мы обе плакали, я чувствовала, будто плачу за всех дочерей, которые очень старались, но так или иначе потерпели неудачу.

Размышления

Обычно первые, кого мы видим после рождения, – наши родители. Они первыми берут нас за руку. Каждые отношения так или иначе связаны с основой, заложенной нашими родителями. Пока мы маленькие, они создают среду, которая формирует нашу врожденную предрасположенность к хорошему и плохому. Их характер, убеждения, менталитет, поведение, достоинства и недостатки – все это мы впитываем как губка.

Смерть родителя неизбежно влияет на нас. Интенсивность горя зависит от наших отношений с ним. Мы, как и Бриджит, можем чувствовать, что умер человек, который любил нас больше всех на свете. В таком случае его смерть глубоко потрясет нас. Либо мы можем испытывать облегчение из-за конца отношений, которые всегда были болезненными. Мы можем испытывать сложные чувства любви и ненависти, облегчения и вины. Безусловно, смерть родителя позволит осознать нашу собственную смертность: следующими умрем мы.

Герои моей книги отличаются друг от друга, и это показывает, что реакция на смерть зависит от характера человека. Я поделилась историями Шерил и Бриджит, потому что надеюсь, что взрослые скорбящие люди легко узнают в них себя. Их примеры помогут понять, что такие действия нельзя считать ненормальными. Это естественный и универсальный опыт переживания горя.

Я выбрала историю Макса, потому что меня поразило, как сильно на него повлияла смерть матери, которую он видел лишь в раннем детстве. Его судьба показывает, какое внимание мы должны уделять скорбящим детям, чтобы они не страдали всю оставшуюся жизнь. Многие взрослые ошибочно считают, что лучше защитить ребенка от правды, но это не так.

Бриджит и Шерил вели нормальную семейную жизнь и могли положиться на свою семью, хотя процесс переживания горя занял немало времени. Я считаю, что семья стала самым важном фактором в деле их восстановления. Многие люди очень хотят построить отношения, обрести смысл жизни и в какой-то степени оставаться независимыми. Шерил и Бриджит удовлетворили эти желания. Их семьи были дополнительной подушкой безопасности, которая помогла им преодолеть боль.

Сложное детство Макса показало, что он не знал, каково находиться в «обычных» любящих отношениях. У него не было внутреннего безопасного пространства, в которое он мог бы погрузиться после наших сеансов. Ему ни в чем не хватало последовательности – ни в работе, ни в дружбе. В таком состоянии хаоса Максу было гораздо сложнее вытерпеть свою боль. Возможно, вам покажется, что найти маму внутри себя можно только с помощью терапии, но креативное использование снов и «магическое мышление» давно проникло в культуры всего мира. Полу Маккартни было 14 лет, когда умерла его мать Мэри. Позже он написал песню Let It Be, увидев ее во сне (в песне он обращается к своей матери Мэри – в этих строках нет библейских отсылок).

Когда Бриджит положила носки в гроб матери, опасаясь, что ее ноги замерзнут, она показала, что чувствует большинство людей после утраты любимого человека: им кажется, что он в каком-то смысле все еще жив. Хотя скорбящий человек знает, что это не так, он все равно ведет себя так, словно его близкий не умер. Например, Бриджит выбрала любимый торт матери на поминки, прекрасно осознавая, что мама не сможет его попробовать. Патологоанатомы, судебные следователи и врачи должны понимать уязвимость скорбящих людей и осторожно подбирать слова при общении с ними.

Горе взрослых детей

Современные исследования показывают, что после утраты близкого человека взрослые дети обычно отстраняются от друзей, теряют интерес к любимым занятиям, злятся или испытывают чувство вины, страдают бессонницей. Так проявляется их горе. Такие реакции, как слезы, тоска по родителю и поглощенность своими мыслями, могут сохраняться в течение долгого периода после смерти родителя, и это абсолютно нормально.

Ожидаемая смерть

Исследования показывают, что тип смерти влияет на реакцию взрослого ребенка. Если ребенок знает о скорой кончине родителя и не имеет возможности обсудить свои эмоции и проблемы, его тревога может усилиться.

Другие люди считают ожидаемую смерть более естественной и менее пугающей. Таким людям легче скорбеть. К тому же знание о скорой смерти родителя позволит хоть немного подготовиться психологически. Будет легче справиться с горем, если не упустить шанса попрощаться.

Внезапная смерть

Внезапная смерть может вызвать у взрослых детей чувство несправедливости и беспомощности, которое испытывают многие скорбящие люди. Согласно результатам исследований, они могут думать, что не справляются, но их чувства абсолютно нормальны.

Различия между смертями матерей и отцов

Несколько весьма интересных исследований показало, что взрослые дети чаще находятся в более близких отношениях с матерью, нежели с отцом. Это связано с общими взглядами, более тесной эмоциональной связью. Таким образом, на взрослую дочь большее воздействие окажет смерть матери, а не отца.

Исследование показало, что смерть отца может оказать более сильное воздействие на сыновей. После смерти отцов у сыновей усиливались симптомы депрессии и ухудшалось психическое здоровье. Исследование также выявило, что психическое здоровье ухудшалось и у дочерей – они начинали злоупотреблять алкоголем и страдали заниженной самооценкой.

На мой взгляд, исследование демонстрирует, что смерть родителя, с которым мы наиболее близки, вызывает более сильное чувство утраты. Мне бы хотелось подробнее изучить алкоголизм дочерей, чтобы понять, действительно ли они перенимают типично мужское поведение после смерти родителя.

Смерть матери и отца в промежуток до пяти лет

Исследование показало, что если оба родителя умирают в пятилетний период, это оказывает одинаковый эффект на сыновей и дочерей. Представители обоих полов сообщили о заниженной самооценке и ухудшении психического здоровья. У женщин в большей степени проявлялись симптомы депрессии, а мужчины сообщали об ухудшении общего состояния здоровья. Вполне логично, что смерть обоих родителей за сравнительно короткий промежуток времени усиливает чувство утраты. Новая смерть всегда накладывается на предыдущую независимо от того, насколько мы оправились после первой потери.

Смерть родителя и текущие отношения

Когда мы страдаем, то страдают и близкие нам люди. Исследование подтверждает это: после смерти родителя повышается число случаев насилия в семье, алкоголизма и внебрачных связей, а также конфликтов между братьями и сестрами.

Прощание

У Бриджит и Макса не было возможности попрощаться со своим родителем, а Шерил не смогла полностью использовать время, проведенное с матерью. Лично я не верю в идею «закрытия»: после смерти близкого жизнь человека не заканчивается. Я не считаю, что люди настолько роботоподобны. Но если у нас есть возможность поговорить с родителем до его смерти, это станет утешением для нас. Совместные фотографии, записи голоса родителя на диктофон, любые позитивные воспоминания станут очень ценными после смерти родителя. По своему опыту я знаю, что пациенты, которые иногда испытывают чувство вины из-за быстрого восстановления после смерти родителя, пережили основную долю своего горя еще до его смерти.

Гнев

Гнев – одна из самых известных реакций на смерть. Бриджит явно испытывала это чувство. Макс и Шерил тоже чувствовали внутренний гнев. Я считаю, что гнев – это примитивное выражение обиды, например: «Ой, ты делаешь мне больно. ПЕРЕСТАНЬ». Нужно понять, как выразить его так, чтобы не причинить вред себе и окружающим.

Исследования показывают, что подавление гнева может вызвать депрессию. Конечно, эмоциональная разрядка придает сил, но она ведет лишь к более интенсивному гневу и не способствует наступлению чувства облегчения. Гнев в состоянии горя не похож на гнев, вызванный долгим стоянием в пробке, или гнев от общения с сыном-подростком. Он может быть очень острым и мешать позитивным чувствам. По результатам исследования, мужчины склонны открыто проявлять свой гнев, что может спровоцировать жестокость, а женщины склонны подавлять его, что может вызвать депрессию.

Когда я работаю с пациентами, страдающими от гнева, я учу их управлять этим чувством. По возможности предлагаю конструктивно поработать над причинами гнева. В таком случае они должны рассказать, что их злит. Если вы не можете озвучить причину, опишите свои чувства в дневнике. Так вы избавитесь от чувства бессилия, ведь гнев перестанет управлять вами.

Если конструктивные действия невозможны, от гнева можно освободиться тремя полезными способами:

• займитесь спортом. Я часто советую заняться конкурентным спортом, потому что он приносит больше удовлетворения при эмоциональной разрядке по сравнению с другими видами спорта. Но некоторые пациенты выбирают бег или катание на велосипеде, и это им помогает;

• смейтесь. Конечно, сложно смеяться, когда ты скорбишь, но смех помогает восстановиться. Смех несовместим с гневом: он прекращает постоянные размышления, которые подпитывают ярость;

• попробуйте успокаивающие техники – медитацию и упражнения на дыхание.

Представленный ниже набор техник поможет, если вы будете практиковать их регулярно. На их выполнение потребуется около часа:

• 10 минут писать в дневнике обо всем, что вы чувствуете;

• 20-минутная пробежка;

• 10-минутная медитация;

• 20 минут смотреть или читать что-то забавное.

Семейные системы

Я часто видела, как смерть человека встряхивает целые семейные системы. Например, муж и дочь Бриджит хотели, чтобы все оставалось как раньше, но из-за смерти важного члена семьи это было невозможно. Семейные привычки и роли часто пересматриваются, а существующие проблемы усугубляются.

В закрытых семейных системах нет честной коммуникации между членами семьи. В них меньше доверия, а некоторые темы под запретом. Семья Макса представляла собой закрытую систему. В таком случае после смерти близкого человека у родственников могут возникнуть новые проблемы.

Для открытой семейной системы характерны доверие и налаженная коммуникация. Каждый может задавать вопросы, не опасаясь негативной реакции или критики. Например, можно обсуждать причины смерти члена семьи и чувства остальных. В такой семье нет секретов, и переход к новой реальности после смерти родственника происходит без разрушения семейной системы.

Поддержка детей в горе

В этом разделе рассмотрим потребности ребенка, у которого умер родитель. Но эти принципы применимы к ситуации смерти любого члена семьи или близкого человека – бабушки или дедушки, брата или сестры, друга.

За последние годы наше понимание психического здоровья ребенка расширилось, поэтому мы должны эффективно реагировать на его чувства. Общая реакция выглядит так: «Дети удивительны – они легко оправляются от удара». Теперь мы знаем, насколько устойчивы дети. Тем не менее в одном дети похожи на взрослых: им не обойтись без поддержки.

Возраст ребенка определяет контекст его понимания смерти. Маленькие дети считают ее чем-то абстрактным и не осознают, что ее нельзя отменить. Ученики начальных классов уже осознают ее необратимость, а подросткам кажется, что смерть усложняет их проблемы.

Говорите правду

По понятным причинам все родители, с которыми я работаю, хотят уберечь своих детей от страданий. Им кажется, что правду говорить нельзя. Например, не стоит говорить ребенку, что его родитель умирает, или обсуждать с ним подробности похорон. Однако исследования показывают, что дети относятся к такому поведению как к исключению из семьи. В результате, став старше, они могут затаить обиду на оставшегося родителя.

Я хочу донести до читателей этой книги важную идею: дети нуждаются в той же информации, что и взрослые. При этом сведениями нужно делиться конкретно и в соответствии с возрастом. Если дети чего-то не знают, они это додумают. Их домысливание порой опаснее правды, потому что детское воображение безгранично. Какой бы сложной для понимания ни была правда, она лучше лжи. Правда означает, что ребенок может доверять родителю. Не стоит забывать, что дети впитывают информацию из окружающей среды: они могут подслушать разговор (причем гораздо хуже – подслушать его не полностью). К тому же они восприимчивы к стрессу взрослых. Дети должны получить конкретную информацию, поясняющую их наблюдения, и иметь возможность понять все «как» и «почему». От этого зависят их здоровье и благополучие.

Исследования показали, что матери часто уделяют повышенное внимание ребенку после смерти своего мужа. Мы должны понимать, что отец ребенка после смерти жены тоже может нуждаться в дополнительной поддержке.

Маленькие дети

Я обнаружила, что взрослые часто отгораживают очень маленьких детей от событий, связанных со смертью. Обычно я слышу следующие слова: «Они не расстроятся, если чего-то не узнают». Но мой опыт и опубликованные исследования опровергают это предположение. Самые маленькие дети чувствуют стресс родителя и переживают из-за этого. После смерти родителя ребенок может лишиться единственного постоянного опекуна и жить то у одного, то у другого родственника, что тоже чревато стрессом. Взрослые дети, лишенные этих воспоминаний, относятся к отсутствию родителя как к разрушительному препятствию. Если не воссоздать полное детальное изображение умершего родителя, ребенок будет страдать от этой пустоты. Оставшийся родитель должен воссоздать образ умершего родителя с помощью историй и памятных вещей. Они станут ценным ресурсом, к которому ребенок сможет обращаться всю свою жизнь.

Объясните, что родитель умер

Сообщать детям плохие новости очень тяжело. Это может казаться неправильным, но не нужно приравнивать чувства к фактам. Попросите другого члена семьи или близкого друга поддержать вас, если вам тяжело подобрать слова. Сядьте с ребенком в тихой комнате. Поясните, что собираетесь сообщить плохие новости: «У меня печальные новости для тебя…» Затем скажите как можно конкретнее: «Папа умер сегодня утром». Если у вас маленькие дети, объясните, что такое смерть: «Когда человек умирает, его тело прекращает работать. Его сердце больше не бьется, он не может ходить. Мертвое тело не чувствует боли». Возможно, вы не сможете рассказать всю историю целиком, и вам придется делать это постепенно. Например, скажите ребенку, что его отец умер, но обстоятельства случившегося будут известны позже. Позвольте ребенку стать главным в этом разговоре: если он захочет узнать больше, сообщите правду, но постарайтесь не перегружать его информацией. Проверьте, что ребенок все понял, и дайте ему время все осмыслить. Ответьте на его вопросы. Если ребенок постоянно задает один и тот же вопрос, лучше давать один и тот же ответ. Как и взрослые, дети могут все понимать (хотя и не всегда). Просто им требуется время, чтобы осознать явление смерти. Порой повтор одного и того же вопроса им необходим.

Тело родителя

Вполне понятно, что многие из нас боятся смотреть на мертвое тело любимого человека. Возможно, нам кажется, что дети тоже испугаются. Но нам нужны воспоминания, которые позволяют осознать, что человек не вернется. Если ребенок увидит тело родителя, это поможет ему принять реальность и понять произошедшее. Четких правил нет, разве что не нужно заставлять ребенка делать то, чего он не хочет. Скажите ему, что он может подойти к телу, честно ответьте на вопросы и подчеркните, что он вправе передумать.

Родитель первым должен увидеть тело умершего, чтобы решить, стоит ли показывать его ребенку. Позже он сможет подготовить ребенка к увиденному, описать комнату, людей, которые придут, и возможные действия. Возьмите цветы или открытки, чтобы оставить их рядом с умершим родителем. Это немного успокоит ребенка и позволит почувствовать, что он сделал для папы или мамы особенный подарок. При мягкой поддержке и утешении это событие станет важным шагом в понимании смерти. Важно не сказать, а показать ребенку, что может быть уместно в подобных обстоятельствах. Например, первыми прикоснитесь или поцелуйте умершего родителя. Так вы дадите понять ребенку, что он тоже может это сделать.

Похороны

Мы можем думать, что дети знают, что такое похороны и зачем они нужны. Но если ребенок никогда на них не был, он, скорее всего, не представляет, что это. Даже если маленькие дети примут участие в похоронах и с возрастом забудут подробности, они все равно будут благодарны, что им позволили поучаствовать: я не знаю ни одного ребенка, который позже пожалел бы об этом.

Когда будете говорить с ребенком о похоронах, сначала объясните их цель и то, что на них происходит. Это зависит от культуры и религии. Тем не менее существует универсальный способ описать похороны: «Когда человек умирает, его семья устраивает особую церемонию, которая называется похоронами. Папа умер, и мы собираемся устроить его похороны. На них будет наша семья и друзья, мы вспомним жизнь папы. Его тело будет лежать в специальном ящике – гробу. Не забывай, что он умер и больше ничего не чувствует. На похоронах мы… (скажите, что произойдет). В конце похорон мы опустим гроб с его телом в могилу – глубокую яму в земле. На ней будет имя папы, чтобы каждый знал, где он похоронен».

Если вы говорите о кремации, информацию нужно подавать осторожно, в зависимости от возраста ребенка. Дети могут расстроиться, узнав, что тело его папы или мамы сгорит. Важно подчеркнуть, что умершие ничего не чувствуют. Попробуйте сказать следующее: «В крематории тело папы превратится в прах, мягкий порошок. Потом прах поместят в специальный горшок, который называется урной. Я думаю, мы поставим урну в…»

Многие семьи ходят в церковь или на кладбище за день до похорон, чтобы объяснить ребенку, что произойдет, и помочь ему представить похороны, чтобы ребенок не испытал потрясения. Аудио– или видеозапись похорон может стать ценным ресурсом для ребенка, когда он повзрослеет.

Дети, защищающие взрослых

Мы хотим защитить детей, но порой они тоже пытаются защитить нас. Например, они могут скрывать свой стресс. Когда они переключаются (зачастую быстро) с печали на веселую игру, они делают это, чтобы скрыть свою грусть. Родителю стоит выделить время, например после ужина, и поговорить с ребенком о его чувствах.

Постоянные привычки

Неопределенность, сопровождающая смерть родителя, может очень расстраивать детей. Разумеется, мы хотим успокоить их и разрешаем делать неприемлемые для нас вещи. Сложно разграничить утешение и дисциплину, но лучше всего придерживаться привычек и по возможности привычной дисциплины. Ребенок с большей вероятностью почувствует себя в безопасности, если знакомые правила и границы останутся на месте.

Инстинкты выживания

Исследования показали, что дети умирающего родителя проявляют инстинктивное желание выжить. Они тянутся к оставшемуся родителю и отдаляются от умирающего. Они постоянно задаются вопросом: кто позаботится обо мне? Дети могут задавать грубые вопросы, словно они думают только о себе, а не об умирающем родителе, например: «Если мама не сможет отводить меня в школу, кто будет это делать?» В действие вступает механизм выживания – это нормальная инстинктивная реакция на подобную ситуацию. Вы должны побуждать ребенка находиться рядом с больным родителем, делать для него мелкие, но важные вещи – читать вместе книги или составить плейлист его любимых песен. Это не только повысит самооценку ребенка, но и оставит воспоминания о близости с умирающим родителем. Позже дети не будут винить себя в том, что отдалились от родителя.

Детское и подростковое горе

Если родитель страдает, он вряд ли сможет позаботиться о ребенке. Но именно качественное воспитание помогает ребенку адаптироваться к смерти мамы или папы. Исследования показали, что если ребенок может открыто выражать свои эмоции в семье, он с меньшей вероятностью впадет в депрессию и проявит меньше признаков неадекватного горя. Чем раньше ребенок получит необходимую поддержку, тем быстрее он адаптируется. И наоборот: чем позже он получит поддержку, тем выше риск пагубных последствий.

Научиться скорбеть, наблюдая за взрослыми

Дети учатся скорбеть, наблюдая за взрослыми. Если они видят, что родитель проявляет свою печаль и продолжает выполнять свои дела, они поймут, что тоже могут так делать. Если родитель никогда не выражает свою грусть, они с большей вероятностью скопируют его поведение или расстроятся из-за своих чувств и невозможности сказать о них открыто. Взрослые часто ощущают себя детьми в эмоциональном плане, когда скорбят и хотят, чтобы о них позаботились. Поэтому важно помочь самому себе, чтобы успешно помочь своим детям.

Обычно взрослые переживают горе, словно преодолевая бурную реку: каждый шаг – тяжелая работа. Горе ребенка часто сравнивается с запрыгиванием и выпрыгиванием из лужи. Когда они грустят, они словно прыгают в лужу. Они плачут, замыкаются в себе или злятся. Как только родитель их успокаивает, они выпрыгивают из лужи и радостно возвращаются к играм.

Мы должны наблюдать за поведением детей, чтобы понять, в какой момент они нуждаются в поддержке. Они не всегда способны выразить свои чувства словами (хотя иногда у них это отлично получается). Дети могут не только плакать или злиться, но и плохо учиться, не спать по ночам или потерять аппетит. Они должны чувствовать нашу любовь и заботу. Нам следует объяснить им, что в их реакции нет ничего плохого, какой бы она ни была – от расстроенных чувств до радости и веселья.

Взрослые дети

В момент смерти матери дети Стивена были совершеннолетними. Но какими бы взрослыми мы ни были, мы можем почувствовать себя очень маленькими, когда наш родитель умирает. Оставшийся родитель должен оказать взрослым детям такую же поддержку, как и малышам. Очень часто их потребности остаются незамеченными.

Горе во времени

Как правило, дети скорбят по родителю на разных стадиях жизни, поскольку их понимание смерти меняется по мере их развития. Дни рождения или другие важные события помогают им чувствовать связь с умершим родителем. Каждый раз им предстоит заново обрабатывать свое чувство утраты. Это не означает, что они не обработали свое горе. Дело в том, что процесс переживания горя продолжается всю жизнь и имеет разные последствия в разные периоды нашей жизни.

Проблемы с пониманием смерти

Чтобы ребенок понял, что смерть необратима, ему должно быть около восьми лет. Все дети должны понимать, что такое смерть, при этом взрослым надо пояснить это конкретнее (с учетом возраста). Но маленькие дети все равно не осознают, что смерть необратима. По мере взросления их понимание смерти изменится, и вы должны будете снова поговорить с ними на эту тему.

Считается, что многие дети среднего школьного возраста и те, кто вот-вот станет подростком, уже достаточно развиты и полностью понимают необратимость смерти. Однако это также означает, что они понимают тяжесть своей утраты, поэтому вы должны предоставить им надежную поддержку.

Задержка или отсутствие реакции на смерть родителя

Некоторые дети, у которых умер родитель, почти не расстраиваются из-за этого. Исследования показывают, что это говорит лишь о задержке реакции горя. Они осозна́ют событие позже, например через два года. Чтобы защитить ребенка от страданий, с которыми столкнулся Макс, родитель может (если не слишком раздавлен утратой) «извлечь» горе ребенка разными способами. Например, можно читать вместе книги, где обсуждаются подобные вопросы, создать фотоальбом или памятную книгу. Некоторые организации, например Организация по поддержке скорбящих родителей Великобритании (Child Bereavement UK), продают готовые наборы и книги. Если этот способ не помогает, отведите ребенка к школьному психологу или обратитесь за помощью в Организацию по поддержке скорбящих людей. У детей, которые целенаправленно подавляют мысли и чувства, связанные со смертью, могут развиться симптомы психиатрических заболеваний. Важно вмешаться ради их благополучия.

Когда умирает

Брат или сестра

Любимые не могут умереть, Ведь любовь бессмертна.

Эмили Дикинсон

Руфь

Я хорошо помню, как Руфь впервые вошла в мой кабинет. Она была стройной женщиной среднего роста с волнистыми каштановыми волосами. Одевалась вполне обычно.

Она уверенно села и посмотрела мне в глаза. Руфь расспросила меня о том, как я работаю, сколько длится сеанс и самое главное – смогу ли я ей помочь. Воспоминания о ней вызывают у меня улыбку, потому что меня скорее вдохновили ее вопросы. Было что-то удивительно честное в том, чтобы сидеть напротив женщины, желающей узнать, стоят ли наши встречи ее времени. Это задало тон нашей работе. Такие люди не будут благодарить вас за все, что получат. Руфь хотела убедиться, что она получит желаемое.

Она очень быстро вылила на меня огромный поток информации. Руфь была 46-летней еврейкой. Она обратилась ко мне, потому что ее единокровный брат Дэниел погиб в автокатастрофе три месяца назад. Кроме того, у нее было много неудачных беременностей, каждая из которых оставила свой след в душе. Хотя Руфь пришла ко мне из-за смерти своего единокровного брата, это не было главным источником ее боли. Ее отношения с ним были неоднозначными. Дэниел был тайным внебрачным ребенком ее отца, и семья узнала о его существовании только через год после смерти отца. В первую очередь мы должны были разобраться с отношениями Руфи и ее отца. Он умер более 10 лет назад, но ее горе все еще оставалось острым. Отец оставил в душе Руфи клубок хороших и негативных эмоций, который она должна была распутать.

К концу первого сеанса я заметила, что настроение Руфи изменилось. Когда мы перешли к обсуждению количества необходимых сеансов, она испугалась. Ее голос задрожал. Я впервые увидела выражение беззащитности на ее лице. Я мягко отметила, что вижу ее беспокойство, и Руфь призналась, что боялась «упасть в дыру» и при этом притворяться, что все в порядке. Я хорошо понимала ее, но не хотела давить на Руфь. Она связала дыру с конкретным образом: она, будучи маленькой девочкой, лежит на большом камне, свернувшись калачиком, и дрожит. Ей казалось, что она на дне глубокого колодца. Руфь ждала, пока кто-нибудь найдет ее, но никто не приходил. Я знала, что мне предстояло спуститься к ней на дно этого холодного колодца. Я сказала, что представила ее там, и спросила, чего бы Руфь хотела: чтобы я осталась с ней там или вывела ее на свободу? Руфь сидела с опущенной головой и дрожала. Какое-то время она не могла говорить. Я понимала ее оцепенение. Она хотела подобрать слова, но не могла произнести их. Я убедила Руфь не спешить: у нее было время на поиск ответа (на этом сеансе или на последующих). В жизни ее постоянно заставляли отвечать и действовать не по своей воле. В конце сеанса Руфь прошептала: «Останьтесь со мной», и я пообещала остаться.

Интересно отметить, что в последующие недели она уже не была в той безмолвной дыре. Постепенно я узнала ее историю. Отец был застройщиком. Его детство пришлось на Вторую мировую войну, и он два года провел в концентрационном лагере. Он единственный из семьи выжил и в конце войны переехал в Англию. Пока Руфь говорила, я поняла, что она сохранила в себе часть его травмирующих переживаний. Травма отца передалась другому поколению и означала, что Руфь не могла контролировать свою тревогу и агрессию. Она легко пугалась и чувствовала, что вот-вот произойдет катастрофа. Эта травма часто заявляла о себе, но хуже всего было то, что Руфь безрассудно подвергала себя опасности. Она хотела почувствовать себя на краю и доказать, что достойна жизни.

Руфь рассказала мне, что ее жизнь поддерживали четыре основы: сионизм, феминизм, социализм и иудаизм, однако теперь все они «развалились». Я чувствовала, какую страсть она вложила в свои убеждения, и понимала, что она сформировала их ради своей безопасности. Руфь остро чувствовала свое отчаяние из-за их утраты. Я уже была знакома с этими основами и понимала, что они развивают интеллект и чувство идентичности. Но я также знала, что абстрактные идеи не всегда помогают проработать чувства, вызывающие ощущение одиночества в холодном колодце, о котором говорила Руфь.

Спустя несколько недель я узнала, что Руфь пережила серию сложных и даже катастрофических событий в прошлом. Она потеряла девственность в 15 лет и была дважды изнасилована в семнадцать. «Я, словно зомби, подобралась к 30 годам, встречаясь с недостойными мужчинами, – поделилась она. – Затем умер мой отец, и я внезапно поняла, что у всех моих друзей уже были дети». Потом внезапная смерть ее брата. Как Руфь могла изменить ситуацию? Каждое решение сопровождалось мучительным вопросом: «Должна ли я?», на который у нее не было ответа.

Руфь сама объявляла тему каждого сеанса. Однажды она заявила: «Все дело в контроле». Руфь отчаянно желала контролировать свою жизнь, но, к примеру, не могла излечиться от экземы. Персонаж иудейской мифологии Лилит, известный как «ночная ведьма», управлял ею. Ли-лит «просыпалась», когда чувствовала, что ее пытаются контролировать. Этот прообраз влиял на каждый аспект жизни Руфи. Лишь теперь она осознала это. Руфь легко находила работу, друзей, мужчин, но затем ей казалось, что они ее контролируют, и она восставала против них. Разрыв отношений оставлял «выжженные кратеры» внутри. Эта печаль стала чем-то новым для меня. До этого сеанса я слышала скорее о гневе Руфи. Эта менее уверенная сторона ее личности вызвала у меня чувство нежности. Руфь начала изучать свои негативные модели поведения. Она признала, что была слишком привязана к отцу. Но ей постоянно приходилось быть хорошей и послушной дочерью, и именно это пробудило ее мятежный дух.

Теперь я понимала, как сильно Руфь нападала на саму себя. Она лишила себя всего, о чем мечтала: дома, мужа и детей. Она словно вырвала все четыре столпа и подняла их над головой. Она говорила о «нападающих» и «психах в ее голове», а потом смеялась. Руфь признала свою полярность («успех или неудача, а потом погружение во мрак») и навязчивое желание вредить себе в психологическом плане. Пытаясь понять причины такого поведения, которые, скорее всего, были неосознанными, я спросила: «Что тебе это дает?» Неожиданно Руфь задумалась. Она поняла, что с раннего детства такие действия лишали ее чувства защищенности. «Мне нужно было сдерживать этих психов, поэтому я должна была быть плохой», – заявила она. Руфь видела, как родители относились к ней, и начала относиться к себе так же. Например, когда родители кричали на нее за разбитую чашку, ей казалось, что плохим был не тот факт, что она разбила чашку, а она сама. Спустя долгие месяцы Руфь позволила себе стать человеком не слабым и не героичным. Да, уязвимой, да, неидеальной, но сильной женщиной, которая выбралась из холодного колодца.

Казалось, терапия эффективно работала. Я активно пыталась сформировать доверие, осознанно принимала и одобряла то, о чем Руфь хотела поговорить в моем кабинете. Когда я была мягкой с ней, она открывалась и делилась болью своих утрат, иногда весьма эмоционально, иногда со сдавленными рыданиями. Она призналась, что в ее боли была «насыщенность, которая лучше бесчувственности». И резюмировала: «Наконец-то я оживаю».

Все это требовало времени. Одни недели были мрачными: Руфь рассказывала мне невыносимые истории о холокосте, которые подолгу преследовали меня после сеансов. Мне приходилось «выбивать» их из головы на занятиях по боксу. Я делала записи в дневнике и использовала техники осознанности, когда не могла «выключить» истории в голове. Тема одного из наших сеансов звучала так: «Достаточно ли широкие у тебя плечи, чтобы вынести аборт, выкидыш и холокост?» Я чувствовала, что мои челюсти сжимались так сильно, что мне приходилось заставлять себя разжать их. Но я поняла, что способна сидеть рядом с Руфью и слушать о том, как страшный опыт ее отца в концентрационном лагере просочился в нее, словно яд, «убивая возможность новой жизни… возможных детей».

Мы поняли, что в детстве Руфь пыталась заблокировать ужас и страх, которые она переняла у отца и которые фактически парализовали ее. Это отделило ее от тех частей своей личности, которые давали понять, в чем она нуждалась в эмоциональном плане. Это мешало ей заводить близкие отношения и вызывало ощущение собственной «омертвелости». Став подростком, Руфь хотела чувствовать все что угодно, кроме собственной ничтожности. Но опасные и безрассудные решения приводили к ужасным последствиям.

Исследования израильских ученых помогли мне изучить вторичную передачу травмы от выживших людей к их детям. У детей часто наблюдаются проблемы с психикой, пищеварением, у них слабый иммунитет. Руфь переняла у отца комплекс вины спасшегося: постоянное чувство стыда за то, что ты живешь, когда миллионы других погибли. Отец не избавился от травмы, несмотря на прошедшие десятилетия. Из-за нее он не мог сдерживать свою тревогу или гнев. Например, он подпрыгивал на месте, когда слышал звук захлопнувшейся двери. Он был постоянно начеку в ожидании опасности. Руфь чувствовала, что отец возлагал на нее противоречивые надежды. С одной стороны, он настаивал, чтобы она вышла в мир и преуспела, воздала честь всем погибшим людям, которых он любил. С другой стороны, он хотел, чтобы она никогда не покидала дом.

На одном сеансе Руфь наконец признала, что не должна винить себя в своих действиях. Она сказала (возможно, впервые в жизни), что испытывает сострадание к себе и своему отцу. Она с изумлением поняла, что не должна наказывать себя или подвергать опасности на каждом шагу.

На следующем сеансе Руфь не могла поверить в то, как изменилась. Ей стало гораздо легче, словно камень с души упал. Она долго пыталась понять, может ли довериться этому ощущению, но в итоге заключила, что ей действительно стало лучше. «Мои голоса стихли. Они лишь изредка перешептываются», – сказала Руфь. Я расспросила ее об этих голосах в голове и узнала, что теперь она могла задвинуть их подальше, чтобы они больше не мешали ей.

Со временем чувства Руфи стали менее интенсивными. Она по-прежнему разбиралась с главными темами – смертью брата, выкидышами, отношениями с отцом.

Теперь все сдвинулось с мертвой точки. Руфь смогла выразить свой гнев на отца и разобраться в своих потребностях. После смерти отца она согласилась управлять его компанией, но эта сфера деятельности ее не интересовала. После долгих обсуждений с ее матерью (некоторые разговоры заканчивались истериками Руфи) было решено продать бизнес. Это полностью изменило жизнь Руфи: такое решение создало личное пространство между ней и отцом, а также позволило довериться своему мнению и действовать исходя из него. Как только эта огромная проблема была решена, Руфь смогла перейти к теме смерти брата Дэниела, говорить о боли и растрате огромного потенциала, а также о том, что о некоторых вещах она никогда не узнает.

Мысли о Дэниеле в первую очередь вызывали отчаяние и печаль. Руфь оплакивала будущее, которого у него никогда не будет, и отношения, которых она никогда не построит с ним. Руфь не была особенно близка с братом: они виделись лишь пару раз, и она не знала, каким он был человеком. Она не могла решить, нужно ли знакомиться с его матерью. Как всегда, Руфи тяжело давалось принятие решения. Ее волновало, не предаст ли она свою мать, если решит встретиться с любовницей отца. Наконец Руфь приняла решение: «Дэниел не сделал ничего плохого. Он был жертвой с самого рождения. Я хочу встретиться с его матерью ради него – в конце концов, он был моим братом».

После встречи с матерью Дэниела Руфи стало хуже, хотя она узнала больше о брате. Дэниел всю жизнь хотел, чтобы отец открыто признал его как своего сына, но этого так и не произошло. Он был умным и чутким мальчиком, но его самооценку серьезно подорвало существование «таинственного отца». Из-за этого он плохо учился в школе и не мог завести друзей. Он стал одиночкой. Дэниел и его мать побывали на похоронах отца Руфи, но их никто не узнал. Смерть Дэниела, как и его рождение, была внезапной нежеланной случайностью.

В конце концов мы с Руфью признали, что история ее отца осложнялась распределением чувства вины. Руфь не могла ополчиться на отца в силу многих смягчающих обстоятельств – он ведь тоже был жертвой. С учетом событий, выпавших на его долю, он сделал все возможное, чтобы прожить достойную жизнь. Но он передал часть своей травмы своим законнорожденным и внебрачным детям.

На последнем сеансе Руфь сказала: «Терапия похожа на увеличительное стекло: хоть она порой и выматывает, я увидела то, чего никогда бы не увидела. Возможно, я могла бы ходить на сеансы всегда, такую фантастическую помощь они оказывают. Но, наверное, мне стоит отказаться от терапии, чтобы начать жить в этом мире».

Мусси

Когда Мусси вошел в мой кабинет, я испугалась, но не потому, что он мог навредить мне. Скорее это я могла навредить ему. Именно таких мужчин я инстинктивно избегала. Мусси хорошо одевался, носил дорогие часы и громко говорил, изображая из себя альфа-самца. В центре его системы ценностей были деньги: сколько он зарабатывал, какой большой была его квартира, какой быстрой машиной он управлял. Когда Мусси платил мне, то отсчитывал купюру за купюрой, отчего у меня складывалось впечатление, что он расплачивается со мной, как с проституткой.

Мусси был широкоплечим мужчиной среднего роста, ему не было и 30 лет. Его отец, иранец по происхождению, развелся с его матерью-англичанкой. Мусси постоянно улыбался, но улыбка не сочеталась с печалью в его глазах. Он пришел ко мне, потому что четыре месяца назад его младший брат Хашим покончил с собой. Он застрелился, когда приехал к матери на ее день рождения. Это стало абсолютной неожиданностью для семьи. Хашим был на три года младше Мусси, учился на последнем курсе университета. По мнению Мусси, Хашим стал параноиком из-за того, что еще со школы курил травку. Мусси сказал мне, что его брат покончил с собой не из-за плохой жизни, а из-за наркотической зависимости, которая «сделала его психически больным».

Хашим приехал к матери в ужасном состоянии. Он мучился паранойей и думал, что за ним кто-то гонится. Мать очень беспокоилась о нем и на следующий день отвела к психиатру. Врач выписал лекарство и назначил прием на следующей неделе. Вечером того же дня, пока мать готовила ужин, Хашим нашел ключ от оружейного шкафа (его дедушка был отличным стрелком и оставил охотничье ружье своим внукам) и застрелился в гараже.

Несмотря на напускную уверенность, Мусси был потрясен. Он постоянно представлял тот выстрел. Он не мог понять, почему брат свел счеты с жизнью. Мусси постоянно прокручивал в голове их последний телефонный разговор. Он был за рулем, следил за дорогой и сказал брату, что перезвонит. Через четыре часа Хашим был мертв. Каждый раз, когда Мусси вспоминал тот последний звонок, он хотел, чтобы он закончился иначе. Он считал, что должен был успокоить брата и помочь ему избавиться от суицидальных мыслей. Мусси застрял в прошлом и не мог смотреть в будущее. Он чувствовал, что один выстрел разрушил не только жизнь его брата, но и его собственную. Мать, которая и без того волновалась за Хашима, теперь находилась в полуобморочном состоянии. После того как она услышала выстрел и нашла сына мертвым, ей диагностировали посттравматическое расстройство. Мусси сообщил мне, что его отец, который в последние годы стал убежденным мусульманином, стыдился своего сына-самоубийцы и испытывал ярость.

Я понимала, что после самоубийства Хашима Мусси чувствовал, что потерял не только брата, но и фактически родителей. Как-то мать сказала ему: «Я носила его в своем животе. Твоя утрата не сравнится с моей». Родители считали, что их горе намного превосходит горе Мусси. Из-за этого он думал, что недостоин своих чувств. Теперь он фактически стал «мамой» своей матери, которая целыми днями лежала в темной комнате. Он испытывал противоречивые чувства по поводу ее решения отдалиться от него: обиду, желание защитить ее, любовь и ярость. Друзья Мусси интересовались самочувствием его матери, но никому не было дела до его чувств. Это обострило его отношения с матерью.

В наших отношениях тоже была трещина, от которой я должна была избавиться. Суицид – сложное направление работы для психолога. В недавнем прошлом религиозные организации по всему миру считали суицид грехом. Иудаизм и христианская церковь лишь недавно изменили свое мнение, в то время как в исламе суицид по-прежнему запрещен. Самоубийц нельзя хоронить на освященной земле. Семьи таких людей становятся изгоями. Разумеется, я не осуждала Мусси. Я сочувствовала ему. Мне было жаль, что в его жизни произошло такое тяжелое событие. По своему опыту я знала, что процесс восстановления будет долгим. Семьи самоубийц могут испытывать смесь токсичных чувств: огромную вину, ярость, отчаяние, беспомощность, безысходность, гнев, стыд, сожаление. Они постоянно думают, что бы произошло, если бы они вели себя иначе.

Как ни странно, Мусси сделал первый шаг ради улучшения наших отношений. На четвертом сеансе он назвал меня Джулс. Так ко мне обращаются только лучшие друзья, которых у меня немного. Возможно, такое поведение Мусси мне и не понравилось, но, изменив мое имя, он словно завладел им. Что-то в искренности его поступка позволило мне развеять суждения и оттаять. С этого момента я как будто видела его изнутри.

На самом деле мне было сложно критиковать Мус-си или любого другого человека на его месте после того, как я поняла, что его мотивировало, расстраивало и волновало. Как только Мусси понял, что может мне доверять и что ему не нужно притворяться со мной, он избавился от тяжелой защитной брони. Я увидела умного, чуткого и травмированного мужчину и вскоре узнала, что он обладал огромными ресурсами для креативности и роста, которые позволили ему вновь вернуться к жизни.

Казалось, в душе Мусси таилась глубокая обида, которая блокировала любые чувства или отношения. Я видела, как он сжимал кулаки, неосознанно сражаясь со своей болью. Я попросила его рассказать о своей боли, закрыть глаза и дышать в нее. Мусси описал острую боль в груди. Он увидел абсолютную черноту, которая вскоре озарилась красными искрами и превратилась в раскаленную лаву, охватившую его тело. Я осторожно спросила, что бы сказала лава, если бы могла говорить. Мусси ответил: «Она извергает яд и гнев». Он вдохнул глубже, и по его лицу потекли слезы. Раскаленная лава превратилась в кипящий котел ярости. Затем Мусси увидел, как стоит на вершине горы и кричит: «Я разъяренно кричу. Я – сверхновая звезда».

Я не очень разбираюсь в физике, поэтому позже посмотрела, что означает сверхновая звезда. Это взрыв огромной звезды, вероятно, вызванный гравитационным коллапсом, при котором яркость звезды повышается на 20 звездных величин. При этом основная масса звезды разрушается с бешеной скоростью, порой оставляя очень плотное ядро. Это позволило мне понять всепоглощающее внутреннее разрушение Мусси: оно было огромным и на вид неотвратимым, словно черная дыра. Я не знала, каким его видели друзья и члены семьи: бесчувственным или готовым взорваться? Значило ли это, что они еще больше отдалятся от него?

Я почти ничего не знала о Хашиме и его отношениях. Я знала, что «Хаш был застенчивым и рассудительным парнем, настоящим мыслителем». Мусси показал мне их фотографию: они стояли, положив друг другу руки на плечи. Они выглядели как братья, но Хашим был меньше и полнее, смотрел в пол. Мусси был похож на типичного старшего брата, доминирующего и властного. Хашим был любимым сыном отца. Он был более послушным, «умным парнем», в то время как Мусси был общительным экстравертом. Теперь Мусси испытывал тяжелое чувство вины из-за того, что продолжал жить. Это особенно влияло на его отношения с отцом: Мусси чувствовал, что никогда не станет хорошим сыном. «Я не Хашим и никогда им не стану», – заявил он. Я знала, что утрата проливает свет на все существующие отношения человека, зачастую выявляя трещины и разрывы.

За свою короткую жизнь Хашим завел много друзей. Мусси рассказал мне: «После смерти брата мы были рады видеть его друзей. Они приходили, пили чай, помогали по дому – словно приносили частичку Хашима с собой. Лишь тогда моя мать выходила из своей комнаты». Иногда они шли в комнату Хашима и включали его любимую музыку, общались. Мусси нравилось это: друзья Хашима позволяли ему наладить связь с умершим братом без необходимости проходить сквозь стену боли. Но некоторые вещи его раздражали. «Когда люди вокруг начинали плакать, мне приходилось успокаивать их, и это меня раздражало, – признался Мусси. – Иногда плакали все гости, и я думал: “Я ведь даже не знаю этих людей”. Сам я не плакал: был слишком потрясен. Все это выводило меня из равновесия». Я часто слышала подобные истории. Когда приходят друзья умершего человека – находятся рядом, ненавязчиво помогают, не плачут и не рыдают, это очень утешает. Но человеку тяжело успокаивать плачущих гостей.

Через несколько недель картина прояснилась. Отец Мус-си расстался с женой после долгих лет бесконечных споров, когда Мусси был ребенком. «Когда мне было 12 лет, Хаш простудился, – рассказал Мусси. – Он кашлял так сильно, что не мог ходить в школу. Он просто лежал на диване, не выносил шума и яркого света. Он очень похудел. Его состояние подчинило себе весь дом». Мусси это одновременно злило и расстраивало. Отчаявшись, мать возила Хашима по врачам, но никто не мог помочь. Лишь через полгода один врач довольно грубо сказал, что с мальчиком все в порядке, а симптомы были психосоматическими. Отец посчитал это «бредом для психов» и решил, что нужно больше молиться. Но мать нашла хорошего детского психотерапевта, и через полгода симптомы Хашима исчезли. Он вернулся в школу. Мусси считал, что Хашим боялся разлуки с отцом после развода родителей. «Особая любовь» отца к Хашиму была центром его внутреннего мира, который раскололся, когда отец ушел. Хашим никогда не говорил об этом: он боялся, что потеряет мать, если скажет ей, как сильно скучает по отцу.

Мусси пытался наладить жизнь. Он решил, что смерть брата не сломит его. Он работал ассистентом-стажером в дилерской компании, но ему не нравилась его начальница. Мусси чувствовал, что она его не уважает и поручает скучные задания. Работа была неинтересной, но, по крайней, мере несложной. «Я справляюсь», – сказал он. Работа делала его будни более-менее распланированными и позволяла сбежать от самого себя, пусть и ненадолго. Очень часто Мусси накрывал абсолютный ужас, «иногда трижды в день, иногда раз в несколько дней». Ему казалось, что он сходит с ума. Я сказала ему, что это обычное последствие смерти близкого человека, пусть все происходящее и кажется безумием. Мусси научился глубоко дышать, но все равно чувствовал себя опустошенным и постоянно переживал.

Наши сеансы были увлекательными, но сложными. Сначала Мусси говорил о том, как скучал по брату, о том, как Хашим потратил жизнь впустую и как его смерть повлияла на многих людей. Больше всего Мусси расстраивало состояние родителей. Его мать постоянно задавала вопросы, на которые никогда не было четкого ответа. Она критиковала себя и дотошно расспрашивала каждого знакомого Хашима о его наркотической зависимости. Она жалела, что Хашим не оставил хотя бы записки с объяснением. Мусси переживал из-за матери. Он обвинял брата в том, что он навредил ей. Иногда наши сеансы были такими напряженными, что у меня начинала болеть голова. Однажды я сказала: «Я чувствую, как железные когти впиваются в мой череп. Ты чувствуешь это постоянно? Сильную боль, жесткую агонию без передышки?» Мусси посмотрел мне в глаза. Он испытал облегчение, что я, пусть и ненадолго, но прочувствовала его постоянное состояние. Это многое значило для него. Я смогла проникнуть в его мир настолько, чтобы физически почувствовать его боль. Это создало доверие между нами.

Мусси много пил и никак не мог избавиться от этой привычки. Он застрял в ловушке угрызений совести и ненависти к себе. Он пытался держать себя в руках и не хотел просить о помощи или поддержке. Это казалось ему унизительным. Мужчинам особенно тяжело ощущать собственную слабость. Само это слово кажется ругательным. Все это напоминало Мусси о его конфликтных отношениях с отцом, который теперь возложил все ожидания на единственного сына. Он не признавался в этом, но Мусси все понимал: «Он хочет, чтобы я оправдал надежды, которые он возлагал на Хашима. Но что бы я ни делал, я не смогу стать Хашимом». Мусси с трудом переносил встречи с отцом: они вызывали у него огромную ярость. «Отец хочет, чтобы я стал более верующим, – сказал он. – Однажды мне приснился страшный сон. Во сне я убил его и продал тело ради денег. Думаю, не нужно пояснять этот сон, вы и сами все понимаете».

Летом мы сделали перерыв, который плохо повлиял на Мусси. Он страдал от одиночества и очень злился – ругался с друзьями, продавцами в магазинах, каждым человеком в своей жизни. Он убеждал себя, что все люди его подвели и разочаровали. В душе Мусси понимал, что на самом деле скорбел по Хашиму, но ему было слишком больно признать это.

Я попросила Мусси выразить свой гнев через образы: описать различные версии сверхновой звезды, которая стала условным обозначением его яркой внутренней ярости. Эта техника сработала. Мусси увидел, что он загорелся, закричал и взорвался. Мы вместе наблюдали, как он сжигает свое старое «я», словно мусор, и воскресает из пепла, как феникс. На одном из наших самых увлекательных сеансов Мусси представил себя в виде ревущего пламени. Я спросила у него, что появлялось из огня. Он заплакал и, дрожа, описал печальный образ: «Вокруг все серое. Ничего, кроме пепла». Мне захотелось обнять Мусси, но я сдержалась. Я решила, что буду выглядеть слишком назойливой. Но я сказала ему, что чувствую близость между нами и вижу, каким молодым он был, как нуждался в заботе и любви. Этих слов оказалось достаточно. Мусси успокоился, его дыхание восстановилось.

Со временем Мусси стало лучше, и он начал постепенно возвращаться к повседневной жизни. Тогда мы начали работать над его отношениями. Он любил свою мать, но избегал ее, потому что она была очень требовательной. Ярость по отношению к отцу угнетала его, и Мусси хотел освободиться. Иногда он приходил на сеанс вприпрыжку, чувствуя себя гораздо счастливее, словно ребенок, полный жизни. Но горечь и гнев из-за отца были такими сильными, что проникали в мое тело и размывали мысли. Я сказала ему об этом, и снова что-то в моем отношении успокоило его. Мусси постепенно смирился с тем, что он не избавится от сильных противоречивых чувств по отношению к родителям. Зато он понял, что чувства не должны управлять им. Один из сеансов был очень болезненным: Мусси осознал свою «позорную сторону» и расплакался. Затем он повернулся к своей «лучшей стороне», которая любила и принимала его таким, каким он был. Это вызвало еще больше слез. Обе стороны словно играли в перетягивание каната: то упорно тянули, то отпускали. Но в конце сеанса Мусси с облегчением выдохнул: «Мой мозг расслабился».

Со временем внутренние образы Мусси изменились, смягчились. Мысленно он видел Хашима, но не мог долго удерживать его образ: «Если я думаю о нем, то не цепляюсь за воспоминание. Я позволяю ему проникнуть в мои мысли и потом исчезнуть. Это очень помогает. Воспоминание появляется и уходит». На один из сеансов Мусси надел часы Хашима и гладил их, пока вспоминал брата – как они катались на велосипеде, играли на приставке, подшучивали друг над другом. Мусси очень скучал по Хашиму, но не позволял себе думать о нем постоянно. «Это слишком больно, – сказал он. – У меня должны быть и хорошие дни».

Мусси чувствовал растущую энергию и уверенность благодаря работе, дела на которой постепенно улучшались. Он завел щенка и очень радовался этому. Мусси видел, как его поведение влияет на собаку, и осознал важность постоянства. «Это оживило мою жизнь», – поделился он.

Однажды Мусси пришел к своему отцу и увидел, что тот держит в руках свидетельства о рождения и смерти Хашима. Мусси сказал ему: «Самое важное свидетельство – о рождении, потому что он был здесь, он был жив. Он сделал много хороших вещей. Нет причин горевать, лучше вспомнить хорошие моменты, которых было немало».

Мусси начал забывать о сеансах, и мы обсудили, не пора ли завершить нашу работу. Он сказал мне, что не «любит концовок», но мы все равно выбрали день. На последнем сеансе Мусси поблагодарил меня. Он сказал, что может доверять мне («Я вижу это по твоим глазам»), и ушел, не заплатив.

Фазия

Мои отношения с Фазией были очень современными. Она нашла мои контакты в Интернете, и мы еженедельно проводили сеансы по Skype. Я не встречалась с ней лично, но видела ее гостиную и изредка детей – двух сыновей-подростков и дочь. Иногда один из мальчиков помогал уладить технические проблемы. Половину сеанса я проводила с Фазией и ее мужем. Такой метод работы позволял увидеть больше, чем личные встречи.

Фазии было 45 лет. Она родилась в Пакистане, переехала в Великобританию и работала семейным врачом в Бирмингеме. Полгода назад ее старшей сестре Алии диагностировали болезнь двигательного нейрона. Алия была самым близким человеком в ее жизни. Они родились в большой семье, Фазия была старше всего на 18 месяцев. Они считали друг друга сестрами-близняшками и делились малейшими подробностями своей жизни. Два года назад Фазия решила оставить сестру и переехать в Великобританию ради лучшего будущего своих детей. Это решение далось ей очень нелегко, и не только потому, что она любила свою сестру. Просто это шло вразрез с культурными нормами ее страны, в которой принято жить всей семьей. Поскольку специальная медицинская помощь в Пакистане была Алии не по карману, о ней заботились ее родственники. Они знали лишь то, что Алии осталось жить четыре года. Фазия осознавала свое бессилие.

На наших первых сеансах Фазия злилась на диагноз и плакала. Она не могла смириться со своей беспомощностью: ей хотелось помочь сестре. Фазия была врачом, но она не знала, как вылечить сестру, и это было невыносимо. Наши сеансы начинались одинаково. Я спрашивала: «Как дела?», Фазия всегда отвечала: «Хорошо». Как только она упоминала имя сестры, ее накрывала печаль. К концу сеанса ей хотелось получить «рецепт» – что я могла ей «выписать», чтобы помочь? Я часто рекомендовала ей заняться спортом. Возможно, я слишком часто говорю о спорте, но это действительно лучшее лекарство: выйти на улицу, размяться, подышать свежим воздухом – это наверняка улучшит самочувствие. Я также советовала ей заниматься чем-то успокаивающим, например посмотреть сериал или сходить на массаж. Самое главное – осознанно выбирать те занятия, которые успокаивают. Я регулярно напоминала Фазие, что, несмотря на чувство беспомощности, она делала для Алии больше, чем думала. Она демонстрировала свою любовь – это было важным источником поддержки для сестры.

Муж Фазии был очень консервативным, говорил о практичных вещах и предлагал решения, но даже не представлял, как важно было выслушать Фазию. Вскоре я поняла, что его терпение на исходе. Он менял тему или выходил из комнаты, если Фазия начинала говорить о сестре. Они ругались из-за этого, но для него сесть и выслушать жену было непосильной задачей. Я думаю, что в такой ситуации многие женщины разозлились бы и решили расстаться с таким мужем. Уверена, я бы сама так поступила. Фазия же принимала его поведение. Она была рада, что роль слушателя выполняю я.

У Алии было три дочери младше 14 лет (правда, Фазия почти не рассказывала о них) и 17-летний сын Хамза (он вызывал у Алии и ее мужа огромное беспокойство). В ее семье было не принято делиться чувствами, главное правило – «быть в порядке». Фазия сказала мне, что Хамза явно злился на свою больную маму и одновременно винил себя за то, что злился, ведь мама не виновата в своей болезни. Он боялся ее смерти, но также хотел жить нормальной жизнью, как любой подросток. Это довольно сложный клубок чувств, который так или иначе нужно было распутать. Но Хамза тщательно скрывал свои эмоции и прятался за экранами гаджетов, пытаясь дистанцироваться от ситуации.

Я предложила Фазии поговорить с сестрой на деликатные темы, например о ее страхах. По понятным причинам Фазия не хотела этого делать. Она обвинила меня в «этом взгляде», мол, на моем лице было написано «просто сделай это». Когда Фазия все же поговорила с сестрой о ее опасениях, Алия призналась, что больше всего беспокоилась о детях, особенно о сыне. Она чувствовала вину и считала себя плохой матерью. Алия поставила цель на отпущенное ей время – постараться быть лучшей матерью. Ее материнская любовь придавала ей сил перед лицом смерти. Еще Алия боялась за себя: боялась задохнуться, боялась, что здоровье окончательно подорвется. Фазия интуитивно чувствовала ее страх, но, услышав ее слова, она словно впервые узнала об этом. Она очень расстроилась.

На каждом сеансе я плакала вместе с Фазией. Ее сестра медленно угасала, и никто не мог ничего сделать. Хуже и быть не могло. Алия теряла способность двигать головой, поворачивать шею. Вскоре она потеряет способность говорить… При этом она находилась в полном сознании и знала, что умрет от удушья. Когда я представляла, что чувствовала Фазия или остальные члены ее семьи, мне становилось жутко. Я была разбитой. Наша связь с Фазией была искренней и «подкреплялась» черным юмором. Фазия говорила, что наш смех «вышибает все плохое». Наше постоянное подшучивание помогало ей справляться с ошеломляющим чувством беспомощности и успокаиваться в конце каждого сеанса.

Фазия навещала Алию трижды в год, и эти поездки вызывали дополнительные проблемы. Ей приходилось оставлять мужа, детей и работу. Это было дорого, утомительно, но очень важно для нее, потому что когда Фазия находилась рядом с сестрой, она могла уделять ей все свое внимание. Они могли делиться воспоминаниями. В такие моменты Фазия могла быть сестрой, которой хотела быть. К тому же специфический юмор Фазии облегчал состояние ее сестры: она видела это по глазам Алии. Ненадолго ей самой становилось легче.

Встречи с сестрой вызывали чувство вины, которое Фазия пыталась побороть: «Это словно щупальца осьминога. Я освобождалась от одного, как вдруг меня крепко опутывало другое». Мы смогли избавиться от чувства вины. В первую очередь ей казалось, что она обязана вернуться в Пакистан и быть с Алией. Фазия знала, что это будет несправедливо по отношению к мужу и детям, но этого хотела Алия. Фазия попросила, чтобы я посмотрела на ситуацию с ее позиции: уехав в Великобританию, она нарушила старую традицию жизни всей семьей. Фазия чувствовала, что внутри у нее что-то сломалось. Она испытывала чувство вины еще по одной причине: с ней все было в порядке, она жила и наслаждалась жизнью, планировала будущее и проводила время с детьми. Алия же была прикована к инвалидной коляске и с трудом могла говорить. На следующем сеансе Фазия преодолела первое чувство вины. Она сказала Алии, что останется в Англии: «Это невыносимое решение, но я его приняла. По крайней мере, я не обманывала ни Алию, ни себя». Хотя я по-прежнему видела чувство вины в ее глазах, мне показалось, что Фазия хотя бы перестала мучиться ужасными вопросами «должна – не должна».

Спустя год еженедельных сеансов Фазии не нужно было так часто общаться со мной. Она разобралась с тем, что происходило у нее в душе, поэтому в итоге мы решили созваниваться раз в два месяца. В начале каждого сеанса Фазия смотрела на меня пристальным взглядом. Этот взгляд говорил о том, что она не хотела плакать или вообще что-то чувствовать. Ее расстраивало то, что она «привыкла» к своему горю. Я мягко сказала ей, что мы должны адаптироваться к ситуации ради выживания и что это часто меняет наше мировоззрение. Возможность адаптации к новой реальности представляет собой один из самых важных способов оставаться здоровым. В течение сеанса я, как правило, ничего не говорила, а только слушала. Я повторяла услышанное и старалась отразить чувства Фазии.

В середине второго года совместной работы печаль Фазии стала ошеломительной. Она постоянно плакала. Фазия чувствовала беспросветную печаль из-за болезни сестры. Я позволяла ей испытывать эти чувства, но также заставляла делать что-то жизнеутверждающее. Я была убеждена (а мы обе были довольно настойчивыми), что Фазию ждала долгая игра. Она должна была заботиться о себе, отдыхать и восстанавливаться, чтобы выиграть. Фазия считала, что для этого достаточно постоянных молитв. Вера была главным элементом поддержки в ее жизни, но я знала, что Фазия должна погрузиться во все аспекты жизни, наслаждаться своими ролями жены, мамы и врача. Роль скорбящей сестры не должна одержать над ней верх.

Я расспросила Фазию о людях из ее сообщества и о том, как они выражали свою поддержку. У нее была подруга, которая интересовалась состоянием сестры, но в целом, по мнению Фазии, все думали так: «Верь в волю Аллаха, будь сильной и молись». Они сомневались в разумности постоянной борьбы с бессилием и печалью и спрашивали у Фазии: «Тебе действительно легче от этого?» Но она не злилась на них, потому что старалась проявлять терпение к «плану Божьему»: «Я благодарна за все, что Он дал мне. Я благодарна за свою жизнь». Именно такое отношение помогало ей успокоиться.

Когда Алии резко стало хуже, Фазия злилась из-за ускользающей связи с сестрой. «Я теряю ее сантиметр за сантиметром», – говорила она. Фазия в слезах делилась своими переживаниями. Она представляла, что чувствовала Алия, о чем она думала, сидя в инвалидной коляске, потеряв способность пошевелить ногами и руками, держать голову, сделать хоть что-то для себя. Я плакала вместе с Фазией, представляя ее ужас. К этому времени мы сблизились, и наши беседы помогали ей.

Однажды, когда мы говорили об умирающей сестре, я спросила: «Есть ли что-то, о чем ты должна сказать своей сестре? Поговори с ней, чтобы позже не сожалеть». К счастью, Фазия уже поговорила о самом главном с сестрой, и Алия написала ей электронное письмо – это заняло несколько недель. В нем она описала свои пожелания насчет похорон и дальнейшей жизни ее семьи.

На четвертый год нашей работы с Фазией ее близкие были полностью вымотаны. Никто не знал, когда Алия умрет. Их посещали неизбежные мысли, вызывающие чувство вины: «Когда это наконец закончится?» и «Мне кажется, я больше не выдержу». Фазия угодила в эмоциональный тупик. Ее мысли были темными. Они не оставляли ее и влияли на остальные чувства. Несмотря на ее стресс, я видела, что она по-прежнему считала волю Божью высшей властью. Я поняла, что завидую тому, какое утешение ей приносит вера.

К пятому году состояние Алии было мучительным. Она больше не взаимодействовала с людьми, не двигалась и получала питание внутривенно. Но ее сознание и ум не пострадали. Постоянный стресс изнурил ее мужа и четырех детей. И это часто приводило к ссорам. Теперь Фазия звонила Алие каждые два-три дня.

Фазия написала мне, что собирается в Пакистан, потому что Алия умирала. Через несколько дней она снова написала мне: Алии скончалась от пневмонии во сне. Ее уход без прощания все изменил. Фазию терзали мучительные картины: сестра, умирающая от удушья. В итоге Алия умерла без страданий.

Некоторое время я ощущала тяжесть горя Фазии. Моя работа может быть очень странной: я скорбела по женщине, с которой не была знакома лично. Скорее всего, Алия даже не знала о моем существовании. И все же ее смерть казалась мне реальной утратой. Алия жила в моих мыслях пять лет – я чувствовала ее страдания, страх, отчаяние. Теперь она ушла.

Когда Фазия вернулась из Пакистана, какое-то время мы общались чаще. Она оплакивала смерть своей сестры и старалась находить утешение в вере. Фазия верила, что Алия в раю и наконец избавилась от страданий. Фазия испытывала огромную печаль, жила словно на автопилоте и чувствовала разлад в отношениях с детьми и мужем. Но со временем ей стало легче. Она просыпалась по утрам и неохотно признавала, что ноша тревоги и неопределенности спала с плеч.

Вера стала ее союзником. Фазия была сторонницей движения Барелви и выполняла все религиозные ритуалы, чтобы ускорить переход Алии в другой мир. Она молилась на церемониальных собраниях в особые дни, читала Коран, предлагала еду нищим в ее сообществе. Я понимала, что вера в то, что Алия оказалась в лучшем мире и больше не мучилась, придавала Фазии сил и приносила утешение.

Со временем ее печаль ослабла. Фазия с гордостью сказала мне: «Я думаю об Алии каждый день. Мысленно представляю ее лицо. Я больше не боюсь забыть ее. Она – часть меня. Я верю, что однажды мы встретимся там, где не будет страданий и боли».

Размышления

Каждая из представленных историй отражает сложный психологический портрет людей, столкнувшихся со смертью. Я решила написать об этих пациентах, потому что с ними у меня сложились особенно прочные отношения, которые долго жили во мне после завершения нашей работы.

Идеальные отношения с братом или сестрой делают из вас команду: эти люди всегда будут на вашей стороне, в горе и радости. Выражение «единственный ребенок» несет особый смысл – одного недостаточно. Сила связи с братом или сестрой способна преодолеть годы без общения: братья и сестры навсегда связаны общей генетикой, историей, секретами, воспоминаниями и языком.

Примерно одна треть взрослых людей считают свои отношения с братом или сестрой враждебными или отдалившимися. Разумеется, это не упрощает принятие смерти брата или сестры, а лишь добавляет новые сложности. Потеря возможности наладить отношения и сожаление из-за своих поступков в прошлом приносят людям боль.

Самая большая доля смертей братьев и сестер приходится на старшее поколение. Как правило, эти люди не обращаются к психологу. Хотя у 80 % населения есть брат или сестра, общество слабо осознает важность этих отношений в жизни. Например, отсутствует практика создания групп поддержки братьев и сестер (обычно подобные организации помогают только вдовам и вдовцам, а также скорбящим родителям). Последние исследования показывают, что влияние братьев или сестер на развитие нашей личности гораздо значительнее, чем предполагалось раньше. Это означает, что их смерть серьезно повлияет на нашу жизнь.

По своему опыту я знаю, что чем более эмоциональны отношения, тем выше вероятность, что терапия окажет пользу. Когда клиенты верят в отношения, это позволяет им поверить в себя и добраться до сути проблемы. Мы вместе открываем скрытые аспекты личности (обычно люди их стыдятся). Как ни парадоксально, это позволяет в большей степени принять себя. Я смогу помочь человеку, только если он откроется. На мой взгляд, это касается и дружеских отношений. Если мы честны друг с другом, наша дружба глубже и богаче.

Суицид

Процесс переживания горя Мусси усиливался фактом самоубийства его брата. Это означало, что его горе было тяжелым и продолжительным. Чувство вины, которое обычно сопровождает горе, зачастую выглядит как рана. В голове Мусси роились вопросы, на которые не было (и не могло быть) ответов: «Почему?», «Что, если…?», «Если бы только…» Все это сказалось на его умственной активности и мешало вести нормальную жизнь.

Чувство вины и стыда часто возникает вместе с вопросами вроде «Что, если?». Общественное порицание самоубийства также может вызвать у скорбящего человека чувство полного одиночества, потому что друзья и коллеги не знают, как к нему обратиться, и поэтому могут избегать. Кроме того, на человека могут повесить клеймо «плохого брата» или «плохой матери». Люди могут думать, что человек должен был сделать что-нибудь или сделал недостаточно – и это привело к самоубийству его родственника.

Шок от самоубийства может длиться очень долго, и зачастую люди не осознают его полностью. История смерти не выходит из головы скорбящего человека и не дает представить другой, более счастливый конец.

Я часто использую следующую практику: предлагаю пациенту относиться к суициду как к инфаркту. Мы понимаем, что у каждого человека независимо от возраста и состояния здоровья может произойти инфаркт. Некоторых болезней можно избежать, других – нет. У самоубийцы были проблемы со здоровьем: он перестал мыслить разумно – и мозг атаковал его. У него произошел «инфаркт», после которого он умер. На мой взгляд, это помогает избавиться от чувства вины и стыда из-за того, что кто-то покончил с собой. (Большинство людей в здравом уме не примут решения о самоубийстве.)

Некоторые люди говорят себе, что самоубийство близкого человека не определит их жизнь. Обычно они обладают психологической силой. Другие по-прежнему злятся на самоубийцу. Это лишь усиливает их боль и мешает избавиться от нее. Люди пытаются понять, как жить с таким горем. Одна скорбящая мать сказала: «Ты никогда не смиришься с этим, ты будешь жить с этим. Ты никогда не отпустишь ситуацию, ты продолжишь идти вперед. Ты начинаешь впитывать огромную боль, которую вызвала такая утрата, и медленно, очень медленно принимать ее».

Семейные системы в условиях суицида

Каждый член семьи скорбит по-разному, и это существенно влияет на структуру семьи. В некоторых случаях семейная система никогда не вернется в первоначальное состояние, в других ее можно будет восстановить. Тем не менее члены семьи всегда ощущают отсутствие умершего человека, даже если скрывают свои чувства.

Общение может быть очень сложным как в семье, так и в более широких социальных группах. Процессу переживания горя могут препятствовать (зачастую негласно) чувство стыда, недостаточная информация о суициде, незнание другими людьми, что сказать и как помочь. Члены семьи оказываются в изоляции. Они постоянно задаются вопросом: «Если ты любил меня, как ты мог так поступить со мной и оставить разбираться с этим?» Кроме того, семье тяжело смириться с тем, что человек принял решение не иметь никакого будущего.

Риск суицида

Потеря родственника – фактор риска суицида. Полезно знать, что когда человек говорит о своих суицидальных мыслях, он не «ищет внимания». К его словам стоит отнестись серьезно. Предыдущие попытки суицида повышают риск повторения. По оценкам, до 50 % самоубийц ранее пытались нанести себе вред.

Статистика суицидов

Ежегодно в Англии около 4400 человек сводят счеты с жизнью. Это означает, что каждые два часа происходит самоубийство. Попыток самоубийства как минимум в 10 раз больше.

Около 75 % самоубийц – мужчины. Практически во всех культурах показатель самоубийств растет с возрастом человека. Самый высокий показатель в Великобритании наблюдается среди людей старше семидесяти пяти. Также суицид остается распространенной причиной смерти мужчин в возрасте до 35 лет.

Психически нездоровые люди находятся в группе риска. Около 90 % самоубийц страдали от психических заболеваний. Также риску подвержены люди, страдающие алкоголизмом, клинической депрессией и шизофренией. 20 % тех, кто пытался покончить с собой, предпринимают повторную попытку в течение года. Вероятность того, что представители этой группы добровольно уйдут из жизни, в 100 раз превышает показатель среди людей, никогда не пытавшихся покончить с собой.

Травля, семейные проблемы, проблемы с психикой, безработица и суициды в семье могут повысить риск самоубийства среди молодежи. 80 % молодых самоубийц – мужчины. Один из трех человек сводит счеты с жизнью в состоянии опьянения.

Бедность, плохие условия жизни, социальная изоляция, депрессия и проблемы со здоровьем повышают риск суицида среди пожилых людей. Ежегодно в Англии и Уэльсе более тысячи мужчин старше 50 лет кончают жизнь самоубийством.

Травматическое горе

Травматическое горе является последствием внезапной и неожиданной смерти близкого человека, как было в семье Мусси. Его вызывает смерть вследствие суицида, убийства, автокатастрофы или военных действий. Это горе очень тяжело принять. Если стать свидетелем подобной смерти, шок от случившегося будет настолько огромен, что человек может страдать флэшбэками, которые вызывают виды, звуки, запахи, тактильные ощущения. Горе человека может сменяться вспышками интенсивных эмоций и провоцировать состояние полного «выключения».

Полезно полностью описать случившееся, связав слова с сильными чувствами. Для этого можно завести дневник или поговорить с близким другом. Травма сохраняется в теле, поэтому важно глубоко дышать, пока вы описываете свои чувства. Найдите удобный ритм и остановитесь, когда чувства покажутся слишком интенсивными. Пусть другой человек утешит вас. Спорт, который повышает пульс, и расслабляющая медитация после тренировки помогут ослабить чувство паники. Кроме того, полезно заниматься делами, которые успокаивают.

Если нужно сохранять контроль, например на работе, попробуйте выполнить упражнение по блокировке стрессовых образов:

• представьте телевизионный экран;

• представьте стрессовое изображение на этом экране;

• сделайте три глубоких вдоха;

• мысленно «переключите» канал;

• представьте позитивное изображение на экране;

• сделайте три глубоких вдоха;

• выключите мысленный телевизор и переключите внимание на что-то другое.

Это упражнение подойдет для борьбы с любой навязчивой привычкой. Чем чаще вы его выполняете, чем больший эффект оно оказывает. В норме человек испытывает флэшбэки в течение шести недель после травматического события. Но если они длятся дольше, возможно, это посттравматическое расстройство. В таком случае рекомендую обратиться за профессиональной врачебной помощью.

Вторичная передача травмы

Руфь и другие люди, родители которых страдали от невылеченного посттравматического расстройства, часто не знают полной истории случившейся травмы. У них нет воспоминаний, на которые можно направить свое горе, но их жизнь все равно пропитана ощущением утраты. Их преследуют призраки людей, которых никто не оплакивал. Дети могут испытывать эту утрату физически и психологически (но они не понимают, что это своеобразная рана). Они знают лишь то, что им всегда «тяжело» или «грустно».

Я работала с пациенткой, родитель которой страдал после травматического события. Она говорила: «У меня так много шрамов, но я не знаю, что это за раны. Это тяжелее, чем быть раненым». Эти дети с рождения вырабатывают особые привычки, которые помогают им блокировать страх и ужас.

Если бы семьи узнали свою историю, они бы обнаружили секреты, о которых им никто не рассказывал. Эти тайны отравляют жизнь целых поколений. Я считаю, что какой бы горькой ни была правда, она лучше лжи или утаивания. Мы не можем справиться с тем, чего не знаем. Мы полностью проработаем событие, только если поймем все «что», «как» и «почему».

Способность управлять переданной травмой зависит от многих факторов – социальной среды, включая запреты и табу; коммуникации в семье; генетической предрасположенности каждого человека. Чем глубже мы копнем – тем выше вероятность, что сможем помочь сами себе.

Вера и духовность

Религия и культура играли огромную роль в жизни Руфи, Фазии и многих людей. Они формировали их самоощущение, мировоззрение и отношение к смерти.

Когда я начинаю работать с новым пациентом, то спрашиваю, где, по его мнению, находится умерший человек.

Многие не могут дать точного ответа, но некоторые обращаются к вере или духовной стороне жизни в попытке найти ответ. Другие были верующими, но после трагического события злятся на Бога и не знают, стоит ли продолжать верить. Это может негативно повлиять на процесс переживания горя.

Независимо от религиозной принадлежности семья, друзья и коллеги объединяются, чтобы облегчить свои страдания и поделиться своим горем. Знакомые религиозные практики помогают сдерживать хаотичные и незнакомые чувства.

Многие религии объясняют, что происходит с душой умершего человека. Различные ритуалы и церемонии ведут душу к Богу, в рай или к свету. Чем крепче вера, тем важнее ритуалы и церемонии для скорбящих семей.

Те, кто верит в Бога, могут придавать особый смысл смерти. Религиозные люди часто представляют, что умерший человек ведет их в этом мире. Главное утешение приносит мысль, что однажды они встретятся. Молитва об умершем является распространенным способом связаться с ним и приносит большое утешение.

Набожные люди считают, что религия или духовность помогла или даже стала главным способом преодоления горя, хотя серьезных научных доказательств этому нет. Я считаю, что вера положительно влияет на тех скорбящих людей, которые придерживаются своих духовных убеждений.

Понимание смысла жизни – важный фактор для ощущения счастья, он помогает справиться с трудностями.

Некоторые люди верят, что умерший человек живет в них, и часто представляют его как свое духовное «я». Таким людям легче вернуться к нормальной жизни даже без физического присутствия близкого человека.

Если скорбящий человек не верит в Бога, он все равно может иметь духовную связь и пытаться понять, куда ушел любимый человек. Интересно, что даже если люди не верят в Бога, они все равно взывают к нему, столкнувшись с проблемами. Похоже, таков человеческий инстинкт: обращаться к высшей силе, которая больше нас.

Я встречала многие семьи, которые верят, что воссоединятся с умершим человеком в «лучшем месте». Порой это единственное, что делает их жизнь сносной. По своему опыту я знаю, что это особенно характерно для родителей, у которых умерли дети.

Живая утрата

В течение пяти лет Фазия смотрела, как ее сестра умирала. Ей было невообразимо тяжело. Это была живая утрата, главным элементом которой оставалась сила любви. Разумеется, члены семьи и друзья, столкнувшись с проблемой, хотят действовать, но в случае с дегенеративным неизлечимым заболеванием они не могут ничего изменить. Однако не стоит недооценивать силу любви. Я знаю многие семьи, которым казалось, что их любви недостаточно. Но когда они понимали, что только любовь имеет смысл для умирающего человека, это очень воодушевляло их.

Распространенной проблемой в семьях, в которых один брат или сестра умирает, а другой продолжает жить, является зависть. Умирающий завидует здоровым членам семьи, у которых впереди целая жизнь. Это чувство сложно признать, поэтому человек часто выражает его через гнев, печаль или отторжение. Если член семьи поможет человеку выразить свое чувство, это принесет каждому огромное облегчение. Члены семьи перестанут мучиться навязчивыми вопросами.

Каждый, кто многие годы заботится об умирающем человеке, может разрываться между двумя неприятными мыслями: «Я больше не могу. Я хочу, чтобы все кончилось» и «Я боюсь, что он/она умрет». Обе мысли реальны и сильны, но могут вызывать чувство безумия. Мысль «Я хочу, чтобы все кончилось» не только вызывает чувство вины, но и включает «магическое мышление»: человеку кажется, что своими мыслями он ускорит смерть близкого. Мысль «Я боюсь, что он/она умрет» представляет собой кипящий котел темных чувств. Их нужно озвучить, чтобы избежать распространенных последствий в подобных ситуациях – болезней и депрессии.

Когда умирает ребенок

Мы находим место для того, кого потеряли. Хотя мы знаем, что острая скорбь после такой утраты сотрется, однако мы остаемся безутешны и никогда не сможем подобрать замену. Все, что становится на опустевшее место, даже если сумеет его заполнить, остается чем-то иным.

Зигмунд Фрейд

Генри и мими

Я познакомилась с Генри и Мими вскоре после того, как их сын Эйден родился мертвым. Их страдания были осязаемыми. Каждое слово отражало их боль, словно они шли босыми по битому стеклу. Дыхание из-за потрясения было резким и прерывистым. Я смотрела на эту привлекательную американскую пару и представляла, как они радовались беременности, как надеялись, что все будет хорошо, ведь обследования и анализы не выявили никаких проблем.

Генри и Мими скорбели по физическому присутствию Эйдена. Им хотелось держать его на руках, гладить, вдыхать его запах. Они также скорбели по их совместному будущему. Они верили, что увидят его успехи по мере взросления, и имели на это полное право. Зияющая пустота между их мечтаниями и суровой реальностью была почти ощутимой. Я чувствовала боль в груди и напряжение в животе, но верила, что помогу им жить дальше.

Мими все еще восстанавливалась после кесарева сечения. Ей было больно, она была бледной и потрясенной. В груди прибыло молоко, и этот факт вызывал еще большую боль. Ее глаза казались темными озерами печали, и в них не было видно жизни. Генри рассказал основную часть их истории.

Они начали встречаться восемь лет назад, а в браке были пять. Три года назад переехали в Великобританию. Генри работал в международной интернет-компании, Мими была врачом. Они решили, что Мими сначала закончит обучение, прежде чем заводить семью, но все пошло не по плану. Она забеременела лишь через два года. Я понимала, почему они стали парой. У них были одинаковые ценности: оба хотели изменить мир и были амбициозными. Генри был высоким подтянутым мужчиной. Мими – изящной блондинкой с голубыми глазами. Когда они говорили, то держались за руки и внимательно слушали друг друга. Если один начинал плакать, вместе с ним плакал и второй. Это было очень трогательно и вселяло надежду на их счастливое будущее.

Смерть не происходит в вакууме, и вскоре Генри и Мими столкнулись с тяжелым вопросом: должны ли родители Мими приехать из Америки? Родители Генри просто запрыгнули в самолет: они даже не стали спрашивать, нужно ли приезжать. С родителями Мими дело обстояло сложнее. Они не одобряли ее отношения с Генри, потому что он был темнокожим. Уважаемая бостонская семья не ожидала, что Мими выйдет замуж за человека другой расы. Но вместо громкого выяснения отношений с дочерью с их стороны последовало тихое неодобрение. Трещина в отношениях Мими с ее родителями стала главной причиной переезда в Великобританию. Я видела, как разрывалось сердце Мими. Утрата сына разрушила ее взрослую уверенность, заставила чувствовать себя маленькой девочкой. Она нуждалась в маме. В то же время ей не хотелось предавать Генри, который явно злился на предубежденность ее родителей.

Мне казалось, что Мими должна была встретиться с матерью. Если бы она попросила родителей не приезжать, возник бы очередной раскол, который было бы сложно исправить. Но я промолчала, потому что не желала вмешиваться в их отношения. В итоге они пришли к тому же выводу и позвали родителей Мими. Родители провели в их доме неделю: этого времени вполне хватало, чтобы Мими почувствовала связь с ними, зато не хватало для разжигания их привычных конфликтов.

Похороны прошли очень тяжело. «Покупка цветов – единственный способ отпраздновать короткую жизнь Эйдена, – призналась Мими. – Его пятый день рождения, его совершеннолетие, его свадьбу». Генри нес крошечный белый гроб, и слезы текли по его лицу. Больничный священник провел службу, Генри и Мими прочитали стихи и молитвы. Служба была короткой: на похоронах присутствовали только их семьи, и каждая минута была наполнена печалью из-за смерти на пороге новой жизни.

Когда Генри и Мими рассказали об этом, я почувствовала тяжесть в теле. Они показали фотографию Эйдена, завернутого в пеленку, словно спящего. Я обрадовалась, что они сделали снимки, потому что они понадобятся им в будущем. Я испытала облегчение, узнав, что Генри и Мими провели время с сыном, держали его всю ночь, создавая ценные воспоминания, которые останутся с ними навсегда. Как прекрасный и здоровый на вид ребенок мог умереть и превратиться лишь в воспоминания? Это казалось чем-то абсолютно бессмысленным.

Когда Мими немного окрепла, начались мысленные страдания. Она хотела получить ответы. Почему Эйден умер? Ее беременность развивалась хорошо, она все делала правильно – ну так почему, почему, почему? Еще больше Мими злил тот факт, что она была врачом. Она изучила свои записи, с тревогой ждала результатов вскрытия, рылась в научных статьях. Она подумала о сыре, который ела во время беременности, и перелете в США. Может, Бог наказал ее за какой-то грех? Любой ответ успокоил бы ее на некоторое время. Незнание вызывало чувство бессилия, которое было неведомо Мими и абсолютно не нравилось ей.

Успех Мими по жизни не подготовил ее к подобным трагедиям. Она верила, что если ты работал достаточно упорно, вложил в дело все свое время и энергию, ты добьешься результатов. Даже когда что-то шло не так, она собиралась с духом, снова упорно трудилась и решала проблему. Это убеждение плохо подготовило ее к горю.

Через десять дней после смерти Эйдена Генри вернулся к работе. Хотя его компания хвасталась своей культурой «заботы о сотрудниках», его начальник хотел, чтобы он взялся за крупный проект. Генри был вынужден согласиться. Он выглядел крайне измученным. Я спросила, как он справлялся. «Я постоянно думаю о Мими, – ответил Генри. – Я не могу сосредоточиться, память не работает… Все кажется бессмысленным… Я ежедневно размышляю о том, что произошло, вспоминаю крошечное личико Эйдена. Мне очень плохо». Иногда работа отвлекала его от этих мыслей, и тогда Генри испытывал облегчение.

Мими казалось, что она несла ответственность за то, что Эйден умер в ее утробе. Психологическое воздействие этих мыслей можно понять, только если ты испытал это на себе. Она вынашивала здорового ребенка в течение девяти месяцев, снимки УЗИ показывали, как он шевелился и сосал палец. Мими слышала, как бьется его сердце, прослушивала этот звук на телефоне с радостью и ожиданием. Она чувствовала свою силу, ведь она носила ребенка в утробе, а потом ощутила бессилие, когда родила мертвого малыша. Мими мучило знание того, что Эйден умер внутри нее во время родов, и полная беспомощность в этой ситуации. Ее разум вступил в конфликт с сердцем: умом она понимала, что не сделала ничего плохого, но в душе думала иначе. Ей казалось, что тело подвело ее и в каком-то смысле смерть ребенка стала наказанием.

Я заметила, что Мими смотрела на Генри, пытаясь увидеть гнев или обвинение в его глазах. Но не находила этого. Я сказала ему, что осознание страданий жены – ее страха из-за кесарева сечения и потом рождения безжизненного младенца – было не менее травматичным опытом, чем ее собственные переживания. «Я постоянно вспоминаю, как сидел в коридоре роддома, – ответил Генри. – Я не знал, выйдет ли Мими с ребенком из зала. Врач за врачом забегали в зал, а я, перепуганный, сидел снаружи. Это воспоминание тотчас вызывает слезы. Я все еще помню тот страх».

Мы все чувствовали, словно увязли, – работа была тяжелой и изматывающей. Я понимала, что чувство горя отражало жизнь Генри и Мими, их открытость и желание наладить отношения. Я легко шагнула в их мир, и они были рады мне. Меня согревало понимание того, что я оказалась внутри такого личного процесса.

Напряженность Генри из-за работы портила его отношения с Мими. Если с коллегами он был терпелив, то с Мими – ворчлив и раздражителен. Мими хотела видеть дома «рабочего Генри». Они не могли делиться друг с другом любовью, а это наладило бы их отношения. Вскоре Генри и Мими решили съездить в Париж на выходные. Отъезд из дома восстановил их ощущение благополучия и придал энергии, хотя оба знали, что в самолете на них снова нахлынет напряжение. Мы даже провели сеанс по Skype, во время которого они остановились на парковке в Париже. Я с радостью отметила улыбки на их лицах.

Генри любил приключения, хотел отвлечься и заняться чем-то новым с Мими, как было раньше. Я понимала его страх: он боялся, что если они не сделают шаг вперед, то рухнут в пропасть тоски, из которой уже не выбраться. Но Мими этого не хотела. Ей хотелось проводить все время дома, завести щенка, читать и рисовать. Меньше всего ей хотелось двигаться или пробовать что-то новое и опасное. Ей пришлось сузить сферу своей жизни, чтобы справиться с внутренним страхом. Мими всегда говорила четко, была умной и образованной. Но я видела, что мечты, разрушенные смертью Эйдена, мешали ей надеяться на большее, чем просто пережить очередной день. К счастью, Генри был терпеливым и выносливым. Он понимал ситуацию и ни разу не предлагал что-то необдуманно.

Спустя несколько недель Мими подхватила вирус и тяжело заболела. Она выздоровела лишь через полмесяца, и это плохо сказалось на ее эмоциональном восстановлении. Мне снова показалось, что она перестала доверять своему телу, что оно ее подвело, и это понимание расстраивало ее. Мими боялась и злилась на свою смертность. «Я словно деталь пазла, которая никуда не вписывается – ни эмоционально, ни физически, никак, – сказала она. – Я не знаю, вписываюсь ли я куда-то в социальном плане, я не знаю, что мне нравится делать, я не знаю, что меня интересует. А еще это чувство потерянности – горе, безнадежность и огромная печаль». Мими видела себя лишь рядом с Эйденом. Она чувствовала пустоту в своих руках, в которых должен был лежать ее сын.

Мы обсудили их разногласия, и это оказалось полезным. Мими и Генри умели справляться с трудностями, а это ключевой аспект успешных отношений. Даже если они злились друг на друга, то не пускались в обвинения и умели мириться. Сила близких отношений поддерживала эту пару. После одного особенно неприятного обсуждения я заметила, как нежно Генри и Мими подшучивали друг над другом, и это вселило в меня надежду.

Они оба говорили об Эйдене. О том, что они никогда не узнают, каким он был, какой бы личностью стал, на кого из них был бы похож. О том, что они никогда не услышат его голос и могут только представлять, как бы он выглядел, став постарше. Хотя эти разговоры были болезненными, в какой-то степени они предоставили Мими и Генри пространство, где можно было излить свои чувства.

Долгие недели Мими чувствовала себя опустошенной: «Я не хотела есть, я не хотела вставать с постели, я не хотела одеваться. Да, я чувствовала себя ужасно, но хотя бы принимала душ и расчесывалась». Друзья часто звали их в кафе, и раньше они с удовольствием соглашались, но теперь общение с ними казалось им чем-то таким далеким. После трагедии Мими боялась незнакомой обстановки и не знала, как отреагирует, если кто-то напомнит ей об Эйдене. Ей бы хотелось контролировать свои чувства, хотелось щелкнуть переключателем в голове, чтобы почувствовать себя лучше. «Я так надоела самой себе, что на месте Генри уже подала бы на развод», – говорила она. Это неприятная правда: горе невозможно контролировать. Оно возникает само по себе и гораздо сильнее, чем, как нам кажется, мы можем вынести.

Мими хотела понять, как она справлялась с чувствами по сравнению с другими людьми. Многие задаются вопросом: «Я справляюсь лучше или хуже других?» Генри и Мими считали, что справлялись хуже остальных из-за своей глубокой боли. Я предложила Мими сравнение, которое ей понравилось: смерть Эйдена была похожа на землетрясение, которое по-разному повлияло на каждое здание в его зоне. Восстановление тоже будет происходить по-разному, поэтому Мими не должна была сравнивать себя с другими.

Мими тоже придумала хорошее сравнение. Она сравнивала себя со стартапом, новой компанией в начале ее деятельности, когда еще нет надежных рабочих систем или баз данных. Ей казалось, что она резко перешла в новую версию себя, которую она не знала, не любила и не желала знать. Боль влияла на нее не как гнев или другие чувства: она въедалась и не проходила. Мими начала понимать, что ей нужно поддаться, впустить эту скорбящую неуверенную версию себя и позволить ей остаться с амбициозной, успешной и уверенной Мими. Прежняя часть ее личности казалась разбитой, но Мими должна была сохранить ее. Как-то она заявила, что находится «в чистилище» – идеальное сравнение. Не на земле, не в раю или аду, а в бесформенной безлюдной земле, где ей предстояло адаптироваться, чтобы выжить.

Похоже, Генри справлялся успешнее, но печаль тоже нанесла серьезный удар. Иногда она казалась ему невыносимой, потому что теперь смерть ощущалась чем-то реальным. Генри занимался спортом в парке: ощущение физической силы помогало почувствовать свою психологическую силу. Чтобы успокоиться, он иногда вспоминал, как держал Эйдена на руках, чувствовал вес его тела, гладил нежную кожу и сжимал крошечные холодные пальцы в своей большой ладони. Генри сказал со слезами на глазах: «Я благодарен, что смог погладить его по головке». Эйден был реальным: он родился. Генри боялся забыть эти воспоминания в будущем.

Еще Генри расстраивало то, что большинство друзей не признавало боль его утраты. Они спрашивали о Мими и думали, что ему было не так тяжело. Он молча злился на самых близких друзей, которые изредка писали ему. Он больше не хотел иметь с ними дел. Генри мог поговорить о печали и травме лишь со своим двоюродным братом, а также братом Мими. «Мужчины могут плакать и проявлять эмоции, когда проигрывают их любимые спортивные команды, – сказал он. – Так почему они не могут плакать из-за действительно важных вещей?»

Генри и Мими начали отдаляться друг от друга. Они впервые поняли это во время долгой прогулки на выходных. Они много говорили и решили, что будут управлять их процессом переживания горя как проектом. Они набросали план их совместного будущего – что они хотят, как этого достичь, как продолжать общение друг с другом. Это помогло снова сблизиться и придало уверенности.

Генри и Мими всегда приходили на сеанс вдвоем, и это было важной частью обсуждения их утраты. Это помогало не свалиться в растущую пропасть их прежних проблем. Им удалось почувствовать, что происходило внутри каждого из них: легче прислушаться друг к другу, когда говоришь в присутствии постороннего человека. Как и большинство пар, Генри и Мими беспокоились, что своим несчастьем делают друг друга несчастными. Парам всегда сложно найти баланс между открытостью, ведущей к эмоциональной связи, и излишним сближением, которое вызывает чувство взаимозависимости. В целом Генри и Мими хорошо справлялись с этой задачей. Иногда они удивляли друг друга, узнавая что-то новое, но они всегда чувствовали себя одной командой. Теперь они вместе занимались спортом и медитировали. Безусловно, это говорило о начале процесса восстановления…

Через год Генри и Мими захотелось вернуться в знакомую обстановку, встречаться с семьей и старыми друзьями. Генри не мог решить, должны ли они оставаться дома или выходить в свет, и это вызывало у него растерянность. Он утратил привычную энергию борьбы. Мими же выбрала подход «притворяйся, пока не добьешься своего» и заставляла себя выходить из дома, посещала курсы и занималась волонтерством. Она признала свое плохое состояние, и это немного помогло ей: «Я словно распутываю крепкий узел». Мими почти щелкнула тем внутренним переключателем, который позволил появиться необходимой версии ее «я». Я видела, что она притворялась в начале и после окончания сеанса. Тон ее голоса повышался, и она говорила счастливым сладким голосом, который меня раздражал. Но все встало на свои места, когда я поняла, что она делает это ради Генри. Мими старалась держать себя в руках ради него, даже если не могла сделать это ради самой себя. Они словно были на невидимых качелях: в лучшем случае они поднимали друг друга, в худшем – опускали. Они оба находились в ловушке тяжелых конфликтующих мыслей – о жизни и смерти, надежде и отчаянии, силе и бессилии. Эти мысли не покидали их и вызывали тревогу. Но лишь озвучив их, Генри и Мими смогли понять, в каком направлении двигаться.

Они чувствовали, что застряли. Они решили написать Эйдену письмо на годовщину смерти, но прошло 3 месяца, а письмо так и не было написано. Мими призналась, что не могла двигаться вперед, но это еще не все. Она не пережила на самом деле те события в жизни ребенка, о которых мечтала, и не могла убрать с глаз те немногие вещи, которые были связаны с Эйденом: одежду, колыбель, молокоотсос. «Память – это все, что у нас есть. Воспоминания о прошлом сложно отпустить», – сказала Мими. Генри казалось, что они жили словно в тумане. Мы вместе решили, что им нужно что-то изменить, выйти из этого состояния. Квартира, которую они снимали, больше всего напоминала об Эйдене. К тому же она была «призрачной»: Генри и Мими не повесили ни одной фотографии и ничего не меняли, чтобы сделать ее своей.

Генри и Мими должны были позволить Эйдену «уйти». Они должны были уделить время процессу переживания горя. Но в определенный момент он мог вызвать тяжелые чувства и повергнуть в депрессию. Психологически Генри и Мими не хотели отпускать Эйдена. Они как можно крепче «вцепились» в него, поэтому им было сложно что-то менять: им казалось, что тогда они забудут его. Я согласилась, что страх забыть Эйдена был огромным, но Генри и Мими знали, что это было невозможно. Они признали, что пора что-то менять. Это позволило бы им перемещаться между настоящим и прошлым – между счастливыми моментами и воспоминаниями об Эйдене.

Через неделю Генри и Мими признались, что осмелились на перемены. Мими заказала красивые контейнеры для вещей Эйдена и собиралась вышить на его одежде инициалы. Также они решили переехать. Возможно, это было не самым практичным решением, потому что они не исключали возможности скорого возвращения в США. Тем не менее это были перемены к лучшему. Смена обстановки и самое главное – переезд позволил бы им завести щенка. Переезд редко помогает решить проблему, потому что она всегда внутри нас. Но мне показалось, что решение Генри и Мими стало переломным моментом, шагом в сторону обретения надежды и медленного восстановления доверия к жизни.

В течение последнего года нашей совместной работы они разбирались с новой дилеммой: должны ли они попробовать родить еще ребенка. Генри хотелось раздвинуть границы. Жизнь казалось ему настолько мимолетной, что он просто хотел рискнуть. «Но это не значит, что я не боюсь новой попытки», – говорил он. Мими не знала, как поступить. Решение казалось таким далеким, и она была против. Генри тоже иногда менял мнение: «Когда я вижу людей с детьми или наклейки “Ребенок в машине”, я даже не могу смотреть на них. Это вызывает огромную боль». Как-то раз Мими зашла в магазин детской одежды, но испытала приступ ужаса и выбежала оттуда. Она «безумно злилась на беременных женщин». Генри и Мими закрылись от болезненных мыслей о еще одном ребенке, но все же именно этого им хотелось.

Как ни парадоксально, решение не давить на себя сработало. В конце концов, Генри и Мими решились.

Разумеется, им было нелегко: страх новой попытки, новые мечты о ребенке означали новый риск смерти младенца и возможную бездетность. Если у тебя умер ребенок, ты не сможешь исключить эту вероятность в будущем.

Сейчас Генри и Мими находятся в постоянном ожидании: очередной месяц надежды разбивается с приходом менструации. Я очень надеюсь, что у них все получится.

Наша работа продолжается.

Фил и аннетт

Я хорошо помню, как получила срочное сообщение от моего хорошего друга. Он был очень расстроен: четырехлетняя дочь его лучшего друга Эмбер утонула в бассейне. Я позвонила отцу девочки Филу, который ехал в морг. С ним ехали его супруга Аннетт, 45-летняя художница по декорациям родом из Франции, и двое детей – 7-лет-няя Беатрис и 10-летний Генри. Телефонная связь была плохой, и голос Фила дрожал, когда он сказал мне, куда они направлялись. Меня поразило, что они решили взять с собой детей. Каким-то образом они поняли, что это важно. Дети должны были увидеть тело своей сестры, чтобы поверить в ее смерть.

Как любому человеку, столкнувшемуся с подобной ситуацией, мне хотелось подобрать слова, которые как по волшебству всё бы уладили. Но таких слов нет. Поэтому я просто сказала: «Мне ужасно жаль, что ваша дочь Эмбер умерла. Мне жаль, что с вами произошла эта трагедия. Чем я могу вам помочь?» Фил и Аннетт сказали, что нуждаются в поддержке, и мы договорились созвониться позже.

Я боялась нашего следующего разговора, потому что мне нужно было говорить с Филом и Аннетт о том, о чем никто даже не должен задумываться. Я сказала паре, что важно дать себе время на организацию похорон. Они станут последним событием, которые Фил и Аннетт подготовят для Эмбер. Если бы они не торопились с похоронами, то смогли бы все обдумать, принять решение и в случае необходимости изменить его, чтобы избежать сожалений в будущем. Они должны были тщательно обдумать, как подключить к процессу Беатрис и Генри. Мы должны были обсудить, во что родители оденут Эмбер и что Генри и Беатрис положат в ее гроб – письма, ее плюшевого медвежонка и т. д.

В ходе нашего общения я пыталась понять, какими людьми были Фил и Аннетт. Фил был более открытым в эмоциональном плане. Он громко плакал и дрожал, когда произносил имя Эмбер. Аннетт более сдержанно выражала свою печаль. Безусловно, она испытывала огромную боль, но эта боль таилась глубоко (Фил же открыто проявлял свою боль). Мне показалось, что это особенность характера Аннетт. В ее манерах не было ничего наигранного. Для Аннетт главным было благополучие ее детей. Ей хотелось, чтобы они всегда оставались веселыми и «шли вперед». Меня поразили механизмы борьбы этой пары: они противоречили норме. Обычно мужчины хотят вернуться к нормальной жизни, а женщины открыто плачут, направляя свою энергию на утрату, злятся на спутников, которые хотят продолжать жить.

После похорон мы договорились о сеансах по Skype, потому что Фил и Аннетт жили в Париже. Аннетт отличалась удивительной красотой – у нее были сверкающие карие глаза, темные волосы и прирожденная парижская элегантность, которая не дана нам, британцам. У Фила было нежное лицо, печальные карие глаза и густые черные волосы. Будучи стройным и подтянутым, он напоминал «борзую, созданную для скорости». Он выглядел так, словно ежедневно пробегал десятки километров, чтобы изгнать боль из своего тела. Узнав, что Фил работает учителем, я представила, как он спокойно удерживает внимание класса. Он обладал внутренней искрой, которая наверняка пробуждала в детях интерес к его предмету.

Фил и Аннетт оба страдали от посттравматического расстройства, вызывавшего навязчивые воспоминания, флэшбэки и постоянное мысленное воспроизведение ситуации смерти Эмбер. Травматическая смерть вызывает «горе с повышенной громкостью». Казалось, Фил и Аннетт удерживали травму в теле. Я смогла бы помочь им справиться с ней, если бы мы находились в одном помещении. Мы обсудили эффективность виртуальной психологической помощи и переключились на тему травмы. Я объяснила, что они не смогут проработать свое горе, пока не справятся с травмой. Существуют разные подходы к проработке травмы, но я считаю, что травма похожа на множество мелких обрывков бумаги в мусорном ведре. Наша задача – подробно изучить каждый обрывок и склеить их, чтобы получить четкую связную историю.

«Склеивание» моментов события позволяет переместить травму из раздела мозга, отвечающего за реакцию «бей, беги или замри», в его рациональную мыслительную часть, где травма сохранится вместе с нашими «нормальными» воспоминаниями.

Эту болезненную работу можно проделать лишь постепенно. Фил и Аннетт учились контролировать свои организмы с помощью расслабления, дыхания и работы с телом. Наконец, они смогли подробно рассказать свою трагическую историю.

Они отдыхали в Испании со знакомой семьей. В конце веселого дня все собрались у бассейна – четверо взрослых и шестеро детей. Взрослые увлеклись разговором, пока собирали привычный летний набор: полотенца, купальники, игрушечные ведерки и совочки. Никто не заметил, как Эмбер подошла к бассейну. Обычно она сидела на верхней ступеньке, но в тот раз поскользнулась или спустилась ниже. Она утонула ужасающе быстро и тихо. Когда взрослые заметили ее отсутствие, она уже плавала в бассейне головой вниз. Взрослых охватил ужас: Аннетт закричала, Фил бросился в воду. Он отчаянно пытался реанимировать дочь, пока Аннетт звонила в скорую. Они арендовали виллу в горной местности, поэтому врачи приехали лишь через 20 минут. Было слишком поздно. За две минуты Эмбер потеряла сознание и через 4–6 минут умерла.

Травму спровоцировало то, что они увидели Эмбер в воде, вытаскивали ее из бассейна, пытались оживить и затем несли тело к врачам. Каждый раз, когда Фил и Аннетт вспоминали это, они словно издавали сдавленный крик. Мы вместе выполняли дыхательные упражнения.

Я успокаивала их и долгое время после сеанса ощущала их огромную боль.

Ребенок просто подошел к бассейну. Как такое до смешного нормальное действие могло закончиться так трагично? Жестокая случайность. Это было неправильно, абсолютно неправильно. На месте Фила и Аннетт легко мог оказаться любой из нас. На их месте точно могла оказаться я. Я помню, как закричала, когда увидела, что мой двухлетний сын тихонько вышел во двор дома и направился к пруду. Всего несколько минут, и его судьба бы полностью изменилась. Я никогда не найду достойного объяснения произошедшему.

Фил и Аннет сразу приняли осознанное решение: каким бы огромным ни было их чувство вины, они не позволят ему поглотить их. Они были твердо убеждены, что этим помогут Генри и Беатрис. Им хотелось обеспечить счастливую жизнь своих детей. Фил описал свой внутренний конфликт: «Когда я в порядке, то испытываю чувство вины. Когда мне грустно, я чувствую, что словно показываю Эмбер, что скучаю по ней, хотя эта печаль делает мою жизнь безрадостной. Я отчаянно пытаюсь понять, как жить дальше». Аннетт была все время занята и, казалось, хотела, чтобы все стало как прежде. Конечно, она испытывала ту же печаль, что и Фил, но не собиралась говорить о ней. «Я просто живу дальше, – сказала она. – Я думаю об Эмбер каждый день, и мне не становится легче. Мои глаза высохли от слез, это очень тяжело».

Горе сопровождало их в течение каждого дня, хотя в их жизни по-прежнему были приятные моменты. На Фила и Аннетт давило понимание того, что они никогда не узнают, какой стала бы Эмбер через 10 лет. Фил чувствовал, что его отношение со временем изменилось: он просто поделил свою жизнь на время до и после смерти Эмбер. Будущего для него больше не существовало, а любое ощущение линейного времени исчезло.

Фила не волновало, сможет ли он вынести свою печаль. Его скорее интересовало, как это сделать. Он знал, что внешне мог притворяться, что все в порядке, но внутри все было по-прежнему. «Я все еще ощущаю огромную печаль, – признался Фил. – Она повлияла на мою личность и превращается в гигантскую дыру. Я лишь изредка не думаю об этом. Но печаль возвращается в центр моего внимания, когда понимаю: “Вот еще одна вещь, которую я сделал без Эмбер”. Все дело в выносливости. Я словно взбираюсь на Эверест без одной ноги – это чертовски тяжело». Когда Фил сказал это, я поняла, каким сильным он должен был быть, чтобы вынести такую боль. Мне не хотелось умалять его страдания, но нужно было признать важность его силы как защитного фактора.

Аннетт уволилась с работы. Ей было слишком тяжело работать над тем, что теперь казалось бессмысленным. Хотя она знала, что в будущем ей придется найти работу по финансовым причинам, на тот момент ее интересовала лишь семья. Она сосредоточилась на ней. Фил и Аннетт вместе посещали разные интересные места, рисовали с детьми, готовили – в общем, вплетали новые счастливые моменты в свою память. Это не притупляло огромное чувство утраты, но усиливало в Аннетт желание жить. Фил не смог вернуться в школу и не работал в течение семестра. Его память ослабла, он не мог удерживать внимание класса. Ему было слишком больно видеть, как живут остальные дети, в то время как Эмбер больше нет. Во втором семестре он изредка преподавал и со временем вернулся к привычному расписанию.

Фил и Аннетт интересовали меня как пара, и я хотела узнать больше об их взаимоотношениях. Их отношения были легкими и доверительными. Они очень сильно любили друг друга и ничего не скрывали. В их отношениях не было особых сложностей: они могли сердиться друг на друга, но легко мирились. Аннетт говорила гораздо меньше Фила, и все же их отношения были сбалансированными. В какой-то степени Фил говорил за них обоих. Когда мы обсуждали их различия в процессе переживания горя, Фил спокойно констатировал: «С этим каждый справляется сам по себе. Ты чувствуешь себя одиноко. В нашей семье все разделяют горе, но мое горе не возникает одновременно с горем остальных и не похоже на чувства остальных. Мы все разные и можем испытывать одно и то же чувство с разной интенсивностью в разное время. Но в итоге ты должен справиться с ним самостоятельно». Я мысленно улыбнулась его точности. Как было бы прекрасно, если бы все это понимали.

Я помогала Филу и Аннетт прислушаться к чувствам.

Травматические воспоминания легко ввергали их в состояние повышенной бдительности и заставляли ощущать себя в опасности. Я видела глубину их боли. Думаю, никогда не забуду фразу Фила: «Тишина оглушает». Меня тронули рассуждения этого мужчины, способного так легко выражать свою печаль. Я знала, что его способность терпеть боль в конечном итоге поможет ему вернуться к жизни. Насколько я поняла, Фил и Аннетт в детстве были окружены родительской любовью. Хотя в жизни обоих были сложные события, например развод родителей, это не создало психологических проблем. Сила уверенной и предсказуемой любви, которую они получили в детстве, сформировала прочную основу и помогала выдерживать обжигающую боль утраты.

На каждом сеансе мы говорили о Генри и Беатрис, которые работали над своей травмой со школьным психологом. Иногда они дразнили друг друга и были счастливы, иногда их охватывала печаль. Беатрис заходила в комнату Эмбер, садилась на ее постель, нюхала ее одежду и отчаянно рыдала: «Я хочу увидеть Эмбер». Она очень скучала по сестре, с которой любила играть. Беатрис брала с собой в постель плюшевых медвежат Эмбер и крепко зажмуривалась, чтобы мысленно увидеть ее. Порой она прижимала голову к груди, словно Эмбер жила в ее сердце, и рассказывала ей последние новости. Она записывала воспоминания на клочках бумаги и разбрасывала по дому свои рисунки. Иногда Беатрис писала «Привет» в книге памяти, оставшейся после похорон Эмбер и теперь стоявшей в их гостиной. Перед сном Генри заворачивал в одеяло погибшей сестры своего плюшевого медведя и разговаривал с ним.

Приближалось лето, и нам предстояло решить вопрос, стоит ли разрешать детям купаться. Фил поднял тему во время семейного чаепития. Не желая делать из этого драму, он спокойно спросил у детей, хотят ли они ходить в бассейн. Беатрис и Генри проявляли огромную самоуверенность. Они сказали, что не боятся воды. Но Фил и Аннетт относились к этому иначе. Теперь они знали, что их дети могли умереть, и не были уверены, что смогут уберечь их. Лишь со временем они восстановили чувство защищенности и обрели уверенность.

Фил и Аннетт начали видеться с близкими друзьями – теми, с кем им было комфортно. Поначалу им было страшно встречаться с людьми, но постепенно они освоились. Выход за пределы безопасного дома означал, что иногда им приходилось решать незначительные проблемы, например с парковкой, и самое главное – дела, связанные с другими людьми. Фил и Аннетт не знали, как общаться с теми, кто был не в курсе о смерти Эмбер и весело спрашивали: «Как дела?» На одном из сеансов Аннетт рассказала: «Я пошла в супермаркет и встретилась со знакомой, с которой мы редко общалась. Она начала задавать эти вопросы. Я знала, что ей не хотелось слышать правдивый ответ. Она хотела увидеть улыбку и услышать: “Все хорошо”. Я понимала, что вот-вот сорвусь на нее, но ничего не могла с этим поделать. В итоге так и произошло. Она очень расстроилась».

Худший вопрос от незнакомца звучал так: «Сколько у вас детей?» Люди явно не ждут, что им скажут: «У нас было трое детей, но один умер». Фил и Аннетт пришлось искать «наименее худший» вариант. Должны ли они отрицать существование Эмбер и говорить, что у них двое детей? Будет ли обманом говорить, что у них трое детей, но не говорить о том, что один из них умер? Смогут ли они справиться с неловкостью собеседника, если скажут о смерти Эмбер? Последствия могут быть очень серьезными. Мне рассказывали, как сложно успокаивать собеседника и отвечать, что все в порядке, если ты пережил смерть ребенка. В итоге мы решили, что Фил и Аннетт не должны устанавливать строгие правила. Их ответ будет зависеть от настроения, места общения и собеседника.

На одном сеансе Аннетт сказала: «Я нашла фотографии Эмбер, которые Фил сделал после ее смерти. Он положил их в особое место, и я решила достать их. Теперь Эмбер показалась мне более мертвой, чем тогда. Она выглядела очень мертвой, как бы странно это ни звучало… Мне было так тяжело и грустно. Сегодня я проснулась в пять утра и больше не смогла заснуть. Я представила, как Эмбер крадется по коридору, вбегает в комнату, запрыгивает на нашу постель… Я так по ней скучаю… На этой неделе я надела старую куртку и нашла в ней деталь конструктора. Я помню, как Эмбер дала ее мне…» Мы обе понимали, что та деталь конструктора словно удерживала ее в прошлом, как будто это она пряталась у себя в кармане…

В конце сеанса я спросила у Фила и Аннетт, что они получили от меня. Они сказали, что я была единственным человеком, который не хотел защитить их от негативных чувств и с которым они могли снова и снова искать ответы на одни и те ж вопросы. Я была с ними с самого начала, и это сыграло большую роль. Я наблюдала за тем, как они менялись до того момента, когда они смогли снова поверить в себя.

На первый взгляд казалось, что Генри, их сын, вынужденно смирился со смертью Эмбер. Он говорил: «Я ничего не исправлю». Он радовался общению с одноклассниками и хорошо учился. Но это не отражало всей картины. Эмбер по-прежнему была с ним, и Генри был очень предан ей. Однажды кто-то из взрослых сказал ему: «В твоей семье двое детей». Генри пришел в ярость и сквозь слезы крикнул: «Нет, нас трое!» Когда он с родителями и сестрой обсуждали, что делать на день рождения Эмбер, он придумал больше всех идей. Генри предложил испечь торт, украсить его свечками, выпустить в небо воздушный шарик с запиской. Мне казался ужасной несправедливостью тот факт, что обоим детям пришлось в столь юном возрасте столкнуться с вопросами о смерти, на которые не было ответов. Тем не менее они интуитивно оказывали себе правильную помощь.

Однажды Фил был в гостях у крестного Эмбер и впервые увидел ее фотографию: девочка сидела на стуле в саду. Стул все еще был, но Эмбер не было. Фил не мог перестать искать ее. Он не знал, во что верить. Он отказывался думать, что после смерти ничего нет, но не чувствовал ни Эмбер, ни прочной связи с ней. Люди говорили ему: «Она всегда будет жить в твоих воспоминаниях», на что Фил возражал: «Это кажется мне фальшивым и бездушным. Ты осознаешь, как мало у тебя воспоминаний и как они ограничены. Фотографии не отражают всей глубины. К тому же я все еще помню, как произошел несчастный случай. Мне приходится отделять печальные воспоминания от позитивных, но это не всегда получается. Я часто думаю об Эмбер, но в конце концов в моей голове остается лишь одна мысль: ее здесь нет». Фил чувствовал, что Эмбер ускользает от него. Я сказала Филу и Аннетт, что когда мы активно ищем воспоминания, они становятся менее доступными, например мы не всегда можем вспомнить название или имя. Если бы Фил и Аннетт перестали так упорно цепляться за воспоминания, фрагменты памяти объединились бы в полную картину насыщенных воспоминаний.

Аннет не чувствовала, что постоянно ищет Эмбер, потому что она легко выуживала самые поздние воспоминания. «Я помню, как расчесывала ее волосы и как они пахли, – поделилась она. – Я вижу, как Эмбер бежит ко мне после занятия по гимнастике, врывается в комнату, такая живая… Я жалею, что не записала ее на видео: в тот день она постоянно смешила брата и сестру и хохотала над своими шутками, корчила рожицы… Эмбер умела говорить всем телом. Даже если она стояла ко мне спиной, я могла точно угадать, когда она улыбалась». Воспоминания стали методом исцеления Аннетт. Они позволили ей почувствовать себя лучше. Но все меньше людей говорили об Эмбер, и у нее было все меньше возможностей вспоминать ее. Из-за этого она заполняла свой день делами и продолжала жить. Это было ее способом борьбы…

Спустя девять месяцев после смерти Эмбер Аннетт забеременела. Они с Филом сообщили мне об этом со слезами на глазах и счастливыми улыбками. Разумеется, это не было попыткой заменить Эмбер. Друзья злили Аннетт своей упрощенной идеей: раз она беременна, значит, «все в порядке». Два чувства, надежда и горе из-за смерти Эмбер, протекали параллельно. Одно не могло отменить другое. У Аннетт были три здоровые беременности, и она оптимистично верила, что эта тоже пройдет успешно. Это наполняло светом их самые черные дни.

Приближалась годовщина смерти Эмбер. Любая годовщина означает временной ориентир. Это событие было важным, и подготовка к нему оказалась нелегким делом, особенно для Фила, который не мог спать по ночам. Накануне он занервничал и осознал ужас произошедшего. Годовщина приходилось на пасхальные каникулы, Фил и Аннетт решили встретиться со своими родителями. Для этого им нужно было поехать во Францию. Дети хотели провести время со всей семьей, в том числе с дядями, тетями, двоюродными братьями и сестрами. Они интуитивно чувствовали, что любовь была лучшим лекарством от их грусти. Открывшись ей, они бы преодолели свое горе. Дети хотели увидеть дерево, посаженное в честь рождения Эмбер. Там же семья развеяла часть праха. Им хотелось почувствовать себя рядом с ней. Филу тоже стало немного легче.

К концу нашего сеанса он откинулся на спинку стула, закрыл глаза и сказал в потолок: «Если бы я мог попасть в рай и сказать всего несколько слов, я бы сказал Эмбер о том, как люблю ее и скучаю».

Фила беспокоило, что они мало говорили об Эмбер. Он хотел вспоминать ее чаще, но остальные члены семьи не поддерживали разговор. Как отец он чувствовал, что должен вместе с Аннетт показывать детям пример, как нужно скорбеть. Фил постоянно обдумывал дилемму: как жить в настоящем, удерживая при этом Эмбер и свою боль. Фил безумно скучал по ней и надеялся, что если они будут говорить о ней, это сохранит ее дух живым и поможет всем лучше адаптироваться к новой реальности. Я думаю, он был прав.

Аннетт удивила и тронула меня свои решением записать видео со школьными друзьями, которые бы поделились своими воспоминаниями об Эмбер. Через неделю они собирались установить скамейку с мозаикой на игровой площадке в школе их детей. В этом им помогли другие родители. На мозаике были изображены Генри, Беатрис и лучшие друзья Эмбер. Узнав об этом, Фил крепко обнял Аннетт.

Через несколько месяцев мы поняли, что в терапии больше не было необходимости. Фил и Аннетт нашли способ жить, не теряя из виду Эмбер. Наш последний сеанс был радостным и грустным одновременно: радостным – потому что они больше не нуждались в моей поддержке, грустным – потому что мы прощались друг с другом. Мы сформировали очень близкие отношения, в центре которых находилась Эмбер.

Прю и роберт

Я получила сообщение от Прю и сразу почувствовала ее отчаяние: ей срочно требовалось встретиться со мной. Мне всегда сложно отвечать на подобные сообщения, когда я знаю, что не смогу помочь, потому что все мои сеансы расписаны. Я извинилась и как можно деликатнее написала, что у меня очень плотный график. Она спросила, может ли она хотя бы поговорить со мной по телефону. Я согласилась. Конечно, можно было не соглашаться на звонок, ведь я не собиралась менять свое решение. Но тут спорный вопрос: когда нужно оставаться человеком и отреагировать сердцем, а когда я действительно наврежу человеку, начав с телефонного разговора отношения, которые не смогу продолжить?

Прю позвонила мне, и я услышала хрустальный английский акцент. Она говорила очень быстро, и каждое слово сквозило острой болью. Ее 29-летняя дочь Алиша впала в кому из-за передозировки наркотиков. Сейчас она находилась в реанимации. Поскольку Прю не могла ничем помочь дочери, я согласилась встретиться с ней, но предупредила, что наши встречи будут периодическими, пока я не смогу выделить время в своем расписании. Я спросила, знает ли о произошедшем отец Алиши. Она сказала, что знает. Ее мужа звали Роберт, и я попросила их прийти на сеанс вдвоем.

Мы встретились вечером следующего дня. Прю и Роберт не говорили друг с другом, пока поднимались по лестнице. Это показалось мне необычным: обычно пары общаются, пока идут ко мне. В тот момент я почти почувствовала напряжение между ними. Первым в кабинет вошел Роберт – высокий, хорошо одетый мужчина с покрасневшим лицом. Очевидно, в молодости он был блондином, но теперь поседел и облысел. Ему было около 70 лет. Его чопорный вид не сочетался с поношенными кроссовками. Прю была миниатюрной женщиной около шестидесяти. Блестящие каштановые волосы были собраны в высокий хвост. Она была одета в темно-синие брюки и ярко-розовую блузку. Она попыталась приветливо улыбнуться, но в ее глазах читался страх.

Когда Прю говорила, Роберт выглядел отрешенным. Он смотрел в пол, словно его это не касалось. Иногда он поднимал глаза, но мне казалось, что он делает это просто так, а не для того, чтобы посмотреть на меня.

Четыре недели назад в четыре часа утра им позвонил друг Алиши. Он сообщил, что их дочь приняла целый коктейль из наркотиков и алкоголя, впала в состояние кайфа, но затем потеряла сознание. Он не знал, как долго она находилась без сознания, но вызвал скорую, как только нашел ее. Прю и Роберт поспешили в больницу, где врач сказал им, что у Алиши случился инсульт. Врачам удалось реанимировать ее, но они не знали, какими будут последствия. Все зависело от ее состояния в последующие дни.

Эти несколько дней превратились в недели. Алиша оставалась в коме, а родители и старший брат Пирс по очереди дежурили у ее постели. Они слепо смотрели на кардиомонитор и ждали хороших новостей от врачей, веря, что если они будут надеяться, все закончится благополучно. Но состояние Алиши было нестабильным. В некоторые дни или часы сигналы монитора показывали улучшение, и врачи подбадривали семью. В другие дни Алиша пугала всех судорогами. Вначале врачи не могли предсказать исход. Они пробовали различные методы лечения, но ни один не работал. Узнав об этом, я поняла, почему Прю и Роберт выглядели и вели себя так, словно находились в другом мире. Реанимация – это промежуточная зона, в которой нет места нормальной жизни. Прю и Роберт устали, их страшила неизвестность, постепенно они теряли надежду и чувствовали абсолютное бессилие. Прю впервые написала мне с таким отчаянием, потому что их последний разговор с врачом был не очень обнадеживающим, и она боялась худшего – смерти Алиши.

Я спросила у Роберта, каким, на его взгляд, было состояние Алиши. Наконец, он посмотрел на меня и тихо сказал с легким французским акцентом: «Понимать здесь нечего, моя дочь умирает». Он подробно описал внешний вид дочери, ее бледность, свою растерянность, когда он увидел, что она дышит с помощью аппарата искусственной вентиляции легких, ее конвульсии и судороги. Роберт рассказал, как наблюдал за врачами и медсестрами, пытающимися привести его дочь в чувство. Мне показалось, что он не верил им и наблюдал за каждым сотрудником больницы, желая проследить, чтобы они не допустили ошибку. Мне захотелось скрыться от угрозы, которая таилась в его словах, и ужасной картины – его любимой дочери, которая умирала. Я заставила себя сделать глубокий вдох и успокоиться.

Я спросила Прю, почему они обратились ко мне. По ее словам, они нуждались в поддержке. Они оказались в незнакомом мире, который уничтожил всю уверенность Прю. Я осторожно заговорила о самом большом страхе Прю и Роберта: смерти их дочери. Я сказала, что мы не знаем наверняка, умрет ли Алиша, но есть надежда, что она поправится. Тем не менее мы обсудили, что делать в случае ее смерти. Общая цель нашей работы заключалась в том, чтобы избежать возможных сожалений.

Я поняла, какое важное значение Роберт и Прю придавали доверительным отношениям с врачом. Они должны были обсудить и оценить каждый аспект лечения Алиши как «эксперты с экспертом». Врач был экспертом в области медицины, Роберт и Прю были экспертами в своей жизни, семье, своих убеждениях. Перед ними стоял выбор: отказаться от активного лечения, из-за чего Алиша умрет, или продолжать лечение, зная, что Алиша будет жить с последствиями серьезной травмы мозга. Они должны были изучить эти варианты вместе, узнать все факты и затем принять лучшее решение с учетом сложившихся обстоятельств. Решение было непростым, но каким бы оно ни было, Роберта и Прю ждали огромная потеря и неопределенность. Роберт высказался за себя и Прю: «Алиша никогда бы не хотела жить как овощ». После его слов в комнате повисла тишина. Они были шокирующими, даже жестокими, но, по крайней мере, Роберт и Прю признали суровую правду. Если им предстоял выбор между живой Алишей с тяжелым повреждением мозга или ее смертью, они знали, что выберут. И самое главное – они были единодушны. Я предложила им обсудить это с братом Алиши Пирсом, и они оба кивнули.

Мне хотелось разобраться в кое-каких практических аспектах ситуации, но Прю и Роберт выглядели измученными. Не самое подходящее время для расспросов. В наступившей тишине я почувствовала, что они оба пытались принять свое шокирующее решение. Я предложила вместе выполнить упражнение на дыхание. Прю кивнула, Роберт словно оцепенел. Пока Прю глубоко дышала, я поняла, что она вот-вот заплачет. Она пыталась сдержать слезы, и я тихим голосом предложила ей не сопротивляться. Тогда Прю задрожала и расплакалась. Я тут же поняла, какую боль они испытывали. Роберт взял супругу за руку, в его глазах стояли слезы. Они немного успокоились, и я села рядом с ними.

Мы договорились встретиться снова, но не выбрали время, потому что Прю и Роберт не знали, что их ждет дальше. Они пообещали связаться со мной через несколько дней. В течение этого времени я постоянно думала, жива ли Алиша. Лишь через три недели Прю написала мне, что Алиша умерла. Она не сказала, когда это произошло. Я ответила, что очень сожалею, и предложила свою поддержку. Но Прю промолчала. Я не получала от нее сообщений девять месяцев. Я пыталась понять причины их молчания (моя некомпетентность, сопротивление Роберта или, как сказал мой начальник, их нежелание вовлекать меня в процесс переживания своего горя?). Возможно, дело было не во мне.

Я уже забыла об этом, когда Прю связалась со мной. Она сказала, что они не справляются, и попросила встретиться как можно скорее. Когда Прю и Роберт пришли на сеанс, я была потрясена их худобой. Роберт выглядел изможденным, сутулился из-за ноши своего горя. Он едва мог говорить. Прю назвала последние месяцы полосой препятствий и проблем, которые было сложно вынести. Она дрожала, когда описывала тяжелую зиму: «Я действительно чувствовала, что у меня что-то не в порядке с головой. Я просто дышала, не была живой и не могла двигать ногами. Мы не выходили из дома. Иногда я думала, что умираю».

Прю рассказала мне о тяжелых днях перед смертью Алиши: «Нам сказали, что мозг Алиши не проявлял никакой активности. Мы сели вместе с врачами в маленькой комнате и приняли решение отключить аппарат искусственной вентиляции легких. Нам пришлось решать, будет ли Алиша донором органов. Мы не знали, хотела ли она этого. Мы не знали, чего она хотела – быть погребенной или кремированной. Это был кошмар». Затем последовали похороны и мучительное ожидание результатов расследования. Пока Прю говорила, мне показалось, что ей хотелось выразить гораздо больше, чем позволял наш часовой сеанс. Роберт выглядел опустошенным, у него не осталось слов. Когда Прю рассказала мне историю Алиши, я поняла почему. Они испытывали очень сложные чувства. Их горе смешалось с чувством утраты, которое возникло за 13 лет до смерти Алиши.

Прю рассказала, когда впервые поняла, что с Алишей что-то не так: «Мы завели щенка, Алиша играла с ним, и я обратила внимание на ее руки. Они показались мне слишком худыми. Я подумала: “Может, у нее анорексия?” Она очень похудела за короткий промежуток времени. С этого все и началось».

Спустя несколько сеансов я узнала, как неконтролируемо ее жизнь пошла под откос. Алиша нервничала из-за выпускных экзаменов и очень похудела. Она курила марихуану и вскоре подсела на другие наркотики. Прю сказала: «Я предлагала ей отложить поступление в университет, поехать в Италию, повеселиться, но она твердо решила поступать. Она помешалась на экзаменах, ей хотелось заниматься, пробовать что-то новое, она чувствовала себя уверенно… Первый учебный год прошел относительно хорошо. Я приезжала к ней, но она просила меня уехать. Она пила, курила травку и обожала слушать музыку. Когда она перешла на второй курс, умер ее дедушка, и это потрясло дочь. И ухудшило ее состояние».

Через шесть мучительных лет Алиша стала психически нездоровым человеком. «Она приходила домой и тут же уходила, иногда впадала в истерику, – продолжила Прю. – Алиша прятала свои лекарства, ее дважды клали в психиатрическую клинику, она даже оказывалась в полиции. Мы были в ужасе и не знали, что делать, но врачи не могли поговорить с нами, потому что она была “взрослой”, что еще больше сводило с ума. Поведение Алиши не было взрослым, и мы, кто мог позаботиться о ней, не знали о ее состоянии и о том, как помочь. Нам казалось, что она отвергла свою семью, хотя мы приложили массу усилий ради ее благополучия. Она отказывалась с нами общаться, и мы ничего не могли поделать. У Алиши был ужасный парень, наркодилер. Мы были в полном отчаянии. Теперь я понимаю, как мало мы знали. Мы и понятия не имели, что марихуана может привести к психозу. Алиша принимала экстази, становилась агрессивной, злилась и кричала на нас. В конце она поругалась со всеми. И перестала общаться с нами, братом, двоюродными братьями и сестрами, друзьями».

Я стиснула зубы, осознав масштаб проблемы. На ум приходило только слово «пытка». Это немыслимая пытка – быть родителем и видеть, как твой любимый ребенок из-за наркотиков становится неадекватным. Кроме того, я немного злилась из-за незнания моих пациентов о том, что наркотики, в том числе марихуана, могут спровоцировать психические заболевания.

Я не могла позволить себе утонуть в печали и должна была действовать как психолог. В жизни Прю и Роберта произошло два одновременных процесса. Первым была живая утрата – мучительная потеря Алиши из-за ее расстройства пищевого поведения, наркотической зависимости и последовавшего психического заболевания, которое привело к отчуждению. Вторым процессом была ее смерть в ужасных обстоятельствах, которые усиливали горе, ведь надежды на восстановление не было. Я видела отчаяние в глазах Прю и Роберта, когда они сказали, что хотели бы знать больше об Алише. Казалось, они тысячи раз ходили по старому маршруту. Они думали о переломных моментах в прошлом и решениях, которые бы привели к благополучному исходу, но так и не могли разобраться в них. С одной стороны, Роберт и Прю как родители чувствовали себя ответственными за Алишу и считали, что должны знать все и иметь ответы на все вопросы. С другой стороны, они признавали, что она была взрослым человеком со своим характером, на которого повлияли окружение и события, закончившиеся трагической смертью.

Они все время думали о своем сыне Пирсе. Прю и Роберт хотели защитить его от поведения Алиши и знали, что это неизбежно скажется на нем. Из их слов я поняла, что их любовь к нему была взаимной. Пирс был их лучиком надежды. С Алишей они считали себя плохими родителями. Пирсу они были благодарны за то, что он позволял любить себя. «Он хороший мальчик, – призналась Прю. – Я радовалась за него. Слава богу, у меня родился он». Пирс постоянно звонил им, добился успехов в университете, работал в хорошей компании и состоял в счастливых отношениях.

Мне захотелось узнать, какой была Алиша в детстве и подростковом возрасте. Прю буквально подпрыгнула на месте, ее голос стал бодрее и наполнился любовью и гордостью. Я поняла, что все это время Алиша жила в Прю, несмотря на годы полного отчуждения. Прю рассказала мне: «Она была милой девочкой, очень счастливой, красивой, непослушной – мои дети всегда были непослушными. Она занималась спортом, хорошо рисовала, была умной и очаровательной. Она любила экспериментировать. Я помню, как в два года она зашла в ледяное море в Шотландии. Она ничего не боялась. Алиша любила пробовать новое, порой вела себя безрассудно… У нее было много друзей».

Но свет в ее глазах быстро сменился печалью. «Мне должны были сделать кесарево сечение, – заявила Прю. – Я считаю это причиной ее проблем, и никто меня не переубедит. Она весила больше четырех килограммов, и ее точно травмировали при рождении. Она испытала огромный стресс, много плакала. Это не пошло ей на пользу».

Я часто слышала подобные высказывания. Но нам мало что известно о воздействии родов на человека. В этот момент Роберт поднял взгляд, явно не соглашаясь с заключением своей супруги, и сказал с печалью в голосе: «Алиша, которую мы знали и любили, умерла, когда наркотики победили ее… Это стало огромным ударом для нас, но я надеялся, что она справится. Ее смерть уничтожила последний проблеск надежды».

Я не знала, отражал ли этот разговор их отношения и личностные качества: надежду Прю и реализм Роберта. Они впервые посмотрели друг на друга, и я почувствовала теплоту в их взгляде. Все же их отношения не пропали.

Смерть Алиши «уничтожила» Роберта и Прю изнутри, и казалось, что их отношения угасли. Прю ответила на мой вопрос: «Мы действуем по очереди. Когда-то я легко восстанавливалась, как резиновый мячик, но смерть Алиши изменила меня навсегда. Роберт – мой источник защищенности, а я – его». Роберт продолжил: «На какое-то время я потерял Прю. Даже сейчас бывают дни, когда я ее теряю. Я не очень люблю говорить. Меня учили быть сдержанным, но мы справляемся». По своему опыту я знала, как мужчины пугаются, почувствовав, что теряют жен. Они часто стремятся восстановить связь через физический контакт, но жены этого не хотят. Я решила, что Роберт чувствовал то же самое. Сейчас было не время говорить об этом, но я запланировала сеанс на эту тему.

В первую очередь мне нужно было понять историю Роберта. Я знала, что его мать была француженкой и он родился во Франции. Но отец-англичанин отправил его учиться в пансион, когда ему было шесть лет. В те времена такой подход был нормой, но сегодня даже мысли об этом кажутся варварством. В итоге Роберт заблокировал свои чувства, чтобы избежать боли разлуки. Позже он женился на эмоциональной Прю. Роберт хотел, чтобы она его зажгла, снесла внутренние стены, которые он возводил десятилетиями. Так оно и было в первые годы знакомства и после рождения детей. Когда Алиша заболела, Роберт боролся с помощью усердной работы, хотя он всегда был готов прийти на помощь. В момент кризиса он выглядел каменным и жестким. Очевидно, он испытывал огромную боль. Но это еще не все. Своими действиями Роберт выражал любовь и привязанность к семье. Когда состояние Алиши ухудшилось, он сразу же вышел на пенсию. Теперь он считает, что его работа – быть дома рядом с женой.

Через несколько недель у меня появилась возможность поговорить об их отношениях. На один из сеансов Роберт и Прю пришли раздраженными и сели, отвернувшись друг от друга. Я не знала, что между ними произошло. Как всегда, первой заговорила Прю: «Роберт такой вспыльчивый. Он постоянно кричит на меня. Что бы ни произошло, это всегда по моей вине: пустой холодильник, незаправленная машина… Я не умею спорить, но мне приходится кричать в ответ, а он не останавливается». Я предложила ей обратиться к Роберту со словами: «Мне кажется… Когда ты… Мне бы хотелось, чтобы ты…» Прю отказалась, и Роберт фыркнул. В итоге мое психологическое вмешательство привело к тому, что они объединились против меня. Я признала свою беспомощность. Роберт и Прю улыбнулись, радуясь моей досаде. Я решила попробовать другую тактику и осмелилась спросить у Роберта, что произошло. Обычно я не задавала ему вопросов, так как своими жестами он словно сообщал всем: «Я не хочу говорить, ничего у меня не спрашивайте». Но теперь он стал более открытым. «Она продолжает задавать одни и те же вопросы, – сказал Роберт. – Это правда? Где сейчас Алиша? Что мы сделали не так? Я не знаю. Она хочет, чтобы я постоянно говорил об этом. А я не могу. Справиться с ее и моими страданиями невозможно».

Прю немного успокоилась и с трудом выговорила: «Я все еще думаю, что это была ужасная ошибка… чудовищная смерть… Я пытаюсь разобраться в себе». Когда Прю и Роберт узнали, что было на душе у каждого, они признали свое горе (они называли его иначе: огромное чувство вины, вопросы без ответов, ярость, отчуждение, одиночество). Все это часто скрывает глубокую печаль. Благодаря печали они смогли восстановить отношения и утешить друг друга.

В тот период друзья часто приглашали Роберта и Прю на свадьбы своих детей. В большинстве случаев они отказывались. Общение и вид счастливых дочерей, идущих к алтарю, ярко бы показал то, чего они никогда не испытают. Роберт и Прю поняли, что люди зачастую не могли помочь им. «Нам приходилось следить за тем, с кем мы говорим об Алише, – призналась Прю. – Она умерла такой молодой, ее смерть была очень трагичной. Люди очень боятся потерять равновесие. Они боятся, что я начну плакать, или хотят, чтобы я расплакалась. Они спрашивают, как Алиша умерла, и я отвечаю, что не буду говорить об этом. Один мужчина попросил меня не унывать, имея в виду, чтобы я держалась. Я посмотрела на него как на сумасшедшего и не ответила. Я не знала, что сказать. Меня потрясли его слова, и я его не прощу».

Когда Прю злилась, она терла кулаком о ладонь. У нее была близкая подруга Соня, которая пригласила ее на свадьбу своей дочери, и это приглашение они приняли. Прю встречалась с Соней в «ужасном и мрачном» кафе каждую неделю с тех пор, как Алиша заболела. Иногда они обсуждали свои проблемы, иногда просто болтали часами на парковке. Таков хороший друг: постоянный, добрый и чуткий. Но свадьба дочери Сони была важным событием. «Я всегда радуюсь, когда происходит что-то хорошее, – сказала Прю. – Я люблю свою подругу и ее дочь, мою крестницу. Мы должны радоваться, но я смотрю на нее и думаю: “Надеюсь, у тебя хватит сил выдержать все, что бы ни произошло. В жизни не всегда легко”». Прю показала мне фотографию Алиши в младенчестве, вспомнив безмятежность и оптимизм того времени. Теперь этих чувств не было.

Я понимала, что теперь Алиша не могла навредить себе или своим родителям. Мне хотелось поговорить об этом, но я приберегла этот разговор на более позднее время. Однажды кто-то из знакомых сказал Прю: «Она болела, и теперь все кончилось», словно ее смерть принесла облегчение. Я знала, что смерть не может принести облегчение, но мне хотелось узнать, чувствовали ли Прю и Роберт то же самое, что чувствуют родители тяжело больного ребенка. Они не хотят его смерти, но обретают спокойствие после его ухода, потому что страдания заканчиваются. Мне предстояло подобрать верные слова и время для этого разговора.

Теперь Роберт чаще участвовал в нашем общении. Он прочитал этот вопрос на моем лице и сказал: «В каком-то смысле мы потеряли Алишу много лет назад, потому что она отказывалась встречаться с нами. Мы пытались увидеться с ней, делали все возможное – писали письма, давали ей деньги, приезжали к ней. Однажды мы заметили ее на улице и окликнули: “Привет, милая”. Алиша прикрыла лицо рукой, отказываясь видеть нас. Она даже сменила имя на Тину. Нам было больно и одиноко. Но спустя многие годы мы поняли, что она вряд ли поправится. Наша боль стала постоянным, ежедневным оплакиванием. Как жестоко! Алиша не хотела этого, но была жестокой, раз поступила так с Прю и со мной. Это не чистая смерть, не чистая утрата, это совсем другое… Нельзя просто прыгнуть в яму и исчезнуть».

Слова Роберта снова напомнили мне о том, каким тяжелым было их горе. Мне хотелось найти что-то позитивное, но необходимо было признать двойное горе и поверить в то, что Прю и Роберт смогут перестроить свою жизнь.

Интенсивность их кризиса начала слабеть. Сеансы со мной предполагали долгую утомительную работу. Роберт и Прю ценили наши встречи, но не нуждались в них еженедельно. Они изучили самые тяжелые аспекты и не хотели возвращаться к старым темам. Они предложили мне встречаться раз в месяц. Я почувствовала их общую решительность, которая, как казалось, передается из поколения в поколение. Несомненно, они очень страдали и делили жизнь на «до» и «после». Роберт часто повторял слова врача: «Вы не преодолеете это, но привыкнете». Родителей Роберта и Прю не интересовали чувства своих детей, и они даже не ставили их счастье во главу угла. Им пришлось нелегко, особенно Роберту, которого отправили в пансион в столь раннем возрасте. Но, возможно, такая жизнь закалила их. Эта «мышца» появилась в раннем возрасте, и они оба жили с ней. В последующие месяцы я увидела несколько доказательств своих слов. Две вещи вызывали улыбку на лицах Роберта и Прю. «Может, Алиша и не хотела, но все-таки вернулась домой, – заявила Прю. – Мы взяли ее прах домой и поставили надгробный камень в саду. Теперь она снова с нами. Навсегда. Мы никогда не уедем отсюда». Я увидела гордость на их лицах. Я подумала, что в будущем мы попробуем возродить в их душе образ Алиши, когда она еще была здоровой. Возможно, это позволит прежней Алише «сесть» рядом со своей пострадавшей версией.

Другой вещью, которая вызывала улыбку у Прю и Роберта, стала вера Прю. «Я обрела веру», – заявила она с хитрой улыбкой. Я впервые увидела такую улыбку на ее лице. Прю напоминала нашкодившего ребенка. Вскоре я поняла почему. «Опиум для народа», – заявил Роберт. Прю стало гораздо легче, когда она познакомилась с пожилым священником-католиком. Карие глаза Прю, когда-то наполненные болью, теперь сияли. Ее воспитали англиканкой: она выглядела так хитро, потому что теперь увлеклась католичеством. Но это было не главным. «Я поверила в Бога, – сказала Прю. – Я верю, что человек должен жить своей жизнью, что мы возвращаемся к природе, на фоне которой – просто пылинки. Вера гораздо больше нас и приносит мне огромное утешение. Мне нравится быть бессмысленной пылинкой». В ответ Роберт улыбнулся. На его лице читался не только скептицизм, но и теплота. Теперь их отношения только улучшились.

Появились новые признаки надежды. «Лишь недавно я начала думать о чем-то другом по утрам, – призналась Прю. – Не только об Алише. Я думаю о Пирсе и счастлива за него, не испытывая чувства вины. Он собирается жениться на очень милой девушке. Сложно быть единственным сыном, но мы рады, что он женится». Роберт кивнул. Он все еще молчал, но не выглядел окаменевшим. Я почувствовала его внутреннюю улыбку. Когда Прю рассказала об этом, я снова осознала нашу тяжелую родительскую роль. Несомненно, мы формируем личность наших детей и влияем на их развитие. Мы хотим защитить их своей любовью от жизненных невзгод. Но как только дети взрослеют, мы понимаем, что не можем контролировать их жизнь. Тогда наша задача – научиться прощать себя за свои ошибки, признать свое бессилие, но все равно любить и надеяться. Мне показалось, что Прю и Роберт молча признавали эту дилемму и все равно продолжали любить своих детей.

Я уже знаю, в какой момент необходимость в сеансах отпадет. Горе Роберта и Прю не пройдет – такое горе не проходит. Но они продолжат жить. Им помогут их отношения, любовь к Пирсу и надежда на его будущее, а также внутреннее желание жить (пусть порой и с трудом), несмотря на печальную судьбу Алиши.

Размышления

Работая с такими парами, я заглядываю в их мир в самые тяжелые периоды жизни. Нет ничего более тяжелого, чем смерть ребенка. Мы не думаем о том, что нам придется хоронить своих детей: это они должны хоронить нас. Но смерть ребенка рвет в клочья это правило жизни. Пары, у которых умер ребенок, были выбиты из колеи и дезориентированы. Им казалось, что они попали в чужой мир, страшный и сбивающий с толку, в котором у них не было карты и компаса. Смерть ребенка оставляет после себя огромную пустоту и рушит жизнь человека.

Родители скорбят по сыну или дочери, которые были смыслом жизни. Им тяжело смириться с переменами и с мыслью, что их ребенок никогда не вырастет. Они вынуждены перестраивать свою жизнь и смотреть в будущее без него.

Пары, чьи истории я описала в книге, ценили свои отношения, поэтому согласились на работу с психологом, помогающую справиться со страданиями. Если родители хотят встретиться с психологом после смерти своего ребенка, я рекомендую ходить на сеансы вдвоем. Такая утрата сильно встряхивает отношения и всю семью. Если один родитель не ходит на сеанс, семье будет сложно оправиться после удара. Как говорят многие родители, смерть ребенка делает тебя членом клуба, в который никто не хотел бы вступать. Многие семьи чувствуют себя аутсайдерами. К тому же некоторым кажется, что их каким-то образом выбрали для такого несчастного события. В прошлом, когда умирало много детей, смерть казалась ужасной, но семьи были многодетными, и родители находили утешение в других детях. Важным шагом к восстановлению будет общение с другими людьми, которые тоже потеряли детей. Они станут вашей группой поддержки.

Зачастую люди упускают из виду огромное горе бабушек и дедушек. Они не только оплакивают своего внука, но и видят страдания своих детей. При этом не могут ничего изменить. Бабушки и дедушки могут сыграть ключевую роль в объединении семьи после смерти ребенка, если они поддерживают хорошие отношения со своими детьми. Но если отношения не самые лучшие, это лишь усугубит ситуацию.

Риски для скорбящих родителей

После смерти ребенка мать и отец подвергаются повышенному риску психиатрических и хронических заболеваний. Риски особенно высоки в первый год: вероятность того, что скорбящие родители попадут в больницу и пройдут первую психиатрическую проверку, на 70 % выше, чем у родителей, которые не теряли ребенка. Не могу не подчеркнуть важность психологической помощи, когда человек пытается пережить тяжелую утрату. В течение первого года родители, которые ничего не делают со своим горем, почти не отличаются от остальных скорбящих людей. Но в последующие годы и даже десятилетия они могут страдать в социальном, эмоциональном и физическом плане больше, чем другие скорбящие люди.

Различия между мужчинами и женщинами

Женщины переживают утрату ребенка дольше, чем мужчины. Они страдают повышенной тревогой, навязчивыми мыслями и бессонницей. Исследование показывает, что мужчины реже хотят говорить о смерти ребенка и чаще отказываются от профессиональной помощи. Возможно, все дело в том, что они хотят оставаться сильными ради своих жен (либо всему виной влияние общества). Это не означает, что мужчинам легче. Просто они управляют болью по-другому. Это приводит к тому, что мужчины не получают достаточной заботы и внимания от окружающих. Людям вокруг кажется, что мужчины справляются сами, хотя это не так. В результате мужчины чувствуют, что их горе обесценили.

Исследование отношений пар

Если мать и отец могут обсуждать свое горе, они сблизятся после утраты ребенка. Это два человека, которые действительно знают, каково терять ребенка. Исследование показывает, что пары, которые уже столкнулись с трудностями в отношениях и не обращаются за профессиональной помощью, с большей вероятностью разведутся после смерти ребенка.

Для восстановления необходимо задействовать все варианты социальной поддержки. Друзья, которые всегда рядом в тяжелой ситуации, помогут паре пережить горе. Со временем они помогут семье вернуться к жизни – новой жизни, в которой родители не будут чувствовать себя аутсайдерами.

Чувство вины

Скорбящие родители испытывают огромное чувство вины. В отличие от других скорбящих людей, они считают себя ответственными за смерть ребенка независимо от ее причины. Чувство усиливается, если смерть была внезапной. Семьи часто обдумывают обстоятельства смерти, хотят вернуться в прошлое и изменить решение, которое могло привести к такому исходу.

Слова «вы не виноваты» таким парам не помогут. Это то же самое, что просить человека не волноваться. Родители хотели бы изменить что-то в прошлом, но не могут. Чувство вины необходимо подробно изучить и проговорить. Лишь тогда его можно преодолеть. Этот процесс зачастую помогает обнаружить несоответствия между мыслями и реальностью. Два голоса, которые молча сражаются друг с другом, становятся четче. Родители могут знать, что их ребенок умер из-за несчастного случая или естественной смертью, но голос, идущий из сердца, убеждает их взять на себя всю вину. Зарождающийся конфликт зачастую вызывает невыносимое напряжение. Но если разобраться с ним, напряжение ослабнет.

Ошибочные представления

Люди, которые не теряли детей, часто пытаются смягчить боль других людей. Многие из нас стремятся к позитиву и ошибочно предполагают, что терять младенца не так больно, как ребенка постарше, потому что родители не успели узнать его. Боль от утраты ребенка нужно измерять не его возрастом, а любовью и надеждой родителей.

Люди также предполагают, что наличие других детей ослабит боль утраты. Исследование показывает, что наличие других детей может помочь родителям, потому что им приходится продолжать жить ради них. Эти дети становятся смыслом их жизни. Однако это упрощенная точка зрения, которую не следует брать за основу. Иногда боль скорбящих родителей может превосходить любовь к оставшимся детям.

Надежда

Надежда – это магическая сила, способная преобразить жизнь, важный элемент, который позволил Филу и Аннетт снова поверить в себя. Влияние надежды зависит не только от событий до и во время смерти ребенка, но и от конечных последствий. Это означает, что надежда должна сопровождаться удачей. Я работала с парами, в жизни которых после смерти ребенка последовали другие тяжелые события: потеря работы, неудачная беременность или смерть другого члена семьи. Еще один психологический удар может повергнуть родителей в отчаяние.

Приспособление

Приспособление – психологический термин, описывающий тяжелую утрату и ее воздействие на нас, а также внутренние перемены, которые позволят привыкнуть к новой реальности. Приспособление можно изобразить наглядно. Пространство или дыра, которая отражает утрату, поначалу представляет собой бездонную и всепоглощающую темноту. Но со временем – порой очень долгим временем – скорбящий человек перестраивает свою жизнь. Пусть дыра и не уменьшается в размерах, но вокруг нее расширяется жизнь.

Посттравматический рост

Исследование, проведенное в США и Великобритании, показало, что травматическое событие может привести к позитивным переменам и психологическому росту. Это ни в коем случае не умаляет тяжести травмы. Но события, изменившие жизнь, могут вызвать неожиданные последствия в судьбе некоторых людей. Например, люди становились более уверенными в себе и чувствовали себя более стойкими перед лицом трудностей. Все благодаря одной мысли: «Если я пережил это, то переживу что угодно». Травма также может поменять приоритеты в жизни. Большинство людей переставали ценить деньги и статус и уделяли больше внимания отношениям. В результате отношения с членами семьи и окружающими были более глубокими и приятными, потому что люди становились мудрее и милосерднее. После таких тяжелых страданий усиливалась их способность к эмпатии и сочувствию. Также они отмечали духовный или религиозный рост.

Я замечала подобный рост у некоторых своих пациентов, и это очень воодушевляет. Это очередное доказательство того, что всегда меня поражало: мы, люди, умеем адаптироваться. Те, кто адаптируется быстрее, добиваются большего успеха.

Статистика детской смертности

Если нам повезло и мы никогда не теряли ребенка, цифры вряд ли приобретут какой-то смысл для нас. Они имеют значение, только если мы теряли ребенка. Иногда они показывают, как нам не повезло. В других случаях они сообщают, что не только нас постигла такая участь (хотя порой кажется, что это не так).

В последнее десятилетие показатель младенческой и детской смертности за год оставался стабильным.

• По статистике, одна из четырех беременностей заканчивается выкидышем.

• Ежегодно 3500 детей рождаются мертвыми.

• В среднем ежегодно умирает 5000 младенцев.

• Ежегодно умирает 7000 детей. В Англии и Уэльсе на 100 000 детей приходится 10 смертей.

• Самый высокий риск детской смертности отмечается до рождения или в неонатальный период, то есть в первые 28 дней жизни. Две трети младенческих смертей происходит в неонатальный период. После первого года жизни количество смертей резко падает и повышается лишь в группе детей в возрасте 14–21 года, которые погибают из-за несчастных случаев.

Перед лицом своей смерти

Не дай мне умереть, пока я жив.

Еврейская молитва

Джин

Миниатюрной Джин было 48 лет. Она выглядела так, словно шагнула прямиком из семидесятых. Яркая юбка в этническом стиле свободно спадала на шелковые брюки в стиле хиппи. Платок поддерживал ее длинные рыжие волосы. Джин выглядела спокойной, но это не сочеталось с ее ужасной историей. Недавно ей диагностировали рак легких. По прогнозам, жить ей оставалось от полугода до года.

В таких случаях человек начинает испытывать горе еще на стадии постановки диагноза, когда понимает, что ему осталось жить ограниченное количество времени. Диагноз вдребезги разбивает счастливое неведение о том, что умереть могут лишь другие, а не мы.

Горе Джин было двойным. Пять лет назад ее брат трагически погиб в автокатастрофе. Узнав об этом, я представила, какие страдания выпали на долю ее матери, которой предстоит вынести смерть второго ребенка. Джин была замужем, у нее был 17-летний сын Джеймс. Отношения с мужем Саймоном были не очень близкими. Их свела общая любовь к музыке. Джин признала, что он был добрым и очень умным, но эмоционально холодным человеком. Она боялась, что он не удовлетворит все потребности Джеймса после ее смерти.

Джин хотела поговорить со мной о своей болезни и неизбежной смерти, а также о том, что это означало для Джеймса. Никто в семье не хотел слушать ее. Когда она поднимала эту тему, домочадцы тут же переводили разговор: «Как продвигается лечение?», «Разве современная медицина не удивительна?» Они не давали Джин ни единой возможности обсудить ее тревоги.

Ее смерть казалась мне реальной. Я была старше Джин всего на пять лет, и меня поразило, что я сижу напротив человека своего поколения, который, скорее всего, умрет в следующие полгода. Я в очередной раз ощутила свою смертность.

Джин долго рассказывала о смерти брата и много плакала. Субботним вечером ей позвонили. Она была расстроена из-за того, что никогда не увидит тело брата – полиция рекомендовала не делать этого. Все это вылилось в шок, который застыл внутри нее.

Джин с удивительным спокойствием относилась к своей смерти, чем поразила меня. Мне казалось, что я бы вела себя по-другому, оказавшись на ее месте. Даже сейчас я не до конца понимаю, как она приняла это известие. Я осторожно спросила об этом, но Джин сменила тему, явно не желая говорить об этом. Я решила, что она поднимет эту тему сама, когда будет готова.

Гораздо больше ее расстраивало то, что она оставляла своего сына Джеймса. Все мысли Джин были о нем, поэтому я решила уделить главное внимание этому вопросу. Джин сожалела, что не считала нужным заботиться о Джеймсе, когда была в состоянии делать это. Ее очень беспокоило то, как о нем будут заботиться после ее смерти. Она, как и я, никогда не произносила на сеансах слово «смерть», что вызывало у меня облегчение. Я не могла представить, что произношу это слово при ней. Возможно, я переняла ее чувства. Это помогло понять, как сложно другим обсуждать с Джин ее смерть. Если мне было трудно, другим было еще сложнее. Джин использовала фразы вроде «не буду здесь» или «когда я уйду». Я старалась отвечать похожим образом, потому что не хотела разрушать ее очень деликатный настрой своими словами или мыслями. Я категорически не согласна с врачами и психологами, которые настаивают, что пациентов нужно заставлять осознать реальность, если они отрицают ее. На мой взгляд, мы не должны разрушать важные защитные механизмы. Мы ведь не знаем наверняка, что лучше для человека. Подобный подход с огромной вероятностью оттолкнет пациента, и он уже не вернется к нам, или укрепит его защитные механизмы настолько, что психологическая помощь будет невозможна.

Джин не махнула рукой на жизнь. Она хотела прожить как можно дольше и даже участвовала в клиническом испытании нового лекарства против рака. Как я поняла, она приняла свою скорую смерть благодаря тому, что вложила главные эмоции в тех, кого любила и кого должна была оставить. Меня все еще поражала ее материнская самоотверженность.

Одной из самых болезненных тем на наших сеансах стало обсуждение того, как рассказать о смертельном диагнозе Джеймсу. Нужно было сказать ему, что Джин не поправится, и это казалось тяжелее, чем выслушивание смертельного диагноза. Разумеется, Джин хотела защитить сына от правды, тем более что он был подростком. Джеймс находился во власти гормонов: Джин купила ему кроссовки не той марки, он ненавидел делать домашнее задание и часто злился без особых на то причин. Джин подозревала, что он злился из-за ее болезни и того, что она была неидеальной матерью. «Он хочет здоровую мать, которая на что-то способна», – сказала Джин. В течение последних лет она проходила недели сильной химиотерапии, затем наступали месяцы ремиссии. Потом ей поставили смертельный диагноз. Джин часто чувствовала себя плохо. Но она пыталась отдыхать, пока Джеймс был в школе, чтобы проводить время с ним, когда он вернется домой.

Я считала, что Джин как мать лучше знает, что подходит в ее случае. Я попросила ее отфильтровать мою информацию через ее материнское восприятие. Я сообщила ей, что, по результатам исследований, дети справляются лучше, если знают правду. То же самое относится ко взрослым. То, что родители считают защитой, дети воспринимают как исключение. После смерти родителя они могут очень злиться, что об этом знали все, кроме них. Я боялась, что если Джеймс не узнает правду и продолжит злиться на нее, позже он очень пожалеет об этом и будет винить всех в том, что ему не дали возможности любить маму или попрощаться с ней. Когда я говорила об этом, Джин не плакала. Она делала пометки в своем блокноте, как и на каждом сеансе. Она кивала и сглатывала комок: я видела, что мои слова стали большим потрясением для нее. Но она согласилась со мной и пообещала поговорить с Джеймсом на выходных. В моих глазах застыли слезы от ее спокойного достоинства.

Когда Джин и ее муж рассказали Джеймсу правду, он плакал и кричал. Он не хотел, чтобы мама умерла, и не мог поверить в это. Он привык, что если сейчас маме плохо, позже ей станет лучше. Джеймс хотел знать, сколько ей осталось. Родители рассказали ему все: лекарства не было, а то, что сейчас принимала Джин, помогало просто избавиться от боли. Они не знали, когда она умрет, но надеялись, что Джин проживет хотя бы год, а может, и дольше. Джеймс обнимал ее чаще, чем когда-либо. Он оставался в шоке все выходные и испытывал то гнев, то печаль. Он сбежал к своему компьютеру, чтобы скрыться от новости, которую не мог осознать.

Джин заметила, что после этого Джеймс стал больше общаться с отцом. Таков инстинктивный механизм выживания – тянуться к жизни и отдаляться от смерти. Это распространенное явление, но я не могла решить, говорить ли ей об этом. Это помогло бы ей понять поведение Джеймса, но существенно усилило бы боль. В конце концов я решила быть честной. Я не знала, помогут ли мои слова унять боль Джин. Теперь я думаю, что вряд ли что-то могло это сделать. Джин умирала и покидала своего любимого сына. Каждая клеточка ее души болела.

Через несколько недель состояние Джин ухудшилось. Мне было тяжело видеть ее такой. Я заметила, что теперь ей было гораздо тяжелее дышать или подниматься по лестнице. Но Джин относилась к себе без жалости. Оказавшись лицом к лицу с ее смертностью, я вновь осознала, что рано или поздно тоже умру…

Джин была окружена любовью. У нее было много друзей. «Меня навещают друзья, – рассказала она. – Это очень трогательно, но утомительно». Мы выработали стратегию, которая бы позволила ей отказывать некоторым гостям, чтобы освободить такое ценное для нее время. Джин настроила электронную почту так, чтобы автоматически отвечать сообщением «Меня нет дома». Ее облегчение от отсутствия необходимости проверять почту поразило нас обеих. Вежливость играла большую роль для Джин. Каждый знал, что она умирала, но никто не говорил об этом и не спрашивал, что она чувствовала. Как будто разговор о смерти ускорил бы ее приход. Но Джин так не считала: ей все еще хотелось поговорить об этом с практической точки зрения. Ее очень расстраивала «кирпичная стена отрицания, которую будто никто не мог преодолеть». Мы подумали, как она могла бы изменить это, и решили, что она должна устроить несколько ужинов с мужем, другим братом и родителями. Джин было тяжело звать свою мать, которой было около восьмидесяти и которая была раздавлена горем от скорой потери второго ребенка.

На этих ужинах Джин изменила своей привычке быть тихоней и огласила тему. Она записала свои вопросы в блокноте и зачитала их: кто будет приводить в порядок школьную форму Джеймса, кто будет брать его на каникулы, кто поможет ему решить, какие экзамены сдавать, какой университет выбрать, с какой девушкой встречаться и так далее. Джин собиралась подготовить для него открытки вплоть до 21-го дня рождения. Она попросила свою семью передать их Джеймсу. Она не могла смириться с мыслью, что Джеймс будет один в компании своего любящего, но неэмоционального отца. Во время ужинов семья утвердила планы и обо всем договорилась. Теперь каждый знал, за что он отвечал. Джин испытала огромное облегчение: она сделала все возможное, чтобы позаботиться о будущем Джеймса. Это был единственный способ защитить его. Она не могла контролировать свою смерть, но могла хоть как-то повлиять на будущее сына.

Я предложила ей найти способы физической связи с сыном. Например, он мог бы втирать крем ей в руки или готовить чай – одним словом, создавать воспоминания доброты и заботы о ней. Джин рассказала, что Джеймс приходил к ней и ложился рядом, чтобы порисовать. Эта идея показалась мне идеальной. Я знала, что каждое воспоминание Джеймса о маме со временем станет более ценным. Если он забеспокоится, что забудет ее, эти рисунки свяжут его с воспоминаниями о совместно проведенном времени. Их фотографии тоже могли стать для Джеймса важным элементом. Я предложила Джин делать больше снимков со всей семьей и вместе с сыном.

Наш последний разговор прошел по телефону. За неделю до этого Джин была в больнице, ей сделали операцию. Теперь она вернулась домой, но ей сказали, что, скорее всего, счет пошел на недели или даже дни. Узнав об этом, я испытала шок. Я сказала, что мне очень жаль слышать это. Я не могла представить, как Джин было тяжело. Я вспомнила слова врача, с которым работала в хосписе: «Каким бы точным ни был смертельный диагноз, ты никогда не будешь готов к смерти».

Мои слова казались абсолютно ничтожными, но это все, что я могла сделать для нее. Я надеялась, что мой тон передал больше, чем сами слова. Теперь Джин должна была решить, сообщать ли о скорой смерти Джеймсу или постараться хорошо провести последние дни с ним. Ей не хотелось расстраивать сына, но она знала, что он будет злиться на нее, если она утаит правду.

Сказав о Джеймсе, Джин расплакалась и призналась, что впервые ей было страшно. Мне хотелось переключить внимание с Джеймса на нее, помочь ей преодолеть страх. Хотя это противоречило всем моим инстинктам, мне пришлось согласиться с желанием Джин говорить о сыне. В итоге она пришла к компромиссу: она проведет следующую неделю с ним, сделает это время особенным и затем скажет ему, что ей осталось недолго. Она была очень благодарна за то, что я поговорила с ней. Я же злилась на жестокость этого мира.

Ее состояние не позволяло провести следующие сеансы. Джин написала мне трогательное электронное письмо, и я поняла, что поговорить снова нам не суждено. Через две недели ее друг сообщил мне, что она умерла. Конечно, я знала, что это произойдет, но новость все равно шокировала меня. Работа с пациентами научила меня, что знать и переживать – две разные вещи. Я была потрясена и надеялась, что Джин скончалась мирно и без боли. Но я так этого и не узнала. Я сходила в церковь и поставила свечку за упокой. Я до сих пор думаю о ней.

Барбара

Барбара согласилась принять меня у себя дома, чтобы поговорить о жизни со смертельным диагнозом. 17 лет назад ей диагностировали рак почки. Я почти ничего не знала о ней, кроме того, что она очень быстро ответила на мое письмо. Когда я позвонила ей, чтобы предупредить, что заблудилась, меня поразил ее голос. Казалось, вместо груди у нее была пещера, из которой с трудом выходили слова.

Барбара вышла во двор, чтобы встретить меня, и дружелюбно махнула рукой. Рядом с ней бегали две собаки, виляющие хвостами и радостно лающие. Я подумала: «О Боже, хоть бы я не сбила этих собак». Этого не произошло, и Барбара гостеприимно пригласила меня в дом на чай и морковный торт.

Она шла медленно и выглядела слабой и хрупкой. Ей было больше 75 лет, и она была красива. Ее красота не была увядающей: она вспыхивала, когда Барбара говорила и улыбалась. Она явно проводила много времени на свежем воздухе, но теперь была бледной. Ее глаза оживленно блестели, и это притягивало.

Я не совсем поняла ее натянутый смех, когда поинтересовалась, как ей удалось прожить с раком так долго.

«Эта неделя была очень тяжелой, – призналась Барбара. – Последние 18 месяцев я участвовала в клиническом испытании лекарства – попала в него с трудом. Это перспективное лекарство должно было выключить мою иммунную систему. В любом случае оно не сработало. Мне сказали, что рак вернулся и в еще больших масштабах. Теперь у меня метастазы в желудке. Опухоль выросла до размера мандарина и увеличивается очень быстро… И это не очень хорошо. Мне осталось несколько месяцев…» Когда Барбара произнесла эти слова, она больше не могла сдерживать слез. «Я была такой сильной, но сегодня чувствую себя слабой. Мне очень больно, и я устала», – прошептала она. Затем она прижала руку к лицу, желая остановить слезы.

Я почувствовала сострадание и поняла, что она сказала мне, абсолютно незнакомому человеку, самые важные слова, которые только можно сказать, вроде «я тебя люблю». Я знала, что мой ответ должен быть простым и чутким. Меня поразили ее сдержанные слова «это не очень хорошо». Барбара пыталась взять себя в руки. Она не любила плакать, а мне не хотелось, чтобы она почувствовала себя незащищенной рядом со мной. Я сказала, что мне очень больно слышать такие шокирующие новости. Я хотела дать ей понять, что осознала весь ужас ее слов и испытываю сильные чувства. Мне нужно было сохранить ровный, но сопереживающий тон голоса.

Барбара улыбнулась. «Я боролась с грустью последние пару дней, – сказала она. – Вы приехали к человеку, который ждет свою смерть». На ее лице снова появилась прекрасная улыбка, но на этот раз ироничная. Ее ответ показал, что она думала о многом. С одной стороны, Барбара знала правду об отпущенном ей времени, но с другой – не желала ее знать. Она была организованным человеком, перфекционистом, как она уточнила. «Я должна привести все в порядок, – заявила Барбара. – Как всегда, нужно уладить много дел. Я не смогла встретиться с юристом сегодня утром, потому что много плакала. Возможно, увижусь с ним завтра».

Чтобы понять, как она относилась к отпущенному ей сроку, я спросила, не хотела ли она поговорить со своим врачом. Я подумала, что Барбара разрывалась между двумя вариантами: продолжать агрессивное лечение, которое имело ужасные побочные эффекты, но позволяло выиграть время, или отказаться от лечения. Тогда она бы чувствовала себя лучше, но прожила бы меньше. Я не знала, как можно выбрать между качеством жизни и количеством дней, но следовало обдумать издержки и преимущества каждого варианта. Барбара хотела сражаться с раком: «Я не хочу получать плохие новости. Не хочу встречаться с врачом, если плохие новости – это все, что у него есть. Я так часто опровергала их и смогу сделать это еще раз». Она с трудом сдерживала слезы: «Я не хочу умирать. Я думала, у меня есть год, поэтому новость меня потрясла». Я поняла, как легко рассуждать об этих вариантах, когда самой не нужно выбирать. Для Барбары и, наверное, многих людей никакие размышления не превзойдут естественное желание выжить.

Однако за ее уверенным ответом скрывался страх неизвестного. «Я жутко боюсь утратить все свои способности, – вздохнула Барбара. – Меня покидает голос.

Логопед сказал, что с этим ничего не поделать… У меня осталось всего одно лето, и я хочу, чтобы оно прошло спокойно. Я хочу провести время как можно лучше, но мне страшно». Мы поговорили о том, что она должна сделать ради самой себя.

Барбара жила одна, но не чувствовала себя одинокой: она была счастлива. Она упорно боролась после того, как шесть лет назад умер ее любимый супруг Пэдди. Она в одиночку страдала от горя. Хотя Барбара справилась, она чувствовала, что боль той утраты привела к раку. Горе стало причиной выхода из ремиссии. Она заботилась лишь о муже, а не о себе, и прошла осмотр, на котором выявили рак, слишком поздно.

Я понимала, что Барбара не любила суеты, была вежливой и заботилась о других. Но ценой этой вежливости стало то, что никто не знал, в чем она нуждалась. А нуждалась она в друзьях, которые составили бы ей компанию, поделились новостями, просто посидели рядом. Барбаре казалось, что все были заняты. Она не хотела никого тревожить, и ее слова говорили сами за себя: «Я не звоню им, а надеюсь, что они позвонят мне, а потом они говорят, что не хотят тревожить меня, ведь я плохо себя чувствую». Я твердо сказала ей, что пора подумать о себе. Барбара показала мне список своих приоритетов, который она составила несколько недель назад:

• Я

• Пип и Бустер (собаки)

• Друзья

• Дом

• Лошади

• Куры

Мы вместе посмеялись над тем, что она хотя бы знала, что должна была поставить себя на первое место в списке. Собаки были самыми близкими друзьями Барбары: они сидели на диване с ней, спали в ее комнате, заставляли ее выходить на улицу, всегда были рады видеть, выступали самым доступным источником утешения. Всю свою жизнь Барбара любила лошадей: их вид и запах успокаивал ее. Еще ей нравились лошадиные скачки.

Я расспросила ее о любви к садам и лошадям. Когда Барбара рассказывала мне о прошлом, ее голос становился легче, словно она снова становилась молодой: «Когда мне было 11 лет, я заявила родителям, что хочу ездить верхом. Моего первого шетлендского пони звали Пэтч, он был пегой масти. Он стал моей первой любовью. Забавный маленький конь научил меня ездить верхом. Я почти жила в его конюшне. Мой отец управлял небольшой фермой в Линкольншире. Он много работал, и мы, дети, всегда ему помогали – заботились о ягнятах, доили коров, кормили скот. Порой я часами сидела у отца на коленях в его тракторе. До сих пор помню запах его трубки, которой он дымил…» Меня поразило, что чувства не стареют. Кожа, кости, волосы, каждая клеточка тела Барбары говорила о старости, но когда она рассказывала о своем детстве, ей снова было шесть или шестнадцать. Время не влияло на чувства, вызванные воспоминаниями.

Она работала конюхом на местной ферме и неожиданно открыла для себя искусство создания прекрасного сада. Это изменило ее жизнь. Барбара сказала мне: «Моя любовь к садоводству всегда делала меня счастливой». Позже она увлеклась ландшафтным дизайном и 40 лет успешно проработала в этой сфере, продолжая заниматься верховой ездой.

Барбара не знала, что такое быть любимой, пока ей не исполнилось 50 лет. «Никто никогда не признавался мне в любви, пока я не познакомилась с Пэдди. Я не знаю почему, но все мои отношения, а их было немного, никогда не двигались с места, пока я не встретила моего Пэдди».

Когда они познакомились, Пэдди был в разводе и жил с сыном-подростком. Хорошие отношения с мальчиком наладились не сразу. «Теперь он лучше общается со мной, потому что нам не нужно бороться за Пэдди. Он хороший мальчик, навещает меня», – сказала Барбара. Я поинтересовалась, не жалела ли она о том, что у нее нет детей, и она ответила: «Я не могла иметь детей. Но у меня были мои лошади и собаки».

Между образом, созданным Барбарой, и ее реальной силой было интересное противоречие. Эта ненавязчивая вежливость, которая напоминала прежние времена, говорила о том, что Барбара слушалась мужа. Но это опровергал ее стальной характер, позволивший ей бороться с трудностями и выиграть годы жизни для них обоих. У нее была близкая подруга, и им одновременно диагностировали рак почки. Но подруга умерла в течение года. Барбара думала, что это произошло потому, что подруга все время злилась и задавалась вопросом: «Почему я?» Барбара хладнокровно отвечала: «Почему не я?»

Отношения Барбары с системой здравоохранения были разными. Ее очень расстраивало отсутствие информации и взаимодействия между врачами. Ей казалось, что врачи упустили ее рак: она долгие месяцы жаловалась на боль. Наконец, Барбара нашла врача, которому могла доверять, и сказала ему: «Теперь вы мой Бог». Она нуждалась в человеке, на которого можно было направить свою надежду. Но как и многие врачи, он был очень занят, поэтому Барбара подолгу не получала от него информации или ответов. С одной стороны, она знала, что врач подчинялся системе. С другой – она была полна негодования. В какой-то момент он заставил ее замолчать, сказав: «Извините, я был с умирающим пациентом».

Вскоре голос Барбары стал слабым: она явно устала от нашего общения. Она пообещала мне, что пригласит друзей в гости и перестанет ждать, пока они позвонят. Мы договорились снова встретиться, она вежливо поблагодарила меня, я вежливо распрощалась, словно мы просто встретились за чашкой чая и поговорили о погоде. Абсурд.

Реакция Барбары на ее смертельный диагноз напоминала горе после смерти близкого человека: борьба между тем, что можно принять, а что нельзя, противоречивые чувства… Вот почему она нуждалась в поддержке. Любящие друзья могли посидеть рядом, вместе посмотреть скачки и предаться воспоминаниям. Я надеялась, что у них хватит сил поговорить о ее скорой смерти, если Барбара поднимет эту тему.

Я поняла, что наше поведение при жизни показывает наше поведение при смерти, только, возможно, последнее более интенсивно. Достоинство и сила были главным источником поддержки для Барбары. Мы должны были вместе найти способ выразить это достоинство и силу, а также страх неизвестного. Я надеялась, что она не очень нервничала, рассказав так много незнакомому человеку.

Я также думала о том, как она меня встретила – ждала во дворе и предложила торт и чай. Сама я веду себя иначе. Моим друзьям повезет, если я предложу чашку чая и печенье, потому что, когда они приходят, я обычно чем-то занята. Барбара уделила мне все внимание, и ее желание позаботиться обо мне говорило о ее щедрости. Возможно, она была последней из рода женщин, для которых борьба со сложностями наряду со щепетильностью и вежливостью, улыбкой и чашкой чая была нормой. Вероятно, Барбара заплатила высокую цену за такие манеры в прошлом. Мысли об этом оставили неприятный осадок, и я решила поговорить на эту тему позже.

Вскоре я получила вежливое электронное письмо от Барбары, в котором она снова звала меня к себе. Я была рада, что не напугала ее. Я приехала к ней спустя несколько недель после нашей первой встречи и с облегчением отметила, что она выглядела так же. Ее состояние не ухудшилось. Разумеется, меня ждали чай и торт. Барбара рассказала, что ей выписали новые лекарства, и она надеялась, что они помогут. Она выглядела такой оптимистичной и позитивной, что я не знала, захочет ли она говорить о своей смерти. Но я знала, что не мне нужно было спрашивать об этом.

Барбара пока что не вступила в мысленные психологические дебаты, в которые рано или поздно должен вступить любой на ее месте, когда принятие смерти будет правильным решением, приносящим спокойствие и мир, и когда желание слишком рано сдаваться будет неправильным решением, когда каждый день достоин борьбы. Я хорошо понимала, что Барбара отлично сражалась с болезнью, но теперь борьба приносила ей лишь стресс, потому что эту войну ей было не суждено выиграть. Я надеялась, что со временем помогу ей озвучить эту мысль. Мы обе знали, зачем я пришла, и я давала ей массу возможностей поднять тему вместе со мной, задавая открытые вопросы вроде: «Вас что-то тревожит?» Она отвечала так: «Я не знаю, смогу ли сходить на местную выставку цветов. Я очень хочу, но боюсь, что у меня не будет сил». Мне казалось, что Барбара вела два параллельных разговора: одно она произносила вслух, а другое не хотела или, возможно, не должна была озвучивать (но мы обе это понимали). Барбара говорила с огромным трудом – ей приходилось бороться за каждый вздох. Мы обе знали, насколько она больна.

Я понимала, что Барбаре стоило бы подвести итоги жизни. И хотя мне было любопытно, я решила не давить на нее. Ее образ жизни, механизмы борьбы заключались в пассивности, и это в какой-то степени охладило интенсивность ее чувств. Чем сильнее было давление, тем больше она нуждалась в этих механизмах. Все же я старалась аккуратно извлечь возможные эмоции, чтобы убедиться, что у нее есть силы справиться со страхом смерти. Барбара сказала мне, что любовь к Пэдди, работа и увлечение лошадьми придали смысл ее жизни. «Когда Пэдди заболел, люди боялись, что мне будет тяжело, – рассказала она. – Конечно, все было не так. Я не хотела находиться в другом месте или с другим человеком. Ему не нравились медсестры в хосписе. Он хотел, чтобы я заботилась о нем. Так и вышло». Я почувствовала в ее голосе любовь и гордость и поняла, что она никогда не пользовалась любовью в корыстных целях.

Лишь один раз Барбара проявила свою вторую натуру в разговоре. Она рассказала о своем отпуске прошлым летом: «Я не хочу снова уезжать. Отпуск дал мне слишком много времени для размышлений. Я предпочитаю быть занятой и оставаться здесь… Кто знает, может, у меня больше не будет такой возможности». Барбара словно случайно погрузилась в мысли о смерти. Когда я повторила ее слова, ее глаза медленно наполнились слезами. Затем она отвернулась и сменила тему, но немедленно вернулась к ней, словно продолжая разговор: «Я не боюсь умирать. Я боюсь умереть одна, боюсь, что меня найдут мертвой». Мы поговорили о том, что она могла сделать, чтобы этого не произошло. «На прошлой неделе я встретилась с медсестрой из отделения паллиативной помощи, – сказала она. – Я могу лечь в хоспис, но я хочу остаться дома». У Барбары снова выступили слезы на глазах, она подозвала собак, которые запрыгнули к ней на колени и начали облизывать лицо. Барбара смеялась и плакала, гладила их, повторяла их клички, успокаивала их и тем самым успокаивала себя. Я была уверена, что сотрудники хосписа могли позаботиться о ней дома. Мы договорились, что Барбара уточнит это, когда встретится с медсестрой через несколько дней.

Когда я связалась с Барбарой в следующий раз, чтобы назначить встречу, она не ответила. Я испугалась, что она умерла. Я думала о том, как узнать об этом, но вскоре получила сообщение от нее.

На следующем сеансе Барбара выглядела очень похудевшей и ходила с тростью. Ее дыхание было таким отрывистым, что я с трудом слышала ее слова. «Мне было не очень хорошо все это время, слишком высокая температура, – сказала она. – Я не знаю, что со мной будет. Медсестра решила, что я вот-вот умру, но я не уверена… Я как винтик, который никуда не подходит, для меня нет подходящего отверстия». Барбара говорила это и пыталась надеть носки, но была слишком слабой для этого. Я предложила ей помощь, но Барбара хотела справиться сама. В итоге я все же помогла ей. Для нее было важным жить нормально, но она была очень слабой. Для нее было подходящее отверстие: проблема заключалась в том, что она не хотела там быть.

Я узнала, что Барбара начала уделять внимание своим потребностям и пригласила друзей. Она решила устроить чаепитие на свой день рождения. «Это меня добило, – сказала она, не сдерживая слез. – Я расплакалась, потому что люди действительно прощались со мной [она заплакала еще сильнее]. Не думаю, что кто-то видел меня. Похоже, я подобралась к этому этапу…» Я собиралась ответить, как вдруг Барбара переключилась на другую тему. Во время чаепития один из друзей сказал ей: «Чаепитие прошло так, как ты хотела. Так много улыбающихся лиц. Нет причин не улыбаться». Я согласилась, что это был ее праздник, и Барбара улыбнулась своей красивой улыбкой и с гордостью зачитала сообщение от своей лучшей подруги: «Прошлый вторник стал незабываемой стороной любви, такой особенной». Я не совсем поняла смысл этого сообщения, но Барбара явно все понимала. Событие было очень важным для нее, но оставило горьковатый привкус. Она признала, как важно почувствовать любовь и попрощаться, пусть даже всем пришлось притворяться, что все нормально. Барбара скрыла свою печаль, и я уверена, что так же поступили и гости. Я не удержалась и спросила, что было бы, если бы они сказали друг другу правду.

Я сидела напротив Барбары и заметила, что хотя ей хотелось обсуждать со мной свои мысли, она не желала, чтобы я углублялась в них слишком сильно. Она сделала несколько предположений о своей смерти, но мне показалось, что часть ее хотела скрыться. Барбара явно избегала этих эмоций. Я могла узнать только те мысли, которые она решала озвучить. Барбара одновременно бежала от жизни и боролась за нее.

Мы вышли в ее маленький красивый сад. Я заметила, что Барбара расслабилась, почувствовав лучи солнца на лице и сев в любимое кресло. Она прикрыла глаза и наслаждалась обстановкой: «Ах, теперь мне лучше… Мне бы хотелось прокатиться на лошади». Я видела, что мысленно Барбары скакала верхом на лошади и ветер развевал ее волосы. На природе она всегда чувствовала себя в безопасности. И это ее успокаивало.

Ее также расслабляла близость с Джонни, приемным сыном, и тот факт, что они помирились. «Хорошо, что мы во всем разобрались, – сказала Барбара. – Он действительно заботится обо мне, и это так мило. Раньше он был другим. Теперь я чувствую его любовь. Я думала, он никогда не любил меня. Я была мачехой (она заплакала), мне было так тяжело. Смерть Пэдди потрясла меня, и он думал, что я не справлюсь, но потом сказал, что я отлично справилась. Он очень хороший, так поддерживал меня… Мы сказали друг другу “я тебя люблю”». Мне ничего не нужно было отвечать. Я лишь сказала, что слезы очень важны – они освобождали былую боль и позволяли впитывать любовь Джонни. Эти были слезы счастья.

Если бы Барбара захотела сказать что-то другим людям, оказавшимся на ее месте, она бы посоветовала обуздать боль. С этим ей помогли врачи. Еще она сказала мне: «Вы всегда будете хотеть больше времени». Эти слова казались мучительными, как и любое другое признание скорой смерти. Теперь Барбара почти все время чувствовала себя уставшей.

Она смогла признать потребность в помощи: «Малейшее дуновение ветерка, и я умру… Я просто хочу поспать. Но я боюсь спать одна». Барбара немного повздорила с медсестрой и попросила ее уйти. Ей не нравилось ее вторжение, но теперь она осознала, что должна перестать все контролировать и позволить медсестре заботиться о ней. Я понимала, как ей тяжело: отказ от контроля также казался отказом от жизни.

Барбара чувствовала себя измученной и должна была поспать. На прощание она сказала: «Я была очень одинокой – почти каждый в мире очень одинок». Мне показалось, что эти слова шли из ее подсознания. Несколько недель назад она уверяла, что не была одинокой. Наверное, она хотела сказать, что мы умираем в одиночестве.

Я пришла к Барбаре еще раз. Она угасала и с трудом доходила до ванной. Она много спала. Новая медсестра давала ей морфий, стараясь подобрать дозу так, чтобы приглушить боль, но не вызвать постоянный сон. Я села рядом с Барбарой, пока она спала, и чувствовала, как она боролась за жизнь во сне.

Проснувшись, Барбара улыбнулась, и ее лицо просияло. Я спросила, о чем она думала. «Я много сплю. Я не знаю, где сон, а где реальность, но вижу события прошлых лет. Воспоминания, когда я злилась или нервничала, забытые воспоминания из глубины – моя мама, Пэдди…» Когда Барбара упомянула имя мужа, в ее глазах блеснули слезы. «Я смотрю на себя по-другому. Теперь я понимаю, почему так расстраивала людей, – продолжила она. – Раньше я не понимала этого».

Барбара замолчала. Я подумала, что она заснула, как вдруг Барбара произнесла: «Я крепко верю в то, что душа оставляет тело. Я верю в душу, но не в Бога. А вы как думаете?» Я ответила, что, на мой взгляд, мы живем воспоминаниями о людях, которых мы любили и которые любили нас. Я сказала, что она будет жить в этом доме и в Джонни тоже. Барбара вздохнула: «Я очень рада, что осталась здесь. Мне бы хотелось иметь больше времени. Мне бы хотелось прожить лето. Все проходит слишком быстро для меня – слишком… время так ценно». Затем она продолжила: «В это сложно верить, если ты не видел душу… Я видела, как душа оставила тело Пэдди». Я слушала ее и давала понять, что нахожусь рядом. Засыпая, Барбара произнесла слово «путь». Этим словом часто злоупотребляют, но Барбара действительно проделывала путь, который перенес бы в абсолютно другой мир. Мы обе и осознавали, и отрицали это.

Через несколько часов я уехала. Мы обнялись на прощание, и Барбара сказала: «Спасибо. Вы приедете еще?» Я пообещала приехать, но мне казалось, мы обе знали, что больше не увидимся. Барбара не очень любила физический контакт с малознакомыми людьми. Сев в машину, я не могла унять дрожь. Прощаться было тяжело, но я постаралась вложить в свои слова благодарность.

Однако я ошиблась. Барбара пошла на поправку, и с тех пор я не раз приезжала к ней. Сейчас новое лекарство продлевает ей жизнь, и никто не знает, сколько она проживет. Мы можем быть уверенными лишь в том, что никто не знает наверняка, когда он умрет.

Гордон

Гордон был одет в белую накрахмаленную рубашку с отвернутыми манжетами и запонками, аккуратно застегнутую до подбородка. Из кармана жилета свисали карманные часы. Ему было больше 80 лет, и он любил элегантно одеваться. Он шел медленно, опираясь на трость. Его оксфордские туфли были до блеска отполированы. Гордон был очень худым мужчиной с алебастровой кожей. За очками скрывались пронзительно голубые глаза. Казалось, он стоял на пороге смерти. Гордон нервничал. Он знал, что я психолог, и согласился пообщаться со мной в хосписе, который посещал. Я думала, он нуждался в компании и эмоциональной поддержке.

Гордон сказал мне с мягким шотландским акцентом, что у него неоперабельный рак печени и метастазы пошли по всему телу. Он признался: «Я чувствую себя потерянным. Моя жена умерла». Я заметила отчаяние в его взгляде, когда он осмотрел комнату, словно пытаясь найти место, где можно остановиться. Гордон говорил со мной периодически, отвлекаясь от чтения газеты. Такой ритм позволял ему контролировать паузы между нашими фразами, но уже то, как он переворачивал страницы, показывало его беспокойство. Он громко шуршал страницами и раздраженно бормотал себе под нос, словно кто-то специально подложил газеты, желая позлить его.

Я спросила его о жене. «Она не должна была умереть, – сказал Гордон. – Из нас двоих больным был я. Она была моложе на три года, ей было восемьдесят два. И она была здоровой, лишь ходила с трудом. Но полгода назад у нее случился сердечный приступ. Я был в гостиной, когда услышал крик и звук удара в спальне. Я побежал по лестнице и увидел ее, мертвую, на полу». Когда Гордон произнес последние слова, по его лицу потекли слезы: он был очень взволнован. Я медленно ответила, прерываясь на вдохи между словами, чтобы он мог перенять мою манеру говорить и успокоиться. Я сказала ему, что понимаю, насколько шокирующим это было для него. Мне приходилось говорить очень громко, потому что, несмотря на слуховой аппарат, Гордон почти меня не слышал. Его печаль превратилась в гнев. «Конечно, это был шок», – прошипел он и разразился гневной тирадой, которую я плохо поняла. Он в ярости сжимал кулаки. Я увидела, что на пальцах его левой руки было выбито слово «любовь», а на пальцах правой руки – слово «ненависть».

Как и многие из нас, я интуитивно знала, каким непредсказуемым бывает гнев, хотя это очень распространенная реакция в подобных ситуациях. Я убедила себя, что не хотела расстраивать Гордона своими расспросами. Я замолчала, обдумывая его гнев, и затем вернулась к основам. Я признала, какой сложной должна была быть его жизнь без супруги и какой неправильной казалась ее смерть. Гордон немного смягчился – я заметила это по его глазам. Но он сменил тему: «Я хочу чаю». Я начала понимать, что из-за болезни или, возможно, комбинации болезни и характера Гордон не мог подолгу удерживать одну мысль. Казалось, он словно входил и выходил из разных комнат своего разума, постоянно перемещаясь, потому что ни в одной из них он не чувствовал себя как дома.

Размышляя о Гордоне, я пересмотрела свои взгляды на пожилой возраст и смерть. Я часто слышала, что возраст меняет местами родителя и ребенка: теперь ребенок заботится о родителе. Порой это очень тяжело, если отношения давно стали натянутыми. На плечи ребенка ложится огромная ноша. Я мало задумывалась о том, каково это для стареющего родителя. Как страшно чувствовать, что твои силы и способности угасают, как мелочи приобретают огромный масштаб, пока ты пытаешься держать все под контролем, который с каждой секундой ускользает.

Через неделю я снова встретилась с Гордоном. Я поинтересовалась, как ему в хосписе. «Мне нравится быть здесь, но я провожу часы в ожидании, жду врача, жду физиопроцедуры, – заявил он. – У меня нет столько времени. Сегодня я провел здесь три часа. Мне уже надоело». Гордон раздраженно дернул ногой, когда отвечал мне.

Я поняла, что у него были веские причины злиться. Он не только страдал от боли и ограниченной подвижности, но и лишился почти всех, кто был ему дорог в жизни. С одной стороны, Гордон выжил, но с другой – чувствовал себя очень одиноким. Я узнала, что ему было восемьдесят пять. Он пережил свою жену, шестерых братьев и многих друзей. «Я встречаюсь только с моими сыновьями и их детьми, – рассказал Гордон. – Моя жена любила приглашать гостей, но меня это не волнует. Я жалкий мерзавец, и с меня достаточно». Я видела его противоречия: он не хотел попусту тратить время, ведь его осталось очень мало, но в то же время он был одиноким и не знал, хочет ли жить дальше. Я не могла объяснить ему это из-за его психологического состояния: он нуждался в чутком понимании. Я с трудом установила связь с ним. Нельзя было поддаваться его гневу. Способность Гордона отдаляться от людей расстраивала его еще больше. Я старательно подбирала слова, стараясь отвечать как можно проще и как можно более мягким голосом. Похоже, это его успокаивало.

Спустя несколько сеансов я попросила его рассказать о своей жизни. Я услышала фрагменты, похожие на мини-фильмы воспоминаний. Истории перемежались паузами, иногда Гордон дремал. Он стал гораздо спокойнее, но я не знала, что именно его успокаивало – то, что он меня знал, или приятные воспоминания о прошлом. «Я был крепким малым, пижоном, и у меня были свои сражения, – начал Гордон. – Там, откуда я родом, было распространено сектанство – “Глазго Селтик” и “Глазго Рейнджерс”[3]. Ты был или фенианским[4] ублюдком, или оранжевым[5] ублюдком. Мы постоянно воевали. Ты видишь группу врагов, выкрикиваешь оскорбления, бросаешься кирпичами и бутылками, ждешь, пока они подойдут ближе, и затем ловишь их. В итоге у тебя рваный свитер или рубашка. Секрет был в том, чтобы быть достаточно быстрым. Крупным мальчишкам хорошо доставалось. Я был маленьким и юрким, поэтому мог удрать. А если ты думал, что тебя поймают, поставь подножку и беги. Обычно ты отделывался синяками, но если прибился к стае ворон, будь готов к выстрелу. Всегда был тот, кто наводил порядок. Раньше по улицам ходили полицейские, они могли надрать задницу». Когда Гордон говорил, он размахивал руками, показывая, какие удары наносил в прошлом.

Он рассказал мне одну милую историю. Когда ему было восемнадцать, он хотел оставить хорошо оплачиваемую работу газонокосильщика в местном гольф-клубе, чтобы стать столяром. Рискованное решение. Он поговорил с отцом, и тот его подбодрил: «Иди туда, куда ведет тебя сердце, Гордон. Так ты научишься пользоваться мозгом». От воспоминаний о любви отца у Гордона выступили слезы на глазах.

Гордон стал востребованным столяром, и у него всегда водились деньги. Он очень любил гулять по вересковым полям и голубиные гонки. Эта любовь зародилась еще в детстве: «Я часто ездил к бабушке и дедушке, – рассказал Гордон. – Они жили в шахтерской деревне в нескольких милях от моего дома. Рядом с деревней было болото, поросшее вереском. Я играл там часами, наблюдал за тетеревами. Дядя брал меня с собой на охоту за куропатками. Он бросал большую сеть на птиц, из которых мы позже готовили обед. Повсюду были рудники, угольные шахты и огромные добывающие машины, похожие на динозавров. Я забирался в них и пытался включить их, сидел внутри и играл…»

Затем Гордон вернулся в настоящее и перевел разговор на тему своей смерти: «Та болотистая местность – лучшее лекарство для меня. Если я упаду на землю и последним запахом, который я почувствую, будет запах вереска и влажного мха, я буду счастливым человеком».

Мне захотелось узнать подробнее о голубиных гонках. Гордон гордо улыбнулся и сказал: «У нас дома было много серебряных кубков – я выиграл так много гонок». Но самыми трогательными были воспоминания детства – об отце, который занимался металлургией. «Мы зигзагообразным шагом поднимались на вершину церкви Святой Маргариты, на самый верх большого колокола, чтобы забрать голубиные яйца, – вспоминал Гордон. – Мой отец называл это “священным вмешательством ради святых голубей и их святых яиц”. Они летали быстрее других птиц». Гордон выглядел счастливым, когда вспоминал детство, и еще более счастливым, когда мысленно переносился на ту колокольню: «К большой дубовой балке крепились колокола. Однажды отец вырезал наши имена на ней, и они все еще там, покрытые пылью».

Я начала воссоздавать образ мужчины, которым был Гордон: красноречивый, стильный, гордый и упрямый. Такого преданного, веселого и умеющего добиваться цели человека хочется иметь на своей стороне в бою. Гордон обладал мужественностью, которая защищает людей в сражении и которая неизменна по природе. Я поняла, что отрывистая манера его речи в сочетании с болью посылали болезненные мини-снаряды, перед которыми было сложно выстоять. Лишь огромная решимость позволяла находиться рядом с Гордоном и не искать психологического укрытия. Но за этой броней скрывался мужчина, который всем сердцем любил свою жену Кэрол более 50 лет и которого любила вся семья. Доброта была его основным качеством, просто она была скрыта за его недавними утратами и болью.

Я спросила его о духовной жизни. Верил ли Гордон в Бога? Что, по его мнению, произойдет с ним после смерти? Он вырос в католической семье, но не очень любил ходить в церковь. «Я опускаюсь на колени и молюсь у своей постели каждый день перед сном», – ответил он. В моей голове возник образ Кристофера Робина, и внезапно я представила, как этот пожилой мужчина десятилетиями опускался на колени и молился. Теперь Гордон молился каждый вечер о своей жене и себе: молитва напоминала успокаивающую медитацию. «Боже милостивый дает и отнимает, но, по-моему, слишком много отнимает», – сказал Гордон, хитро посмотрев на меня. В детстве священник мог отвесить оплеуху за такие слова, но теперь Гордон был свободен. Затем он задремал, опустив голову на грудь. Я так и не узнала, что он думал о рае, тем не менее он сделал трогательное признание.

Спустя несколько месяцев тревога Гордона усилилась. У него разболелся тазобедренный сустав, и он не мог ходить. Теперь Гордон пересел в инвалидную коляску. Он отправился в местную больницу, и его осмотрели врачи, которых он величал не иначе как «идиотами». Они были молодыми и неопытными, почти не уделили ему внимания и просто выписали обезболивающее. «Вы бы не поступили так даже с собакой», – тихо сказал рассерженный Гордон, опустив голову. Я знала, что он злился не только из-за отношения врачей, но и из-за их бесполезности. Оценить, достоин ли человек уважения, или унизить кого-то можно одним взглядом. Я спросила у Гордона, в чем он нуждался: что бы ему помогло? «Я хочу поговорить с чертовым врачом… Мне тяжело», – выговорил он. У врача, который сделал ему томографию, были «плохие подозрения». Я не сомневалась, что чутье не подвело его.

Врач был прав: у Гордона был рак костей, который поразил все тело. «Я уже ничего не контролирую», – сказал Гордон. Каждая решенная проблема вела к появлению новой. С медицинской точки зрения решений не было. Теперь врачам предстояло обеспечить ему жизнь без боли. Доктор сказал Гордону, что ему осталось жить недели, может, месяцы. Я всегда думаю, что когда они говорят «недели или месяцы», то имеют в виду недели, но перестраховываются, потому что никто не знает точного ответа. Когда я уходила, заметила значок на коляске Гордона. Надпись на нем гласила: «Искусство жизни – умереть молодым как можно позже». Я улыбнулась: Гордон всегда был борцом.

Когда я в следующий раз приехала в хоспис, Гордон был прикован к постели. Он лежал в палате с пятью другими пациентами в таком же состоянии. С ним был его сын. Гордон выглядел очень слабым, его кожа пожелтела и иссохла, но он явно обрадовался мне. Глядя на меня своими ярко-голубыми глазами, он тепло улыбнулся и с гордостью представил сына, Гордона-младшего. Он рассказал мне, что врачи заглушали его боль морфием, и это принесло ему огромное облегчение.

Я вдруг поняла, что Гордон перестал бороться за жизнь – и принятие смерти успокоило его. Теперь его мысли занимала только смерть. «Я хотел смастерить себе гроб, но у меня нет сил, поэтому я выбрал самый лучший, – поделился он. – Я выбрал надгробный камень. На нем будут выгравированы мое имя и фигурка голубя. Меня похоронят рядом с Кэрол».

Почти все время, которое я провела в палате, Гордон спал, но я узнала, что он причастился: смелое решение. Хотя он молился всю жизнь, он не причащался с молодости. Он заключил мировую со своей смертью и нашел утешение в католической вере. Когда Гордон не хотел говорить, он отворачивался от меня и смотрел фильмы с Бастером Китоном, которые сын скачал для него.

Мне хотелось попрощаться с ним так, чтобы признать маловероятность новой встречи, но без ненужной драмы. Я долго подбирала подходящие слова, но в итоге мне не пришлось волноваться: Гордон выбрал слова для нас обоих. «Будь осторожней», – сказал он, обняв меня. Я повторила его слова в ответ. Такие простые слова в сочетании с объятием выразили все, о чем я думала.

Я была очень благодарна Гордону. Он многому меня научил и впустил в личный процесс принятия своей смерти. Как ни странно, я не чувствовала грусти. Этим он отличался от других моих пациентов. Вместо печали я испытала облегчение. Гордон прожил долгую насыщенную жизнь, наполненную любовью, но теперь устал и был готов к смерти.

Через несколько недель Гордон-младший прислал мне короткое сообщение: его отец мирно скончался в хосписе в окружении семьи. Перед смертью он сказал сыну: «Я обрел рай до смерти». Мне хотелось узнать больше – я люблю подробности (но пришлось довольствоваться вежливым ответом).

Размышления

Наш первый вдох говорит о том, что мы родились. Последний вдох говорит о смерти. Мы знаем, что умрем. Это единственный предсказуемый факт, однако наш удивительный разум превращает это знание в хорошо охраняемую тайну. Благодаря Джин, Барбаре и Гордону я узнала о балансе, который им пришлось найти между сохранением надежды на жизнь и избеганием уныния из-за скорой смерти. Им пришлось принять свою приближающуюся смерть.

Столкнувшись со своей смертью, мы должны принять потерю смысла жизни и признать, что наш уход станет огромной потерей для тех, кто нас любит. Но смерть не всегда бывает печальной. Когда человек принимает ее и перестает бороться за жизнь, он может умереть благородно, мирно и безболезненно в окружении любимых людей. Психологи с большим опытом работы в этой сфере рассказывают об уникальной близости с человеком в момент его смерти. Они говорят об этом моменте как о времени, когда у нас есть возможность обогатиться благодаря глубоким эмоциям. Оказавшись на подобном пути, человек больше не стремится к успеху или одобрению, поэтому может быть самим собой. В то же время этот путь не единственный и подходит не всем. Некоторые люди должны продолжать бороться и могут относиться к смерти как к войне. Солдаты не прекращают сражаться до того, как погибнут. Благородство и спокойствие не для всех.

Джин, Барбара и Гордон смогли поговорить о своих страхах и желаниях перед смертью отчасти потому, что с ними была я (пришла именно с этой целью). Я думаю, что без постороннего человека, задающего вопросы, им могло быть сложнее сделать это. Все дело в страхе и непонимании, которые связаны со смертью. То, как мы говорим друг с другом о своей смерти, явно не работает в такой ситуации. Из 48 % всех умерших в больнице лишь 2 % приняли решение оставаться там до последнего вдоха. Менее трети обсудили с родными свои желания. Кому-то хотелось сменить врача, кому-то – отключить систему жизнеобеспечения или стать донором органов. Семьи, которые не обсудили эти непростые темы, несут тяжкий груз ответственности. Член семьи никогда не может быть уверен в принятом решении. Неуверенность – самый тревожный этап принятия решения. Никто не может быть уверен в последствиях любого лечения для умирающего человека. Добавьте сюда незнание желаний умирающего человека – и риск плохих решений, сожалений и чувства вины серьезно возрастает.

Время, проведенное в хосписе, научило меня тому, что мы все должны говорить, планировать и готовиться к смерти задолго до того, как настанет время умирать. Это поможет разобраться в себе и понять, почему мы, так сказать, до смерти боимся смерти. Мы избавимся от этого страха, если спокойно разберемся в своем отношении к жизни и смерти и поговорим о обсудим свои желания, мысли и страхи с близкими людьми, особенно с теми, кто собирается нас пережить. Иногда, несмотря на долгие разговоры, мы можем так и не почувствовать готовность к смерти в тот момент, когда придет время.

Люди перестают бороться за жизнь и принимают смерть в процессе переживания личного горя. Этот случается, когда человек чувствует боль от утраты желанного будущего и находит силы принять ограниченное будущее.

Если мы верим во что-то, что утешает нас при жизни и утешит на пороге смерти, наши страдания не будут столь сильными. Если мы захотим поговорить с близкими о нашей смерти, они тоже будут страдать меньше. Никто не знает, что чувствует умирающий человек, но мы уверены: если мы будем присутствовать при смерти любимого человека, это навсегда останется в нашей памяти. Смерть, когда чувства каждого соответствуют его мыслям, воспринимается легче.

По своему опыту я знаю, что всегда будут те, кто не может говорить о смерти или не хочет ослаблять свои защитные механизмы. Признание смерти вызывает у них парализующий страх, поэтому единственной реакцией становится отрицание. Нужно понимать, что даже те, кто отрицает свою смерть, могут говорить о своих страхах образно. Важно улавливать подсказки в их речи. Те, кто не говорит о смерти, скорее всего, будут страдать сильнее по мере ее приближения (не только из-за проигрыша в борьбе, в которой им хотелось победить, но и из-за появления огромного страха смерти). Однако некоторые люди могут полностью отрицать смерть и все равно умереть спокойно.

Многие из нас наслышаны о чудесах медицины, которая ежегодно спасает миллионы жизней. Но эти успехи дают нам неверное представление о ее возможностях. Как только человек со смертельным диагнозом преодолевает переломный момент, его состояние можно стабилизировать, но болезнь обратить вспять нельзя. Пациентам и их семьям тяжело это принять. Они всегда надеются на операцию или лечение, верят, что из миллиона человек именно им повезет. Иногда приходится принимать очень тяжелые решения – выбирать между риском смерти вследствие лечения, например химиотерапии, и риском смерти от самой болезни. Поэтому врач должен поговорить с умирающим пациентом и его семьей, чтобы вместе принять сложное решение.

Когда я работаю с семьями, в которых один из членов ожидает свою смерть, то советую открыто и честно говорить друг с другом. Но самое главное – прошу убедиться, что ни у кого не останется сожалений. Люди должны провести время вместе, помириться или хотя бы просто помолчать вместе, сделать фотографии и записи в дневнике, сократить число гостей до самых близких и сосредоточиться на человеке, которого они так любят. Каждая минута ценна и станет источником утешения после смерти человека.

В глубине души мы знаем, что хотим умереть без боли, мирно и с достоинством. Мы не хотим уходить в одиночестве – мы желаем, чтобы рядом были люди, которые нас любят, и находиться в месте, где чувствуем себя в безопасности. Нам не хочется оказаться в больнице, где мы потеряем свое достоинство в схватке за жизнь. Если мы в состоянии обдумать нашу неизбежную смерть, какой бы сложной она ни была, у нас появится возможность обставить кончину по своему желанию. Это также означает, что мы будем меньше страшиться ее. Мы не можем контролировать свою смерть, но мы можем использовать все доступные средства поддержки, чтобы сделать ее максимально приемлемой.

Стоит повторить, что главный барьер на пути к обсуждению смерти преодолевает так называемое «магическое мышление». Люди боятся, что каким-то образом разговорами о смерти приблизят ее. Либо считают, что разговор о смерти означает, что они сдались. Вот почему мы должны побеседовать на эту тему прежде, чем окажемся на пороге смерти.

Страх смерти

Наше отношение к смерти с огромной вероятностью отражает нашу жизнь. Если человек часто злится на жизнь, он еще больше будет злиться по мере приближения смерти. В это сложное время наши эмоции зашкаливают. Многие люди относятся к смерти негативно. Осознание своей смертности и чувство надвигающейся угрозы может вызвать огромный страх.

Размышляя о прожитой жизни, человек либо почувствует принятие, либо решит, что прожил бессмысленную жизнь. Неудивительно, что те, кто считает, что жили полной жизнью, будут меньше бояться смерти, чем те, кто считает свою жизнь бесцельной.

Страх смерти зачастую усиливается, когда человек теряет близкого. Дело в том, что это вызывает мысли о собственной смертности и заставляет задуматься о том, что рано или поздно мы умрем. Чтобы справиться с этим страхом, многие переходят в оборону, например пытаются отвлечься от неизбежных мыслей о смерти или отрицают свою уязвимость. Эти защитные механизмы привели к убеждению, что смерти нужно бояться и избегать любой ценой. Однако исследования показывают, что люди, которые были на грани смерти, часто перестают ее бояться. Я часто отмечала, что родители, потерявшие детей, больше не боятся умереть.

Принятие смерти

По результатам исследований, люди, которые морально приняли смерть, психологически подготовлены к конечности жизни. Они осознают свою смертность и проявляют позитивную эмоциональную реакцию.

Однако некоторые могут принимать смерть в целом, но при этом отрицать мысль о своей смертности. Например, ученые изучили восприятие человеком чужой смертности и собственной и выявили, что участники исследования зачастую нереалистично описывали свою возможную смерть, зато весьма реалистично – смерть других.

Отношение человека к смерти может быть связано с его физическим и психическим здоровьем. Это подтверждено исследованиями: физически здоровые люди зачастую меньше боялись смерти. Было доказано, что принятие смерти положительно влияет на здоровье и благополучие в целом.

Влияние религии

Религия играет важную роль в восприятии человеком смерти. Любая религия может заглушать страх смерти. Многие религии уделяют большое внимание загробной жизни и убеждают людей, что смерти не нужно бояться. Верующие обычно принимают смерть, потому что верят, что продолжат счастливо жить в загробном мире.

Влияние социальной поддержки

Самой важной формой социальной поддержки является эмоциональная. Для Барбары, Джин и Гордона наличие близких отношений с заботливыми друзьями и членами семьи оказало самое большое влияние на их страх смерти. Было доказано, что социальная поддержка, которая укрепляет самооценку человека, снижает негативное влияние стресса в условиях скорой смерти. Люди с высокой самооценкой, получающие хорошую социальную поддержку, в меньшей степени боятся смерти.

По результатам исследований, смерти очень боятся пожилые люди, которые живут в медицинских учреждениях (особенно те, у кого слабое здоровье, низкая самооценка и ощущение бессмысленно прожитой жизни).

Впервые в исследованиях не было противоречий: люди, получающие слабую социальную поддержку, испытывали большой страх смерти.

Депрессия

Люди часто спрашивают меня, в чем различие между горем и депрессией. Хотя эти понятия кажутся схожими, сами процессы отличаются. Горе – это реактивная реакция на внешнее событие (вызывает комплекс переживаний). Самое простое определение депрессии звучит так: это постоянное ощущение негатива или тревоги, возникающее из-за химического дисбаланса в мозге. Даже когда мы находимся в процессе переживания горя, можем испытывать моменты удовольствия или счастья.

В состоянии депрессии чувство пустоты и отчаяния не покидают. Тяжелое горе обладает признаками депрессии и требует профессиональной помощи (например, если у человека появляются суицидальные мысли). Но в отношении работы разума точные определения невозможны. Исследование показывает, что 15 % всех психологических расстройств возникает из-за нерешенного чувства горя.

Что помогает: работа, которую необходимо выполнить, чтобы справиться с горем и выжить

Любовь и работа… Работа и любовь – вот и все, что у нас есть.

Зигмунд Фрейд

Каждый человек уникален, поэтому составить единый список того, что может нам помочь, невозможно. Изложенные ниже принципы отражают общие способы, которые могут помочь в самые сложные времена. Горе требует постоянного следования этим принципам (они работают как в физическом, так и в эмоциональном плане). Возможно, некоторым это покажется невозможным в первые недели или месяцы после тяжелого события, но другие смогут сразу же сосредоточиться на них.

Я придумала идею «столпов силы» – главных структур, которые являются источником поддержки и позволяют перестроить жизнь. Они не появятся из ниоткуда: придется упорно работать и следовать плану. Столпы силы выступают как единое целое. Нельзя сосредоточиться на одном и игнорировать остальные. Они требуют внимания и времени – и в результате наделят силой, которая со временем будет лишь расти.

Столпы силы

1. Отношения с умершим человеком.

• Главным индикатором нашей боли является качество отношений с умершим человеком и наша любовь к нему. Чем важнее он был для нас и чем сильнее мы его любили, тем больше мы будем скучать по нему. Однако сложные отношения с важным человеком, который умер, усложнят процесс переживания горя, потому что, скорее всего, останутся сожаления, но не будет возможности все исправить.

• Мы видели на конкретных примерах, что отношения с умершим человеком сохраняются, пусть и в иной форме. Мы продолжаем любить его, пусть его и нет рядом. Для одних людей это очень важно, другие могут вспоминать о человеке лишь в особые дни, например в годовщину смерти. Чтобы помочь себе, нужно найти способ выразить эти отношения. Для этого можно:

• носить вещь, которая связывает нас с умершим человеком, – часы или предмет из его гардероба, например шарф;

• навещать его могилу; создать шкатулку воспоминаний, в которую вы будете класть особые предметы – его очки, открытки или высушенные цветы; создать фотоальбом; писать ему в дневнике или составлять отдельные письма;

• готовить его любимое блюдо;

• выкладывать фотографии в Интернет, которые бы ему понравились.

Способов очень много. Обязательно найдите способ выразить отношения, которые продолжаются даже после смерти. Это снизит число негативных эмоций и повысит число позитивных.

Со временем можно уменьшить количество этих действий.

2. Отношения с самим собой.

• Горе меняет наше отношение к миру. Меняются и отношения с самим собой. Мы должны проявлять к себе сострадание, прислушиваться к своим потребностям, проявлять доброту и избегать самокритики. Мы должны признать, что чувства – это не факты. Например, плохие чувства не делают нас плохими. В нашем разуме могут возникать противоречивые и сбивающие с толку мысли, поэтому полезно прояснить их с помощью ведения дневника. Записывая конфликтующие мысли, например одновременное чувство облегчения и печали из-за смерти человека, мы сможем разобраться, что происходит у нас внутри. Точное понимание станет главной поддержкой. Множество исследований подтвердило, что это полезный источник само-поддержки, который не уступает по эффективности разговорной психотерапии.

• Мы все нуждаемся в защитных механизмах, поэтому будет полезным разобраться в своих. Кроме того, стоит понять, нужно ли выработать новые механизмы в конкретной ситуации. Например, если вы замыкаетесь в себе, когда расстроены, то рискуете не получить необходимую поддержку. Необходимо понимать это и поделиться с близкими людьми своими истинными чувствами.

• Отрицание в состоянии горя – естественный и важный элемент самозащиты. Принятие всегда происходит со временем, потому что мы психологически не можем осознать реальность разом.

• Новая утрата, скорее всего, напомнит о прошлых утратах. Это не значит, что мы сходим с ума или что нам не удалось пережить горе в прошлом. Это нормально.

3. Способы выражения горя.

Я абсолютно уверена, что мы все должны найти способы выразить свое горе, и неважно, как мы это сделаем. Как показывают рассмотренные истории, некоторые выражают горе при общении с семьей или друзьями. Другие могут вести дневник, третьи – рисовать, писать музыку или работать с психологом. Правильного способа выражения горя не существует. Самое главное – озвучить свои чувства. Если мы будем делать это регулярно, то создадим столп силы, который поможет справиться с болью.

4. Время.

Важно понимать, что в состоянии горя характеристики времени меняются.

• Выделите себе больше времени на принятие решений – как немедленных, например организация похорон (если нет религиозных требований), так и долгосрочных. Мы можем ощущать необходимость действовать, потому что чувство бессилия слишком велико. Но если вы не хотите сожалеть в будущем, выделите время на размышления.

• Состояние горя сохраняется дольше, чем хотелось бы. От него нельзя избавиться. Мы можем лишь найти способы самоподдержки. Когда мы пытаемся заблокировать горе, то подвергаем себя риску физических и психических заболеваний. К счастью, со временем интенсивность боли снижается. Мы приспосабливаемся и заново погружаемся в жизнь.

• Наши отношения со временем кажутся другими: будущее может пугать, и хочется вернуться в прошлое. Лучшее решение – не заглядывать слишком далеко и уделить внимание каждому дню или неделе, не больше.

5. Тело и разум.

Ключевым столпом являются тело и разум, на которые может серьезно повлиять смерть любимого человека. Нейронаука показывает, что каждая наша мысль обладает физиологическим компонентом, который мы чувствуем в своем теле. Тело и разум связаны настолько, что их обозначают одним словом (mindbody). Нейро-ученые говорят так: «Тело запоминает, тело ведет счет», подразумевая, что все ощущения сохраняются в нашем теле и неосознанно влияют на наши мысли и решения. Боль горя ощущается физически в теле и влияет на наши мысли и поведение. Зачастую она воспринимается как страх и вызывает повышенную тревогу. Мы должны установить режим, который поможет контролировать тело и гарантирует эмоциональную поддержку. Чем привычнее действие, тем оно эффективнее. Режим должен включать:

• упражнения для сердечно-сосудистой системы – они облегчат чувство страха. Например, пробежки, ходьба или любой вид спорта;

• упражнения на расслабление или медитацию – они помогут справиться с тревогой;

• регулярное питание без большого потребления сахара, кофе и алкоголя, которые вызывают негативные последствия для тела в будущем.

6. Личные границы.

Утрата с большой вероятностью повлияет на нашу продуктивность и реакции в различных ситуациях. Если мы трезво оцениваем ситуацию и понимаем, что она опасна для нас, мы должны уверенно сказать «нет». Как ни странно, это приумножает силу нашего «да»: если мы способны отказаться от чего-то, наше согласие станет более позитивным. Друзья и члены семьи могут начать управлять нашей жизнью, пока мы испытываем горе. Они захотят вернуть нас к привычной жизни, но никто, кроме нас, не знает наших границ. Мы должны четко обозначить их.

7. Структура.

В хаосе горя нам может казаться, будто мир сошел со своей оси. Поэтому будет полезным построить столп структуры, сохранив пространство для маневров. Чрезмерный контроль не всегда продуктивен.

Разработайте структуру хороших привычек:

• В первую очередь займитесь спортом.

• Выполняйте любую работу по дому.

• Уделите время воспоминаниям об умершем человеке.

• Осознанно делайте то, что вас успокаивает: купите цветы, попросите кого-то сделать вам массаж, приготовьте что-нибудь вкусное, посмотрите сериал, послушайте музыку, почитайте (хотя в первое время некоторым людям сложно сосредоточиться на чтении).

• Высыпайтесь.

Структура хороших привычек имеет накопительный эффект: чем чаще мы следуем этим привычкам, тем лучше себя чувствуем. Нужно выполнять какое-либо действие около шести недель, чтобы оно вошло в привычку, которой следуешь не задумываясь.

8. Фокусирование.

Горе живет в нашем теле. Люди часто описывают его как «комок» в горле или холод в животе. Иногда человек чувствует, как тяжелеют руки, ноги или голова. Если мы не можем описать словами эти ощущения, стоит выполнить упражнение на фокусирование. В этой книге я рассказывала, что использую визуализацию со своими пациентами. Это один из методов фокусирования.

Техника фокусирования помогает мне раскрыть и высвободить телесные ощущения. Попробуйте применить ее самостоятельно. Я рекомендую направлять внимание в себя. Осознайте ощущения в теле и начните дышать, то есть сфокусируйтесь на этих ощущениях. Это поможет узнать информацию о себе, которой нет в нашем осознанном разуме.

Обычно я прошу пациентов сделать следующее.

• Закройте глаза.

• Сделайте три глубоких и медленных вдоха через нос и выдоха через рот.

• Направьте внимание в себя.

• Перемещайте внимание по своему телу до тех пор, пока не найдете наиболее чувствительные места.

• Дышите в эти места.

• Подберите слово, которое описывает это место. Есть ли у него форма или цвет? Оно твердое или мягкое?

• Если бы оно могло говорить, что бы оно сказало?

• Следуйте за образом, который возник у вас в голове.

Как могут помочь друзья и семья

Не иди впереди меня – я могу не успеть. Не иди позади меня – я могу завести не туда. Просто иди рядом со мной и будь моим другом.

Альбер Камю

Люди нуждаются друг в друге. Мы рождены для взаимодействия. Мы нужны друг другу, чтобы выжить и разделить свою жизнь, когда счастливы или просто плывем по течению. Мы нужны друг другу, когда скорбим. Я разговаривала со многими скорбящими людьми и просила назвать самый важный фактор при изменении жизни. Каждый назвал своего спутника, родителя, друга, брата или сестру. Возможно, у человека лишь одни близкие отношения или много друзей и родственников, играющих разные роли. Но на пути к восстановлению доверия к жизни вас должны сопровождать те, кому вы не безразличны. Ниже я хочу поделиться своими выводами, а также мнением опрошенных мной людей.

Я всегда понимала, что друзья и родственники скорбящего человека очень хотят ему помочь. Сложность заключается в том, что они не всегда знают, как это сделать. Обычно они боятся неправильно понять человека и все испортить, поэтому предпочитают оставаться в стороне. Я надеюсь, что мнения, практики и идеи, изложенные ниже, придадут вам уверенности, помогут преодолеть страх и осмелиться подойти к скорбящему человеку.

Друзьям и знакомым также нужно преодолеть психологический барьер. Когда вы находитесь рядом с человеком, который испытывает огромную боль, он передает свою боль вам. Она действует как аварийное оповещение и может вызвать телесный дискомфорт, похожий на чувство страха. Не все люди это осознают, а некоторым это чувство кажется забавным. Оно может вызывать тревогу, и многие люди инстинктивно хотят избавиться от него. Вот почему скорбящим так часто говорят, что нужно «оправиться» и вернуться к нормальной жизни. Некоторые люди просто хотят сбежать от источника дискомфорта: бегство – их метод решения проблемы.

Слушание

Станьте для человека другом, который готов уделить время. Умение слушать играет ключевую роль. Признайте печаль своего друга и позвольте ему испытывать чувство грусти, растерянности и противоречивости. Просто побудьте рядом. Когда человек в очередной раз рассказывает свою историю или может сказать, как важен для него был умерший человек, его боль немного утихает. Люди, которые дадут им выговориться, существенно помогут. Дайте человеку понять, что вы хотите узнать больше. Если вы признаете, каким особенным был умерший человек, вы сами станете особенным в глазах вашего друга. Люди по-разному относятся к близости: звоните или приходите к человеку раз в неделю, каждый день или даже каждые несколько часов при необходимости. Лучше задавать открытые вопросы, которые предполагают развернутые ответы, а не вопросы, требующие ответа «да» или «нет», вроде «тебе грустно?». Начните разговор, сказав, что вы думали об умершем человеке, и произнесите его имя. Ваш друг подхватит разговор.

Я спросила свою пациентку Ребекку, у которой умерла мать, что, по ее мнению, должны делать друзья скорбящего человека. Вот что она сказала: «Оставайтесь открытыми и будьте готовы говорить о смерти, человеке и утрате. Когда вы пишете или звоните, не пытайтесь принизить утрату. Говорите о ней. Постарайтесь описать свои чувства. Если вы отдалились от друга, поговорите об этом. Если у вас сердце разрывается, глядя на него, скажите об этом и дайте ему выразить свои чувства без необходимости скрывать их».

Кэти, у которой тоже умерла мать, отметила важность честности: «Честность меня успокаивала, и с ней было проще. Притворство все усложняет, требует эмоционального и социального “перевода”, который я не успевала выполнять». То же самое сказал мне Энтони, скорбящий отец: «Вам не нужно притворяться кем-то другим из-за того, что у меня горе. Будьте собой, ведь я оказался на неизведанной территории и должен найти что-то знакомое. Мне нужны мои друзья: они мой маяк».

Эмма, у которой умер отец, ясно понимала, чего хотела: «Люди так часто недооценивают, как важно просто быть рядом со скорбящим человеком. Они думают, что должны вести себя иначе, чтобы тебя “починить”. Они не понимают, что тем самым вторгаются в твое психологическое пространство. Вместо того чтобы поддержать тебя, они вынуждают тебя осознать, что ты в плохой форме, что ты нуждаешься в “ремонте”. Из-за этого тебе приходится притворяться, что все в порядке, чтобы друзья перестали помогать тебе».

Эмма также описала свою версию самого важного принципа дружбы для скорбящего человека: «Люди должны позволить тебе пройти через твое горе. Такие люди не осуждают и не делятся своим мнением. Зато они могут обнять тебя в нужный момент, подставить плечо или просто побыть рядом. Приготовить суп, посмотреть с вами телевизор, пока вы тихо плачете. Они не пытаются успокоить вас, а просто держат за руку. Они все понимают, и вам не нужно говорить им, что вы просто должны выплакаться или что вам нужно поспать. Они знают, что их молчаливое присутствие помогает вам».

Роза, потерявшая мать, сказала мне: «Порой мне кажется, что внутри нас находится сосуд воспоминаний и печали. Когда мы рассказываем одну из своих историй, мы немного опустошаем его. Когда мама умерла, моя коллега, которая никогда ее не видела и которую я не очень хорошо знала, взяла выходной и проделала долгий и сложный путь, чтобы попасть на похороны. Я не знала, что она приедет, но теперь, спустя 36 лет, я помню ее присутствие больше всего. Это очень тронуло меня. Я смогла поговорить с ней на пути домой и поделиться своей печалью. Никто никогда не знает, что именно поможет скорбящему человеку, но вы должны отбросить смущение и пробовать».

Принятие, понимание и поддержка друга – самая неоценимая помощь. Пенни, потерявшая ребенка, поделилась со мной: «Я помню, как в какой-то момент сказала, что меня удивляло, что по-прежнему испытываю печаль. Мой муж ответил, что, наверное, я всегда буду грустить из-за этого и что смерть ребенка всегда будет вызывать грусть. Его понимание помогло мне принять случившееся».

Вы здесь не главный

Дайте скорбящему человеку возможность вести разговор (хотя, возможно, он не захочет делиться своим горем сейчас или именно с вами). Скажите, что понимаете его утрату, но потом позвольте ему контролировать ситуацию (у него ведь не было никакого контроля над смертью близкого) и решить, говорить или нет. Если человек просит вас побыть рядом или хочет выговориться, соглашайтесь. Если он не хочет, чтобы вы навещали его и общались с ним в данный момент, не возражайте. Не путайте свою потребность в разговоре, звонке или контакте с потребностью друга. Некоторые должны уделить время и внимание умершему человеку, своей боли и горю.

Ребекка рассказала, какими плохими могут быть даже хорошие друзья: «Однажды я попросила друзей и родственников прийти на шиву (еврейская традиция оплакивания) в определенное время и место. Время было неудобным для двух близких людей. Они предложили прийти раньше в тот день и встретиться со мной в другом месте, где им было удобнее. Я не хотела этого, потому что боялась, что не выдержу и расплачусь. Я разрывалась между домом и детьми. Я объяснила это друзьям, но они все равно пришли и начали говорить о смерти моей матери, поднимая все темы, которые я временно пыталась избежать. Разумеется, они появились ради галочки и не стремились действительно помочь мне». Если вы действительно хотите помочь скорбящему другу, запомните, что вы здесь не главный.

Задавать вопросы всегда сложно. Многое зависит от ваших мотивов. Не ведите себя как врач, пытающийся выведать малейшие подробности. Вопросы должны рождаться из слов вашего друга. Они должны быть осторожными и чуткими, помогать узнать больше о чувствах человека. Это не вторжение ради сбора информации.

Вики, у которой много лет назад умер сын, сказала то, что я слышала не один раз в различных формах: «Одна из самых неприятных вещей для скорбящего человека заключается в том, что ему приходится утешать тех, кто не знает, как себя вести. Мы сами пытаемся пережить свою катастрофу, теряем почти всю энергию. Тратить остатки на чью-то эмоциональность было бы нелепо». Человек быстро улавливает неловкость друзей и родственников и вынужден вести «гладкий» разговор. Но, как поясняет Вики, после такого разговора скорбящий человек еще долго злится и грустит.

Признание

Смерть – не заразная болезнь, но скорбящий человек может поверить в это, заметив страх в глазах окружающих. Люди боятся подойти, не знают, что сказать, боятся ошибиться – и в итоге ничего не говорят. В этом виновато убеждение, что любые слова должны все исправить, что ты обладаешь мудростью, чтобы утишить боль. Но вы не можете и не должны делать это. Доброта и понимание ситуации – уже хорошо.

Возможно, не стоит говорить, что придете, когда вас попросят. Не нужно просить скорбящего человека звонить вам: это слишком. Лучше возьмите инициативу в свои руки и поговорите со скорбящим. Возможно, он захочет встретиться с вами, а может, и нет. Зачастую люди избегают контакта, потому что им кажется, что они плохо знают скорбящего человека. Если вы хотите помочь другу, не избегайте общения с ним.

Одни люди находятся внутри жизни вашего друга, другие – снаружи. Отношения никогда не бывают вечными: иногда из-за трагедии формируются одни дружеские отношения и распадаются другие. Но когда друг не является очень близким, скорбящий человек может подавать слабые сигналы или подталкивать друга в верном направлении в свой внутренний круг. Я уже говорила, что скорбящий не должен брать инициативу в свои руки, но иногда это способно приблизить действительно небезразличного друга и дать ему шанс помочь вам.

Некоторые люди не хотят избавляться от своей боли. В таком случае вы ничего не сможете поделать. Попробуйте сблизиться с ними, проявляйте доброту и сострадание. Лучший способ сделать это – честно сказать, что вам жаль.

Катя, вдова, чей муж покончил с собой 20 лет назад, вспомнила поведение его друзей: «После смерти мужа я никогда не замечала, что люди избегают меня. Я видела лишь огромную доброту, внимание и любовь. Иногда мне кажется, что моего мужа любили так сильно, что люди по-прежнему хотят выразить свою любовь своим отношением ко мне. Но в то же время, спустя многие месяцы я чувствовала, словно с меня содрали кожу. Мне было очень больно. Я никому не могла показать это».

Эллен, потерявшая мать, рассказала, с каким осуждением она столкнулась после ее смерти. Никто не хотел просто признать случившееся. Но когда умер ее отец, все было совсем иначе. Друзья признали его смерть и говорили об этом. «Когда я вышла на работу после смерти моей матери, никто не упомянул причину моего недельного отсутствия, – рассказала Эллен. – Мои коллеги вели себя довольно грубо, возвели барьер между нами. Я думала, что они не только скрывали свои опасения из-за того, что я могла потерять самообладание, но еще осуждали и жалели меня. Моя мать умерла не от старости, не так спокойно, как должны умирать все родители. Она еще была молодой и умерла от алкоголизма. О такой ужасной и бессмысленной смерти стараются не говорить. 30 лет назад люди открыто осуждали такую смерть. Я чувствовала, что люди обсуждали и даже обвиняли меня и мою мать. Еще никогда я не ощущала себя такой одинокой. При любых обстоятельствах смерть родителя похожа на потерю ноги. Это тяжелое событие надолго выбивает из колеи».

Вы почувствуете это на себе, только когда это произойдет с вами. «Когда умер мой отец, я оказалась в совершенно другой ситуации, – продолжила Эллен. – Мы очень сблизились за те девять месяцев, пока он умирал. Мы обсуждали любовь, смерть, надежды и страхи. Между нами не осталось ничего невысказанного. И когда в первые дни после его смерти я решилась поговорить со своими друзьями, которые прошли через то же самое, то испытала облегчение, потому что мы нашли точки соприкосновения. Мы даже смеялись сквозь слезы, и это очень помогло мне».

Практическая помощь

Айза, скорбящая мать, рассказала мне о том, как ей помогли друзья-мужчины: «Они приходили и спрашивали: “Как ты?” Иногда они оставались со мной, пока я рыдала. Мне нравилась мужская поддержка. Я нуждалась в мужской силе».

Вдова Вики получала отличные советы от своих друзей-мужчин. Они приходили поиграть в футбол с ее сыном. Но если вы мужчина, другие мужчины могут быть «безнадежны», считает вдовец Бобби: «В отличие от женщин, мужчины не умеют говорить о смерти. Однажды у меня был ужасный ужин с двумя друзьями – они просто не могли поддержать меня. Я пять раз упомянул имя своей супруги, и пять раз они не отреагировали». Когда ты пять раз спрашиваешь и пять раз наталкиваешься на безразличие, это может вызвать ярость. Разумеется, своим молчанием люди не хотят обидеть или разозлить. Они молчат, потому что им некомфортно осознавать свое бессилие. Но если вы осмелитесь выслушать друга, это станет лучшей поддержкой для него.

Именно поступки зачастую меняют ситуацию к лучшему. Не говорите: «Дай мне знать, если тебе понадобится помощь». Сделайте что-то полезное. Когда человек потерял кого-то, поначалу к нему домой может приходить много людей, поэтому если вы принесете еду, вы очень поможете. Человек, потерявший близкого, особенно оценит ваш поступок в первые дни после трагедии. Я не раз слышала, как люди благодарили своих друзей, которые следили за тем, чтобы они поели или приняли душ, которые руководили их жизнью, потому что сами они были не в состоянии делать это. Запишите друга на массаж. Позаботьтесь о его детях, которым предстоит долгий день в школе, а скорбящий родитель не сможет провести с ними время вечером.

Я часто слышала, как группа друзей составляла график дежурств для поддержки умирающего или скорбящего друга. Они по очереди приходили к нему, гуляли с ним, приносили еду. В действиях команды есть что-то особенно поддерживающее. Скорбящие люди часто переживают, что стали обузой для своих друзей, но им станет легче, когда они поймут, что друзья разделили ответственность между собой.

Антония, чей муж покончил с собой, рассказала мне: «Суицид ставит на тебе клеймо. Я входила в комнату и чувствовала, что все съеживались, словно я была прокаженной или суицид заразен. Я представляла перешептывания: “Это у нее…” – и ощущала общий страх. Доброта людей в ситуациях, когда тебе негде скрыться – на спортивных матчах, школьных собраниях, вечеринках, – имеет огромное значение. Когда на школьных собраниях тебя обнимают другие родители, ты чувствуешь себя совсем иначе».

Очень важно делиться историями, фотографиями или видео с умершим человеком. Для скорбящего человека любая новая информация об умершем близком представляет подарок на вес золота. Вдовец Дэнни поделился со мной: «Когда мне отправляли видео или фотографии жены, у меня было такое чувство, словно я проводил с ней больше времени. Общение с людьми, которые рассказывали мне что-то новое о ней, помогло ненадолго удержать ее, потому что я еще не был готов отпустить ее».

Юмор – опасная штука, потому что может обидеть человека. Но если вы хорошо знаете своего друга, шутки способны принести долгожданное облегчение. Смех и плач – в чем-то близкие эмоции, поэтому не удивляйтесь, если смех вашего друга закончится слезами. Но не волнуйтесь. Юмор с нужным человеком в нужное время поможет отвлечься от горя. Поппи, у которой погиб ребенок, рассказала мне: «Моя подруга попыталась рассмешить меня. Она просто отправляла тупые видео и фотографии, которые были такими смешными, что не рассмеяться было невозможно. На одном особенно забавном видео было несколько стриптизеров. Это видео нужно видеть, чтобы понять, почему оно такое смешное. Они крутились и шлепали себя под какую-то нелепую песню со словами: “Тебе нравится мой ша-ла-ла… мой дин-дин-дон”. При этом они сохраняли абсолютно серьезный вид. Я сохранила это видео на телефоне. Не то чтобы мне нравилось смотреть на голых парней, просто видео было таким нелепым, что всегда вызывало улыбку».

Я уверена, что не все это одобрят, но когда я говорю с человеком, который узнал очень плохие новости, я часто ругаюсь: «Это хреново» или «Дерьмо!» Я не могу это объяснить, но каким-то образом ругательства отражают твое понимание кошмарной ситуации без увиливания и сочувствия, которое может показаться поучительным. К тому же ругательства проникают в самое ядро ярости, которую испытывают скорбящие люди.

Будьте честными

Честность успокаивает и упрощает общение, упорядочивает хаос скорби и вызывает у людей огромное облегчение. Честно признайте, что вы можете сделать для человека. Не прячьтесь, виня себя в том, чего вы сделать не в состоянии. Будьте конкретными: «Я собираюсь зайти на полчаса» или «Я приду во вторник». Не говорите: «Я приду в любое время, только скажи мне», потому что потом вы обнаружите, что не можете выполнить свое обещание.

Будьте чуткими

Важно оставаться не только честным, но и чутким. Неразборчивая честность – плохой вариант. Дженни, чей сын погиб случайно, показала мне электронное письмо от подруги. Оно начиналось так: «Я думала о тебе…» Затем подруга подробно и весьма жизнерадостно описала, как хорошо идут дела у ее детей. Подумайте о чувствах скорбящего человека, когда говорите о своих родителях, спутнике или ребенке, ведь это напомнит ему об умершем человеке. Не говорите слишком открыто о своей благополучной жизни: так вы словно ткнете человека носом в свое счастье.

Будьте готовы к долгому пути

Постарайтесь не забывать связываться со скорбящим человеком и поддерживать его. Обычно люди возвращаются к жизни через три месяца после утраты. Но это не означает, что скорбящий человек забыл о своем горе. Поддержите друга звонком или визитом. Я регулярно слышу от своих пациентов: «Мне так одиноко!» Горе заставляет почувствовать себя очень одиноким. Тоска, желание вернуть умершего человека и невозможность этого может вызывать чувство мучительного одиночества. Тепло, забота, человеческое общение поможет немного успокоиться. Поддержка не избавит от боли, но поможет вашему другу справиться.

Люди перестают общаться со скорбящим человеком в первые месяцы после утраты, потому что боятся напомнить другу о том, о чем он бы предпочел забыть. Возможно, он не захочет говорить с вами прямо сейчас, но будьте уверены: он никогда не забудет умершего человека. Скорее всего, ваш друг будет думать о нем гораздо дольше, чем вы предполагаете.

Я разговаривала с Элизабет, чей сын умер 40 лет назад. Она оправилась и снова обрела счастье. «Я радуюсь, когда слышу, как кто-то произносит его имя, – сказала она. – Я люблю предаваться воспоминаниям, особенно на его день рождения и годовщину смерти». Пол, потерявший сына много лет назад, сказал то же самое: «Для меня горе – это способ сблизиться с Джорджем, поэтому я не должен избегать его. Это мое горе, но теперь я его не боюсь, хотя боялся в первые самые тяжелые недели после смерти Джорджа».

Пишите

Письма, открытки, сообщения, электронные послания… Что бы вы ни писали, это очень полезно. Однако стоит добавить, что вы не ждете ответа (поскольку не каждый скорбящий человек в состоянии ответить). Отправить письмо или сообщение никогда не поздно. Человека порадует неожиданное сообщение, потому что это покажет, что вы не забыли о его горе.

Постарайтесь, чтобы письмо было личным, и избегайте клише вроде «она прожила хорошую жизнь» или «лучше любить и потерять». Они банальны и в какой-то степени умаляют значимость умершего человека. Вам не нужно пускаться в долгие пояснения, почему человек умер, обращаться к теологическим теориям смерти. Просто пишите с любовью и чуткостью.

Абдул рассказал мне, что он получил письма от своих друзей: «Они писали о моем отце, вспоминали его, говорили, что больше всего любили в нем. Мне понравилось читать забавные истории о его эксцентричном поведении или личных качествах. Я улыбался и плакал одновременно. Друзья писали о том, что им запомнилось и чем он им нравился».

Гораздо проще написать, чем позвонить, потому что сообщения не требуют ответа. Но хочу предупредить вас: если вы только пишете человеку, он может почувствовать, что вы отдалились от него. В какой-то момент стоит связаться напрямую.

Когда человек скорбит, он не хочет вести список тех, кто ему не позвонил, и записывать, кто какую грубость сказал. Но он неосознанно запоминает – и это может испортить отношения в будущем. Если вы видите, что ваш друг расстроен, не бегите прочь. Наберитесь храбрости и скажите: «Прости меня. Я вижу, что своими словами расстроил тебя». Вот и все.

Потребности скорбящего человека индивидуальны. Одна из моих пациенток, Коллин, у которой умерла мать, сказала: «Не торопитесь говорить о наследстве, предлагать помощь, искать решение. Люди сразу же говорили мне, что моя мать всегда будет рядом и я почувствую это. Поначалу я этого не чувствовала, поэтому слова друзей делали мне еще больнее… Мне казалось, что со мной что-то не так или я что-то упускаю».

Другая пациентка, Джейн, ровесница Коллин, тоже потеряла мать. Она выразила другое мнение: «Я получила письмо, которое задело какую-то струну в моем сердце: “И все же каким-то образом такой печальный период сменяется периодом радостных размышлений и восхваления ее жизни. Твоя мать живет в своих дочерях и внуках, ее воспоминания остались у тебя как своеобразное духовное ДНК. Возможно, она оставила тебя физически, но все же она до сих пор с тобой и следующим поколением. Это потрясающий факт человеческого существования – продолжать жизнь в тех, кто живет, не исчезать, а просто принимать другую форму”. Мне особенно нравятся последние слова. Это прекрасное письмо».

Постарайтесь запомнить день рождения умершего человека и дату его смерти. Не имеет значения, что это за день – годовщина смерти или счастливый праздник. Отправьте своему другу сообщение или открытку, встретьтесь с ним. В такие особенно тяжелые дни ваш скорбящий друг, скорее всего, будет грустить и нервничать, может почувствовать себя изгоем. Ему может казаться, что мир движется вперед, а он стоит, остановившись ровно год назад. Вспомните о друге, когда он будет чувствовать себя позабытым. Этот небольшой жест окажет на него огромное влияние.

Темп адаптации вашего друга

Многие пациенты говорили мне то же самое, что и Али: «Не забывайте, что оплакивание и выздоровление происходят в своем непредсказуемом темпе. Самое полезное, что вы можете сделать для друга, – это не торопить его и не осуждать, если он быстро оправился. Просто будьте рядом, как бы он себя ни чувствовал».

Шэрон, чья мать прожила долгую жизнь, высказывает аналогичную мысль, но подчеркивает тот факт, что человек никогда не справится полностью со своим горем: «Меня больше всего удивило, как много времени ушло на то, чтобы я снова почувствовала себя собой. Я была уверена – и думаю, многие мои друзья тоже, – что я быстро справлюсь с горем, но этого не произошло… Я до сих пор думаю о случившемся время от времени. А ведь мама умерла 12 лет назад».

Пол также объяснил, как продолжается жизнь в состоянии горя: «В память о Джордже я отправляюсь в особое место, где отмечаю его дни рождения, годовщины смерти и редкие мероприятия. Я люблю случайно узнавать что-то новое о нем. Тогда мне становится легче».

В какой-то степени каждый читатель этой книги входит в группу людей, которым, возможно, не нужно читать эту главу. Скорее всего, вы просто хотите понять, как помочь другу, и это автоматически делает вас ценным.

Вы научитесь быть осторожным и внимательным, станете настолько чутким, что поймете: вы не можете знать, чего хочет ваш друг или что ему нужно. Для него мир может меняться изо дня в день, а иногда и каждый час.

Я хочу обратиться к тем, кто переходит на другую сторону улицы, увидев скорбящего знакомого, к тем, кто не смотрит в глаза своему скорбящему другу, и к тем, кто всеми силами старается не упоминать имя погибшего человека. Я не знаю, как достучаться до этих людей, но если бы у меня была такая возможность, я бы сказала: признайте, слушайте и просто дайте человеку время.

Исторический контекст смерти в Великобритании

Отношение британского общества к смерти на протяжении столетий радикально менялось. В позднем Средневековье умирали многие, и смерть сопровождалась торжественным ритуалом. Но с XX века смерть во многом отрицалась и скрывалась. Победа смерти подразумевала провал медицины, поэтому стала абсолютным табу. Главными переменами в обществе, которые изменили ритуалы смерти, были ослабление роли религии, мировые войны XX века и успешное развитие медицины. Люди нашего столетия по-другому увековечивают память умерших, и наше отношение к смерти снова меняется.

Жители Викторианской эпохи умели говорить на тему смерти, но не могли говорить на тему секса. Теперь все с точностью наоборот. Королева Виктория стала главным образцом для подражания, оплакивая смерть принца Альберта. Она носила траур до самой смерти, даже на свадьбе обеих дочерей. В Викторианскую эпоху женщины стали носить такие же платья и следовать тем же ритуалам после смерти своих мужей. Члены семьи демонстрировали свою скорбь, дистанцируясь от общества с помощью вуали и черной одежды. Христианство все еще играло центральную роль: перед смертью люди встречались со своим священником, желая поговорить с Богом. Похороны были главным ритуалом оплакивания. В честь умерших возводились мемориальные надгробия.

В период Первой мировой войны впервые в истории люди убивали друг друга в колоссальных масштабах. Человечество было потрясено ужасами войны и числом погибших: 700 тысяч солдат и 17 миллионов людей по всему миру. После этого в 1918 году началась эпидемия гриппа, которая унесла жизни 200 тысяч человек в Великобритании и 50–70 миллионов по всему миру. Потрясения и горе всколыхнули мир. Каждый скорбел по любимому человеку – брату, отцу, сыну (большинство погибших были мужчинами). Ритуалы, проводимые в Викторианскую эпоху, например отдаление от общества, утратили значение и даже были невозможны: миллионы людей, которые открыто скорбят, просто не могут отдалиться друг от друга. В итоге биологический инстинкт выживания победил.

Дети родителей, выживших в Первой мировой войне, стали солдатами или свидетелями Второй мировой. Их систему убеждений сформировал опыт родителей: они не видели, чтобы родители открыто выражали горе, поэтому научились подавлять свои чувства и держать их в себе. Ритуалы оплакивания стали более короткими. Психологическая помощь была недоступна.

Последствия двух мировых войн XX столетия привели к ослаблению христианской веры и превосходству медицины. Теперь главным был не священник, а врач, стоящий между пациентом и смертью. Благодаря появлению антибиотиков и вакцин врачи предотвратили множество смертей и одолели многие болезни, которые убивали людей в прошлом. В возникшей системе убеждений смерть считалась не волей Божьей, а неудачей врача.

Поколение XXI века, которое родилось спустя 40–50 лет после Второй мировой войны, чувствует себя более уверенно в психологическом плане. Когда жизнь была под угрозой, а горе вышло на национальный уровень, возможно, люди должны были сдерживать свои эмоции. Но сегодня подобной угрозы нет, поэтому мы и наши дети можем позволить себе горевать открыто.

Постепенно происходит очередная перемена в нашем отношении к смерти. Сегодня люди со смертельными заболеваниями зачастую знают о своем скором уходе. Близкие друзья и родственники чаще обсуждают это. На протяжении последних десяти лет возросла роль паллиативной помощи, потребностям пациента уделяется все больше внимания.

Ныне наблюдается небольшой, но растущий интерес к людям, говорящим о смерти. Благодаря Интернету о них узнают все больше людей по всему миру. Например, появление сайта deathcafe.com привело к образованию трех тысяч групп сторонников из 34 стран. Их цель – «расширить понимание смерти, чтобы помочь людям извлечь максимум из их [ограниченной] жизни». В некоторых группах состоит немного людей, в других гораздо больше.

Онлайн-коммуникация позволяет смертельно больным людям и их родственникам делиться своим опытом через Интернет. Тяжело больные люди не всегда могут ходить или даже говорить, но они зачастую могут общаться онлайн: переписываться с родственниками или людьми из разных уголков мира, ежедневно или даже ежечасно делятся своими мыслями и чувствами в блогах, Twitter и на YouTube.

Знаменитая британская твердость духа начала смягчаться. Люди, скрывающие свое горе и не выражающие эмоции из-за боязни показаться слабыми, теперь вызывают тревогу. Общество начало признавать, что нужно быть смелым, чтобы показать свою уязвимость, когда переживаешь чью-то смерть. Это вовсе не признак слабости, а наоборот. Конечно, это может вызывать напряжение в разных поколениях семьи. Родители, бабушки и дедушки могут злиться на своих детей, которые не сдерживают своих эмоций.

Социальные сети открыли для молодежи новые способы выражения горя. Онлайн-коммуникации для увековечивания памяти умершего человека набирают все бо́льшую популярность. Теперь похороны и надгробия связаны с социальными сетями. На надгробии можно оставить QR-код. Если его отсканировать, вы получите информацию об умершем человеке. Страница умершего человека становится местом свободного выражения скорби. Кому-то покажется дикостью селфи на похоронах, но молодежь относится к похоронам как и к любому другому событию в жизни, которое требует подтверждения в виде публикации селфи. Такие сайты, как Facebook, доступны всему миру, и люди могут публиковать сообщения на годовщину смерти, продолжая таким образом отношения с умершим человеком. Социальные сети станут следующим этапом этого эволюционного процесса. Молодежь найдет современные способы увековечить память своих любимых и выразить боль утраты. Будет интересно наблюдать за их прогрессом и возможными переменами в онлайн– и офлайн-общении.

История формирует характер поколения. События влияют на ощущения и убеждения людей, живших в конкретное время. Возможно, вам кажется, что ритуалы и восприятие смерти являются постоянными. Тем не менее наше отношение к смерти постоянно меняется, хотим ли мы того или нет.

Заключение

Мне нравятся истории со счастливым концом, когда все трудности преодолены и главные герои уходят в закат. Но в реальности такое происходит редко. В этой книге нет четких выводов, потому что представленные истории о жизни, смерти и горе – не вымысел. Они основаны на реальном опыте людей, которые пережили смерть любимого человека. Эти истории ясно показывают, что горе переменчиво, и наша задача – найти способы выразить его и поддержать самих себя. При этом мы должны понимать, что со временем горе изменится и изменит нас.

Если вы прочитали книгу, значит, вы преодолели свое нежелание изучать эту тему. Это нежелание довольно естественно из-за отсутствия контроля над смертью, хотя рано или поздно смерть коснется каждого из нас, кем бы мы ни были и какой бы ни была наша жизнь. Вы увидели, что когда мы избегаем темы смерти, то наделяем ее силой и позволяем напугать нас. Ведь, как все люди XXI века, мы одержимы совершенством и порядком. Мы стараемся избегать сложностей, среди которых смерть занимает первое место. Но если мы отрицаем смерть, то неизбежно отрицаем богатство жизни. В глубине души мы знаем, что на другом полюсе любви находится утрата: одно не может существовать без другого. Утрата является неотъемлемым элементом жизни человека, будь то утрата молодости или здоровья, окончание хорошего дня, завершение отношений или смерть любимого человека. Но чтобы прожить полноценную жизнь, мы должны принять этот факт. Порой нам нужно принять свою боль и дискомфорт. В основе утраты лежит горе – одно из самых тяжелых проявлений психологической боли.

Вы видели, что я не предлагала четких или быстрых решений, которые хорошо бы подошли нашему неуемному желанию все исправить. Однако я показала удивительную смелость многих людей, которые нашли способ преодолеть боль утраты, приняли поддержку, научились помогать себе и продолжили жить. Я понимаю, как тяжело читать о страданиях этих людей. Это усугубляется незнанием, что произошло с ними в конце. В жизни каждого из этих людей были слабые признаки улучшений, например ослабление чувства страха у Кейтлин. Затем наступал переломный момент, например высвобождение, которое позволило Шерил прочувствовать свое горе и выплакаться в шарф матери, решение Фила и Аннетт завести ребенка и мощные изображения сверхновой звезды Мусси. Каждый из этих незначительных сигналов, после которых следовал переломный момент, позволил героям историй поверить в будущее и обрести уверенность в себе ради изменения своей жизни. Они поняли, что понимание смерти важно не меньше понимания жизни. Теперь у них есть прочная основа для счастливого будущего, и они полны сил, потому что проделали тяжелую психологическую работу по переживанию горя. С помощью удачи и вновь обретенной надежды они продолжат развиваться и жить – пусть и другой жизнью.

Я не отслеживала дальнейшие события в жизни своих пациентов, потому что они вполне могут справиться. Уверена, каждый из них очень благодарен за возможность любить. В память об умершем человеке они продолжают жить. Каждый, кто пережил горе, будет развиваться благодаря этому опыту.

Я надеюсь, что раз вам хватило храбрости прочитать эту книгу, вы вдохновились этими историями, обрели уверенность и победили страх.

Благодарности

В основе всех историй, представленных в этой книге, лежат мои размышления и разговоры с пациентами. Мои пациенты помогли мне понять, что такое горе. Для меня большая честь учиться и черпать вдохновение у этих людей. По возможности я обращалась к своим пациентам, чтобы убедиться, что они не против публикации их историй. В процессе написания книги меня очень волновал вопрос сохранения конфиденциальности и анонимности моих пациентов, поэтому я приложила все усилия, чтобы обезличить людей и реальные события, при этом оставаться верной стилю работы.

Эта книга не появилась бы без поддержки людей, которые позволили описать их работу по преодолению горя. Некоторые разрешали записывать наши сеансы, другие прочитали и прокомментировали рукопись. Я благодарна каждому за такую щедрость и доверие. За то, что разрешили мне поделиться их историей переживания горя.

Я также благодарна психиатрам и психологам в области изучения горя – они оказали огромное влияние на мою работу. Их теории и даже некоторые выражения вошли в мою жизнь и в эту книгу. Среди них доктор Маргарет Штробе, доктор Хенк Шут, доктор Колин Мюррей-Паркс, Джон Боулби, Деннис Класс, Филлис Сильверман и Стивен Никман, профессор Уильям Уорден. Я верю, что они стали частью тихой революции, которая трансформировала наше понимание горя.

Мой литературный агент Фелисити Рубинстайн первая предложила мне задуматься о написании книги, но я отнеслась к этой идее несерьезно. Благодаря своему опыту Джиллиан Стерн помогла мне обрести уверенность. Вениша Баттерфилд – профессиональный редактор и чуткий человек – помогла мне открыть лучшее в себе. Благодаря ей книга обрела законченный вид. Мне невероятно повезло работать с этими потрясающими женщинами.

Доктор Эйдриан Тукман, врач-консультант отделения паллиативной помощи, и Линда Нэйлер, медсестра из хосписа Марии Кюри в Хампстеде, любезно позволили мне провести некоторое время в хосписе. Я пообщалась со многими пациентами и узнала больше о паллиативной помощи. Профессор Джулия Райли, консультант отделения паллиативной помощи в больнице Ройал Марсден, поделились своим огромным опытом работы с умирающими пациентами. Также она предоставила полезные комментарии исследований.

Профессор Тим Бон уделил мне немало времени и помог разобраться с вопросами этики при публикации исследований. Я в огромном долгу перед ним за его помощь.

Энн Чалмерс и Энн Роуленд из Организации по поддержке скорбящих родителей Великобритании (Child Bereavement UK) предоставили неоценимую обратную связь, а Эндрю Ривз из Британской ассоциации психологической помощи дал ценные советы.

Я благодарна Стефани Уилкинсон за усердную работу по поиску сотен исследований по каждой теме.

Хочу сказать спасибо своему безумно талантливому брату Хьюго Гиннесу – он нарисовал одуванчик для обложки. Это идеальное изображение, которое стало еще более идеальным, потому что принадлежит ему.

Мне очень повезло пообщаться с широким кругом потрясающих людей, которые рассказали мне о своем опыте переживания горя, поделились мыслями о том, как могут помочь друзья и родственники, или прокомментировали книгу. Психотерапевты и мудрые коллеги Джеральдин Томсон, Наташа Морган, Стив Берчелл и Кэти Мерфи особенно поддержали меня. Близкие и не очень друзья щедро делились со мной своим временем, мыслями и опытом: Рэйчел Уиндэм, Кэтрин Соамс, Джулиет Николсон, Сюзанна Гросс, Клэр Аскуит, Джоанна Вайнберг, Тори Грей, ДиДи Донован, Кристабель Макьюэн, Дэвид Макмиллан, Беттина фон Хазе, Рози Бойкотт, Александр Дикинсон, Линда и Дэвид Хиткот-Эймори, Джек Хиткот-Эймори, Патриция Маунтбеттен, Кэти Драйсдейл, Кэтрин О’Брайен, Амрита Дас, Кристин Д’Орнано, Дейна Хоу, Фиона Голфар, Хафиза Исмаил, Флэппи Лейн Фокс, Тал Фейн, Клэр Милфорд-Хейвен, Харри Коттерелл, Милли Бэринг, Дафна Бонас, Питер Лэрд и Дебора Хардинг. Я очень благодарна им за щедрость и дружбу.

Чтобы не усложнять чтение, я не вставляла сноски в текст, но все исследования, имеющие отношения к историям, перечислены в разделе «Литература». Пожалуйста, примите мои извинения за все ошибки или пропущенные источники в этом разделе.

Команда издательства Viking Penguin была потрясающей. Я хочу поблагодарить Изабель Уолл, Донну Поппи, Джулию Мердэй и Эмму Браун за помощь.

Я беру на себя полную ответственность за любые ошибки и опечатки.

Мой любимый супруг Майкл, который всегда помогает мне, проявил огромное терпение и был источником вдохновения, пока я писала книгу. Он смеялся надо мной и со мной в нужные моменты. Наши дети Наташа, Эмили, Софи и Бенджамин помогли важными советами и поддерживали меня, пока я работала над этим проектом. Я очень благодарна вам.

Сайт этой книги: www.griefworks.co.uk . Там вы найдете нужную информацию и ссылки на форумы.

Литература

Когда умирает ребенок

Джон Готтман. 7 принципов счастливого брака, или Эмоциональный интеллект в любви. – М.: Э, 2018.

Что помогает: работа, которую необходимо выполнить, чтобы справиться с горем и успешно выжить.

Тал Бен-Шахар. Быть счастливее. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2012.

Чарлз Дахигг. Сила привычки. Почему мы живем и работаем именно так, а не иначе. – М.: Карьера Пресс, 2016.

Сноски

1

Буквальный перевод с французского – «с пяти до семи». Обычно так называют социальную жизнь в промежуток после окончания рабочего дня до возвращения домой.

2

Американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии 1975 года.

3

Шотландские футбольные клубы, которые всегда противостояли друг другу. Исторически соперничество возникло на религиозной и политической почве.

4

Фении выступали за создание независимой Ирландской республики путем тайно организованного вооруженного восстания. Речь о фанатах клуба «Глазго Селтик».

5

Официальный цвет клуба «Глазго Рейнджерс».

Content

Джулия Самюэль
Переживая горе. Истории жизни, смерти и спасения

Введение

Понимание горя

Что такое горе?

Процесс переживания горя

Парадокс горя

Когда умирает спутник

Кейтлин

Кейли

Стивен

Размышления

Когда умирает родитель

Бриджит

Макс

Шерил

Размышления

Поддержка детей в горе

Когда умирает Брат или сестра

Руфь

Мусси

Фазия

Размышления

Когда умирает ребенок

Генри и мими

Фил и аннетт

Прю и роберт

Размышления

Перед лицом своей смерти

Джин

Барбара

Гордон

Размышления

Что помогает: работа, которую необходимо выполнить, чтобы справиться с горем и выжить

Столпы силы

Как могут помочь друзья и семья

Исторический контекст смерти в Великобритании

Заключение

Благодарности

Литература

Сноски