Олег Суворов

ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОКОЛЕНИЯ

В молодости мы проклинаем ветреность женщин, в зрелости — клеймим пороки человечества, в старости — возмущаемся глупостью молодежи.

Предисловие

История одного поколения может быть интересна другим, если это — поколение флибустьеров и авантюристов, соблазнителей и роковых красавиц, величайших гениев и талантливых злодеев. Или же — если на долю поколения выпало жить в эпоху перемен. Древние китайцы считали этот период «проклятым», вне зависимости от характера перемен, однако, оглядываясь назад с высоты двухтысячелетней христианской цивилизации, мы испытываем совсем другие чувства, ибо разве не постоянным прогрессом на пути к свободе мы обязаны всем сегодняшним достижениям?

Среди поколения, история которого, изложенная далеко не беспристрастным летописцем, находится перед вами, возможно, и не было ослепительно-ярких личностей или универсальных гениев, однако именно представителям этого поколения пришлось пережить тот исторический перелом, который уже сейчас крайне интересен историкам. Родившись в спокойную, казалось бы застывшую на много десятилетий эпоху, они вдруг оказались втянуты в калейдоскоп совершенно невероятных событий и были подвергнуты множеству испытаний, главным из которых оказалось испытание впервые обретенной свободой.

Жизнь, расписанная на многие годы вперед, внезапно развалилась как старый дом под ударами чугунной болванки, и вот теперь оставшиеся на руинах жильцы растерянно поглядывают друг на друга, не зная, какие именно шаги им следует в первую очередь предпринять. История этого поколения — это история социального возвышения и социальной деградации, история человеческой слабости и изобретательности, мужества и бегства, ненависти и любви. Короче говоря, все это — история обретения свободы.

31 августа 1999 года

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

У МОЛОДОСТИ НЕ БЫВАЕТ ЗАСТОЯ

Глава 1

ШЕСТНАДЦАТЬ ИЗБРАННЫХ

Все торжественные мероприятия одинаково скучны, зато любая вечеринка, следующая за этим мероприятием, может быть прелестна по-своему. Вот и выпускной вечер, состоявшийся в ночь с 25 на 26 июня 1976 года в одной из обычных московских школ, прошел на редкость тривиально — торжественная часть с вручением аттестатов и комсомольских характеристик, небольшой банкет с тремя бутылками советского шампанского на сорок жаждущих глоток, а затем утомительная ночная прогулка на теплоходе по Москве-реке под неусыпным присмотром классных руководителей.

На следующий день отоспавшиеся одноклассники из 10 «Б» стали подтягиваться к дому номер шестнадцать по улице Народного Ополчения, причем каждый нес пакет или сумку, подозрительно оттягивавшиеся под гнетом емкостей. Гостеприимный хозяин квартиры, родители которого уехали на дачу, радостно приветствовал каждого из входящих, ведя строгий учет как гостей, так и принесенной ими выпивки. Так продолжалось до тех пор, пока в его квартире не собралось шестнадцать человек. Вообще-то в классном журнале 10 «Б» значились тридцать две фамилии, однако остальные одноклассники или пренебрегли, или не удостоились приглашения хозяина, поэтому не попали на страницы нашей летописи.

Для начала позволим нашим героям собраться вокруг стола и немного выпить — первый тост, разумеется, «за окончание», второй — «за свободу», третий — «за всех нас», и лишь затем, когда первоначальное возбуждение немного спадет и наступит блаженный момент всеобщего расслабления, именуемый «кайфом», познакомимся с каждым из них поближе.

Начнем с хозяина — плотно сложенного черноволосого юноши с чувственными губами и нахальным взглядом красивых черных глаз. Это Юрий Корницкий, автор бессмертной фразы, которую без конца цитировала вся мужская половина класса: «Они лежали и дружили». Самоуверенный и циничный ловелас, прекрасно знающий, чего хочет, он уверенно направлялся к заветной цели, о которой будет рассказано несколько позднее.

Сейчас он танцует посреди гостиной в обнимку со статной русоволосой девушкой, которая уже в семнадцать лет обладает фигурой, отвечающей всем канонам классической русской красоты — стройные ноги, полные бедра, тонкая талия и пышная грудь. С упоением прижимаясь к девушке, Юрий испытывал сильнейшее возбуждение, скрытое под плотной джинсовой тканью его новеньких «вранглер».

Наталья Куприянова не жеманилась и не пыталась его оттолкнуть, однако на все предложения «перейти в соседнюю комнату» лишь мягко улыбалась и отрицательно качала головой. За ними ехидно наблюдал невысокий юноша с проницательными глазами и тонкими гусарскими усиками, танцевавший рядом и державший в объятиях оживленную, ярко накрашенную и очень хорошенькую худенькую брюнетку, которая непрерывно ему что-то рассказывала.

Вчера Михаил Ястребов уже пытался «приручить» Наталью. Когда они, случайно встретившись по дороге на выпускной вечер, направились к зданию школы, он тут же заявил: «Давай я тебя обниму, а то идем как пионеры!» Наталья не возражала, однако при дальнейших попытках поцеловать ее или мягко отстранялась, или подставляла жадным губам Михаила свою румяную щеку. Поэтому прославленный мастер всевозможных розыгрышей — однажды, опоздав на урок, он открыл дверь и с таким невероятным актерским мастерством негромко произнес слово «Конец!», что учительница ударилась в панику, — разочарованный пассивным сопротивлением Натальи, уступил ее Юрию, а сам переключился на эту самую брюнетку, Марию Сергееву, которую все называли Марусей.

В 10 «Б» она считалась «сексуально озабоченной» хотя бы потому, что раньше всех узнала значение слова «импотент». Однажды, это было еще в восьмом классе, шел урок английского. Петр Демичев — высокий и сильный подросток с классически правильными, «древнеримскими» чертами лица и голубыми глазами — читал английский текст. Дойдя до слова «important» — то есть «важный», он ухитрился прочитать его как «импотент».

«Вы ошибаетесь, Петр, — скрывая улыбку, поправила его „англичанка“, — это слово имеет совсем другое значение». Из всего класса рассмеялась только Маруся, а после того как Михаил благодаря «Словарю иностранных слов» узнал значение злополучного существительного и поделился своим знанием со всеми остальными, за ней и закрепилась вышеозначенная репутация.

Кстати, о Петре. Быстрее всех разбиравший и собиравший автомат на уроках начальной военной подготовки, он был удостоен особого доверия военрука, но однажды не выдержал и проштрафился. Когда началась перемена и военрук отлучился в учительскую, Петр стремительно натянул противогаз, схватил в руки автомат и принялся носиться по школе, рыча от восторга что-то невнятное. И так продолжалось до тех пор, пока он на свою беду не нарвался на завуча.

Сейчас Петр уединился на кухне с Анатолием Востряковым и Сергеем Ивановым, где все трое пытались осилить поллитровую бутылку «Столичной». Востряков, крепко сколоченный круглоголовый юноша со слегка оттопыривающимися ушами и сочным румянцем, которому позавидовала бы любая девушка, считался в их классе самым сильным, поскольку занимался боксом и тяжелой атлетикой. Но при этом он же был и самым тупым, а в его аттестате красовались одни тройки, не считая единственной пятерки — разумеется, по физкультуре. Школьный физрук настолько уважал Вострякова, что здоровался с ним за руку и на каждом занятии давал индивидуальное задание.

В отличие от него, худой, высокий и костистый Иванов не отличался физической силой, зато славился коварством, хитростью и феноменальной ленью, можно сказать ненавистью к любой работе. За два первых качества он даже заслужил прозвище «Урия Гипп». Правда, в отличие от знаменитого диккенсовского персонажа, Иванова нельзя было назвать уродливым, хотя общее впечатление от его внешности несколько портила несоразмерно маленькая голова, насаженная на долговязое туловище. Он был весьма начитан и помимо обязательного английского даже начал добровольно изучать латынь. Знание нескольких фраз на этом мертвом языке едва не подвело его во время выпускного сочинения. Решив показать свою образованность, он привел несколько латинских цитат, но при этом поленился перевести их на русский. Учительница литературы, возмутившись таким, по ее словам, «интеллектуальным жлобством», снизила ему оценку на балл.

Третью из танцующих в гостиной пар составляли Алексей Гурский — среднего роста, с некрасивым, покрытым юношескими прыщами лицом, и Полина Василенко, обладающая отменной фигурой и идеально красивыми ножками. У нее было бледное, очень милое лицо и карие глазки, которые обладали удивительным свойством внезапно утрачивать свое привычно-задумчивое выражение и вспыхивать жутким коварством.

«Не кокетничай, Василенко!» — однажды на контрольной по математике сделала ей замечание учительница, когда Полина обернулась назад в надежде списать у Никиты Дубовика, ходившего в круглых отличниках.

«А я и не кокетничаю, — мгновенно поворачиваясь, парировала девушка и, после секундной паузы, добавила: — А пытаюсь его соблазнить!»

Алексей Гурский был знаменит как «писатель», поскольку сочинял все новые и новые главы бесконечного романа о поручике Ржевском, который имел всех девушек 10 «Б», выведенных под титулами графинь и княгинь, причем в самых экзотических вариантах и обстоятельствах, начиная от стога сена и кончая крышкой рояля. Стоит ли говорить о том, что роман пользовался бешеным успехом у мужской половины класса, постоянно требовавшей продолжения.

Если в гостиной танцевали, а на кухне пили, то в спальне происходила настоящая интеллектуальная дуэль — и все ради снисходительной улыбки или одобрительного взгляда первой красавицы класса Антонины Ширмановой. Происходя из весьма обеспеченной семьи — ее отец работал на «Мосфильме» и являлся директором ряда известных советских картин, — она была постоянной головной болью всего женского педагогического коллектива.

С одной стороны, все школьные дамы, делая строгие глаза, внушали ей, что негоже «советской школьнице и комсомолке» приходить на уроки то в «развратных» сетчатых колготках, то в белых ажурных чулках на резинках, а то и накрашенной «как проститутка», да еще благоухая дорогими французскими духами. С другой стороны — если вспомнить, что это были времена всеобщего дефицита, — те же самые рано увядшие дамы завидовали Ширмановой. Да и вообще красавица Антонина обладала врожденным умением выглядеть настолько эффектно и по-женски соблазнительно, что за последние два года ей еще ни разу не доводилось нести свой портфель от школы до дома самостоятельно.

На вчерашнем выпускном вечере она поразила всех французским платьем со столь откровенным декольте, что директриса тут же погнала ее домой переодеваться. Антонина наотрез отказалась, заявив, что если уйдет, то больше не вернется. После этого все одноклассники мужского пола изъявили горячую готовность немедленно покинуть вслед за ней здание школы и тем самым сорвать выпускной вечер. Назревал крупный скандал, но был найден компромисс — одна пожилая учительница предложила Ширмановой повязать на свою «лилейную» шейку весьма изящную косынку.

Эффектно закинув ногу на ногу и обнажив стройное колено, Антонина сидела на широкой двуспальной кровати между двумя одноклассниками, которые вели яростный спор о том, какая дорога быстрее приведет к успеху, обращаясь к ней как к арбитру.

Никита Дубовик, вальяжный красавец с великолепно поставленным баритоном, утверждал, что «делом надо заниматься», причем таким, которое бы позволяло совершать частые зарубежные поездки. Для подобного утверждения у него имелось самое веское основание — его отец работал в зарубежном торгпредстве и периодически радовал сына то фирменными джинсами, то свежим номером «Плейбоя», а то и каким-нибудь необычным сувениром, становившимся предметом завистливого внимания всего класса. С одним из подобных сувениров произошла целая история.

Однажды их классная дама — молодящаяся старая дева по имени Марина Ивановна, — войдя в аудиторию, увидела на своем столе небольшую фигурку индейца в ярком пончо.

«Что это?» — грозно поинтересовалась она.

«Подарок», — дружно проскандировал 10 «Б».

«В честь чего это?»

«В честь дня учителя!»

«Да? Ну, тогда спасибо». — Марина Ивановна попыталась было взять индейца со стола, ухватив его двумя пальцами за верхнюю часть туловища, но тут произошло неожиданное — фигурка осталась стоять на месте, зато из-под пончо вырос огромных размеров фаллос.

Класс грохнул со смеху, а Марина Ивановна какое-то время растерянно таращилась на индейца, после чего густо покраснела, что лишь добавило всеобщего веселья. Последовала грозная команда «немедленно убрать эту гадость», однако никто не сдвинулся с места. Не осмеливаясь снова трогать фигурку, Марина Ивановна несколько раз повторила свое требование, после чего просто смахнула классным журналом злополучного индейца на пол, как какую-нибудь дохлую муху, и начала урок.

Соперником Дубовика за внимание Антонины выступал Эдуард Архангельский — высокий, но весьма худой и даже сутуловатый юноша, далеко не красивый, да еще в строгих, делавших его заметно старше очках. В классе он считался «самым умным», но при этом и самым занудным, и именно поэтому постоянно переизбирался на должность комсорга. Огромное, скрываемое за скромной и даже несколько плебейской внешностью честолюбие неожиданно проявило себя при написании комсомольских характеристик, которые должны были выдаваться вместе с аттестатами. Архангельский мягко попенял каждому из одноклассников на какой-нибудь явный, но несущественный недостаток, — и с этим все охотно согласились, — но зато самому себе выдал такую характеристику, что даже неизменно благоволившая к нему Марина Ивановна при всем классе с усмешкой заявила Эдуарду: «Это не характеристика, а текст для мемориальной доски на здании школы».

— Ты не прав, старик, — говорил Эдуард Никите, поправляя очки и стараясь не смотреть на соблазнительные ножки Антонины, — мы живем в идеологическом государстве, поэтому успеха надо добиваться по партийной линии. Тогда и за границу будешь ездить, и все блага иметь.

— Ну, а ты, Антонина, что скажешь? — Никита знал, насколько он эффектнее Архангельского, а потому не сомневался в своем превосходстве над ним.

— Не знаю, ребята, — покачала головой и кончиком темно-вишневой лакированной туфельки красавица Ширманова, — мне как папа скажет, так я и сделаю.

— И замуж пойдешь за того, на кого он укажет? — съехидничал Архангельский.

— Может быть, — миролюбиво согласилась Антонина, — но только если мне самой жених будет нравиться…

От этих слов конкуренты сдавленно вздохнули.

В третьей из комнат, которая принадлежала хозяину квартиры Юрию Корницкому, тоже собралась небольшая компания из трех человек. Смуглый и чем-то неуловимо напоминавший Константина Райкина Игорь Попов пытался настроить гитару, но его обычно проворные руки плохо слушались своего пьяного хозяина. Мечтавший о карьере музыканта, Попов был автором подавляющего большинства надписей — на собственной парте, в туалете, на стенах и заборах, — за которые ему не раз доставалось от школьного начальства, тем более что догадаться об их авторстве было совсем несложно, ибо эти надписи без конца повторялись: «Beatles», «Rolling Stones», «Deep Purple», «Led Zeppelin» и так далее.

Вадим Гринев и Вера Кравец терпеливо ждали, пока он закончит настраивать и начнет петь. Гринев обладал настолько заурядной, незапоминающейся внешностью, что ее трудно описать. Зато он имел два неоспоримых таланта — у него были «золотые руки» и феноменальная зрительная память. Последняя однажды сыграла с ним злую шутку, точнее сказать, эту шутку сыграл с приятелем Михаил Ястребов, поспоривший на пачку сигарет, что Грицев не сможет перечислить всех членов Политбюро ЦК КПСС, посмотрев на плакат с их изображением в течение всего пяти секунд.

В тот момент, когда Гринев, закрыв глаза, перечислял фамилии партийных вождей, Михаил незаметно скрылся, а на его месте оказалась случайно подошедшая директриса. Решив, что Гринев заучивает эти фамилии наизусть, и растаяв от столь явного доказательства «преданности делу Коммунистической партии», она стала поручать оформление школы только ему. С тех пор несчастный Вадим развешивал портреты классиков марксизма-ленинизма и «дорогого Леонида Ильича», писал транспаранты типа «Навстречу XXIV съезду КПСС» и малевал всевозможные стенды.

Изо всех присутствовавших на вечеринке девушек Вера Кравец была наименее привлекательной — рыхлая фигура, короткие ноги, одутловатое лицо. Однако длинные и пышные белокурые волосы вкупе с большими красивыми глазами и пухлыми губами многое искупали. Любопытная особенность — чаще всего ее пухлые губы произносили знаменитое словосочетание Станиславского: «Не верю!» Шел ли разговор о любви с первого взгляда, о возможности построения коммунизма или прогнозе погоды на завтрашний день, Кравец делала недовольную мину, складывала губки бантиком и произносила любимую фразу, даже не потрудившись дать хоть какое-то объяснение своей поистине библейской недоверчивости.

Осталось упомянуть о последнем, шестнадцатом персонаже, который, не зная чем себя занять, слонялся из комнаты в комнату и прислушивался к разговорам одноклассников. Длинный и нескладный Денис Князев был изрядным тугодумом, но при этом отличался феноменальной быстротой речи. Красивым его нельзя было назвать — лицо портили слишком большой нос и лоб, — но и некрасивым тоже: длинные светло-русые вьющиеся волосы придавали ему своеобразное мальчишеское обаяние. Именно из-за этих волос, которые он упорно не желал укорачивать, Князев постоянно подвергался остракизму со стороны представителей школьной администрации. В классе его прозвали «историком» — за любовь к этой науке и способность помнить всех и вся.

Размышляя медленно, но верно, Князев приходил порой к весьма неожиданным выводам. Так, на выпускном экзамене по обществоведению он вдруг сравнил Россию при Петре I и при Ленине, ссылаясь на поразительное сходство двух цитат — из «Арапа Петра Великого» и «Очередных задач Советской власти». «Россия представлялась Ибрагиму огромной мастеровою, где движутся одни машины, где каждый работник, подчиненный заведенному порядку, занят своим делом», — процитировал он Пушкина, после чего тут же перешел к Ленину: «Наша гигантская задача — организация учета, контроля над крупнейшими предприятиями, превращение всего государственного механизма в единую крупную машину, работающую так, чтобы сотни миллионов людей руководствовались одним планом».

«Ну и что ты этим пытаешься доказать?» — поинтересовался у него присутствовавший на экзамене представитель роно.

«Что и Петр, и Ленин пытались превратить всю страну в единую фабрику, действующую по единому плану», — невозмутимо отвечал Князев.

«А разве это плохо?»

«Пока не знаю».

Вот за это «пока», в котором и проявился будущий диссидент, он получил четверку.

Побывав на кухне, где ему предложили выпить водки, заглянув в другие комнаты и потолкавшись среди танцующих, Князев вдруг заскучал и призадумался над тем, как хотя бы на минуту стать центром всеобщего внимания. Вскоре нужная мысль осенила его кудрявую голову, и тогда, воспользовавшись тем, что музыка смолкла, а Корницкий принялся подыскивать нужную кассету, он начал громко созывать всех в гостиную.

— «Друзья мои, прекрасен наш союз!» — воскликнул Денис, когда в комнате стало тесно. — Пока мы все окончательно не перепились или не переругались, предлагаю замечательный тост и не менее замечательную идею. У всех налито?

— Давай рассказывай, — снисходительно предложил Ястребов.

— Я тут прикинул, что ровно через двадцать пять лет начнется третье тысячелетие…

— Ну-у, — разочарованно протянула Антонина, — да к тому времени мы уже состаримся, и нам будет по сорок с лишним лет!

— Для моего тоста это не столь важно, — мгновенно парировал Князев. — Главное в другом — давайте пообещаем друг другу, что на двухтысячепервый год мы обязательно соберемся вместе, как бы нас до этого ни разметала судьба, — причем обязательно в том же составе.

— Проще договориться о ежегодной встрече, — рассудительно заметил Михаил.

— Это само собой, — согласился оратор, — но моя идея более величественна. Представляете, как будет интересно собраться через четверть века, чтобы встретить новое тысячелетие!

— А где мы соберемся? — спросила Маруся.

— Да хотя бы здесь.

— А если я куда-нибудь перееду? — усмехнулся Корницкий, родители которого были евреями и чуть ли не с детства готовили сына к эмиграции, заставляя зубрить английский.

— Тогда у памятника народным ополченцам, когда до встречи Нового года останется ровно шесть часов, — нашелся Князев. Памятник находился в центре небольшого сквера прямо под окнами квартиры Корницкого. — Ну что, все согласны?

— Согласны!

В тот момент идея казалась абсолютно нереальной, поэтому клятва была легко принесена и тут же забыта, вино выпито, и вечеринка покатилась дальше, постепенно набирая обороты.

Однако мы не будем рассказывать о том, как через пару часов Сергей Иванов, явно не рассчитав силы, долго и нудно блевал с балкона; как Михаил заперся с Марусей в ванной, в то время как Юрий целовался с Натальей прямо в гостиной; как Антонина, предварительно позвонив родителям, собралась домой, а Эдуард и Никита наперебой стали набиваться ей в провожатые; как Анатолий чуть было не подрался с Петром; как незаметно исчезла Полина Василенко; как Игорь Попов пел блатные песни, а Алексей Гурский читал самые откровенные отрывки из своего «Поручика Ржевского»; как захмелевший Князев, по-прежнему слоняясь по комнатам, по очереди приглашал всех девушек к себе в гости и в конце концов чуть было не сцепился с Вадимом Гриневым из-за Веры Кравец, которая ему совсем не нравилась.

В конце концов, мы уже достаточно познакомились с нашими будущими героями, поэтому предоставим им возможность спокойно догуливать этот незабываемый вечер без авторской опеки!

Глава 2

СКРОМНЫЕ СТУДЕНЧЕСКИЕ РАДОСТИ

— Осторожнее вези, кретин! — отчаянно возопили Михаил Ястребов и Никита Дубовик, услышав опасный звяк бутылок и дружно, хотя и с разных сторон, бросаясь придержать ящик с пивом, стоявший на детских санках, которые, пыхтя и отдуваясь, тащил Алексей Гурский.

Уже почти пять дней бывшие одноклассники пьянствовали в подмосковном доме отдыха под Клином, наслаждаясь долгожданной свободой от учебы и родителей. Первая в их жизни зимняя сессия была успешно сдана, и начались студенческие каникулы. Год назад все трое успешно поступили с первого раза: Михаил — на факультет журналистики МГУ, Никита — на международное отделение Финансового института, а Алексей, не пройдя творческого конкурса в Литературный институт, был вынужден приткнуться в первый попавшийся технический вуз, находившийся неподалеку от его дома — таковым оказался Автодорожный институт. Путевки в дом отдыха доставал отец Никиты. Он же снабдил сына таким количеством денег, что будущий финансист щедро спонсировал непрерывную попойку, благодаря которой время проходило быстро и весело.

Начав пить сразу после поселения в одном номере: «С приездом!» и «За успешное окончание сессии!», — приятели не останавливались ни на один день, установив для себя четкий распорядок дня. Сразу после завтрака они шли играть в футбол с соседями по корпусу и азартно гоняли мяч по заснеженной площадке до самого обеда. Затем, покуривая, валялись на кроватях, разыгрывая в карты, кому идти в поселковый магазин за портвейном и закуской — кильками в томатном соусе. Часов в пять открывалась первая бутылка, через пятнадцать минут вторая — и так продолжалось до ужина, после которого один из «сокамерников», спьяну проваливаясь по дороге во все окрестные сугробы, темной и холодной дорогой бежал в магазин пополнять запасы, стремясь успеть до закрытия — то есть до восьми часов вечера. Двое других, оставшись в теплой и прокуренной комнате, слушали магнитофон и нетерпеливо поджидали.

После возвращения гонца пьянка продолжалась по нарастающей примерно до десяти вечера, после чего друзья начинали собираться — то есть надевали чистые рубашки и свои лучшие свитера. Особенно отличался Никита, щеголявший в белоснежном американском свитере с красивой эмблемой в виде орла и надписью «Apollo». Прихватив с собой магнитофон и несколько кассет с записями «Аббы», «Бони М», «Смоки», приятели направлялись в соседний корпус. Там, в холле второго этажа, студенческая молодежь устраивала танцы, которые, как правило, продолжались до полуночи, после чего дежурная по корпусу включала свет и разгоняла всех по своим номерам.

Михаил и Никита умели знакомиться и ухаживать за девушками, азартно соревнуясь и ревниво следя за успехами друг друга. Однако дальше тесных объятий, страстных поцелуев на лестничной площадке, проводов до самых дверей номера, за которыми похрапывали соседки, и утренней болтовни за завтраком ни у одного из них дело пока не заходило. Некрасивый и застенчивый Алексей, как правило, не танцевал, а сидел где-нибудь в кресле и отчаянно завидовал приятелям.

— Я понял, в чем дело! — заявил Михаил как-то утром, обращаясь к Никите. — Мы с тобой действуем порознь, и поэтому у нас ничего не получается.

— Что ты имеешь в виду? — бреясь у зеркала, поинтересовался Дубовик.

— Надо снимать не кому какая понравится, а обязательно подруг, — терпеливо пояснил Михаил. — А то что же выходит — моя из одного корпуса, твоя — из другого, и у каждой своя соседка. Естественно, что они стесняются приглашать нас к себе или идти ночевать к нам. А вот если бы мы сняли сразу двух подруг…

— А еще лучше — трех! — вступил в разговор Алексей, на что Михаил неопределенно мотнул головой, продолжая развивать удачно найденную тему:

— …Или трех, тогда дело было бы в шляпе. Более того, мы бы могли разделиться: одна пара — в один номер, вторая — в другой. Что скажешь?

— Может, нам лучше заняться третьекурсницами? — предложил Гурский. — Я сегодня видел в холле трех новеньких и даже успел узнать, что они из инженерно-физического. Одна так просто красавица…

От столь неожиданного нахальства, выраженного в местоимении «нам», Михаил и Никита удивленно переглянулись.

— Нет, двадцатилетними старухами мы заниматься не будем, — отмахнулся Михаил и снова обратился к Никите: — Ну, что скажешь, Дробовик?

— Идея неплохая, и я, в принципе, согласен, — заявил тот, натирая щеки душистым одеколоном, — проблема лишь в том, где найти одинаково симпатичных подруг? Практически всегда одна лучше, другая — хуже.

— Ничего, — утешил его Ястребов, — я, кажется, уже присмотрел подходящий вариант…

Тем же вечером Никита и Михаил успешно познакомились с двумя восемнадцатилетними подругами — первокурсницами экономико-статистического института. Однако от предложения выпить портвейна девушки наотрез отказались, и тогда неугомонный Ястребов утром следующего дня погнал своих приятелей на железнодорожную станцию — за пивом и шампанским.

Позаимствовав в ближайшей деревне санки, веселая троица за полчаса добралась до станционного буфета, где закупила ящик пива. Однако после этого на шампанское денег уже не хватило.

— Что же ты так мало взял? — возмутился Ястребов. — А еще финансист!

— Откуда я знал, что ты потребуешь целый ящик! — вяло оправдывался Никита. — И нечего шиковать, если они согласятся, то согласятся и на пиво. Вообще, глупо тратиться на одну бутылку шампанского, когда на те же деньги можно взять три портвейна!

— Логично рассуждаешь! Ну, тогда тебе и везти санки.

— Почему это мне?

— Потому что ты такой умный.

— Если бы я был такой умный, то поменьше бы тебя слушал!

— И это в благодарность за все мои идеи и инициативы? Одно слово — Труповик! Ладно, так и быть, пусть везет Гурский.

— А почему я?

— Ты самый маленький и худенький, и тебе надо развивать мускулатуру.

— Вы будете поить девушек пивом, а я — санки вези?

— Ну, черт с вами, — утомленный долгими спорами, согласился Ястребов, доставая из кармана коробок со спичками, — тогда давайте разыграем. Кто вытянет самую короткую — тот и везет.

В результате розыгрыша тащить санки довелось «самому маленькому и худенькому». Никита и Михаил, покуривая, шли рядом. Немилосердно матеря возницу, они при каждом звяке едва не бросались под санки, опасаясь разбиения хоть одной из драгоценных бутылок. Наконец ящик был доставлен в корпус и водружен посреди номера.

— Жить — хорошо! — процитировал классику советского кино Михаил, открывая бутылку и делая первый глоток.

— А хорошо жить — еще лучше! — немедленно откликнулись Алексей и Никита, следуя его примеру.

— Сейчас выпьем лишь по одной, все остальное на вечер, — строго предупредил Ястребов.

Однако «по одной», естественно, не получилось, и приятели так увлеклись, что от полного истребления пиво спасло только время обеда.

— Всего-то одиннадцать бутылок осталось! — горестно пересчитал Михаил. — Говорил же вам, козлам, — оставим до вечера!

— Не отчаивайся, — снисходительно утешил его Никита, — после обеда сходим в магазин и возьмем шампанского.

— Это сорта «Кавказ», что ли? — мрачно сострил Ястребов. — Ладно, будь что будет. В конце концов, купим им по шоколадке…

Долгожданный вечер начался традиционно — то есть с двух бутылок портвейна.

— Все! — решительно заявил Михаил, допивая свой стакан. — На сегодня пить хватит — пора по девочкам. Эй, Боровик, сколько там натикало?

— Да мало еще, — отозвался Никита, давно привыкший к тому, что приятель без конца видоизменял его фамилию, — всего-то шесть. До ужина еще целый час остался…

— Ну тогда пойдем в спортзал, сгоняем пару партий в настольный пенис.

После ужина все трое вернулись в номер, и Ястребов немедленно достал третью бутылку, стоявшую у окна и заботливо прикрытую шторой.

— Ты что делаешь? — остановил его Никита. — Договорились же больше не пить!

— А хрен ли еще делать? В шахматы играть или телевизор смотреть? Леха, ты пить будешь?

— Разумеется.

— Тогда все дискуссии прекращаем. — И Ястребов, ловко открыв бутылку, забулькал темной, адски пахнущей жидкостью, разливая ее по стаканам. — За сегодняшний успех у дам!

Они чокнулись и выпили, после чего Гурский осторожно поинтересовался:

— Ну, хорошо, а если у вас сегодня все получится, куда мне деваться?

— Посидишь в холле.

— Всю ночь?

— Да ладно тебе. — И Михаил небрежно махнул рукой. — Если получится, обязательно что-нибудь придумаем. Сходишь к своим третьекурсницам, угостишь их пивком. Черт, жаль закусить не взяли… Перегаром будет нести.

— Подушись моим «Денимом», — предложил Дубовик.

— Ага, чтобы они решили, будто мы уже опустились до такой степени, что пьем одеколон! Допивайте и пора собираться…

Самое забавное, что опасения Михаила оказались не лишены оснований. Во время первого же танца его партнерша — стройная, модно одетая, длинноволосая шатенка по имени Анна, с красивым, но строгим лицом (Никите досталась красотка попроще, во всем потакавшая своей подруге, — слегка полноватая жизнерадостная блондинка с великолепным, плотно обтянутым джинсами задом) — в ответ на его приветствие вздохнула и отвернула голову:

— От тебя опять портвейном несет!

— Это не от меня… — начал оправдываться Ястребов. — То есть от меня, но не изо рта. Приятели сегодня поддавали и случайно пролили портвейн на мой свитер.

— Ну-ну, рассказывай…

— Нет, правда! Сам же я пил только пиво. Ты, кстати, пиво любишь?

— Ну, не то чтобы люблю…

— Но выпить не откажешься?

— А у тебя есть?

— Да, мы сегодня ради этого даже ходили на станцию, а потом, впрягшись вместе с Ником в тяжеленные сани, груженные десятью ящиками пива, волокли их на себе, увязая по колено в снегу, словно отступающие из Москвы французы.

— Вот болтун! — не выдержав его комически-пафосного тона, засмеялась Анна.

— Так что, — обрадованный ее настроением, тут же подхватил Михаил. — Идем к нам на пиво?

— Прямо сейчас?

— А чего медлить? — Михаил повернул голову и, сняв руку с талии своей партнерши, толкнул в плечо Никиту, топтавшегося в объятиях с блондинкой. — Эй, вы как? Мы уже обо всем договорились.

Дубовик кивнул:

— Мы тоже.

— Тогда вперед!

И все четверо, прихватив по дороге увязавшегося за ними Алексея, пошли одеваться — те, кто жил в других корпусах, сваливали свои шубы и куртки прямо на журнальный столик, стоявший перед телевизором, или просто на стулья. В номере, помогая Анне снять ее теплую, ароматную шубку из искусственного меха «под леопарда», Михаил едва не заурчал от удовольствия — так хороша была эта, только что приведенная с мороза, румяная и соблазнительная девушка! Усадив ее на свою кровать, он пристроился рядом, чтобы иметь под рукой полупустой ящик пива. Никита и блондинка, которую звали Ольгой, уселись напротив, Алексей — чуть подальше, поскольку его кровать стояла возле входной двери.

Разговор за пивом явно не клеился — Ястребов и Дубовик красноречиво поглядывали то друг на друга, то на злополучного Алексея, горя желанием немедленно перейти к решительным действиям. Наконец, когда пауза слишком затянулась, Михаил нашел выход. Нагнувшись и достав из ящика пару бутылок, он протянул их Гурскому.

— Зачем? — недоуменно поинтересовался тот.

— Как, ты разве забыл? — неискренне удивился Ястребов. — Тебя же приглашали твои третьекурсницы! А это — подарок от нашего стола ихнему столу.

Алексей понял, что деваться некуда, и нехотя поднялся с места. Честно признать, идти к третьекурсницам он очень стеснялся, хотя во время сегодняшнего разговора в столовой самая красивая из них — Натали — действительно пригласила его заходить и даже назвала номер комнаты. Последний раз оглянувшись на приятелей, сопровождавших каждое его движение нетерпеливыми жестами, он вышел в коридор и направился к лестнице — девушки жили в том же корпусе, но не на первом, а на третьем этаже. Немного постояв и покурив на лестничной клетке, он нерешительно затоптал окурок и направился к заветной двери. Стук получился негромким и каким-то неровным — дрожала рука.

— Войдите, — тут же послышался приветливый голос Натальи.

Обрадованный Алексей, стараясь не уронить заветные бутылки, приоткрыл дверь, однако что за картина его там ждала! Наталья сидела на кровати, и рядом с ней, по-хозяйски обнимая ее за талию, развалился какой-то взрослый парень — явно из старшекурсников. Подруга Натальи вообще уже лежала под одеялом и, закинув руку за голову, лениво курила, стряхивая пепел в бумажный кулек, который держал перед ней еще один парень, лежавший рядом.

Гурский был так ошарашен, что рванулся назад, уронил одну из бутылок на пол, попытался было захлопнуть за собой дверь — но нижняя часть косяка наткнулась на упавшую бутылку, едва ее не расколов. Алексей поспешно пнул проклятую бутылку, выкатив ее в коридор, и, закрывая за собой дверь, услышал взрыв хохота.

Черт! Ну что за несчастье быть таким смешным, некрасивым и неуклюжим! Проклиная все на свете, он спустился вниз и занял кресло в холле первого этажа. Идти в свой номер было бессмысленно — его снова прогонят, поэтому оставалось только утешаться пивом и мыслью о том, что когда-нибудь, когда он станет знаменит, эти «чертовы шлюхи» еще о нем вспомнят!

Алексей с трудом открыл о подлокотник кресла одну из бутылок и успел сделать несколько глотков, когда в коридоре послышались знакомые голоса. Никита и Ольга направлялись к двери.

— А как же третьекурсницы? — весело поинтересовался Дубовик.

— Да ну их к черту! — злобно огрызнулся Алексей. — А вы куда?

— Ольга вспомнила, что у них в номере есть соленые орешки к пиву, — подмигивая Гурскому незаметно от своей спутницы, отвечал приятель. — Ну, бывай здоров.

Гурский вяло кивнул и снова приложился к бутылке. В том, что Никита не вернется обратно, он почти не сомневался, но как быть с Михаилом? Неужели Ястребов действительно решил обречь его на такую пытку — просидеть всю ночь в холле, пока он будет развлекаться с Анной? Ну ладно Ольга — она ему все равно не нравится, да и по виду явная б…, но Анна, Анна — такая строгая и прекрасная? Неужели она вот так просто уступит пошляку и нахалу Ястребову? Неужели на свете не осталось порядочных девушек, или он просто чего-то не понимает? Ведь и красавица Наталья сначала показалась ему такой порядочной… Прикрыв веки, чтобы сдержать подступавшие слезы, Алексей закурил, мысленно представляя себе то, что должно было сейчас твориться в их номере. Предположим, что она сначала вздумает поломаться, но ведь Ястребов так настойчив и красноречив!

…И вот они затевают ту яростную возню на скрипучей кровати, когда каждый участок обнаженного женского тела дается после упорной борьбы, смех и злость заставляют краснеть лица, поцелуи сменяются укусами, а уговоры — действиями.

«Что ты делаешь? Оставь! Я кому сказала!» — возможно, станет возмущаться Анна в пылу борьбы, пока проклятый Михаил будет упрямо расстегивать ее бюстгальтер, обнажая нежные белые груди. Возможно, что в эту минуту он уже покончил с бюстгальтером и теперь задирает на ней юбку, пытаясь стянуть колготки. А может быть, они дошли до того момента, когда сопротивление продолжается только по привычке, потому что горячие тела уже прижимаются друг к другу, губы послушно открываются для очередного, задыхающегося поцелуя, руки не отталкивают, но обжигающими движениями скользят вдоль тел, а полусогнутые колени неуверенно раздвигаются…

— Прекрати!

— Да в чем дело? — возмутился Ястребов, ощутив сильный и весьма болезненный толчок в грудь. Он уже начал понимать, что Анна сопротивляется по-настоящему, и нет ни малейших признаков того, что она собирается уступать. — Ты еще девушка?

— Не твое дело!

— А может, я влюблен и хочу на тебе жениться?

— Рассказывай это кому-нибудь другому.

— Да почему другому, если ты мне нравишься больше всех остальных?

— Ну и на здоровье!

Анна решительно отстранила блудливые руки, пытавшиеся проникнуть под ее белую кофточку, чтобы расстегнуть бюстгальтер, и встала.

— Ты куда собралась? — изумился Михаил, увидев, что она направилась к своей шубке, висевшей в стенном шкафу.

— К себе в номер, естественно.

— Но ведь там же Никита и Ольга!

— Ну и что?

— А ты представляешь, чем они сейчас занимаются?

— Мне на это плевать!

— Но ты же им все удовольствие испортишь.

— Ты в этом так уверен? — Надев шубу и поправив волосы, Анна иронично оглянулась на Михаила.

— Да конечно уверен! — раздосадованно откликнулся Ястребов, мельком взглянув на часы. — До вашего номера идти всего пять минут, а они отсутствуют почти целый час. Слушай, ну неужели я тебе совсем не нравлюсь?

— Я этого не говорила.

— Да? — Обрадованный Михаил одним рывком вскочил с кровати и обнял Анну сзади за талию, зарывшись носом и губами в ее пушистый воротник. — Но тогда почему ты уходишь?

— Потому, что не собираюсь здесь больше оставаться.

— Да почему, черт подери, почему?

— Потому, что хочу пойти в свой номер и лечь спать!

Это было сказано настолько равнодушным тоном, что импульсивный Михаил, секунду назад подумывавший о том, чтобы проводить девушку до ее корпуса и нежно поцеловать на прощанье, внезапно вспылил и метнулся к двери, распахнув ее настежь.

— Ну и убирайся, чертова лягушка!

— Какой же ты ласковый, Миша!

Нет, все-таки Анна была бесподобна — проворковав это самым ласковым тоном, она нежно погладила его по щеке и выпорхнула в коридор. Озадаченный Михаил прислонился спиной к дверному косяку, глядя ей вслед.

— Спокойной ночи! — негромко произнесла она, перед тем как свернуть за угол, и еще послала ему воздушный поцелуй, стерва лукавая!

Ястребов не выдержал, бросился вдогонку, но она уже выскочила на улицу и быстро пошла к своему корпусу.

— Ты чего здесь сидишь? — хмуро спросил Михаил, поворачиваясь и видя перед собой Гурского, наблюдавшего за ним с откровенным ехидством. — Пошли в номер.

— Пошли, — охотно согласился тот, вскакивая с кресла и подхватывая обе бутылки.

— Что, пива у нас больше не осталось? — огорчился Ястребов, входя в комнату и первым делом заглядывая в заветный ящик. — Вот, черт… и портвейна тоже!

— Возьми мою. — Алексей протянул ему нераспечатанную бутылку.

— Тоже не получилось? — поинтересовался Михаил, поворачиваясь к тумбочке и беря открывалку.

— У них уже были гости.

— Возможно, как и у моей… Кстати, тогда это все объясняет!

— В каком смысле?

Однако Ястребов не стал ничего объяснять, а шумно завалился на кровать и поднес к губам горлышко бутылки. Алексей сел на стул и посмотрел на него.

— Завтра же выпишу Марусю, — немного поразмыслив, объявил Михаил.

— Сергееву?

— Ее самую.

— А она приедет?

— Почему бы и нет?

— Я слышал, она собирается замуж.

— Да, — лениво подтвердил Ястребов, — а что ей еще делать? В институт поступать — так у нее одни тройки в аттестате. Вот и нашла себе какого-то хмыря с рабоче-крестьянской рожей и аналогичной биографией.

— Ты его видел?

— Случайно, когда они шли по улице.

— Неужели она его бросит, чтобы приехать к тебе?

— Ну и что? — Ястребов кинул взгляд на Алексея. — Не понимаю — чему ты удивляешься? Ты же будущий писатель!

— А при чем тут это?

— Как — при чем? Вспомни классическую литературу — «Дэвида Копперфилда» или «Станционного смотрителя». Что мы там имеем? Историю о том, как симпатичная юная девушка, прозябающая в жуткой глуши и предназначенная в жены какому-нибудь местному убожеству, влюбляется в блестящего заезжего красавца и убегает с ним. Стирфорт и Мэри, гусар и Маша. По моему твердому убеждению, здесь нет никакого трагического конфликта, и эти девушки отнюдь не падшие, а возвысившиеся создания.

— Над кем возвысившиеся?

— Да над пошлостью среды и убожеством собственного воспитания! Женщины, не способные на подобные поступки, — это самые заурядные самки. Они не заслуживают поэтического поклонения. К счастью, Маруся не из таких, поэтому я весьма на нее рассчитываю. Ладно, — и Михаил сладко зевнул, — давай спать.

— Дверь будем запирать?

— Разумеется.

На следующее утро в футбол никто играть не пошел — Михаил отправился в деревню на почту, чтобы позвонить Марусе, вернувшийся только под утро Никита, даже не позавтракав, немедленно завалился спать, а оставшийся в одиночестве Алексей решил хоть разок прокатиться на лыжах. Обедали они тоже врозь и собрались вместе лишь у себя в номере, после чего, как обычно, развалились на кроватях и дружно закурили.

— На танцы сегодня пойдем? — зачем-то поинтересовался Алексей.

— Я — пас, — первым отозвался Ястребов. — Вечером приезжает Маруся, так что мне надо беречь силы.

— Так ты ее выписал?

— Ну, а ты думал!

— Я тоже не пойду, — заявил Дубовик, сладострастно потягиваясь, — мне сегодня предстоит еще одна чудная ночка, так что идти нет никакого смысла.

— Я все-таки не понимаю, — живо повернулся к нему Михаил, — неужели Анна преспокойно лежала в постели и внимала тому, как ты рядом перепихиваешься с Ольгой?

— А что в этом такого? — самодовольно ухмыльнулся Никита. — Может, ей нравится наблюдать за другими? Кстати, сегодня я думаю предложить ей присоединиться к нам…

— Только попробуй! — не на шутку рассвирепел Ястребов, приподнимаясь на локтях. — Ты же знаешь, что у меня с ней ничего не получилось.

— Ну и чего ты волнуешься? К тебе Маруся приедет.

— Маруся Марусей, но Анну не трогай, — серьезно предупредил Михаил, — иначе я тебе башку расшибу!

— Да пошел ты!

— Что?

— Эй, кончайте, — встревожился Алексей, видя, как приятели встают с кроватей и ненавидяще оглядывают друг друга, — не хватало еще, чтобы вы подрались.

Михаил был спортивнее и подвижнее Дубовика, но на полголовы ниже ростом. Кроме того, он и весил почти в полтора раза меньше, поэтому в случае настоящей драки шансов у него было бы немного.

— Если не хочешь, чтобы мы подрались, сгоняй за портвейном, — неожиданно предложил Никита, отворачиваясь от Ястребова и шаря рукой в кармане куртки, — вот деньги.

— Давай действуй, — кивнул Михаил, успокаиваясь и расслабленно валясь на кровать. — Выпить нам действительно не помешает…

Гурского очень беспокоило, что в его отсутствие друзья могут снова сцепиться, поэтому весь путь до магазина и обратно он проделал бегом. Однако в номере все было тихо — оба по-прежнему лежали на своих кроватях и дымили в потолок. За портвейном они окончательно помирились.

— Я же пошутил насчет Анны, — миролюбиво пояснил Никита. — Тем более она бы все равно отказалась.

— Дурак ты боцман, и шутки у тебя дурацкие, — беззлобно отругивался Михаил.

Он же предложил сыграть в карты, чтобы убить время до ужина.

— А на что играть будем? — спросил Алексей.

— На сеанс закаливания, — немного поразмыслив, заявил Ястребов. — Кто проиграет — раздевается до трусов, перелезает через балкон и купается в снегу.

— Сурово! — поежился Дубовик. — Да сейчас на улице не меньше пятнадцати градусов. А если кто из нас заболеет после такого купания?

— Не заболеет… Стакан портвейна для профилактики — и вперед. Ну что, погнали? Или ты, мой юный друг Бобовик, боишься, что раз в любви повезло, то в карты непременно проиграешь?

— Ни хрена не боюсь, сдавай!

Самое забавное, что проигравшим оказался ни в чем не повинный Гурский.

— Может, не надо? — робко попросил он, ежась и поглядывая на темное окно балкона.

— Давай-давай, закаляйся! — дружно подбодрили его собутыльники.

Алексей неохотно разделся и, моля бога о том, чтобы свидетелем его очередного позора опять не стала Наталья, открыл дверь балкона и ступил босыми ногами на снег. На его счастье, пока он примеривался, как получше перелезть через перила, к подъезду подошла одинокая женская фигура в синей нейлоновой куртке и кокетливой белой шапочке.

— Привет, Гурский! Вы чего там — уже до чертиков допились?

— О, это ты! — Алексей обрадованно помахал ей рукой. — Заходи быстрее, наш номер — шестнадцатый. Поспешно нырнув обратно в комнату, он захлопнул за собой балконную дверь и, стуча зубами от холода, объявил: — Маруся приехала!

— Ну, писатель, считай, тебе повезло! — заявил сразу оживившийся Михаил. — Одевайся скорее, чтобы не заставлять девушку ждать.

Действительно, через минуту уже весело барабанили в дверь. Ястребов распахнул ее настежь, тут же привлек к себе улыбающуюся Марусю и принялся жадно целовать ее холодные от мороза щеки.

— Как же я рад, что ты приехала!

— Да ладно, ладно, не подлизывайся… Зачем вы Гурского голым на балкон выгнали?

— Он в карты проиграл, — пояснил Никита, делая приветливый жест рукой. — Выпить хочешь?

— А что вы тут пьете?

— Портвейн, — ответил Ястребов и полез доставать новую бутылку.

— Фу, какая гадость! — поморщилась Маруся. — А я вам кое-что получше привезла.

Появление трехзвездочного армянского коньяка «Арарат» было встречено обрадованным ревом уставших от портвейна друзей.

— Между прочим, — заметил Гурский, заканчивая одеваться и появляясь из-за открытой дверцы стенного шкафа, — до закрытия столовой осталось ровно двадцать минут. Мы ужинать собираемся?

— Верно! — тут же засуетился Михаил. — Погоди, мать, не раздевайся, пойдешь с нами. За нашим столиком как раз есть свободное место.

— А меня накормят?

— Накормят. В крайнем случае, мы с тобой поделимся.

Через пять минут все четверо выскочили на улицу и быстрым шагом устремились к столовой. Приглашая Марусю, такую хорошенькую, разрумянившуюся, нарядную и веселую, Ястребов преследовал коварную мысль — продемонстрировать Анне свой успех у женщин и вызвать досаду. Однако его ждало страшное разочарование — прямо в холле они наткнулись на одинокую Ольгу, которая уже направлялась к выходу.

— Привет! А где Анна? — Отстранив Никиту, Ястребов первым преградил ей дорогу.

— Она еще днем уехала в Москву. А ты разве не знал?

— Как — в Москву? — Михаил был так ошарашен, что на какое-то время даже забыл о Марусе, внимательно прислушивавшейся к их разговору. — Зачем? Разве у нее путевка не на десять дней?

— Значит, ты теперь осталась одна? — обрадованно встрял Никита.

— Да погоди ты, — перебил его Ястребов. — Почему она уехала?

— Сказала, что ей уже все здесь надоело и захотелось домой. — Разговаривая с Михаилом, Ольга смотрела на Дубовика, улыбаясь и обмениваясь с ним многозначительными взглядами.

— А телефон она тебе оставила?

— Нет. А ты разве сам у нее не взял?

— Проклятье! — Ястребов даже не пытался скрыть огорчения. — Но ты с ней еще увидишься?

— Конечно, мы же учимся в параллельных группах.

У Михаила промелькнула мысль о том, что Анна оказалась по-настоящему порядочной девушкой и не захотела провести еще одну ночь, отвернувшись лицом к стене и делая вид, что спит, в то время как ее подруга активно развлекается с Никитой. Он хотел еще что-то спросить, но тут Маруся, обиженно надув губы, раздосадованно толкнула кулаком его в бок.

— Ты чего? — Будущий журналист оглянулся.

— Отойдем в сторонку.

Гурский разделся и прошел в зал, Никита остался стоять в холле, договариваясь с Ольгой, а Михаил нехотя последовал за Марусей.

— Я так понимаю, — первой заговорила она, — что эта Анна тебе не дала и поэтому ты позвонил мне?

— Ну и что?

— Свинство это, вот что!

— Да ладно тебе, мать, не бери в голову, бери в …! — Заметив яростные огоньки в серовато-голубых глазах Маруси, Михаил отчетливо понял, насколько велики его шансы и сегодняшней ночью остаться без девушки, поэтому вовремя прикусил свой блудливый язык.

— Сволочь ты, Ястребов!

— Да почему же я сволочь? Ты там, в Москве, кувыркаешься в постели со своим женихом, а я здесь что — должен обет воздержания соблюдать?

— Во-первых, я с ним нигде не кувыркаюсь, он меня слишком сильно любит…

— Одно другого не исключает.

— Не перебивай! А во-вторых…

— Ну что, мы идем? — весело спросил Никита, подходя к ним. — А то ведь до утра останемся голодными.

— Не останетесь, — буркнула Маруся. — Я вам и пожрать кое-чего захватила.

— Ух, какая же ты у меня бесценная женщина! — радостно пропел Ястребов, обнимая ее за талию и увлекая в сторону зала. — Как же я тебя люблю!

— Отстань, дурак. — Она, сделала движение, чтобы освободиться, однако Ястребов, почувствовав перелом в ее быстро меняющемся настроении, не убрал руки.

— Клянусь, что люблю, вот Грузовик свидетель!

— Грузовик? — засмеялась Маруся. — Это он тебя так называет, а ты не обижаешься?

— Разве на дураков обижаются? — усмехнулся Никита. — Кстати, тебе совершенно незачем ревновать — эта Анна по сравнению с тобой просто бледная поганка.

Михаил крякнул и выразительно глянул на Никиту, исподтишка показав ему кулак.

Впрочем, дело было сделано — хотя Маруся еще изредка позволяла себе сердитые взгляды и колкие замечания, но было совершенно очевидно, что ее нисколько не прельщает перспектива позднего возвращения в Москву, тем более что к ночи мороз достиг двадцати градусов.

Когда все разошлись по своим номерам, Алексей вновь одиноко сидел в холле на том же самом месте и, периодически прикладываясь к стоявшей рядом с ним бутылке портвейна, курил одну сигарету за другой. Никита ушел к Ольге, а Михаил заперся с Марусей в их номере. Алексей даже постоял у двери, прислушиваясь к ее сладострастным стонам и всхлипам.

Черт, черт, черт! Почему же ему так не везет с женщинами? Чтобы переломить эту проклятую ситуацию, надо поскорее «добыть себе славы пером», сочинив какой-нибудь сногсшибательный роман в духе Джеймса Хэдли Чейза, который настолько популярен, что ходит по рукам в виде распечаток на ксероксе. В одном из его романов — кажется, «Мертвые молчат» — частные сыщики ищут пропавшую певичку из бара и находят ее на дне озера, закатанную в бочку с цементом. Почему бы не сделать нечто подобное, но на современном материале? Например, во время студенческой вечеринки бесследно исчезает красивая молодая девушка — кстати, ее портрет можно списать с той же Анны, — и никто спьяну не может вспомнить: когда она ушла и с кем? Милиция не в состоянии ничего сделать, и тогда один из ее однокурсников (допустим, будущий журналист!), который до этого приставал к ней, а потом заперся в ванной с другой, начинает проводить собственное расследование.

Увлеченный этой идеей, Алексей поднес к губам очередной стакан портвейна, проглотил его с огромным трудом и вдруг почувствовал, как в глазах темнеет, а горло сдавливает тошнотворный спазм. Вскочив с места и зажимая рот руками, он бросился в туалет…

Глава 3

КАРТОШКА, СЕНО И КОМСОМОЛ

— Первым делом нам надо найти где-нибудь поблизости стог сена, — деловито заявил Юрий, когда они отошли в сторону покурить.

— Зачем это? — живо заинтересовался его новый приятель и однокурсник по фармацевтическому факультету Первого медицинского института Иван — сильный и здоровый парень, недавно отслуживший в десантных войсках. У него было простоватое лицо, бледно-голубые глаза с деревенской хитринкой и ладная фигура, отличавшаяся какой-то звериной ловкостью.

— Как зачем? А куда мы девушек будем водить, ты подумал? Не в бараке же с ними общаться на глазах у двадцати сексуально озабоченных гавриков! Говорю тебе — нужно сено!

— Да, это ты хорошо придумал, — согласился бывший десантник, плотоядно облизываясь. — Сразу после ужина пойдем на разведку.

Лучшая в России погода — это теплые золотые дни бабьего лета. Именно в такие дни состоялся выезд второкурсников мединститута на картошку в подмосковный колхоз «Заря коммунизма». Прямо на картофельном поле, в непосредственной близости от деревни, стояли два длинных обшарпанных барака, в каждом из которых находилось примерно по сорок коек, выстроенных в два ряда. Едва оказавшись внутри, Иван выругался:

«Ну, блин, узнаю родную казарму!»

«Скорее похоже на бывший свинарник», — поводя носом, отвечал Юрий, и, вполне возможно, он был недалек от истины.

Поскольку фармацевтический и санитарно-гигиенический факультеты традиционно являлись факультетами «женскими», в мужском бараке половина коек оказалась свободными, и их в первый же вечер перетащили во второй барак.

Столовая была только в деревне, и именно оттуда вечно пьяный «абориген» три раза в день привозил на телеге большие закопченные котлы.

Впрочем, какое значение имеют все эти мелочи быта, когда тебе еще нет двадцати лет и ты целый день проводишь в окружении хорошеньких девушек!

Поужинав, приятели покинули свой барак и разошлись в разные стороны — Юрий направился в сторону деревни: «Сено должно находиться неподалеку от коров!» — в то время как Иван решительно пошел в сторону леса: «В России где скосят, там и заскирдуют!»

Встретились они часа через полтора на том месте, где расстались, после чего выяснилось, что прав оказался именно Иван, обнаруживший огромный стог сена неподалеку от опушки леса, в получасе ходьбы от барака.

— Ну что, завтра договариваемся с телками на вечер? — спросил он. — Ты кого хочешь взять?

— Василенко, разумеется. — Поступив одновременно с ним, бывшая одноклассница училась на санитарно-гигиеническом факультете, и непостоянный Корницкий, быстренько забыв о своих клятвах Наталье Куприяновой, полностью переключился на Полину. Юрий водил ее на рок-концерты и в кафе, целовал при расставании, но пока не добился «самого главного».

— А я возьму Таньку с нашего факультета, — давя окурок сапогом, заявил бывший десантник.

Танька была высокой белокурой девицей, не слишком красивой, но зато откровенно «блядовитого» вида. Корницкий только усмехнулся, узнав о выборе приятеля:

— Смотри триппер не подцепи!

Утро следующего дня выдалось пасмурным, но уже к полудню сплошная серая пелена постепенно растаяла, обнажив нарядно-голубой купол неба.

План работы на полях был достаточно прост — девушки собирали картошку в корзины, после чего высыпали их в огромные пыльные мешки, кучами сваленные в разных местах поля. Как только очередной мешок наполнялся, они подзывали двоих ребят. Те волоком тащили мешок до машины, где передавали его в руки следующей пары, которой предстояла самая тяжелая, но зато одномоментная задача — оторвать его от земли и закинуть в кузов. Там находился еще один студент, расставлявший мешки.

Разумеется, Юрий и Иван предпочитали покуривать возле грузовика, периодически прерывая ленивую беседу и сноровисто выполняя роль грузчиков. Вскоре Корницкому окончательно надоело спорить с напарником о политике — а после женщин Ивана больше всего на свете волновало то, что на языке газеты «Правда» называлось «наращиванием американской военной мощи». Вообще говоря, в голове бывшего десантника царила жуткая мешанина, когда «советский патриотизм» мирно соседствовал с едким скептицизмом по поводу «коммуняк» — при том, что он вступил в партию еще в армии, — а ярый национализм ничуть не мешал дружбе с Юрием — едва ли не единственным евреем на их курсе.

Найдя глазами салатово-белую куртку Полины, Корницкий быстрым шагом, торопливо переступая через борозды, направился к ней.

— Привет.

— А, это ты. — Сидя на корточках, она вскинула на него спокойные карие глаза. — Привет.

— Очаровательно выглядишь.

— Надеюсь.

— И это действительно так, — заверил Юрий, вожделенно поглядывая на нее.

Пушистые, небрежно сколотые на затылке темно-русые волосы, нежными завитками падавшие на ясный и чистый лоб, легкий румянец на изумительно свежей, матово-белой коже, розовые, сосредоточенно сжатые губы, умевшие дарить такие чувственные поцелуи! — и никакой косметики, разве только глаза слегка подкрашены. Даже занимаясь столь грязной работой, Полина ухитрялась сохранять врожденную опрятность — темно-синие джинсы были ловко заправлены в старенькие, заляпанные грязью красные сапожки, а из-под куртки выбивался красивый цветной шарфик.

Полина не была писаной красавицей — на их факультете были девушки гораздо ярче ее, однако никто из них не обладал тем врожденным чувством изящества, которое чувствовалось у нее буквально во всем — в походке, повороте головы, каждом движении маленьких рук. А чего стоило это бессознательно-ленивое кокетство, в котором не было ни грана притворства, но лишь интуитивное сознание своей неповторимой привлекательности!

Чтобы хоть немного справиться с охватившим его волнением, Юрий закурил и, не обращая внимания на копошившихся неподалеку однокурсниц, то и дело бросавших в их сторону любопытно-завистливые взгляды, присел рядом.

— Мне кажется, ты сегодня не выспалась.

— Еще бы тут выспаться, — сердито отозвалась Полина, — если нас в этом чертовом бараке набилось, как сельдей в бочке! Я не могу спать, когда постоянно кто-то перешептывается, ходит, скрипит кроватью…

— Ну и как же ты собираешься терпеть все это целый месяц?

— А я и не собираюсь… возьму да уеду.

— Отчислят!

— Да плевать.

— У меня для тебя есть предложение получше.

— Какое же?

— Надо побольше гулять перед отбоем, и тогда будешь спать как убитая. Мы тут с Иваном нашли одно чудное местечко, где можно спокойно уединиться на свежем воздухе…

— В стогу сена, что ли? — усмехнулась Полина.

— Как это ты догадалась? — искренне изумился Юрий.

— А чего тут догадываться, ты меня совсем дурой считаешь?

— Нет, разумеется.

— Ну и где же вы этот стог нашли?

— Неподалеку, минут двадцать ходьбы в сторону леса. Давай сегодня вечерком сходим туда, прогуляемся?

Полина призадумалась, медленно перекатывая в руках небольшой розовый клубень. Юрий нетерпеливо ждал, лихорадочно перебирая в уме новые доводы на случай отказа.

— А что мы там будем делать? — наконец невозмутимо спросила она.

Ответ был давно готов:

— Любоваться звездным небом и беседовать о любви и смысле жизни!

— Ну, если так…

— Корницкий! Я не понимаю — ты сюда кадриться приехал или работать? — послышался издалека возмущенный вопль комсорга курса — толстого и рыхлого жлоба по кличке Вата, сумевшего поступить в институт лишь с третьего раза и потому являвшегося самым старшим на курсе.

— В восемь я буду ждать тебя возле сенокосилки, — поднимаясь на ноги, торопливо проговорил Юрий.

— Какой еще косилки?

— Ну, старая, ржавая, валяется позади вашего барака. — И он быстро пошел в сторону машины, откуда ему уже нетерпеливо махал Иван. Проходя мимо комсорга, Юрий насмешливо оглянулся на него: — Звиняйте, гражданин начальник!

— Давай-давай, работай, салага!

Вата считался последней сволочью и стукачом, поэтому связываться с ним было небезопасно.

— Ну как? — первым делом спросил Иван, когда они дружно схватились за первый мешок — за время отсутствия напарника их скопилось уже пять штук.

— Порядок! — радостно отвечал Юрий. — Через час после ужина и рванем. Ну, взяли…

Тем же вечером обе пары встретились позади глухой стены женского барака. Сдержанно поздоровавшись, они двинулись в путь. Иван с Татьяной шел впереди, а Юрий, попытавшийся было завладеть теплой ручкой Полины, но получивший сдержанный отпор, брел сзади.

— Самое сложное — это форсировать водную преграду, — минут через пятнадцать ходьбы заявил Иван, оборачиваясь к приятелю, — проще говоря, нам предстоит перебраться через небольшую, но очень длинную канаву, на дне которой скопилась дождевая вода. Обходить ее слишком далеко.

— И как мы это сделаем? — спросил Юрий. — Перенесем наших дам на руках?

— Нет, там проложено бревно.

Однако Иван ошибался — самым сложным препятствием на пути к заветному стогу оказалась отнюдь не безобидная канава, а агрессивная компания из четырех полупьяных деревенских подростков, собравшаяся на другой ее стороне.

— О, гляди, городские своих девок в наше сено ведут! — нестройно загалдели они, пока наши герои осторожно переходили по бревну.

Юрий и Иван сдержанно ухмыльнулись. Поначалу они и не думали обижаться, однако это все же пришлось сделать, поскольку обнаглевшие подростки продолжали громко высказываться по поводу конечной цели их путешествия, не стесняясь при этом самых отвратительных выражений. Первой возмутилась Полина, заявившая, что она немедленно возвращается. Татьяна поддержала подругу, и тогда Ивану пришлось взять инициативу на себя.

— Эй, поросята! — окликнул он подростков, делая несколько шагов по направлению к ним. — Если не заткнетесь, то придется надраить ваши пятачки!

— Чего? Ты что, хрен медицинский, давно… не получал?

Иван не выдержал и рванулся вперед, с ходу засветив в челюсть ближайшему из подростков. Оставив девушек, Юрий поспешил за ним. Кто бы мог подумать, что к найденному стогу придется пробиваться с боем!

Впрочем, он оказался весьма быстротечным, ибо силы были явно не равны. Пока первый из подростков глухо матерился, сплевывая кровь во все стороны, Иван стремительно и жестоко расправился с двумя другими — одного, замахнувшегося на него кулаком, ловко перекинул через себя, с силой грохнув о землю, а второго вывел из строя сильным ударом сапога в коленную чашечку. Юрию так и не пришлось вступить в бой — четвертый из подростков не стал дожидаться его приближения и поспешно отбежал в сторону.

— Валите в деревню и больше не попадайтесь мне на глаза, — спокойно заявил бывший десантник. Тут он заметил какой-то предмет, выпавший из кармана того самого подростка, которого он кинул на землю. Нагнувшись, Иван быстро поднял его, оглядел, довольно ухмыльнулся и сунул за пазуху своей куртки.

— Отдай пузырь, гад! — потребовал хозяин.

— Хрен тебе! — последовал незамедлительный ответ победителя. — Он останется у меня в качестве трофея. Кыш отсюда — и побыстрее!

Беспрестанно матерясь и угрожая «еще встретиться», подростки нехотя ретировались.

— Что за бутылка? — поинтересовался Юрий, когда они возвращались к своим дамам.

— Да обычная бормотуха. Девушки, вы трофейное вино пить будете?

Татьяна кивнула, а Полина отказалась, чем немало огорчила Юрия, который уже предчувствовал, насколько упорное сопротивление его сегодня ожидает. Когда все четверо наконец подошли к темневшей на фоне звездного неба громаде стога, Иван вновь проявил инициативу:

— Ну что, расходимся? Мы с Татьяной располагаемся по одну сторону, Юрик с Полиной по другую, а где-нибудь через час можем снова сойтись. Нам надо вернуться не позднее половины одиннадцатого, иначе хватятся и будут искать.

— Вернемся, — пробормотал Юрий, обнимая молчаливую Полину за талию и увлекая ее за собой.

— Ты же обещал, что мы будем говорить о смысле жизни, — насмешливо напомнила она, когда они расположились рядом. Разворошив часть стога и создав нечто вроде уютного, благоухавшего пряной травой грота, Юрий немедленно полез к ней с поцелуями.

— Но в первую очередь о любви! — пылко откликнулся он.

— И еще ты собирался любоваться на звезды…

— Ты — моя единственная звезда!

— Фу, какая пошлость. Сейчас он начнет признаваться в любви и будет обещать на мне жениться.

Юрий, который действительно был близок к подобным излияниям, понял, что надо срочно менять тактику. Но что ей сейчас предложить? Разве что романтику, на которую купится практически любая девица… Черт бы побрал эту прелестную недотрогу — Иван-то с Татьяной наверняка уже глотнули портвейна и занялись делом! Впрочем, чем упорнее сопротивление, тем слаще победа.

— Не буду я тебе ни в чем признаваться и ничего обещать, раз ты не желаешь этого слушать, — с деланной невозмутимостью заявил он, после чего растянулся на сене и закинул руки за голову.

— Да? — И Полина, слегка нагнувшись, с любопытством заглянула ему в лицо. — Тогда о чем же мы будем говорить?

— О таинственности мира, недоступности звезд и бесконечности Вселенной!

— Ого! Это интересно. Ну, начинай, я слушаю.

— Ты никогда не задумывалась о смысле жизни?

— Задумывалась, и очень часто.

— Я тоже. И, знаешь, к какому выводу я пришел? Легче всего этот вопрос дается гениям, у которых имеется какое-то великое предназначение. Одни пытаются познать мир, другие — сделать его более прекрасным, третьи — стать духовными наставниками человечества, но все вместе они похожи на эти самые звезды. Тот свет, который мы сейчас видим, достигает наших глаз через многие сотни, а то и тысячи лет. Звезда могла погаснуть или превратиться в черную дыру, а свет от нее все еще идет. Так же и великие люди — после смерти остаются их творения, благодаря которым они светят нам своим гением примерно так же, как давно погасшие звезды. Впрочем, я немного отвлекся, мы же заговорили о смысле жизни… Так вот, смысл жизни гения запрограммирован от рождения, но что делать заурядным людям?

— Искать свое счастье! — быстро ответила Полина, до того момента слушавшая очень внимательно.

— Да? — Юрий приподнялся на локте, задумчиво покусывая соломинку. — А где оно и в чем? И существует ли такое счастье, которое можно найти раз — и на всю жизнь? Ведь в разные периоды жизни мы принимаем за счастье разные вещи. Вспомни, например, как мы были счастливы, когда с первого захода поступили в институт! А сейчас об этом даже не вспоминаем.

— А сам ты знаешь, в чем твое счастье?

— Вообще нет, но в данный момент — да!

— И в чем же?

— В твоих поцелуях!

— Я серьезно…

— Я тоже.

Юрий попытался придать своему голосу самую проникновенную интонацию, на которую только был способен, и ему это вполне удалось — Полина повернула голову в его сторону и едва заметно улыбнулась.

Обрадованный Юрий мгновенно подсел к ней, осторожно обнял за плечи и медленно прижался губами к ее холодным губам. Она не сопротивлялась, более того, через несколько секунд послушно раскрыла их под напором его горячего и требовательного языка. Следующим этапом была попытка осторожно уложить ее на спину — и это тоже удалось. Но стоило Юрию проникнуть левой рукой под ее свитер, как Полина тут же встрепенулась:

— Ай, какие у тебя руки холодные!

— Что же мне — погреть их на собственной заднице, что ли? — раздосадованно пробормотал он и был немало озадачен взрывом очаровательно-звонкого девичьего смеха. — Ты чего это?

— Ой, не могу… Да, Корницкий, с тобой не соскучишься! То он о звездах и смысле жизни, а то… Прекрати меня щекотать, что ты делаешь?

— Подожди секунду, не мешай, умоляю тебя!

Почувствовав, что на какое-то время девушка начала уступать, Юрий заторопился продвинуться как можно дальше и, как выразился бы Иван, «закрепиться на захваченном плацдарме». Иначе говоря, он проворно задрал на ней свитер, ухитрился с первой же попытки нащупать нужный крючок и расстегнуть бюстгальтер, после чего блаженно зарылся губами в теплую ложбинку между грудями. У Полины была изумительно-упругая грудь — редкое достоинство в среде анемичных московских барышень, — поэтому не прошло и нескольких минут, как Юрий возбудился до крайности. К вечеру на землю вместе с росой опустилась осенняя прохлада, и теперь из его рта буквально полыхал обжигающий белый пар. Полина томно вздыхала, время от времени легко касалась его волос, охотно отвечала на поцелуи, и даже позволила расстегнуть первую пуговицу своих джинсов. Но стоило его руке нащупать «молнию», как она тут же встрепенулась.

— Нет, хватит!

— Почему?

— Потому!

Долгожданная победа ускользала из рук, и Юрий предпринял отчаянную попытку спасти положение. Он вновь прильнул к ее губам, одновременно с этим жадно лаская обеими руками обнаженные женские груди. И тут Полина сделала один жест, которого он от нее никак не ожидал… Сначала ему показалось, что этот жест означает приглашение ко всему дальнейшему, однако через мгновение он уже осознал свою ошибку, содрогнулся и поспешно вскочил, расстегивая на ходу джинсы и отворачиваясь.

— Что это с тобой? — услышав его сдавленное ругательство, самым невинным тоном поинтересовалась Полина.

— Издеваешься, да?

— Напротив, сочувствую.

— Если бы сочувствовала, то не доводила бы меня до такого состояния, — говоря это, Юрий зашел за угол стога, кое-как вытерся носовым платком, застегнул джинсы и тут же вернулся обратно. Полина продолжала сидеть на своем месте.

— Бедненький. — Она ласково протянула ему руку.

Мгновенно воспрянув духом, Юрий опустился рядом.

— Почему ты так упорно отказывалась? — с мягкой укоризной спросил он.

— Не хочу заниматься этим сейчас и здесь!

— Но почему, почему?

— Я очень похожа на Таньку?

— В каком смысле?

— В том, что со мной тоже можно иметь дело на скорую руку, да еще в походных условиях?

— Нет, но…

— Вот потому и отказывалась, и хватит об этом.

«Придется подыскать для походов в этот замечательный стог кого-нибудь другого, — с огромным сожалением констатировал про себя Юрий. — Ну ладно, отложим этот разговор до Москвы, тем более что она в чем-то права».

Закурив, он мельком взглянул на часы и изумленно присвистнул.

— Одиннадцатый час! Пора двигать обратно. Пойду позову этих счастливцев.

— Но сначала поцелуй меня, чтобы не делать этого потом, у них на глазах.

После такой просьбы Юрий окончательно воспрянул духом, так что на обратном пути был оживлен, весел и непрерывно сыпал анекдотами. Один из них вызвал особое оживление слушателей:

— Маленькая девочка говорит своей учительнице: «У моей кошки родились котята, и все они хорошие коммунисты». — «Прекрасно, — отвечает учительница, — воспитывай их в том же духе!» Проходит какое-то время, и она спрашивает у девочки: «Ну и как твои котята?» — «Хорошо, только они уже больше не коммунисты». — «Почему?» — «А у них глаза раскрылись!»

— Хорошо, что тебя Вата не слышит, — вдоволь насмеявшись, заявил Иван, — эге, а это что такое? Они уже перебрались через канаву, как вдруг откуда-то издалека раздался топот ног и яростный вопль:

— Стой, …твою мать! Стоять, суки городские, всех на х… убью!

— Черт, — пробормотал Иван, вглядываясь в темноту, — их слишком много, да к тому же среди них взрослые мужики с кольями. Ну, мальчики и девочки, — обратился он к своим спутникам, — что вы скажете насчет того, чтобы пробежаться до дома — и как можно быстрее?

— Побежали, — тут же кивнул Юрий, но, сделав несколько шагов, оглянулся на Ивана и остановился: — Эй, а ты?

— Бегите, — махнул рукой тот, — а я пока разрушу переправу.

Юрий не стал больше настаивать, и все трое побежали вперед, ориентируясь на далекие огни — это светили два уличных фонаря, находившихся напротив входа в бараки. Через несколько минут их нагнал запыхавшийся Иван.

— Порядок, — весело выдохнул он, — бревно вытащено на берег, и теперь арьергард противника барахтается в канаве. Можете бежать не так быстро.

Минут через пять они добежали до бараков, торопливо попрощались и разошлись в разные стороны. Однако, как вскоре выяснилось, главные события этого вечера были еще впереди. Иван вошел первым, снял старую кожаную куртку и, оставшись в одной рубашке, направился к своей кровати. Юрий появился в бараке через минуту после него, но стоило ему раздеться и одернуть свитер, как грохнул взрыв хохота. Сначала он не понял, в чем дело, и изумленно оглянулся на однокурсников:

— Вы чего ржете?

— У тебя свитер в соломе, — негромко пояснил Иван, быстро возвращаясь к нему. — Осторожно, здесь Вата.

Юрий и сам успел заметить комсорга, поэтому с самым невозмутимым видом пожал плечами и небрежно отряхнулся.

— Где же это вы были? — спросил Вата, подозрительно блестя своими поросячьими глазками.

— Гуляли по деревне, — ответил за двоих Иван, — ну что, хлопцы, не пора ли соснуть? Вырубайте магнитофон к ядрене фене.

Тем временем Вата уже быстро одевался…

— Этот жирный гад меня домогался!

— Кто?

— Вата!

— С какой стати? Как он посмел, сволочь?

Юрий был искренне изумлен и возмущен. Разговор с Полиной происходил в поле во время работы, через день после того достопамятного вечера.

— А ты знаешь, что из вашего барака он сразу же направился к нам?

— Ну и что?

— Да ничего. Нашел там меня, подошел пожелать спокойной ночи и, ехидно улыбаясь, снял соломинку с моего свитера.

— Вот черт! Сообразил, скотина! Морду ему набить, что ли? Ну, хорошо, а что дальше?

— Вчера он отозвал меня в сторону и заявил, что собирается организовать комсомольское собрание с повесткой дня: «Персональное дело комсомольцев Корницкого и Василенко, замеченных в аморальном поведении, разлагающем здоровый дух коллектива» — или что-то в этом роде. А потом предложил сделку — мы занимаемся с ним тем же, чем и с тобой, и тогда никакой «персоналки» не будет.

— Знал бы он, чем мы с тобой занимались! — Юрий невесело усмехнулся. — Нет, ну какая сволочь, а? Ведь за такие дела и отчислить могут… Кстати, а что ты ему ответила?

— Что таким, как он, не дают даже под угрозой смертной казни. — Полина сердито взглянула на поклонника. — А ты что подумал?

— Я был уверен, что ты так и сделаешь.

— И еще он сказал: «Ждите, когда я вывешу объявление». Злобно так сказал…

— Да, от него всего можно ожидать. — Юрий призадумался.

— Вон он, кстати, стоит и на нас смотрит.

Корницкий поднял голову, увидел злорадную физиономию Ваты и решительным шагом направился к нему.

— Ты куда? — окликнула его Полина, но он лишь махнул рукой.

Она осталась на месте, с тревожным ожиданием глядя вслед Юрию. Вот он подошел к Вате… хорошо, что с ходу его не ударил… Так, о чем-то разговаривают… Только бы не подрались! Впрочем, — и она нежно улыбнулась этой мысли, — со стороны Юрика это было бы так благородно!

— Слушай, мне надо в обеденный перерыв смотаться на почту, чтобы позвонить в Москву, — тем временем говорил Юрий, стараясь не смотреть в глаза комсорга.

— Зачем?

— Ну, разные там семейные дела…

— Жениться собрался? — Вата откровенно ухмыльнулся. — До комсомольского собрания все равно не успеешь.

Это было уже слишком — и Юрий стиснул зубы и кулаки.

— Завидуешь, сука? — злобно прошипел он.

— Ничего, — как бы говоря сам с собой, произнес Вата, — скоро тебе уже никто не позавидует. А на почту езжай, только смотри не задерживайся.

Не произнеся ни слова, Юрий обошел его и бросился бегом, стремясь перехватить отъезжавший грузовик, доверху наполненный мешками с картофелем.

На следующей день к краю поля, вдоль которого проходила разбитая грунтовая дорога, подъехали белые, заляпанные грязью «Жигули». Из машины, предварительно посигналив, вышел невысокий черноволосый человек лет пятидесяти, завидев которого Юрий устремился навстречу. После короткого разговора с отцом он указал ему на комсорга и вернулся на свое рабочее место. Отец сам подошел к Вате и отвел его в сторону. Коротко переговорив, они направились к «Жигулям» и сели в салон. Минут через десять Вата вылез наружу, а машина вновь просигналила.

— Ну что? — взволнованно поинтересовался Юрий, запыхавшись от быстрого бега.

— Садись, — хмуро кивнул ему отец и, стоило сыну оказаться рядом, глухо выругался: — Доигрался с девочками, черт бы тебя подрал! Знаешь, во что мне это обошлось?

— Но ты с ним договорился?

— Договорился… никто тебя обсуждать не будет.

— Меня? А Полину?

— Ты что думаешь — у нас дома стоит машинка для печатания денег? — разозлился отец. — Мне это и так стоило дороже, чем я предполагал. Ваш комсорг — жук еще тот!

— Это я и сам знаю. Так что насчет Полины?

— Плевать мне на твою Полину. Когда будет собрание, сиди и не вякай. Тебе надо закончить институт, без образования ты в Америке никому не нужен. Или ты собрался там машины мыть на какой-нибудь бензоколонке?

Юрий мрачно молчал.

— Ну, мне пора. Вылезай и помни, о чем я тебе сказал. Ты все понял?

Сын кивнул, хлопнул дверцей и, понурив голову, побрел вдоль кромки поля.

Собрание состоялось через два дня, в течение которых Юрий всячески избегал встреч с Полиной. Сначала она недоумевала, пыталась заговорить сама, а потом обиделась, особенно когда он принялся вяло ухаживать за подругой Татьяны Зинаидой — невысокой, не слишком красивой, но весьма смешливой девицей.

Комсорг Вата постарался от души — на собрании он клеймил несчастную Полину, используя весь идеологический лексикон того времени: «моральное разложение», «порочит звание комсомолки», «ведет себя вызывающе, противопоставляя коллективу, и это в то время, когда партия ставит перед нами важнейшие задачи…» и т. д. О Юрии не было сказано ни единого слова.

В продолжение всего этого лицемерно-идеологического бреда Полина неотрывно смотрела на него, словно ожидая, что он встанет и начнет говорить. Но Корницкий сидел неподвижно, уставившись в одну точку с самым отрешенным видом. Дело кончилось «строгим выговором с занесением в учетную карточку», причем во время голосования несколько человек, в том числе Юрий и Иван, воздержались. В принципе, в подобного рода наказании не было ничего смертельного, но Полина в тот же день собрала свои вещи и самовольно уехала в Москву. Через месяц, когда весь курс вернулся в город и приступил к занятиям, выяснилось, что ее уже успели отчислить.

Глава 4

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Если «в тихом омуте черти водятся», где же тогда резвятся ангелы, неужели в бурлящем водовороте? Почему нужно обязательно брать крайности, и где искать среду обитания спокойных, милых и миролюбивых существ — например, таких, как очаровательная Антонина Ширманова?

Мать Антонины была домохозяйкой, зато ее отец являлся довольно известной личностью, поскольку имел деловые знакомства с кинематографической элитой страны. Сейчас бы его должность назвали модным западным словом «продюсер», но тогда подобных слов еще не знали, ограничиваясь скучным словосочетанием «директор фильма». Естественно, что после окончания школы перед юной красавицей открывалась прямая дорога в престижнейший институт кинематографии, то есть во ВГИК.

Не менее естественно и то, что, подобно подавляющему большинству хорошеньких девушек, Антонина хотела стать актрисой. Но без целеустремленности или таланта, всецело полагаясь на влияние своего отца, она не имела ни малейших шансов пройти творческий конкурс, не говоря уже о том, чтобы выдержать совершенно бешеную конкуренцию, достигавшую едва ли не ста пятидесяти человек на место. Зато на экономический факультет того же ВГИКа ей удалось поступить без особых проблем.

Нельзя сказать, что она особенно огорчалась первому обстоятельству или слишком радовалась второму. Недаром, не имея заметных пристрастий, ярких дарований или сильных увлечений, Антонина еще в школе получила два равноупотребительных прозвища — «девочка-цветочек» и «цветик-семицветик». Казалось, никакие страсти, пороки или страдания никогда не смогут омрачить ее ясные глазки. Да и сама Антонина искренне верила в то, что с такой чудной и красивой девочкой, как она, за которой все ухаживали и которую все любили — кроме разве что особенно завистливых подруг, — не может случиться ничего скверного. Для обладателей подобного, созерцательно-пассивного мировоззрения самым опасным рифом при начале плавания по бурному житейскому морю неизбежно должна была стать первая любовь — именно так и произошло с Антониной.

Как мы помним, на выпускной вечеринке ее расположения активно добивались два одноклассника — вальяжный красавец Никита Дубовик и скромный, но крайне честолюбивый «плебей» — Эдик Архангельский. Первый, естественно, нравился ей гораздо больше второго. Однако, к разочарованию Антонины, вскоре после начала осенней сессии Никита перестал звонить и вообще «испарился». Случилось то, о чем говорилось в любимой народом песне: «Зачем вы, девочки, красивых любите? Непостоянная у них любовь…» Увлеченный новыми знакомствами, скромными студенческими радостями, о которых мы уже рассказали, и многообещающими романами с отнюдь не неприступными однокурсницами, Никита легко забыл о красавице Антонине.

«Она даст только после свадьбы, на которую еще надо получить согласие ее отца», — объяснил он в разговоре со своим бывшим конкурентом — Эдуардом, который был более чем согласен на подобный вариант.

Если в школе Архангельский тщательно скрывал свои чувства, из опасения случайно испортить комсомольскую карьеру, то теперь никакой необходимости в этом не было. Не поступив в Институт международных отношений, он был вынужден довольствоваться вечерним отделением Института народного хозяйства имени Плеханова. Блестящая карьера была впереди, а пока он работал лаборантом на одной из кафедр своего института, учился только на «отлично» и терпеливо дожидался окончания второго курса, чтобы перевестись на дневное отделение.

Но главное состояло в том, что, лишившись необходимости сдерживаться и осторожничать, он влюбился в Антонину с той пылкой и яростно-болезненной страстью, с какой первый раз в жизни влюбляются подобные ему юноши — прыщавые, невзрачные и не избалованные вниманием противоположного пола. Поначалу, пока Антонина, изрядно робея, еще только осваивалась в стенах ВГИКа, она воспринимала ухаживания Эдуарда вполне терпимо — более того, охотно рассказывала ему обо всех новостях дня, вроде: «Представляешь, сегодня я видела самого Вячеслава Тихонова!» Архангельский почти каждый день ждал ее у выхода, чтобы проводить до дома, а затем отправиться на вечерние занятия в собственный институт.

Однако затем, когда он уже примелькался и на него стали обращать внимание однокурсники Антонины, она начала тяготиться его бледной и серьезной физиономией, которую отнюдь не украшали черные «стариковские» очки. Да и одет Эдуард был далеко не под стать обитателям столь престижного института — старенький костюм, неизменная черная водолазка и мешковатая серая куртка швейной фабрики «Большевичка». Он и сам прекрасно понимал недостатки своего внешнего вида, безумно злился на всех и вся, но продолжал упорствовать, хотя Антонина все чаще встречала его холодно-пренебрежительной гримасой, а то и вовсе выходила вместе с какой-нибудь компанией и делала вид, что не замечает его унылой фигуры, маячившей в стороне от входа. Впрочем, самое главное потрясение юности ждало его впереди. Однажды — это произошло уже зимой, — страшно замерзнув, но так и не дождавшись Антонину, он отважился позвонить ей домой.

— А она ушла на свидание с Герой, — как ни в чем не бывало заявила ее мать.

— Простите, Гера — это кто? — холодея от дурного предчувствия, пролепетал Архангельский. — Я имею в виду — это юноша или девушка?

— Гера — это Георгий Абросимов, сын известного кинорежиссера, который сейчас учится на актерском факультете. Он пригласил Тонечку в кино, так что она придет поздно, да и вообще…

Последняя фраза осталась незаконченной, но Архангельский прекрасно понял намек на то, что звонить бесполезно. Оставалось кусать губы, глотать слезы, сжимать кулаки и обдумывать планы мести.

А сама Антонина нежилась в лучах первой любви. Все произошло так восхитительно и неожиданно! Однажды на перемене она столкнулась в коридоре института с высоким, длинноволосым, щегольски одетым красавцем — старшекурсником актерского факультета. На нем был песочного цвета вельветовый костюм-тройка, белая рубашка и нежно-розовый галстук. Брюки небрежно заправлены в изящные остроносые сапоги на высоких каблуках. Темно-русые волосы, черные усы и внимательные карие глаза, подернутые, как писалось в старинных романах, «томной поволокой».

— Позвольте вам заметить, мадемуазель, — нежно произнес он, глядя на нее сверху вниз, — что вы чудо как хороши!

— Спасибо, — смущаясь и краснея, пролепетала Антонина, опуская голову.

— К счастью, мое сердце абсолютно свободно, — продолжал будущий герой-любовник, — поэтому если вы мне улыбнетесь, я влюблюсь в вас до безумия!

На такое обещание нельзя было не откликнуться, поэтому бедная девушка постаралась улыбнуться, но из-за проклятой застенчивости улыбка получилась вымученной и неискренней.

— Я — Георгий Абросимов, а как вас величать?

— Антонина Ширманова.

— Тоня… — повторил красавец, — какое прелестное имя. А с какого вы факультета, дитя мое?

Антонина послушно отвечала на все его вопросы и так же послушно продиктовала номер своего телефона, который он небрежно записал на пачке «Мальборо». Лишь после этого Абросимов снисходительно разрешил ей идти дальше и она, по-прежнему опустив голову, быстро побежала по коридору.

Он позвонил только через четыре дня, словно предоставляя ей возможность вволю истомиться ожиданием. Зато потом они стали встречаться достаточно регулярно, и Антонина окончательно потеряла голову. Ее поразили эти вальяжные манеры великосветского льва — в чем-то он напоминал ей Никиту, но Дубовик был ровесником, а Георгий — взрослым и, судя по всему, многое повидавшим мужчиной, что придавало ему дополнительный лоск.

— Он такой вежливый, воспитанный, элегантный! — с восхищением рассказывала она своей двоюродной сестре, которая была на пять лет ее старше, а потому и много опытней.

— Короче, настоящий джентльмен, — не без ехидства подхватила та.

— Да, джентльмен, — с вызовом отвечала Антонина.

— Эх, милая моя, — вздохнула сестра, — смотри не опали крылышки! Уж поверь моему опыту — то, насколько любой мужчина является джентльменом, проявляется не в его манере ухаживать, дарить цветы и говорить комплименты, а в первой фразе, которую он скажет уступившей ему женщине сразу после того, как успокоится.

— Какая же ты циничная! — возмутилась влюбленная красавица и поспешила прервать разговор, чтобы не портить состояния романтичной влюбленности, в котором она теперь непрерывно пребывала.

Однако спустя пару недель, в течение которых Георгий стал проявлять все большую настойчивость, явно не удовлетворяясь скромными уличными поцелуями, Антонине пришлось всерьез задуматься. Ее весьма страшила мысль о физической близости, однако надо же было когда-то начинать, и с кем это сделать, как не с человеком, от которого она откровенно без ума?

Не станет ли это концом тех романтических отношений, которые ей так нравились? Боль, смущение и «непристойность» того, о чем рассказывала ее сестра, вполне могут опорочить их любовь… В самом деле, что он ей скажет после их первой совместной ночи: «Как ты прекрасна»? «Я безумно тебя люблю»? «Давай никогда больше не расставаться»? «Выходи за меня замуж»?

Эдуард уже понял весь ужас своего положения и всю глубину своего несчастья. Но надо было что-то делать, чтобы не сойти с ума от ревности, бессилия и осознания собственной ничтожности! Поначалу ему пришла в голову совершенно пакостная мысль — написать анонимку в адрес комсомольского бюро института, в которой «проинформировать» о том, что такой-то студент соблазнил несовершеннолетнюю студентку, да еще заразил ее венерической болезнью. Архангельский уже начал было набрасывать черновик письма, когда вдруг сообразил, что ничего не знает о «соблазнителе», кроме его имени и фамилии. Это обстоятельство несколько поумерило пыл начинающего анонимщика, и лишь затем явилось чувство омерзения к тому, что он собирался сделать. Какой же сволочью надо быть, чтобы так гнусно оболгать любимую девушку — и всего лишь за то, что она предпочла ему столь эффектного красавца! А разве он на ее месте поступил бы иначе? А если бы в него самого вдруг влюбилась какая-нибудь кинодива, то разве он отверг бы ее во имя своей любви к Антонине?

Незаконченная анонимка была разорвана, сожжена и развеяна по ветру, а Эдуард принялся обдумывать иной вариант. Конечно, гораздо проще и по-мужски было бы просто набить морду своему удачливому конкуренту на глазах их общей возлюбленной, но Архангельский был реалистом и понимал, что у него нет ни единого шанса против этого высоченного верзилы, который был старше его как минимум на четыре года. И тогда ему пришел в голову иной вариант: а что, если обратиться за помощью к Анатолию Вострякову? Архангельскому было известно, что тот поступил в какое-то двухгодичное ПТУ, но учиться ленился и в ожидании призыва в армию откровенно валял дурака. Созвонившись с бывшим одноклассником, он быстро договорился о встрече.

— Гони чирик[1] — и заметано, — невозмутимо заявил Востряков, нисколько не удивившись просьбе Эдуарда. — Отметелю тебе этого фраера по полной программе.

Обрадованный столь легко полученным согласием, Архангельский не стал торговаться, хотя его лаборантская зарплата составляла необлагаемый налогом минимум — семьдесят рублей. Более того, он согласился купить своему наемнику бутылку водки, чтобы тот не замерз на морозе в ожидании намеченной жертвы.

Предварительно составленный план был предельно прост — они устраивают засаду на детской площадке, во дворе дома Антонины, и вместе дожидаются Георгия, после чего Эдуард указывает на него Вострякову. Все дальнейшее, по выражению Анатолия, было уже «делом техники».

Ждать пришлось не менее часа, в течение которого Востряков, раскачиваясь на качелях, неоднократно прикладывался к бутылке, опустошив ее более чем наполовину. Архангельский уже всерьез начал опасаться, что его наемник напьется раньше, чем появится Георгий, поэтому пытался всячески отвлекать его разговорами. Видимо, из-за этого он и ухитрился пропустить первое появление счастливого возлюбленного Антонины, заметив его лишь тогда, когда тот выходил из ее подъезда.

— Вон он! — дрожа от вполне понятного возбуждения, сказал Эдуард. — Действуй. — Это тот фраер в белой дубленке? — пьяно икнув, переспросил Востряков.

— Да, да, он, иди же скорей.

Анатолий сунул ему бутылку, которую до того момента держал в руке, тяжело спрыгнул с качелей и направился к Георгию, который отнюдь не торопился никуда уходить — более того, он остановился в двух шагах от подъезда и принялся закуривать.

— Слышь, мужик, сигаретки не найдется? — грубо окликнул его Востряков.

Георгий удивленно поднял голову, внимательно посмотрел на говорившего, но, так ничего и не сказав, протянул ему сигарету.

— Ты чего на меня пялишься? — воткнув ее в губы, ухмыльнулся Анатолий. — Не нравлюсь, что ли?

Будущий актер слишком дорожил своей внешностью, чтобы рисковать ею ради урезонивания пьяного и наглого подростка. Да и новенькую дубленку следовало поберечь… Это у «щенка» куртка такая, что о нее можно вытирать ноги — хуже она не станет.

По-прежнему не говоря ни слова, Георгий пожал плечами и сделал несколько шагов в сторону подъезда.

— Ты куда? Погоди, я еще не кончил с тобой базарить…

Анатолий решительно направился к актеру и уже занес было кулак, чтобы ударить посильнее, когда дверь подъезда распахнулась и оттуда выпорхнула оживленная Антонина.

— Востряков, ты? Что ты здесь делаешь? — Она мгновенно узнала бывшего одноклассника.

Тот растерялся — Архангельский почему-то не предупредил его о том, чьего хахаля он должен «отметелить».

— Да я это… — Анатолий замялся. — Гуляем…

— Оно и видно, — и Антонина наморщила нос, — несет, как из винной бочки. Смотри, сопьешься, в армию не возьмут. — Не дожидаясь ответа, она взяла Георгия под руку, и они пошли к остановке.

Востряков замешкался, пытаясь высмотреть Эдуарда и получить дальнейшие указания, но тот как назло исчез за деревьями.

— Ну и хрен с ним, — произнес он вслух, а затем вынул изо рта сигарету и принялся рассматривать: — О, блин, «Мальборо» угостили!

Прислонившись к широкому стволу дерева, за которым он спрятался, чтобы не заметила Антонина, Архангельский уже понял, что произошло, и, задыхаясь от сдавленных рыданий, пытался пить водку прямо из горла. Как же ему не везет — ни в любви, ни даже в мести! А вдруг этот проклятый Георгий именно сегодня пригласит Антонину к себе домой, чтобы… — и только несостоявшаяся драка могла бы этому помешать? Ох, нет, об этом лучше не думать! Будь оно все проклято — и эти влюбленные, и этот болван Востряков!

Когда бродивший по двору Анатолий наконец-то его обнаружил, Архангельский уже был изрядно пьян — для этого ему хватило всего несколько глотков.

— Никогда больше не влюбляться, — то и дело икая, бормотал Эдуард, давая себе зарок на будущее, — никаких женских тварей — только карьера и власть!

Тем временем Антонина все ближе подходила к опасной черте. Георгий соблазнял ее согласно канонам, принятым в кругу «золотой советской молодежи», — валютные бары, шампанское, интеллектуальные разговоры на тему «загнивающее искусство Запада», обязательное такси и, напоследок, долгие и нежные поцелуи вперемежку с любовными клятвами. Наконец, поняв по ее влюбленным глазам, что девочка вполне созрела, Георгий пригласил ее в гости — якобы для того, чтобы познакомить с родителями.

Антонина оставалась настолько наивной, что искренне в это поверила, более того — сочла, что именно после этого он заговорит об их будущей свадьбе. Поэтому велико же было ее удивление, когда дома никого не оказалось.

— Наверное, резко собрались и уехали в Дом творчества, — предположил Георгий, любуясь джинсовой попкой и стройными ножками Антонины, растерянно бродившей по обширной, многокомнатной квартире с высокими потолками, — у них это бывает. Или — в гости, к кому-нибудь на дачу… Да ты не расстраивайся, как только приедут, так сразу и познакомишься. Хочешь чего-нибудь выпить?

— Не знаю. — Она растерянно оглянулась на него, не смея отказаться. Вообще-то, сестра уже инструктировала ее по поводу подобного случая, выдав однозначную рекомендацию: «Если никого дома не окажется, решительно поворачивайся и немедленно уходи!» — А что у тебя есть?

— Да все, что угодно, — пробормотал Георгий, раздвигая дверцы шикарного бара, — но, мне кажется, с мороза лучше всего выпить по глоточку виски, а?

Все это так походило на любовные сцены из красивых заграничных фильмов, что Антонина не могла устоять. Да и как было не попробовать знаменитый напиток? Отец строго следил за ее поведением и во время семейных торжеств позволял выпить не более полбокала шампанского.

— Хорошо, — кивнула она, — только чуть-чуть.

Георгий плеснул ей немного виски, а собственный бокал наполнил почти до краев. Они чокнулись и выпили — он залпом, а Антонина сделала два осторожных маленьких глотка.

— Ты играешь на гитаре? — спросила она, заметив папку с нотами.

— Бери выше, — усмехнулся он, — на банджо. Стиль «кантри» любишь?

— Да, в общем… Ты мне сыграешь?

— А тебе очень хочется послушать?

— Конечно.

На самом деле ей совсем не хотелось его слушать, просто герои советских фильмов — в частности, знаменитой «Иронии судьбы», — в подобной ситуации не занимались любовью, а пели друг другу под гитару, и Антонина не могла представить себе ничего иного.

Георгий кивнул, удалился в соседнюю комнату и через минуту вернулся, неся в руках новенькое банджо.

— Но, учти, — предупредил он, настроив инструмент, — я занимаюсь этим всего полгода, так что…

Антонина покачала головой, улыбнулась, и он запел:

Верить чувствам рано,

Жизнь полна тумана;

Женщин без обмана

Нет, и, как назло,

Знаю, что обманешь

Поздно или рано,

Только бы сегодня

Мне с тобой

Повезло!

Она была так смущена столь откровенным текстом, что даже опустила глаза, зато слегка захмелевший Георгий буквально сверлил ее взглядом и в такт мелодии притопывал ногой. Голос у него был довольно приятный, да и пел он практически не фальшивя.

Будут расставанья,

Встречи и признанья;

Знаю я заранее —

Это все пройдет,

Как хотел бы верить,

Не иметь сомнений,

Что с тобой сегодня

Наконец мне

Повезет!

Теперь Антонина уже искренне жалела о своей просьбе. Это же не припев, а самое явное предложение заняться тем, чего она так страшилась! С трепетом она ждала окончания песни, интуитивно чувствуя, что так просто сегодняшний вечер уже не кончится…

Что за представленье

Наши объясненья!

Мы теряем время —

День за днем идет;

Пусть не хватит силы

Сделать мир счастливым,

Сделай мне счастливым

Этот день и этот год.

Повторив последние две строки, он резко отложил банджо в сторону и схватил Антонину в объятия. Она не то чтобы испугалась и воспротивилась, но, ощущая себя крайне скованно и неловко, прикрылась руками, обнимая себя за плечи и уворачиваясь от его губ.

Внезапно он нагнулся, и Антонина, не успев ничего понять, почувствовала, что лишается опоры под ногами.

— Что ты делаешь? — растерянно пролепетала она.

— Тсс! Ничего не спрашивай, молчи, и тогда все пройдет в наилучшем виде, — пробормотал он, неся ее на руках в спальню. — Ты меня любишь?

Она понимала, что сказать правду в подобной ситуации значило уступить окончательно и бесповоротно, поэтому промолчала. А Георгий продолжал действовать уверенно и четко, с какой-то доброжелательно-лукавой усмешкой на влажных губах.

Сначала он медленно опустился на край широкой постели с красивым, инкрустированным ценными породами дерева изголовьем. Затем, держа Антонину на коленях, мягко отвел ее руки и проворно стянул свитер. Она покорно позволила обнажить себя до пояса, думая про себя: «В конце концов, почему бы и нет?» и «Если не сегодня, то когда же?». Но, когда он поставил ее перед собой и начал расстегивать джинсы, попыталась воспротивиться:

— Не надо.

— Почему? — искренне удивился он с такой нежностью в голосе, что она не придумала иной причины, кроме:

— Отвернись, я сама…

Проворно стянув джинсы и оставшись в одних трусиках, Антонина быстро скользнула под одеяло и прикрылась до самого подбородка, испуганно следя за всеми его движениями. А Георгий не спеша разделся, лег рядом и, после недолгого сопротивления с ее стороны, откинул одеяло в сторону. Чувствуя на себе его горячие поцелуи и «непристойные» прикосновения, Антонина дрожала всем телом, закрыв глаза и отвернув лицо в сторону. Лишь когда он припадал к ее губам, она обретала некоторую уверенность и даже позволяла себе робко отвечать на его поцелуи. Но самое ужасное началось дальше, когда он стянул с нее трусики, решительно развел ноги, а затем присел и подтянул к себе, держа за обнаженные бедра. По-прежнему не открывая глаз, она залилась краской по самые уши, думая в тот момент об одном: «Только бы он на меня не смотрел… Я вся красная, растрепанная, некрасивая». Эта мысль заботила ее до такой степени, что поначалу она почти ничего не почувствовала, кроме какого-то стеснительно-болезненного неудобства. Впрочем, у Георгия ее девственность тоже не вызвала особых эмоций, тем более что крови почти не было, как, впрочем, и громких восклицаний со стороны ее бывшей обладательницы.

Когда он лег на Антонину и, бурно дыша, принялся совершать какие-то странные, на ее взгляд, колебательные движения, она вдруг радостно поняла, что самое страшное уже позади. Они наконец-то по-настоящему занимаются любовью, и теперь ее ожидает самое интересное — что он ей скажет, когда все закончится?

Ей так не терпелось услышать эту «волшебную» фразу, что она почти не обращала внимания на собственные ощущения, тем более что среди них не было ничего особенно приятного. Георгий был тяжел, молча дышал ей в лицо перегаром и все упорнее и ожесточеннее совершал то, для чего не существовало приличного названия, а неприличное было откровенно унизительным. Оставалось утешать себя мыслью, что все так и должно быть и если он это делает, то, значит, так и нужно. Наконец Георгий зарычал, замер, затем резко отстранился, соскочил с постели и бросился в соседнюю комнату. Антонина открыла глаза и, обнаружив себя в одиночестве, почувствовала обиду. Как же так — а где долгожданная фраза? Почему он ничего не сказал и куда убежал?

Недоумевая, она вновь накрылась одеялом, не зная, что делать дальше. Впрочем, Георгий быстро вернулся — улыбающийся, обнаженный, с бокалом виски в руке. Антонина молчала, обратившись в слух, однако возлюбленный почему-то не торопился ничего говорить. Более того, поставив недопитый бокал на туалетный столик, он лег рядом, закинул руки за спину и сладко потянулся. Наконец, через какое-то время он задумчиво потер лоб и, словно разговаривая с самим собой, пробормотал фразу, услышав которую, Антонина оцепенела от ужаса:

— Ну вот и Тоньку натянул…

«Натянул? — мысленно повторила она. — Так вот как он… О боже!»

И тут Антонина с поразительной отчетливостью осознала весь смысл этой чудовищной фразы, более того, поняла, на что именно ее «натянули»! Первый шок был настолько силен, что Антонина, стремительно вскочив с постели, успела натянуть джинсы и застегнуть бюстгальтер и, лишь взявшись за свитер, обнаружила, что у нее дрожат руки, а из глаз бурным потоком льются горячие слезы. Подумать только — первый раз в жизни она решилась на ответственный шаг, не посоветовавшись со своим дорогим папочкой, — и вот к чему это привело!

— Ты куда это? — вяло протянул Георгий. — Эй, малышка, что случилось, ты чего ревешь?

Антонина порывисто натянула свитер, встряхнула волосами и, даже не взглянув на него, бросилась в прихожую. Она уже надевала шубу, когда в зеркале появилось отражение закутанного в халат Георгия.

— Куда ты, детка? — Ему было явно лень ее уговаривать и уж тем более делать это в тот момент, когда вспышка страсти только что улеглась. — Ты на меня обиделась?

Не слушая его, Антонина думала о том, стоит ли напудриться и подправить заплаканные глаза прямо сейчас или лучше сделать это уже в лифте. (О, эта очаровательная женская непосредственность и практичность, когда после самых бурных эмоциональных сцен, пока мужчина никак не может прийти в себя, его возлюбленная уже целиком поглощена проблемами ремонта квартиры или приготовления ужина!)

Когда Георгий потянулся к ней, она увернулась и сама открыла замок.

— Не хочешь разговаривать, ну и ладно… — услышала она вдогонку. — Позвони, когда перестанешь дуться.

Убегавшая Антонина не услышала этих слов, поскольку ее внезапно целиком захватила трепетная жалость к самой себе. Как быстро и отвратительно все получилось! Теперь она стала такой, как все, навсегда утратив нечто неповторимое…

Через пару дней, когда до него наконец дошло, что он допустил какую-то оплошность, Георгий позвонил сам. Антонина не стала разговаривать и сразу повесила трубку. Однако он проявил вполне понятную настойчивость. Два месяца тщательных ухаживаний — слишком дорогая плата за один-единственный миг удовольствия, даже если к этому присоединялась приятно льстившая мужскому самолюбию мысль о лишении девственности еще одной юной красавицы. Кроме того, Георгий искренне надеялся на то, что при повторной встрече ему удастся пробудить в ней чувственность — и тогда сколько чудных мгновений ожидает их впереди!

Поэтому он терпеливо звонил ей снова и снова, находил в институте, дарил цветы и духи, но Антонина продолжала упорно уклоняться от встреч, в разговорах отделывалась односложными фразами, да и вообще держала себя максимально отчужденно. Георгий был слишком увлечен собой, чтобы брать на себя труд разбираться в женской психологии. Ему и в голову не приходило, с каким ужасом и отвращением Антонина вспоминала все произошедшее, особенно тот проклятый и столь унизительный глагол…

В конце концов, уже где-то в канун Нового года, ему все это надоело и он махнул рукой — тем более что вскоре начиналась преддипломная практика, а затем и хлопоты о желанном распределении в один из престижных московских театров.

Антонина упорно уклонялась от расспросов родителей, интересовавшихся, «почему она порвала с Герой», но однажды, в приступе откровенности, рассказала обо всем двоюродной сестре.

— Ну и что ты переживаешь? — утешила та. — А ты думаешь, другим говорят что-то иное? Знаешь, что сказал мой первый мужчина? «А ведь неплохо получилось, не так ли?»

— Правда? — улыбнулась Антонина.

— Именно так и сказал, — обняла ее сестра, — но главное в другом — ты стала женщиной и отныне будешь смотреть на жизнь совсем иначе, чем прежде…

Тем и закончилась ее первая любовь. Что еще можно сказать о Георгии, который, являясь персонажем эпизодическим, больше в нашей летописи не появится? Он так и не стал знаменитостью, поскольку, будучи от рождения любимцем судьбы, слишком рано поверил в то, что любой успех в жизни будет даваться ему без особых усилий, поэтому нет никакого смысла напрягаться и проявлять силу воли — гораздо приятнее наслаждаться сиюминутными радостями жизни. Однако радости эти понемногу иссякли, как, впрочем, постепенно иссякло и его природное обаяние… Нет, он не спился, не умер, не угодил в какую-либо кошмарную историю, а стал второразрядным актером второразрядного московского театра, женился на такой же заурядной актрисе и прижил с ней двоих детей.

Что касается Антонины, то, как мы расскажем об этом впоследствии, именно эту «девочку-цветочек» ждало весьма необычное и, можно даже сказать, экзотическое будущее.

Глава 5

ОТСТАВШИЕ

Воскресным летним вечером ресторан «Вечерний звон» представлял собой весьма любопытное зрелище. Дело в том, что неотъемлемой частью российской питейной традиции является такое общеизвестное понятие, как «добавить». А где можно было добавить в застойные годы, когда само название «ночной магазин» ассоциировалось исключительно со словосочетанием «загнивающий Запад»? (Кстати сказать, ввиду скудости ассортимента, в те времена и дневного времени для торговли было более чем достаточно!) Естественно, только в баре или ресторане. А поскольку «Вечерний звон» был едва ли не единственным рестораном на всю округу, начиная с шести вечера к нему стекались «тепленькие» граждане, мечтающие проникнуть в расположенный при ресторане бар и «взять пузырь».

Однако этому активно препятствовали четверо запершихся изнутри молодцов. При этом складывалась забавнейшая коллизия — стоило кому-нибудь из посетителей переполненного ресторана вознамериться покинуть это заведение, как тут же закипала настоящая битва под названием «перетягивание двери». Все начиналось с того, что входная дверь открывалась и выбравшийся наружу посетитель сразу оказывался в самом центре возбужденной толпы, стремившейся проникнуть в образовавшуюся щель. Пока он лихорадочно работал локтями, пытаясь выбраться на открытое место, штурмующие яростно тянули дверь на себя, сочетая проклятия с мольбами. Четверо молодцов, в свою очередь, сочетая уговоры с угрозами, отпихивали самых настырных и стремились вновь запереть входную дверь на засов.

Какое-то время битва продолжалась с переменным успехом, но результат был всегда одинаков — дверь все же захлопывалась, оставляя внутри ресторана одного или двух страждущих. Затем происходили короткие переговоры, после чего один из юношей несся на второй этаж и спустя пять минут возвращался обратно, пряча в карманах пару бутылок водки. Они вручались страждущим, те рассыпались в благодарностях, дверь снова открывалась, выпуская их наружу, и битва закипала с новой силой.

Разумеется, молодцы действовали подобным образом отнюдь не бескорыстно — с каждой принесенной бутылки они имели законный рубль, а поскольку в иные вечера бегать вверх и вниз приходилось десятки раз, доход составлял месячную стипендию. Естественно, свой рубль с каждой проданной бутылки имела и барменша.

Трое из этих юношей были иногородними студентами-старшекурсниками различных московских вузов, зато в четвертом мы не без некоторого удивления узнаем Дениса Князева — того самого «историка», который когда-то предложил своим одноклассникам встретиться накануне третьего тысячелетия.

История его появления в «Вечернем звоне» была предельно проста — Денис не поступил с первого раза на исторический факультет МГУ и, чтобы иметь возможность повторить попытку, по закону должен был в течение года отработать не менее шести месяцев. Устав от поисков места лаборанта, он устроился в близлежащий ресторан грузчиком. Какое-то время Денис работал на заднем дворе, разгружая машины с продовольствием в обществе двух пожилых ханыг, а затем неожиданным приказом директора был переведен на несравненно более легкую, чистую и интересную должность гардеробщика. Кстати сказать, эта должность приносила ему дополнительный доход и помимо копеечных чаевых — летом, в разгар наплыва посетителей, он мог сдавать знакомой компании пустой гардероб в качестве отдельного «кабинета». Да и вообще жизнь пошла намного веселее, что положительно сказалось на его моральном самочувствии — до этого Дениса постоянно обуревали мрачные мысли на тему «невезения» и «отставания». Все ближайшие друзья, в том числе и Михаил Ястребов, уже учились в институтах, а он оказался единственным «выпавшим из обоймы». К несчастью, у него не было подруги, а ведь именно в период юношеской гиперсексуальности женская поддержка была крайне важна! Единственная попытка позвонить бывшей однокласснице Полине Василенко закончилась плачевно — та разговаривала холодно, сухо и торопливо.

Впоследствии, уже став мужчиной, Князев сумел убедиться в том, какую уверенность в себе придавал факт соблазнения девушки, — плечи распрямлялись, движения обретали вальяжность, а взгляд становился лукаво-испытующим. Более того, менялся даже тембр голоса!

— Эй, Денис, ты где застрял? — окликнул его один из соратников в тот момент, когда напор резко усилился и толпа уже всерьез грозила разметать немногочисленный гарнизон и ворваться внутрь.

Очнувшись от раздумий, Князев запер гардероб и поспешил на помощь. Случайно получилось так, что в самый разгар схватки он оказался вытолкнут наружу вместе с ворвавшимся в ресторан «арьергардом». Немедленно пробиваться обратно внутрь было совсем необязательно — напротив, можно было спокойно покурить на улице и подождать, пока дверь откроется снова.

И тут он нос к носу столкнулся с Анатолием Востряковым — явно «поддатым», но тем не менее мгновенно узнавшим бывшего одноклассника.

— Здорово! — первым протянул руку Востряков. — Ты чего тут, работаешь, что ли?

Денис был искренне рад его видеть — как же он скучал по их школьной компании, которая с того памятного вечера на квартире Корницкого больше не собиралась!

— Да, работаю, — кивнул он. — А ты никак за бутылкой пришел?

— Ну, — тоже закуривая, подтвердил Анатолий. — Водяры вынести смогешь? Денег я тебе дам.

— Давай лучше скинемся и вместе выпьем у меня в гардеробе. — Денису не терпелось поболтать об одноклассниках.

— А ты че — гардеробщиком, что ли?

— А ты думал — официантом? Пошли. — И, протолкавшись поближе, он решительно постучал.

— Вот ты где, — улыбнулся один из его напарников, приоткрывая дверь, — а мы думали — куда потерялся…

— Это со мной, — протискиваясь внутрь, деловито кивнул Князев.

Следом за ним в вестибюль ввалился Востряков, после чего вновь закипела схватка. Однако она оказалась на удивление скоротечной, поскольку, проникнув в заветное помещение ресторана, Анатолий мгновенно встал на сторону «гарнизона» и принялся решительно и энергично выпихивать своих недавних товарищей по несчастью. Благодаря его недюжинной силе, дверь быстро и легко удалось закрыть на засов.

— За встречу! — провозгласил Денис, когда они уединились с бутылкой «Пшеничной» в укромном уголке гардероба, откуда их не было видно со стороны вестибюля.

— Будем! — охотно отозвался Востряков.

— Ну как, — едва отдышавшись и закурив, заговорил Князев, — видел кого-нибудь из наших?

А как же… Еще зимой поддавал с Архангельским… Тоньку Ширманову видел. — И Анатолий пересказал уже знакомый нам эпизод.

Денис слушал с искренним интересом, а в конце даже посочувствовал Эдуарду:

— Бедняга! Однако я не ожидал от него подобного темперамента. Неужели действительно влюбился… Ну, ладно, а сам-то как?

— Учусь в ПТУ на монтажника, осенью в армию.

— Понятно.

— Давай еще по одной?

— А не нажрешься раньше времени?

— Смеешься? Да мне эта доза — что слону дробина.

Они выпили снова, после чего Денис помрачнел и загрустил. Востряков это заметил:

— Эй, ты чего?

— Да вот думаю о том, как мы с тобой отстали от остальных. Все уже в институтах, а мы… Я — гардеробщик, ты — монтажник. Тьфу!

— Ну и что? — не понял Анатолий.

Денис безнадежно махнул рукой и, оставив его одного, направился к стойке, откуда доносился требовательный стук номерка.

— Ты чего там — спишь, что ли? — весело поинтересовалась семнадцатилетняя девушка — стройная, симпатичная, рыжеволосая, затянутая в голубые джинсы «левис».

— Да нет, просто одноклассника встретил.

Рядом с девушкой стоял ее ухажер — скромный на вид двадцатипятилетний молодой человек в кожаной куртке и белой рубашке, с бледным, но красивым лицом.

— Извините, что побеспокоили, — вежливо произнес он, протягивая номерок.

— Ничего страшного, — Князев быстро выдал пакет и сумку, после чего остался стоять за стойкой, провожая их взглядом.

Не успел он вернуться к Вострякову, как по лестнице, ведущей на второй этаж, где находился банкетный зал, спустилась пышная рыжеволосая матрона с энергичным загорелым лицом, которое сильно портил большой шрам на верхней губе. Это была метрдотель их ресторана Надежда Васильевна.

— Ушли? — озабоченно поинтересовалась она.

— Ушли, — кивнул Денис.

— Ну и ладно. — Дама закурила и доверительно обратилась к нему: — Представляешь, какая проблема: он предлагает дочери поехать с ним на курорт в Палангу, а в загсе не хотят расписывать, пока ей не исполнится восемнадцати. Говорят: «Вот если бы она была беременна…»

Денис, как и все работники ресторана, с интересом следил за развитием этой истории — в дочь Надежды Васильевны влюбился тот самый вежливый молодой человек, который был сыном одного высокопоставленного партийного чиновника. Естественно, что мать буквально изнывала от желания поскорее выдать свою Лизу за столь выгодного жениха, у которого, стараниями папаши, была прекрасная трехкомнатная квартира и новенькая белая «Волга».

— И что же вы собираетесь делать? — с любопытством спросил Денис.

— Попытаюсь как-то уговорить. — И Надежда Васильевна красноречиво потерла большим пальцем левой руки об указательный и средний. — Не могу же я отпустить их одних без штампа в паспорте! Потом Лизка ему надоест, и он расхочет жениться. Может, проще справку о беременности купить? Как думаешь?

— Даже не знаю. — Денис пожал плечами.

— Ладно, что-нибудь придумаем.

(В скобках заметим, что спустя три месяца Князев все же поступил в университет, уволился из ресторана и продолжение всей этой истории узнал уже много лет спустя.)

Когда он вернулся к Вострякову, то обнаружил, что тот успел неоднократно приложиться к бутылке и теперь совсем пьян — рожа красная, движения неуверенные, голос громкий.

— Тихо, тихо, чего ты орешь. — Денис был здорово раздосадован тем, что желанного разговора так и не получилось. — Тебе, брат, пора домой, вон уже как развезло.

— Ни хрена! Ща мы еще выпьем…

— Да погоди ты, по дороге допьем.

Пришлось подниматься наверх и отпрашиваться у Надежды Васильевны. Поскольку было уже около девяти вечера и основной наплыв посетителей схлынул, она разрешила уйти с работы на два часа раньше, чтобы проводить друга. Успешно сдав Вострякова на руки его матери, Денис вернулся домой как раз в тот момент, когда зазвонил телефон.

— Привет, моя долгожданная, — произнес он вместо обычного «алло».

— Привет, — весело откликнулся очаровательный женский голос, — ты меня уже ждал?

— Знаешь, Элен, я ждал тебя всю жизнь, а теперь готов ждать вечность!

— В самом деле? Приятно слышать…

Для того чтобы стал понятен смысл этого диалога, необходимо вернуться на несколько месяцев назад. В то время Денис еще работал грузчиком и переживал, — как ему тогда казалось, — едва ли не тяжелейший период своей жизни. Ну, в самом деле, каково это: мечтать о карьере ученого-историка, изучающего процессы развития человеческого общества, и разгружать в темном и холодном подвале заурядного ресторана машины с новозеландской говядиной! Но именно в этот период произошло нечто, что иначе как подарком судьбы не назовешь…

Однажды вечером, когда он явился домой после очередного рабочего дня, у него зазвонил телефон, и женский голос произнес заветное слово: «Привет». Денис, разумеется, откликнулся и, хотя очень скоро обнаружилось, что звонившая ему девушка ошиблась номером, сумел ее разговорить. Ей так понравилась их беседа, что она записала его телефон и обещала позвонить снова, тем более что у нее «никогда еще не было знакомого грузчика, который мечтал бы стать историком».

Оказывается, даже в том, что он называл своим «падением», был определенный шарм! Девушку звали Лена, она была его ровесницей и училась на первом курсе одного из многочисленных технических институтов. А дальше началось то, что иначе как «одой телефонных знакомств» и не назовешь. Каждый день, отработав тяжелую смену, Денис спешил домой, зная, что часов в семь-восемь вечера раздастся долгожданный звонок и прелестная, как он горячо надеялся, Леночка в очередной раз скажет ему: «Привет! Ну, как поживаешь?»

Как правило, их разговор продолжался не менее часа, в течение которого он неизменно настаивал на встрече, а она под кокетливо-юмористическим предлогом увертывалась: «Ах, юноша, я вас еще недостаточно хорошо знаю!» При этом жила совсем неподалеку — не более чем в десяти минутах ходьбы от его дома!

Наконец миг долгожданной встречи настал — и вконец очарованный Денис увидел предмет своих грез. После этого свидания он пришел домой влюбленный и задумчивый… Леночка оказалась незаурядной красавицей, хотя и не совсем в его вкусе — высокая, худенькая, элегантная. В те времена он предпочитал женщин попроще, которые бы не были столь красивы и элегантны, зато имели бы пышную фигуру, не слишком противное «личико» (это слово он искренне ненавидел ввиду его схожести с «личинкой») и — самое главное! — были бы готовы уступить натиску сексуально озабоченного юноши, каковым он в тот момент являлся. Именно такими были подружки его приятелей, с которыми те познавали первые радости секса и на которых, в буквальном смысле слова, изливали потоки кипящей юношеской спермы.

Увы, как выяснилось довольно скоро, сам Денис не слишком понравился Лене. Здесь вполне уместно сделать небольшое отступление и сказать пару слов о таком жестоком изобретении человеческого гения, как телефон, породившем телефонные знакомства. И дело даже не в том, что прелестные голоса ваших незнакомых собеседниц могут принадлежать особам самого гнусного вида; дело в том, что вы сами можете вызвать разочарование у тех женщин, которых долго и, как вам казалось, успешно обольщали по телефону!

Денис пал жертвой именно этой ловушки. Нет, после их свидания Лена продолжала звонить достаточно часто, но зато от новых встреч уклонялась с удвоенной силой. Мнительный, как и большинство юношей в его возрасте, он немедленно приписал это прискорбное обстоятельство своему слишком большому носу и слишком низкому социальному статусу. Тем не менее он охотно поддерживал их долгие телефонные беседы, более того, делал для Леночки контрольные по приснопамятной истории КПСС, послушно опуская их в ее почтовый ящик.

Впрочем, последнюю контрольную Денис вручил ей лично, поскольку к тому времени она уже переехала в другой район Москвы. И вот теперь, ожидая ее звонка, он ждал и оценки своего труда, но вместо этого услышал смертельную фразу:

— Ты знаешь, я выхожу замуж.

Никто из нас не сможет сразу поверить, что лучшим мечтам жизни приходит столь жестокий конец! Кроме того, чем более жестокий удар наносит нам судьба устами любимой женщины, тем менее мы верим в достоинства своих счастливых соперников.

— За кого? — пролепетал несчастный Денис после долгой паузы, вызванной вполне понятным шоком.

— За чудного мальчика по имени Игорь.

— Чем же он такой, черт бы его подрал, чудный?

— Красив, умен, образован и очень меня любит.

— Я тоже тебя очень люблю!

— Знаю, но не могу ответить тебе взаимностью.

И тут Денис заметался, если только можно употребить это слово по отношению к телефонному разговору. Он то жаловался, то клялся в любви, то обещал сотворить с собой «нечто ужасное», но все это наталкивалось на неизменный ответ:

— Тебе надо поступить в институт, у тебя еще все впереди, и поэтому ты меня вскоре забудешь.

— Никогда! — с абсолютной искренностью восклицал он. — Скорее умру…

— Выживешь!

— Но ты уже больше не позвонишь?

— А зачем?

— В таком случае — прощай, любовь моя! — патетично воскликнул он и первым повесил трубку.

Все дальнейшее было вполне естественным, если даже Герцен в знаменитых мемуарах «Былое и думы» писал следующее: «Русская слабость пить с горя — совсем не так уж дурна, как говорят. Тяжелый сон лучше тяжелой бессонницы, а головная боль утром с похмелья лучше мертвящей печали натощак». Хуже всего было то, что чувство безответной любви и невыносимой ревности усугублялось элементарной половой неудовлетворенностью, ибо Денис к тому времени еще не успел стать мужчиной. А уж как он возбуждался от порнографических фотографий или тех фраз, которые периодически попадались в художественной литературе, вроде: «Он медленно расстегнул на ней бюстгальтер и стал целовать ее полные упругие груди»!

Мир был таинственен и невообразим во всей своей космической сложности и многогранности, но больше всего в тот момент влек мир секса и тех пока еще таинственных отношений, которые заставляли видеть в женщинах венец творения, а в их пленительных прелестях — самое безумное счастье, которое только можно себе представить.

Стремительно собравшись, Денис вернулся в недавно покинутый ресторан. Дальнейшие события того вечера он помнил смутно, поскольку быстро напился в какой-то компании, после чего с трудом выбрался наружу, возмущенно отвергнув предложение его проводить.

Последнее, что запомнил Денис из событий того злополучного дня, — это собственные переживания. Сидя на скамейке в сквере, он непрерывно курил и, заливаясь горючими слезами, без конца задавал звездному небу один и тот же безответный вопрос:

— Почему я так несчастен? За что мне все это?

Во времена всеобщего атеизма бог писался с маленькой буквы и не воспринимался всерьез, поэтому в отчаянных мольбах Дениса не было ничего религиозного. Оставим его в этом плачевном состоянии и позволим вволю попереживать, тем более что в подобных случаях может помочь только время…

Спустя три года, когда Денис уже был вполне благополучным студентом Московского университета, произошла мистическая вещь — однажды ночью он вдруг вспомнил всю эту историю и представил себе ее продолжение: она звонит, говорит «привет», а он изумленно спрашивает: «Неужели это ты, милая Леночка?»

Каково же было его удивление, когда всего через три дня произошло именно это! Впрочем, их разговор протекал довольно спокойно — Лена рассказала о том, что взяла академический отпуск и родила ребенка, а Денис поведал о своих студенческих успехах. В течение беседы он так ни разу и не испытал вспышки любви, ревности или страстного желания увидеться вновь — и это лишь подтверждает ту мысль, что первый юношеский кризис является самым бурным и опасным, но вместе с тем самым короткоживущим и легкозабываемым, чего — увы! — не скажешь о кризисах более позднего возраста.

Глава 6

ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

В описываемые нами времена борьба юношеской гиперсексуальности и девичьего целомудрия происходила на всех фронтах с переменным успехом. Еще один из наших персонажей — Сергей Иванов по прозвищу «Урия Гипп» — решил для себя эту проблему достаточно просто и быстро, чему немало способствовала его феноменальная наглость. Каждый мужчина интуитивно стремится найти и, как правило, имеет успех у тех представительниц прекрасного пола, чьи душевные качества в наибольшей степени соответствуют его характеру. Однако наш герой следовал иным путем — почитая себя самым умным (от подобной, чертовски оглупляющей привычки он впоследствии так никогда и не избавился), Иванов стремился заводить таких приятелей и подруг, которые были бы значительно глупее его самого. Именно на их фоне он мог безнаказанно почивать на лаврах самомнения. И именно у таких вот глупеньких, простеньких и сереньких «мышек», чьи притязания не поднимались выше халявного угощения или флакона недорогих духов, он и добивался успеха, причем порой даже у двоих одновременно.

Но ничего не стоящие победы утомляли своим однообразием даже Иванова, и тогда хотелось попробовать себя на поприще соблазнения более труднодоступной красотки. Такой случай представился, когда он случайно столкнулся в местном магазине с Натальей Куприяновой, которая, как мы помним, отличалась отменной русской статью и на редкость спокойным нравом. В свое время ее невозмутимая неуступчивость привела к тому, что гораздо более умелые ловеласы типа Юрия Корницкого или Михаила Ястребова вынуждены были оставить ее в покое, так ничего и не добившись, кроме ни к чему не обязывающих объятий и тех самых, дразняще-скользящих поцелуев, которые напоминают известную присказку «по усам текло, да в рот не попало». Впрочем, Иванов не слишком смущался неудачами предшественников, считая обоих самодовольными кретинами.

Наталья обрадовалась бывшему однокласснику, они быстро разговорились и вышли из магазина вместе.

— Ты где учишься, Сережа? — ласково спросила она, щуря на него свои теплые, слегка близорукие глаза.

— В инязе, на французском отделении, — небрежно, но без запинки отвечал Иванов, — а ты?

— А я всего лишь в педагогическом, на факультете русского языка и литературы. Какой же ты молодец, что поступил в такой трудный вуз!

Иванов снисходительно улыбнулся, давая понять, сколь малых трудов ему это стоило, однако тут же поспешил сменить тему. Дело в том, что он учился всего лишь на вечернем подготовительном отделении института иностранных языков, а днем постигал основы фельдшерского мастерства в медучилище, расположенном неподалеку от своего дома. Одну из однокурсниц, которая должна была прийти вместе с подругой, он нынче ожидал в гости, для чего и вышел купить водки и какой-нибудь простенькой закуски. Однако случайная встреча с Натальей мгновенно изменила его планы. Эх, как было бы славно затащить ее в гости и соблазнить, а потом похвастаться своей половой доблестью перед тем же Корницким или Ястребовым! Но как это сделать похитрее, ведь на прямое предложение она наверняка ответит отказом?

Пока он раздумывал, ничего не подозревавшая Наталья сама облегчила ему задачу.

— Ты кого-нибудь из наших ребят видел? — поинтересовалась она.

— Кто именно тебя интересует? — тут же встрепенулся Иванов.

— Да нет, это я вообще спросила… Ну, например, Петя Демичев, Миша Ястребов, Юра Корницкий?

Иванов без труда раскусил наивную женскую хитрость — Демичев тут был совершенно ни при чем, телефон Михаила имелся у всех одноклассников, значит, Наталью интересовал именно Корницкий и именно на этом интересе следовало сыграть в первую очередь.

— Насчет первых двоих ничего не скажу, кроме того, что Демичева сейчас нет в Москве — он учится в Рязанском воздушно-десантном училище, а Ястребова давно не видел. Зато с Корницким мы недавно встречались. Растолстел и полысел так, что ты бы его не узнала, — последняя фраза была откровенной клеветой, направленной на дискредитацию соперника, но именно она-то и принесла желанный успех.

— В самом деле? — удивилась Наталья. — Интересно было бы посмотреть.

— Нет ничего проще — мы с ним даже сфотографировались.

— А у тебя нет с собой этих фотографий?

— Нет, но они у меня дома. Если хочешь, можем зайти посмотреть. До меня идти буквально пять минут.

— Пойдем, — радостно согласилась Наталья.

Женское любопытство и врожденное простодушие (которое, на старомодный манер, вполне можно было бы назвать душевной чистотой) не позволяли ей предполагать наличие у давнего знакомого каких-то грязных замыслов. В итоге коварный Иванов, мысленно потирая руки и гнусно облизываясь при виде высокого бюста Натальи, поспешно взял ее под локоть и повел к себе.

— А это будет удобно? — спохватилась она, когда они уже входили в подъезд. — Твои родители ничего не скажут?

— Я один, поскольку они давно в разводе, а матушка живет у своей сестры.

После такого признания любая другая девушка сразу бы насторожилась, но Наталья до поры до времени продолжала сохранять полнейшую — и совершенно искреннюю — невозмутимость. Настроение ее стало меняться лишь после того, как Иванов, роясь в ящиках и создавая впечатление активных поисков, предъявил ей несколько старых, еще школьных фотографий, беспрестанно бормоча под нос:

— Куда же подевались новые?

— Может, их и не было? — наконец догадалась Наталья. — Зачем ты меня обманул?

— А зачем тебе нужен этот толстый болван Корницкий? Ты что, в него так сильно влюблена?

— Это не твое дело.

— Как сказать… — Иванов решил, что настало время перейти к суровым разоблачениям, после чего попытаться воспользоваться замешательством своей будущей жертвы: — Знаешь, сколько у него девиц? Он же учится в мединституте на самом женском факультете! В группе из двадцати человек всего двое ребят, включая его самого.

— Ну и что?

— Слышала бы ты, как он хвастался, каким успехом теперь пользуется.

— Зачем ты мне все это говоришь? — Наталья была опечалена, и даже голос ее дрогнул. Она поверила Иванову, тем более что и сама училась на чисто женском факультете.

— А затем, чтобы ты выкинула его из головы и обратила внимание на того, кому очень нравишься. — С этими словами Сергей обнял ее за талию, перепоясанную узким лакированным ремешком.

— На тебя, что ли? — слабо усмехнулась она.

Вместо ответа Иванов нырнул губами под пышные пряди длинных русых волос, приникнув на манер вампира к теплой и нежной шее девушки. Наталья пару минут терпела его мокрые поцелуи, а затем пошевелилась:

— Ну все, хватит…

Однако Иванов и не думал успокаиваться. Наталья была слишком высока и сильна, чтобы подхватить ее на руки, поэтому он, воспользовавшись теснотой своей квартирки, находившейся под самой крышей девятиэтажного дома, поступил проще — одним рывком подтащил девушку к дивану и, сделав нечто вроде подножки, завалил ее на спину.

— Сергей!

— Молчи, тебе самой потом будет хорошо.

— Когда еще — потом? — с досадой спросила она, делая решительное движение и пытаясь высвободиться. — Немедленно отпусти, иначе я буду кричать!

— Да ради бога! — с мефистофельской улыбкой заявил Иванов. — На моей лестничной площадке всего две квартиры, причем во второй живет сосед-алкоголик…

— Так ты меня сюда для этого привел?

— А для чего же еще?

— Какой же ты подонок!

— Ты только сейчас это поняла?

— Отпусти… не смей… все равно ничего не будет…

— Это мы посмотрим, — урчал Иванов, методично действуя следующим образом: сначала он подмял под себя левую руку Натальи, так что теперь она могла только колотить его по спине, затем вытянул свою правую руку под ее головой и плотно, крест-накрест, перехватил правую руку девушки. Благодаря этому маневру обе ее руки оказались блокированы, зато его левая рука оставалась совершенно свободной. Заранее блаженствуя, он не спеша задрал на ней свитер и умело расстегнул бюстгальтер. Долгожданный вид изумительно-пышной груди Натальи с крупными, перламутрово-розовыми сосками был настолько восхитителен, что Иванов на мгновение утратил бдительность. Стоило ему наклониться и прильнуть губами к одному из этих чудесных сосков, как она вдруг вскинула голову и вцепилась ему зубами в ухо.

— Ай! Ты что — сдурела?

— Отпусти меня, иначе я еще не то сделаю.

Однако взбешенный Иванов готов был идти до конца, и неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в дверь не позвонили — причем звонки были на редкость длинными и настойчивыми, словно звонивший пребывал в веселой уверенности, что его нетерпеливо ждут.

«А, дьявол, — с опозданием сообразил он. — Ольга со Светкой притащились, шалавы…»

— Да отпусти ты меня, наконец, и иди открой дверь, — потребовала Наталья, отталкивая его, садясь на диване и одним рывком одергивая свитер.

— Ты на меня не очень сердишься?

— Очень.

— Ну и черт с тобой!

Когда Иванов впустил в прихожую двух оживленных девиц — высокую, коротко стриженную, крашеную блондинку в темно-синем пиджаке и короткой кожаной юбке, открывавшей крупные сильные ляжки; и маленькую, стройную, длинноволосую брюнетку с хорошеньким, но порочным личиком, которое несколько портили прыщи, — из комнаты молча появилась Наталья и, не глядя на присутствующих, взялась за ручку двери.

— Это еще что за подруга? — удивилась блондинка.

— Да так, приходила убирать в квартире, — напоследок схамил Иванов, запирая замок и набрасывая цепочку.

— А чего она такая смурная? — поинтересовалась брюнетка, снимая розовый плащ.

— Вот ты бы у нее и спросила…

Тем временем блондинка уже по-хозяйски прошла в кухню.

— Ты чего — всего одну бутылку взял? — послышался оттуда ее негодующий голос. — Да этого нам и на полчаса не хватит!

— Денег не было, — глухо пояснил Иванов. — Да ладно тебе, Ольга, выпьем — разберемся.

— А чего тут разбираться, — продолжала возмущаться настырная гостья. — У нас со Светкой денег тоже нет, так что на нас можешь не рассчитывать. Давай сразу определяйся — если наскребешь на вторую, мы остаемся, а нет, так нет…

К счастью для растерявшегося хозяина, в самый нужный момент зазвонил телефон.

— Иванов слушает.

— А Демичев докладывает, — послышался бесшабашный голос бывшего одноклассника. — Как житуха?

— А, это ты, — хмуро откликнулся Иванов, сразу узнав Петра, — легок на помине… В увольнение приехал?

— Ну! Представляешь, звоню всем нашим — и не с кем тяпнуть за встречу, все по институтам расползлись, гады. А у меня с собой целый пузырь водяры…

— Так давай ко мне, — обрадовался хозяин, подмигивая своим гостьям, — у меня тут как раз две дамы, которые горят желанием выпить.

— Клево! — пришел в восторг будущий офицер-десантник. — А клевые хоть телки? — Его словарный запас явно не блистал разнообразием.

— Тебе понравятся.

— Ну, тогда лечу и десантируюсь в намеченном квадрате. У тебя, кстати, какая квартира? Дом-то я помню.

— Сто девяносто четвертая.

— Все, жди.

— Это кто звонил? — первой поинтересовалась Ольга.

— Да так… кусок пушечного мяса для третьей мировой войны.

— Кто?

— Мой бывший одноклассник, который сейчас учится в Рязанском военном училище. У него и водка с собой есть.

— Недаром у меня сегодня с утра нос чесался — явно к выпивке. Военный — это здорово. Светка у нас любит военных, правда, Свет?

— Вовсе нет, — состроила гримасу брюнетка. — С чего ты это взяла?

Слушая их милую болтовню, Иванов только вздыхал да мысленно чертыхался. Какой неудачный день выдался — сначала Наталью упустил, а теперь вот еще придется делиться с Демичевым. А ведь ему так нравилось заниматься любовью одновременно с двумя! В то время как он самым элементарным образом «любил» Светку, более опытная Ольга проделывала такие штуки!

Петр «десантировался» в его квартире, едва они успели опорожнить половину первой бутылки, и веселье закипело по нарастающей. Не прошло и полутора часов, как с обеими бутылками было покончено и будущий десантник, у которого оказалось при себе немало денег — снабдили обрадованные приездом сына родители, — «полетел» за третьей. Наконец все изрядно опьянели и наступил самый пленительный момент подобной вечеринки, когда пора начинать договариваться: кто, с кем и где?

— Так и чего? — тупо допытывался «окосевший» Петр, сидя рядом с невозмутимо курившей Ольгой и непрерывно поглаживая под столом ее крупные, возбуждающие ляжки. Иванов со Светланой уже удалился на кухню.

— Ну не здесь же! — отвечала Ольга.

— А почему бы и нет? Диван же есть…

— Это для Сереги и Светки.

— А во второй комнате?

— Там всякое барахло свалено и спать не на чем.

— В самом деле? — пьяно изумился Петр. — Как ты все, однако, хорошо знаешь… — Кое-как встав на ноги, он открыл дверь во вторую комнату, где на него тут же упал старый велосипед. — Черт! Ну, хозяин… Н-да, разведка доложила точно, — иронично прищурился он, возвращаясь на свое место. — Тогда надо искать место для новой дислокации.

— У тебя еще деньги остались? — деловито поинтересовалась Ольга.

— До хрена и больше!

— Тогда давай возьмем тачку и поедем к моим знакомым — это здесь недалеко. У них и переночуем.

— Скрупулезно излагаешь! — восхитился Петр и снова поднялся. — Эй, хозяин. — Он без стука открыл дверь кухни, где абсолютно голая Светлана сидела на коленях блаженно развалившегося Иванова. — Мы сваливаем, так что перебирайтесь в комнату…

Поскольку компания разделилась, мы с позволения читателей, которым уже наверняка надоел Иванов, последуем за «бравым гусаром» Петром. Не прошло и двадцати минут, как Ольга уже звонила в обшарпанную дверь квартиры, находившейся на первом этаже обычной пятиэтажки, расположенной в глубине окрестных дворов. Самое забавное, что, прогулявшись по свежему воздуху, Петр слегка протрезвел и в нем вдруг проснулась подозрительность — с какой стати Ольга спрашивала его о деньгах? А вдруг в этой квартире его ждет засада? Когда дверь отворилась и он познакомился с хозяевами квартиры, его подозрительность еще больше возросла. Да и как было не насторожиться, видя перед собой растрепанную, шкафообразную даму с огромным фингалом под глазом и ее маленького, щуплого любовника в тренировочных штанах и застиранной майке, обнажавшей испещренные застарелыми блатными наколками руки?

Однако отступать не хотелось, тем более что перед глазами маячили аппетитные формы Ольги. Петр отважно прошел в большую комнату и сел в дальний угол дивана, у самого окна. Таким образом, он имел возможность видеть перед собой всех троих, а, в случае необходимости мог даже попытаться выпрыгнуть в окно или хотя бы разбить его и позвать на помощь. Впрочем, все эти предосторожности оказались напрасны — во-первых, хозяева были настроены весьма дружелюбно и вовсе не собирались нападать на пьяного десантника; во-вторых, сам Петр после очередных возлияний едва не уснул в туалете, и Ольге, которая пила почти не пьянея, пришлось приводить его в чувство, немилосердно окатывая холодной водой.

— Ты сегодня больше не пьешь, — скомандовала она, приводя его обратно в комнату. — А вот мы еще хотим выпить. Дай ему денег, — она кивнула на хозяина, — пусть сбегает.

Петр послушно полез в карман брюк, извлек несколько смятых купюр и, не считая, сунул ей. Ольга вышла в коридор вместе со своими знакомыми, о чем-то пошепталась, а затем вернулась в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Заперла? — поинтересовался Петр.

— Она не запирается… Да не бойся, все равно никто не войдет, я их предупредила.

Задвинув штору поплотнее, она села рядом и погасила сигарету в пепельнице.

— Ну что? — спросил он и придвинулся поближе.

— Что? — переспросила она улыбаясь.

— Ты сама разденешься или тебе помочь? — С этими словами Петр помог ей снять пиджак и принялся расстегивать серую вязаную кофту.

— Да не надо, я сама…

Она попыталась отстраниться, но Демичев упорно расстегнул все пуговицы до конца, после чего быстро снял с нее кофту. Затем, уставившись осоловелым взором на белый бюстгальтер сидевшей перед ним девушки, он слегка замешкался, усмехнувшись про себя одной мысли — именно в этот момент во всех западных фильмах, шедших тогда в советских кинотеатрах, подобные сцены обрывались тупыми ножницами цензоров и начинались следующие. Но это было не кино, это была жизнь!

Наклонившись к обнаженной спине Ольги, Петр расстегнул и быстро снял с нее бюстгальтер, а затем трепетной рукой стал ощупывать ее мягкие белые груди. Однако стоило ему начать задирать юбку, как она мягко отстранилась:

— Дальше я сама. — После чего они оба встали, разобрали диван и разостлали постель.

Пока Петр трясущимися от нетерпения руками возился с собственной рубашкой и штанами, не отводя при этом вожделеющего взгляда от Ольги, она присела на край дивана, закрылась до пояса одеялом и быстро сняла юбку и колготки.

— Ложись к стене, — скомандовала она, когда он разделся догола.

Петр послушно перебрался через нее, но не успел даже накрыться одеялом, как ее умелая рука тут же устремилась к его возбужденному мужскому достоинству. Еще через мгновение он оказался между ее крепкими и смуглыми бедрами. Тяжело дышавшая Ольга на редкость проворно распорядилась его членом, закинув ноги на плечи Петра, ошарашенного столь быстрым развитием событий. Упершись обеими руками в диван, она приподнялась, и он вошел в нее до упора.

— Помогай же мне, — прошептала она, совершая колебательные движения бедрами, в то время как Петр оставался совершенно неподвижным.

— А как?

— Ты что — ни с кем еще не имел дело?

— Нет, — честно признался он.

Ольга была настолько удивлена, что смогла произнести только одну довольно пошлую фразу:

— Ну, это целое искусство…

«И не слишком приятное!» — отметил про себя Петр, не испытывая ни малейшего удовольствия от энергичных движений лежавшей под ним женщины. Затем он нагнулся и попытался ее поцеловать, причем она сразу же ответила, жадно прильнув языком к его языку. То, что он впервые в жизни поцеловал женщину лишь после того, как впервые ей «засадил», Петр впоследствии рассказывал самым близким из сослуживцев в качестве анекдота.

Но тогда ему было отнюдь не до смеха. Сначала у него вообще не было никаких ощущений, затем, несмотря на все старания Ольги, которая ласкала его руками, шептала нежные слова и энергично работала бедрами, его вдруг охватила самая настоящая скука! Правда, через какое-то время внезапно подкралось настолько острое, болезненно-сладострастное чувство, что он закрыл глаза и замотал головой.

— Тебе больно, радость моя? — услышал он ее голос.

Петр и сам не мог разобрать — то ли больно, то ли приятно, поэтому лишь молча пожал плечами. «Скорей бы все это кончилось! — с каким-то поражающим самого себя безразличием подумал он. — Неужели это именно то, о чем я так долго мечтал?»

На следующее утро, когда Иванов поил чаем Светлану, у него вновь зазвонил телефон.

— А, это ты? — усмехнулся он, узнав растерянный голос Петра. — Ну как, живой?

— Да живой, живой. — Петр еще явно не успел протрезветь, поэтому говорил заплетающимся языком. Слушай, я чего-то ни хрена не понимаю.

— Чего ты там не понимаешь? Где Ольга?

— Так если б я знал! Вчера привезла на какую-то подозрительную квартиру, где кроме нас были еще мужик с бабой, а утром, пока я спал, все куда-то слиняли.

— И ты что — проснулся совершенно один?

— Меня разбудила и выставила вон какая-то глухая старуха, от которой никакого толку нельзя было добиться. Но самое главное в другом — ни копейки денег не осталось, даже пива купить не на что! Ты хоть знаешь телефон этой чертовой Ольги?

— Откуда? Это же местная блядь, которая каждый раз ночует в новом месте.

— Но у нее же была подруга?

— А что толку? Я же тебе говорю — застать Ольгу дома практически невозможно.

— Да? — Петр растерялся еще больше. — Что же мне теперь делать?

— Приезжай ко мне, пивком угощу. У тебя хоть с Ольгой вчера чего-нибудь было?

— Да, было.

— Ну так поздравляю с боевым крещением! — не удержался от ехидства Иванов.

Глава 7

ПЕРВАЯ СВАДЬБА

Оглядываясь назад, во времена еще не изжитой юношеской застенчивости, ваш правдивый летописец должен признать, что наибольший душевный трепет у него вызывают отнюдь не воспоминания о «скромных студенческих радостях», приключениях на картошке, первых разочарованиях или долгожданном согласии. Нет, едва ли не самым сильным впечатлением молодости по-прежнему представляются самые заурядные танцы в самом заурядном клубе. Какое адское волнение испытываешь в тот момент, когда на глазах у всего зала идешь приглашать на танец приглянувшуюся девушку; и какой постыднейший позор, когда тебе говорят: «Извините, но я не танцую!» А если еще кто-то из соперников повторял приглашение и получал согласие, то скрыться от насмешливых взглядов окружающих и остудить пылавшую физиономию можно было только в курилке.

Смешно вспоминать, но ближе всего к предынфарктному состоянию автор летописи находился именно в этот момент, когда пытался познакомиться с понравившейся ему девушкой в гардеробе, однако у него так тряслись руки, что он самым позорнейшим образом уронил ее пальто на пол, за что и был удостоен презрительного отказа. И, наоборот, какое же это было горделивое счастье — получить согласие своей избранницы, нежно вывести ее в центр зала и обнять за гибкую талию. Но при этом необходимо было максимально владеть собой, ибо чуть более тесное соприкосновение грозило сильнейшей эрекцией, которую не могли сдержать никакие джинсы и одетые под ними плавки. А поскольку в перерывах между танцами в зале иногда включали свет, возможность оказаться в непристойно-смешном положении была чертовски велика.

Зато какими же трогательными представляются сейчас неугомонный трепет нервов, хрустальный звон обнаженных чувств и звериный рев жизни, которые неумолимо угасают с годами, постепенно заменяя страсти воспоминаниями о них!

Разумеется, все эти волнения из-за представительниц противоположного пола неизбежно вызывали бурные столкновения с представителями пола собственного. Причем эти столкновения происходили по столь же ничтожному поводу, как и знаменитые дуэли, воспетые Александром Дюма в его мушкетерских романах. Стоило кого-то слегка задеть, обругать, неосторожно пригласить его спутницу, как мгновенно следовало: «Пойдем выйдем, поговорим…»

На подобное приключение однажды нарвался и Вадим Гринев, танцевавший медленный танец с Верой Кравец в полутемном актовом зале со сдвинутыми к стенам рядами стульев и невысокой сценой, заставленной небольшими, хрипло орущими динамиками.

— Сейчас мы исполним песню «Сон», — провозгласил их бывший одноклассник, по приглашению которого они и оказались в этом клубе — то ли железнодорожников, то ли машиностроителей. — Музыка Игоря Попова, слова Алексея Гурского!

Листая старые страницы

Прошедших дней, былых времен,

Случайно может сон присниться —

Все в жизни было только сон!

— Молодцы ребята, — заметил Вадим, искренне гордясь успехами своих приятелей, — неплохую песенку сочинили. Где только сам Гурский, хотел бы я знать?

— Он, кажется, болеет, — отозвалась Вера.

— А ты откуда знаешь?

— Кто-то из наших девчонок звонил.

И то, что раньше мы любили,

Вдруг станет глупо и смешно,

И то, чем мы когда-то были,

Приснилось нам давным-давно, —

заливался Игорь Попов.

— Какую пышную шевелюру отрастил Игорек, — продолжал Вадим, поворачиваясь лицом к сцене. — А ведь сам же недавно жаловался на то, что из-за этого их группу в Москонцерт не берут — требуют, чтобы они все постриглись и сменили репертуар.

— А мне нравится, что они играют.

— Мне тоже, но ведь нужно еще и комсомольско-молодежное исполнять, а то что такое — «Сон»?

И мир чудесен в сновиденье,

Нам не забыть такого сна!

Неужто жизнь одно мгновенье

И лишь приснилась нам она?

— Мне кажется, это вариация на тему Шекспира, — прокричала Вера в самое ухо своего партнера, — в одной из его пьес есть похожие строчки: «Из вещества того же, как и сон, мы созданы, и жизнь на сон похожа, и наша жизнь лишь сном окружена».

— Ты так хорошо знаешь Шекспира?

— Да нет, просто запомнилось почему-то.

Но сны не вечно будут сниться,

В плену стремительных минут

Нас ждут и новые страницы,

И времена иные ждут.

Тай-тай-та-дай, тай-тай-та-дай, тай-тай-та-дай, та-да, та-да, та-да…

Именно в тот момент, когда начался инструментальный проигрыш, Вадим попытался прижать Веру плотнее, слегка покачнулся и несильно задел локтем плотного черноволосого юношу кавказского типа, танцевавшего с высокой дебелой блондинкой. Тот развернулся, возмущенно блеснув черными глазами, и немедленно — причем достаточно болезненно — ткнул Вадима кулаком под ребра.

Гринев, который за секунду до этого готов был извиниться за собственную неуклюжесть, мгновенно вспыхнул:

— Ты что, сволочь черножопая, в пятак захотел схлопотать? Так это я тебе мигом оформлю!

— Тагда пайдем выйдэм, пагаварим, — немедленно предложил кавказец.

— Пошли, — решительно кивнул Гринев, отстраняя Веру, которая пыталась его остановить, — только один на один, без всех твоих соплеменников.

Кавказец что-то сказал блондинке, после чего они бок о бок с Вадимом покинули актовый зал, обмениваясь ненавидящими взглядами.

До запланированного перерыва оставался еще один танец, поэтому в мужском туалете, находившемся в цокольном этаже, никого не было.

— Так что ты против меня имеешь, мудак? — первым заговорил Гринев, намереваясь строго придерживаться российского драчного ритуала: сначала матерные оскорбления противника, затем первые разминочные толчки и тычки и уж потом основная часть — с кровавым мордобоем и катанием по полу.

Однако кавказец был явно воспитан в иных традициях. После его опережающего, резкого и точного удара Вадим отлетел на пол, с изумлением почувствовав во рту соленый привкус собственной крови. Это привело его в такую ярость, что он мгновенно вскочил на ноги, бросился на противника и, прежде чем тот успел ударить вторично, обхватил кавказца за шею, резко пригнул и, сделав простейшую подножку, завалил на пол, оказавшись при этом сверху.

Кавказец заелозил ногами по грязному полу и зарычал, пытаясь освободиться, однако Вадим только усилил хватку, бормоча разбитыми губами грязные ругательства. И тут его с такой силой ударили сверху по голове, что он едва не потерял сознание. Выпустив противника, который немедленно вскочил и пнул его ногой, Вадим увидел, что в туалете уже полно кавказцев — их было не меньше пяти человек. Громко переговариваясь на своем языке, они грозно обступали его со всех сторон, и Гриневу пришлось бы совсем плохо, если бы за пять минут до этого наверху, в зале, не объявили перерыв и его верная подруга Вера не успела рассказать Попову о том, что случилось во время танцев. Тот мгновенно сориентировался, собрал своих музыкантов и устремился в туалет. Кавказцам пришлось оставить Гринева. Сбившись плотной кучкой, точно стая волков, они приготовились к отражению нападения. Однако массовой драки не получилось — Игорь Попов слишком хорошо помнил, сколько усилий и уговоров ему стоило получить разрешение администрации клуба на проведение концерта. Массовая драка грозила последующим разбирательством в милиции, после чего на дальнейших выступлениях его рок-команды можно было бы надолго поставить крест.

— Кончайте! Тихо! Спокойно! — командовал он, отталкивая от кавказцев наиболее агрессивно настроенных приятелей. — Шамиль, угомони своих!

Оказалось, что тот самый кавказец, с которым подрался Гринев, учился вместе с Поповым на одном факультете.

— Все нармальна, Игорек, мы никаких прэтензий нэ имэем! — заверил он Попова, пожимая ему руку.

— Сволочь, — прохрипел Гринев, по-прежнему сидевший на полу, прислонившись спиной к стене.

— Извыны, брат, что так палучилась, я нэ хотел тэбя бить, ты сам пэрвый начал, — снисходительно обратился к нему кавказец, протягивая руку, чтобы помочь встать, но Гринев, презрительно сплюнув и отвернувшись, поднялся на ноги самостоятельно.

— Умывайся, и пойдем к нам за кулисы. Выпьешь, успокоишься, — предложил ему Попов, после чего конфликт был окончательно исчерпан.

Вот так Вадим Гринев оказался первым из граждан России, чью кровь пролил человек, которого спустя полтора десятка лет российские средства массовой информации будут называть «террористом номер один» и за чью голову назначат награду в пять миллионов долларов. В те глухие советские времена Шамиль был всего-навсего никому не ведомым студентом-первокурсником Московского института инженеров землеустройства.

— Так вы где учитесь? — заговорил Попов, когда все трое — он, Вадим и Вера — по очереди отхлебнули из бутылки «Совиньона». Дело происходило за сценой, причем каждый из музыкантов оттягивался как мог — кто-то кадрился с двумя поклонницами, кто-то пил водку прямо из горла, а один, уединившись в самом темном углу и повернувшись ко всем спиной, глотал какие-то подозрительные таблетки.

— Я — в Бауманском, — отвечал Вадим, — а Вера никуда не поступила и пока работает секретаршей.

— Па-а-нятно, — протянул Попов. — Ну, а остальные наши как? Кстати, Дениса Князева здесь не видели? Он заезжал ко мне в институт и взял два билета — сказал, что для себя и одной нашей общей знакомой.

— Я почти уверена, что для Полины, — заявила всезнающая Вера.

— А разве между ними что-то было? — полюбопытствовал Игорь. — Я, честно говоря, даже не знал, что он за ней бегает.

— Об этом вообще мало кто знает, — хитро улыбнулась девушка. — Князев всегда был таким скрытным.

— Ну, и чего же они не пришли?

— Не знаю, может, Полинка не захотела…

Пока происходил этот разговор, Денис, проклиная все на свете и не зная, на что решиться, уже целых полтора часа мерз возле ближайшей к клубу станции метро. Сколько раз он бросался навстречу девушкам, похожим на Полину, но каждый раз его ждало разочарование. А ведь ему таких трудов стоило уговорить ее встретиться!

«Странное дело! — размышлял он. — Сколько ходит по Москве изящных, стройных, хорошеньких девушек в джинсах и кожаных куртках, с распущенными по плечам волосами — просто глаза разбегаются! Но почему же именно в одной-единственной — в ее духах и помаде, блеске глаз и интонации голоса, колготках и прическе — сосредоточена ярчайшая искорка того, что он называет своим счастьем? Ну разве это не нелепо? Неужели все дело в ее упрямстве и его упертости? Впрочем, счастье не имеет и не должно иметь множественного числа. Соблазняя очередную жертву, Дон Жуан не счастлив, он всего лишь наслаждается. В конце концов, именно в Полине есть нечто столь дорогое, желанное и родное, чего не променяешь на холодный блеск недоступных красавиц, которыми так приятно возбуждаться издалека». Окончательно продрогнув, Денис так и не пошел в клуб. Вместо этого он уныло толкнул холодную дверь и скрылся в вестибюле метро…

— Между прочим, мы с Верой решили пожениться, — тем временем говорил Гринев, — и хотим пригласить тебя на свадьбу.

— Вы серьезно? — удивился Попов. — И заявление подали?

— Позавчера, — улыбнулась Вера, — и теперь обзваниваем всех наших, чтобы собрать как можно больше народу. Ты-то придешь?

— Разумеется.

— Представляешь, мать Верки хочет, чтобы мы обязательно обвенчались в церкви, — добавил Вадим, — а она категорически против.

— Конечно против, — подтвердила Вера, — с какой стати я должна соглашаться на этот бред?

— Да хотя бы потому, что они с твоим отцом и моими родителями нам деньги на свадьбу дают!

— Ну и что?

— А то! Зачем поступать им назло, если нам ничего не стоит согласиться?

— Кто тебе это сказал?

— Ну ладно, ребята, вы тут пока выясняйте отношения, а мне снова пора на сцену, — перебил их Попов. Концерт возобновился, но Вера и Вадим уже больше не танцевали, а, скромно усевшись в уголке, продолжали упоенно спорить, стараясь перекричать громкую музыку.

— Значит, тебе не нравится, что я поступаю назло своей матери? — спросила она, лукаво блеснув глазами.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот то самое, о чем ты меня так долго упрашивал! Неужели уже забыл?

— A-а, теперь понял. — Вадим засмеялся и, притянув Веру к себе, жадно поцеловал.

Несмотря на категорический запрет матери, Вера уступила Вадиму еще до свадьбы, буквально в тот же день, когда они подали заявление. Изо всех наших персонажей только у этих двоих первая любовь совпала с первым сексуальным опытом. Подобное совпадение встречается настолько редко, что его можно было бы назвать счастьем, если бы это произошло уже в зрелом возрасте. А пока им не исполнилось и двадцати лет, сколько еще испытаний, пресыщений и искушений ждет их впереди!

Один из древнегреческих философов справедливо заметил, что окончательно судить о том, счастлив был данный человек или нет, можно будет только после его смерти.

Глава 8

«С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ…»

«…Центральный Комитет Коммунистической партии Союза Советских Социалистических Республик, Президиум Верховного Совета и Совет Министров СССР сообщают о том, что вчера после тяжелой и продолжительной болезни оборвалась жизнь выдающегося руководителя Коммунистической партии и Советского государства, Генерального секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза, Председателя Президиума Верховного Совета, четырежды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий, неутомимого борца за мир товарища Леонида Ильича Брежнева. В траурном молчании замерли города и села…»

…Над заснеженными просторами нашей необъятной родины траурно-торжественно разносился голос диктора центрального телевидения, читавшего официальный некролог. Но — чу! Стоит нам, подобно гоголевскому черту, который украл месяц, спуститься пониже, чтобы прильнуть к неплотно задернутому шторой окну калужской гостиницы «Космос», расположенной напротив знаменитого Музея Циолковского, как мы услышим оживленные голоса и взрывы смеха. Никакого «траурного молчания» не было и в помине!

— Нет, нет, — весело упрямился женский голос, — на столе я не буду.

— Но почему, почему? — настойчиво вопрошал мужской.

— Он шаткий и того и гляди развалится.

— С чего ты взяла? На нем даже танцевать можно, не то что раздеваться.

— Да не хочу на столе, я с него свалюсь. Придумай что-нибудь другое!

Поняв, что девушку не переспоришь, Михаил Ястребов влил в себя очередной стакан портвейна и призадумался. Как же интересно все получилось — сегодня в редакции молодежной газеты, где он работал после окончания университета, ему случайно предложили две «горящие» туристические путевки — на два дня в Калугу. Михаил тут же позвонил одной из своих знакомых по имени Лариса, они быстро собрались, сели в электричку и несколько часов спустя оказались в гостинице. По случаю траура местный ресторан не работал, поэтому коротать вечер пришлось с помощью шоколадки и двух бутылок портвейна.

Впрочем, что может быть чудеснее общества симпатичной молодой женщины с веселым нравом, которая охотно соглашается на любые эротические эксперименты! И пусть за окном холодный ноябрь тысяча девятьсот восемьдесят второго года, «замершие в траурном молчании города и села» и встревоженная своим ближайшим будущим страна, только что лишившаяся восемнадцати лет абсолютной предсказуемости и покоя, — им самим уже тепло и весело, особенно от предвкушения обжигающе-циничных объятий.

— Ну хорошо, не хочешь раздеваться на столе, тогда сделаем вот что, — заявил Михаил, пройдясь по номеру и открыв дверь в ванную комнату, — вот смотри: ты становишься в прихожей, прямо напротив ванной, и включаешь там свет. Я закрываю дверь в комнату, которая, на наше счастье, стеклянная, и свет у себя выключаю. Таким образом, мне предстоит чудное зрелище — я буду любоваться тем, как ты раздеваешься, через стекло, причем ты будешь освещена только сбоку — из ванной. Годится?

— Годится, — кивнула Лариса. — Только потом ты сделаешь для меня то же самое.

— Тебе хочется увидеть стриптиз в моем исполнении? — искренне изумился Ястребов. — Не думал, что женщин это возбуждает… Впрочем, как скажешь.

Он закурил и лег на кровать, подложив руку под голову. Лариса прошла в прихожую, лукаво улыбнулась, опершись обеими руками о стеклянную дверь, и спросила:

— Ну что, начинать?

— Давай, мать, не томи! — подбодрил Михаил, роняя пепел себе на грудь от нетерпения. — Эх, жаль, музыки нет, а похоронные марши не очень-то годятся…

Скрестив руки, Лариса медленно стянула с себя свитер, аккуратно повесила его на вешалку и начала расстегивать джинсы. Порочно улыбаясь, она наклонилась и, слегка поерзав пышным задом, не без труда сдернула их с тугих бедер, спустила вниз и не спеша перешагнула.

— Ну как? — обратилась она к единственному зрителю, оставшись в красивой голубовато-белой комбинации.

— Нет слов! — отвечал Михаил, жадно прикуривая новую сигарету. — Жаль только, что кроме меня никто этого больше не видит!

Лариса засмеялась, одним ловким движением плеч освобождаясь от комбинации. Затем снова нагнулась и стянула телесного цвета колготки, поочередно поставив то одну, то другую ногу на приступ вешалки. Теперь оставалось снять только белье — кружевное, порочно-красного цвета, — и Лариса справилась с этим просто блестяще, явно подражая где-то виденным приемам профессиональных стриптизерш. Стоя спиной к Михаилу, она закинула руки за спину, расстегнула бюстгальтер, сдернула его и тут же повернулась лицом, «стыдливо» прикрывая грудь руками. Потом медленно развела их в стороны, снова повернулась спиной и медленно стянула с себя трусики…

У Ястребова больше не было сил сдерживаться. Соскочив с кровати, он бросился в прихожую, рывком открыл дверь и, прежде чем Лариса успела повернуться, упал на колени и принялся жадно целовать ее упругие белые ягодицы.

— Что ты делаешь? — засмеялась она, наклоняя голову и бросая взгляд через плечо.

— Не понял?

— Мы так не договаривались, поэтому я и спрашиваю — что ты сейчас делаешь?

— Сейчас — то есть в эти «тяжелые для всей страны дни, когда все прогрессивное человечество понесло невосполнимую утрату»? — уточнил Ястребов, на секунду отрываясь от своего упоительного занятия. — Пока — целую твою попу, а после этого собираюсь…

О дальнейших его намерениях мы умолчим, но отнюдь не из ложной скромности, а всего лишь потому, что пришло время заняться другими персонажами!

— …В эти тяжелые для нашей Родины дни, когда все прогрессивное человечество понесло невосполнимую утрату в лице выдающегося деятеля международного рабочего и коммунистического движения, дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева, я хотел бы вступить в ряды Коммунистической партии Советского Союза для того, чтобы… — На какое-то мгновение Эдуард Архангельский, стоявший перед партийной комиссией своего института, запнулся, едва не ляпнув фразу, смысл которой сводился к тому, «чтобы в своем лице по мере сил восполнить эту невосполнимую утрату». После такой «политической нескромности» мечту о партбилете пришлось бы отложить надолго! Эх, надо было выучить свою речь заранее — знал же, что обязательно спросят, почему он решил вступить в партию именно в это время.

А ответ был предельно простым: дело близилось к окончанию института! Эдуард уже давно перевелся на дневное отделение и теперь ходил в круглых отличниках, претендуя на «красный» диплом. Однако больше всего его интересовала партийная карьера, поэтому он уделял особое внимание комсомольской работе, как и в школе являясь практически бессменным комсоргом своего курса. Когда же еще и было вступать в партию, как не сейчас, тем более что он успешно выдержал годичный испытательный срок. Но как отвечать на дурацкий вопрос?

Партийная комиссия в составе трех человек — инструктора местного райкома, секретаря парткома и секретаря комсомольской организации института — напряженно замерла, ожидая его дальнейших слов.

— …Чтобы… Чтобы… — как назло, ничего в голову не приходило, поэтому пришлось ляпнуть самую шаблонную фразу, — чтобы быть в первых рядах строителей коммунизма.

Члены комиссии многозначительно переглянулись и стали вполголоса переговариваться. Архангельский нетерпеливо ждал, озлобленный всеми этими нелепыми, но выматывающими душу формальностями. Какого черта они делают столь многозначительные рожи, как будто видят его первый раз в жизни! Для кого, как не для этого «старого хряка» Осетрова — секретаря парткома и горького пьяницы, — он в свое время бегал за коньяком! А разве не этому молодому проходимцу Веселову — секретарю комсомольской организации и отъявленному бабнику — он писал огромные доклады для всевозможных «научно-практических конференций»! Про инструктора райкома и говорить нечего — этот прохвост мечтал о дальнейшем продвижении по партийной линии, для чего учился в Высшей партшколе при ЦК КПСС и неоднократно просил Архангельского сделать ему очередную курсовую или контрольную по общественным наукам. При этом в разговорах тет-а-тет неоднократно обещал, собака, посодействовать в занятии своего места, как только Архангельский закончит институт, а его самого сделают замзавотделом пропаганды и агитации. Все же свои люди, так чего резину тянуть? Наконец Осетров поднял голову, встал и великодушным жестом протянул заждавшемуся Архангельскому широкую и теплую ладонь.

— Комиссия посовещалась и приняла единогласное решение… Поздравляем вас, Эдуард Петрович. В это тяжелое время партия должна еще теснее сплотить свои ряды, вобрав в себя наиболее достойных представителей советской молодежи…

Почти в это же самое время, но на другом конце Москвы, разыгрывалась прямо противоположная сцена. Юрий Корницкий вошел в приемную первого секретаря райкома комсомола.

— По какому делу? — холодно осведомилась молодая и весьма эффектная секретарша, нехотя отрываясь от созерцания своих холеных ногтей.

— По личному, — коротко ответил Юрий, ловя себя на привычной мысли, приходившей к нему каждый раз, когда он видел симпатичную девицу: «Эх, поиметь бы тебя, дура!»

— А именно?

— Моя фамилия Корницкий.

— А, вы тот самый…

— Да, я тот самый, — сухо подтвердил Юрий. «Хотела сказать — жид, сука!»

— Проходите, — ледяным тоном произнесла секретарша и, нажав кнопку селектора, проворковала: — Виктор Васильевич, к вам тут некий Корницкий.

Юрий метнул на нее злой взгляд, но секретарша, хотя и почувствовала это, не подняла глаз. Открыв двойные, обитые черным дерматином двери, он оказался в кабинете первого секретаря.

— Добрый день.

Секретарь — лысоватый, но еще молодой, не старше тридцати пяти лет, мужик с отвратительно-крупной, похожей на муху родинкой на щеке, окинул его цепким взглядом из-за длинного стола, но ничего не ответил.

— Моя фамилия Корницкий, — изо всех сил стараясь сдержаться и говорить как можно более спокойным тоном, начал Юрий. — Я пришел, чтобы подать заявление на выход из комсомола.

— Так-так… Ну и чем же тебе, интересно узнать, наша организация не угодила?

«Ведь обо всем уже знает, скотина, так зачем лишний раз спрашивать?»

— Дело не в этом… — вежливо отвечал он. — Просто я с родителями уезжаю на постоянное место жительства в Израиль.

«А там комсомольской организации нет и встать на учет негде — ха-ха-ха!»

— Бросаешь Родину в трудный момент, значит?

На этот провокационный вопрос у большинства отъезжающих за границу евреев ответ был отрепетирован заранее, поэтому Юрий выдал его не раздумывая:

— Согласно Декларации прав человека, принятой Организацией Объединенных Наций в тысяча девятьсот сорок девятом году, а также Хельсинкским соглашениям, подписанным Советским Союзом, любой человек имеет право свободно избирать себе место жительства.

— Я тебя не об этом спрашиваю, — брезгливо поморщился секретарь. — Родина тебя воспитала, дала прекрасное образование… Ведь ты, кстати, в прошлом году первый медицинский закончил — так, что ли?

— Так.

— Ну вот, образование бесплатно получил, за счет нашего государства, а отрабатывать его у капиталистов собираешься?

— Почему же у капиталистов? В Израиле, между прочим, и коммунистическая партия существует. — Только с помощью этой плохо скрытой издевки Юрию удалось хоть немного «выпустить пар».

— Знаешь, что я бы делал с такими, как ты?

— Догадываюсь. — Юрий хладнокровно достал из кармана комсомольский билет с таким видом, словно готовился в любой момент положить его на стол, и спросил: — Так я могу написать заявление?

Секретарь выдержал тяжелую паузу, после чего тоном, выражавшим высшее проявление гадливости, процедил:

— Там… в приемной… у секретарши… билет у нее оставишь… Все! — Отвернувшись, он включил телевизор: «Леонид Ильич Брежнев начал свой трудовой путь…»

«Эх, ребята, с каким же удовольствием я буду вспоминать о вас в самолете, взявшем курс на Вену!» — только и подумал Юрий, выходя из райкома и жадно закуривая.

Денис Князев вышел на станции «Кропоткинская», поскольку все ближайшие к центру выходы из метро были перекрыты нарядами солдат. Шел второй день из объявленного по стране трехдневного траура. Смерть Брежнева не вызвала у Дениса особых эмоций, поскольку его интеллектуальное развитие, как в свое время и опасались школьные учителя, неуклонно шло в диссидентском направлении.

Сейчас он учился на четвертом курсе вечернего отделения исторического факультета МГУ и втайне ото всех писал историко-философский трактат, где пытался самостоятельно проанализировать тот самый строй «развитого социализма», о создании которого так долго и упорно вещал с трибун ныне преставившийся «неутомимый борец за мир».

Это занятие настолько оторвало его от повседневной реальности, что он вознамерился провести день траура в университетской библиотеке, которая находилась на проспекте Маркса рядом с Манежем. Велико же было его удивление, когда он вышел из метро и направился в сторону центра. Город был абсолютно, фантастически пуст! — если не считать многочисленных, встречавшихся через каждые двести метров военных патрулей да изредка проносящихся в сторону Кремля черных «Волг» с синими мигалками.

Как назло, Денис оделся излишне ярко — синие джинсы, оранжевая куртка и темно-красная лыжная шапочка. Впрочем, даже не будь этого клоунского одеяния, его одинокая, длинная, нескладная фигура неизбежно привлекала бы внимание военных. Каждый патруль останавливал его и требовал документы. Денис доставал студенческий билет и объяснял, что идет в университетскую библиотеку, после чего его немедленно отпускали, и он проходил очередные двести метров — до следующего патруля, где все повторялось заново.

Все это настолько завораживало своей необычностью, что Денис усиленно вертел головой в разные стороны, жадно впитывая остроту и новизну впечатлений от фактически создавшегося «военного положения», как он мысленно окрестил про себя происходящее. (Знал бы он тогда, что через несколько лет его родной город станет ареной таких событий, по сравнению с которыми нынешнее положение покажется неискусной театральной постановкой!)

Денис уже добрался до Библиотеки имени Ленина, когда его остановил очередной патруль, топтавшийся возле подземного входа в метро.

— Князев?

Он вскинул глаза на молодого лейтенанта в надвинутой на глаза фуражке.

— Демичев, ты?

— Узнал? Куда тебя черт несет?

— В библиотеку.

— Какая на хрен библиотека, сейчас все закрыто. — Петр был явно рад старому приятелю, однако говорил излишне торопливо, словно стараясь поскорее от него избавиться. — Ты чего, вообще не видишь, что делается?

— Да вижу… — сконфузился Денис, чувствуя себя откровенным щенком. Демичев уже офицер, а он всего-навсего студент-вечерник. — Ты-то откуда здесь взялся?

— Пригнали в Москву для усиления режима, — коротко пояснил Петр. — Ладно, спускайся в метро и езжай домой. Пока похороны не пройдут, центр будет закрыт, так что сюда лучше не соваться.

— Ну ладно, пока.

Денис растерянно кивнул, прошел сквозь строй расступившихся солдат и спустился в метро. Только там он спохватился, что забыл спросить — где служит Демичев? Вернувшись домой, он первым делом сел за письменный стол, достал заветную рукопись и, переполненный впечатлениями, вывел на бумаге главный из занимавших его тогда вопросов: «В каком обществе мы живем?»

— …Светлый образ дорогого Леонида Ильича Брежнева навсегда останется в наших сердцах! — Последняя фраза была произнесена директрисой столь проникновенным, звенящим от сдерживаемых слез голосом, что все присутствующие дружно и без команды зааплодировали.

Траурный митинг проходил в актовом зале одной из московских средних школ, где уже второй год, попав сюда по распределению после института, работала Наталья Куприянова.

— А ты почему не аплодируешь? — тихо спросила она одного из своих учеников.

Тот быстро взглянул на нее и нехотя пару раз приложил ладонь к ладони. Они сидели на последнем ряду, у самого окна, причем Наталья занимала крайнее в ряду кресло. На ней была строгая черная юбка, черный жакет и сильно накрахмаленная кружевная белая блузка. Подобный наряд очень шел к ее неяркой русской красоте, и она это прекрасно сознавала, интуитивно чувствуя, как сильно волнуется сидящий рядом с ней юноша. Андрей Бекасов, ученик выпускного класса, в котором она являлась классной руководительницей, был красив как ангел. Мягкие льняные волосы, строгие голубые глаза, прямой нос, легкий юношеский румянец и чувственно очерченные губы под явственно намечавшимися усиками.

Наталья вела их класс уже второй год, и то, что он был влюблен в нее с первого же дня ее появления в школе, не составляло для нее никакой тайны. Каждый урок его голубые глаза задумчиво следили за всеми ее движениями. Наталья отчетливо понимала его чувства и в глубине души ждала — пугливо и трепетно — возможного признания, заранее страшась собственной реакции.

Закончив «женский» факультет пединститута и так по-настоящему ни разу и не влюбившись, она продолжала сохранять ту самую целомудренность и неприступность, которые, как мы помним, когда-то отпугивали от нее даже самых напористых одноклассников.

— Предлагаю принять на нашем митинге телеграмму соболезнования в адрес нашего родного Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза! — продолжала голосить директриса. — Кто за это предложение — прошу поднять руки!

Мгновенно вырос целый лес рук. Наталья подняла было свою и тут же вздрогнула, почувствовав, как ладонь Андрея легла на ее гладкое, обтянутое черными колготками колено.

— Убери! — прошептала она, чуть склонив голову в его сторону.

Вместо этого он немного сдвинул вверх подол ее юбки. Продолжая держать правую руку поднятой, левой рукой Наталья схватила теплую ладонь юноши и попыталась было снять ее, однако он воспротивился. Благодаря соприкосновению рук она ощутила, до какой степени он наэлектризован своей юношеской страстью, и с ужасом заметила, что лицо Андрея вместо обычного румянца залито сплошной краской.

— Успокойся, прошу тебя, — ласково прошептала она, сама начиная волноваться.

— Наталья Владимировна, — окликнула ее со сцены директриса. — Вы хотите что-то сказать? Или у вас есть какие-то добавления к тексту нашей телеграммы?

— Я? — озадаченно воскликнула Наталья. — Нет, нет, что вы… — и поспешно опустила поднятую руку.

Лязгнул засов, дверь распахнулась, и в камеру ворвался возбужденный зэк, которого час назад выводили на допрос.

— Братва! Главный пахан откинулся!

— Че ты врешь, падла? — вскинулись сокамерники, среди которых был и Анатолий Востряков, мотавший срок за разбойное нападение на случайного прохожего. (Это произошло месяц спустя после возвращения из армии, естественно по пьяни и с единственной целью — добыть денег на выпивку.)

— Бля буду! — перекрестился вошедший. — Сам у следователя в кабинете радио слышал! Уже и траур объявили!

— Ура!

Вопль радости сотряс стены. Началась настоящая «буза» — зэки скакали по нарам, обнимались, колотили мисками о стены и от избытка чувств орали всевозможные матерные ругательства. И только Востряков, как один из самых опытных и авторитетных, сохранил полнейшее самообладание. Внезапно выскочив на середину камеры, он повернулся спиной к двери, за которой уже слышалась подозрительная возня, и рявкнул что было сил:

— Кончай базар, козлы! — Дождавшись недоуменного молчания, он энергично продолжил: — Вам что — вонь от параши все мозги отшибла? Чему радуетесь, мудозвоны?

— Амнистия же должна быть, — неуверенно пробормотал один из зэков.

— Амнистия? — окрысился было на него Востряков, но договорить не успел — дверь распахнулась, и в тесную камеру ворвались трое здоровенных охранников, за спинами которых маячили еще несколько человек.

— Что за ор? — рявкнул старший надзиратель. — Беспорядки затеяли?

— Все путем, начальник, — среди мгновенно воцарившейся тишины спокойно отвечал Востряков, — скорбим.

— Чего?

— Скорбим, говорю, вместе со всем советским народом, — самым невозмутимым тоном повторил Анатолий.

Охранники, уже настроившиеся было на массовое избиение зэков, растерялись.

— Ну-ну, — буркнул надзиратель.

— А можно вопрос, гражданин начальник? — продолжал Востряков.

— Какой еще вопрос?

— Кто назначен председателем похоронной комиссии?

— Ну, Андропов.

— Юрий Владимирович, председатель КГБ?

— Он самый.

Охранники уже повернули было к дверям, как один из зэков вдруг пискнул вдогонку:

— Надо бы в честь новопреставленного какой-никакой город переименовать!

— Без вас разберутся, — захлопывая дверь, пробормотал надзиратель.

— Ну, что? — негромко спросил Востряков, дождавшись, пока по коридору прогремят тяжелые шаги. — Поняли, кто заступил на место главного пахана? От него вам всем такая амнистия будет, что мало не покажется…

— А это опять я! — преувеличенно-радостно заявила Маруся Сергеева, вырастая на пороге скромной однокомнатной квартиры, в которую после свадьбы переехали Вадим и Вера — теперь уже не Кравец, а Гринева.

— Вижу, что не Матерь Божия, — хмуро заявил Вадим, одетый в застиранные тренировочные штаны и старую байковую рубашку. — На очередное свидание собралась?

— Как это ты догадался? Дите вот вам решила подкинуть. — И Маруся потянула за руку хорошенького четырехлетнего малыша, одетого в щегольскую голубую курточку и вязаную шапочку с большим белым помпоном.

— Ну-ну, — буркнул Вадим, запирая дверь за непрошеной гостьей.

— Привет, Мария, — поцеловала ее в щеку вышедшая из комнаты Вера. Она была в домашнем халате, из которого выпирал огромный живот — до родов оставалось не больше двух месяцев.

— Привет, Верунчик. Ты не сердишься, что я к вам опять своего Славку притащила?

— Да разве на тебя можно сердиться, шалопутная! Ты хоть знаешь, что Брежнев умер?

— А то нет! — округлила ярко накрашенные глаза Мария. — Эка новость! Да я это сразу просекла, когда еще концерт в честь Дня милиции отменили, а после этого по радио одну похоронную музыку крутили. А вот вы знаете, какой город решили в честь дяди Лени переименовать?

— Какой же? — заинтересовался Вадим. — Неужели какой-нибудь крупный?

— Да нет, всего-навсего Набережные Челны.

— С кем хоть свидание-то? — строго спросила Вера.

— Вы его все равно не знаете.

— Опять новый?

— А зачем мне старые?

— А с Мишкой Ястребовым больше не встречаешься?

— Да я с ним всего-то один раз и виделась — сразу после своего развода. Ну его к лешему, кобеля!

— А сама-то ты как себя ведешь! — не выдержав, вмешался в женский разговор Вадим.

— Живу — не тужу, — бойко отвечала Маруся и вдруг улыбнулась им обоим такой светлой улыбкой, что супруги переглянулись и вздохнули. — Да бросьте меня жалеть, все у меня еще будет в порядке!

— Дай-то бог! — вздохнула Вера, принимаясь раздевать ребенка. — Здравствуй, Славик, сладкий ты мой.

— Здлавствуй, тетя Вела, — с запинкой отвечал малыш.

— Все, я побежала, — выдохнула Мария и, похлопав по плечу Гринева, выскользнула на лестничную площадку.

— Ох, и догуляется она, — не выдержал Вадим, закрывая дверь и обращаясь к жене.

— А ты не каркай, — на удивление спокойно отвечала та, помоги лучше ребенка раздеть…

Настроение у начинающих рок-музыкантов было невеселым — и, разумеется, не из-за смерти «выдающегося деятеля международного коммунистического движения», а в ожидании нового ужесточения цензуры. Во время последнего прогона новой программы перед представителями Москонцерта по требованию комиссии они выступали коротко стриженными, в строгих темных костюмах и белых рубашках с галстуками. Более того, им даже запретили двигаться по сцене — и это в процессе исполнения даже самых энергичных рок-композиций! А что будет дальше, когда к власти придет бывший глава КГБ?

Рок-группа под названием «Фломастер» собралась у лидер-гитариста Игоря Попова почти в полном составе: симпатичный бледнолицый юноша — клавишник Сергиенко (будущий глава преуспевающей продюсерской фирмы и автор многочисленных шлягеров) и мощно сложенный, круглоголовый, круглоглазый и щетинистый бас-гитарист и саксофонист Заев. Не хватало только барабанщика, который был самым юным, а потому готовился сейчас к зимней сессии. Кстати, представляя его на одном из недавних провинциальных концертов, исполнявший роль ведущего Заев допустил небезопасную «политическую бестактность», назвав юного барабанщика «умом, честью и совестью нашего ансамбля». На следующий день его вызвали в местное отделение КГБ и сделали внушение:

— Эти слова были сказаны Владимиром Ильичом Лениным в адрес нашей родной Коммунистической партии, поэтому употребление их в ином контексте является кощунством. Кроме того, — добавил кагэбэшник, — эти слова написаны на партбилете.

— Но я же не член партии и никогда не видел партбилета! — попытался оправдаться Заев, после чего получил дополнительную взбучку на тему: «Незнакомство с внешним обликом партбилета не освобождает от ответственности за его оскорбление».

— Эх, перекроет нам дядя Юра кислород! — вздохнул Попов, разливая водку по стаканам. — Скоро дойдет до того, что нас будут заставлять читать перед концертом со сцены «Моральный кодекс строителя коммунизма».

— Надо было именно так и назвать нашу группу! — подхватил Заев. — Вот был бы прикол!

— Давайте лучше выпьем и поговорим о чем-нибудь другом, — со вздохом предложил Сергиенко.

Музыканты чокнулись, выпили и заговорили о том, кто, где и когда имел самое оригинальное половое сношение. Этот своеобразный конкурс эротических историй выиграл неугомонный Заев, поведавший, как однажды, направляясь со своей первой женой в гости, он вдруг так страстно ее возжелал прямо в подъезде (а дело было вскоре после дембеля!), что, зажав спичками кнопку, остановил лифт между этажами и…

— Впендюрил ей так, что кабина ходуном ходила!

А по телевизору продолжали исполнять строгую классическую музыку.

— …Поверьте моим словам, Антонина, вас ждет блестящее будущее: афиши с вашим именем, пышные букеты цветов, толпы поклонников. Такая изумительная девушка как вы, заслуживает подобной участи!

В тот вечер Антонина Ширманова была чертовски хороша — красные сапожки, черные колготки, красная юбка и короткая кожаная куртка с поднятым воротником, чтобы загораживаться от холодного ноябрьского ветра, постоянно путавшего и бросавшего на лицо длинные светлые пряди волос. Поэтому не было ничего удивительного в том, что ее провожатый — молодой черноволосый режиссер, пытавшийся создать свой, пока еще самодеятельный театр, — упоенно рисовал перед ней самые радужные картины, скромно умалчивая о собственной роли во всем этом грядущем великолепии.

Был уже поздний час, когда они, возвращаясь с репетиции, проходившей в подвале Дома медиков, не спеша шли пешком по Суворовскому бульвару, направляясь в сторону Пушкинской площади.

Антонина не зря оделась и накрасилась столь броско — в переводной французской пьесе ей отводилась роль гризетки. От нее требовалось подавать только самые короткие реплики, но при этом эффектно передвигаться по сцене, плавно покачивая бедрами, эффектно садиться на стул, закидывая ногу за ногу (на циничном актерском жаргоне это называлось «играть ногами»), и эффектно целоваться с главным героем, которого должен был играть сам режиссер. Впрочем, репетиции только начались, поэтому до поцелуев дело еще не дошло. Год назад Антонина закончила экономический факультет ВГИКа и по протекции своего отца устроилась работать на «Мосфильм» в скучной должности инженера-экономиста. Но мечты стать актрисой и пленять своей игрой зрителей не оставляли ее милую головку, поэтому она при каждом удобном случае знакомилась с молодыми режиссерами, надеясь, что ей предложат любую — пусть даже самую маленькую роль в кино. Увы, с кино пока ничего не получалось, зато две недели назад ее случайно познакомили с театральным режиссером Виталием Заславским, который сразу вскружил ей голову, во-первых, своей интересной внешностью, — а он был бледен, задумчив, чернобород и обладал удивительно-приятным, прямо-таки бархатистым тембром голоса, — во-вторых, своими обходительными манерами, в-третьих, немедленным предложением сотрудничать с его театром.

Честно признаться, первая репетиция ее несколько разочаровала — тесный, скверно освещенный, но густо прокуренный подвал и несколько уныло слонявшихся по нему фигур, одетых кто во что горазд.

— …Все это только начало, — понимая ее настроение, горячо убеждал Заславский. — Вскоре благодаря моим связям нам предложат гораздо лучшую сценическую площадку, сделают рекламу в газете, а билеты в наш театр будут продаваться через театральные кассы всего города. — Антонине очень хотелось в это верить, поэтому она ласково улыбнулась режиссеру и даже позволила взять себя под руку. — А теперь давайте поговорим о психологическом портрете вашей будущей героини. Наша знаменитая русская театральная школа трактует подобные персонажи несколько иначе, чем… — увлеченно заговорил Заславский, но тут же осекся, поскольку прямо перед ними, резко свернув к тротуару и скрипнув тормозами, остановился милицейский «воронок». Хлопнули дверцы, и оттуда показались два суровых милиционера — старшина и сержант.

— В чем дело? — поторопился спросить режиссер.

— Документы.

— Пожалуйста. — С несколько излишней поспешностью Заславский вытащил свой паспорт.

Пока старшина брезгливо листал его, сержант обратился к Антонине:

— А ваши?

— Мои? — удивилась она. — Но у меня нет паспорта, только служебное удостоверение.

— Заславский Виталий Иосифович, — тем временем лениво процедил старшина.

— Да, а в чем дело? — Режиссер был обладателем пресловутого «пятого пункта» анкеты, поэтому прекрасно понял интонацию милиционера.

— Ну что? — обратился тот к своему напарнику, который пытался при свете уличных фонарей рассмотреть мосфильмовское удостоверение Антонины.

— Паспорта нет, какое-то удостоверение…

— Все ясно. Вы можете идти, — обратился старшина к Заславскому, — а вот девушке придется проехать с нами.

— Куда это? — не на шутку испугалась Антонина.

— В отделение. У вас нет паспорта, поэтому надо выяснить вопрос о вашей прописке. Вдруг вы приехали откуда-нибудь из провинции, чтобы заниматься проституцией, а? — И он так красноречиво оглядел яркий наряд Антонины, что та невольно смутилась.

— Пожалуйста, товарищ старшина — Заславский явно разволновался, хотя и старался не показывать этого Антонине. — Можно вас на минутку?

Тот ухмыльнулся, переглянулся со своим напарником, но позволил режиссеру увлечь себя в сторону. Пока они разговаривали — причем режиссер судорожно лазил по карманам, то и дело доставая оттуда какие-то бумажки и суя их милиционеру, — Антонина стояла напротив сержанта и смущенно отводила глаза в сторону, поскольку он цинично разглядывал ее в упор.

Наконец разговор был закончен — старшина кивнул своему напарнику, они сели в машину и быстро уехали.

— Что вы им сказали? — поинтересовалась Антонина.

— Да что им скажешь, менты проклятые, паскудное племя вымогателей! — теряя самообладание вместе с интеллигентностью, глухо выругался режиссер. — Отдал почти все деньги, что у меня с собой были, теперь только на метро какая-то мелочь осталась. Черт, надо было сразу брать тачку и везти вас домой!

(В скобках заметим, что подобная мысль возникла у Заславского еще когда они только вышли на улицу, однако природная бережливость в тот момент взяла свое.)

— Неужели они отняли у вас деньги? — удивилась наивная Антонина. — Но за что?

— Эх, детка, да не за что, а почему. Потому, что в этой проклятой стране милиция, как и все правоохранительные органы, давным-давно уже полностью разложилась. Если во всех цивилизованных странах они служат для защиты рядовых налогоплательщиков, то у нас — только чтобы обирать и оскорблять. Нет, надо уезжать из этой проклятой страны с ее насквозь прогнившими государственными институтами, причем делать это как можно скорее! Когда во главе государства становится начальник тайной полиции, то ничего хорошего от этого ждать не приходится… — Тут он вскинул голову и вдруг внимательно посмотрел на Антонину. — Хотите выйти за меня замуж и уехать вместе?

— Куда? — растерялась она.

— Да куда хотите — можно в Америку, Израиль, Францию, Италию. У меня есть немало родственников за границей, так что нам всегда помогут устроиться. Только на это надо решаться прямо сейчас, пока Андропов еще не начал закручивать гайки!

— А как же мои родители? Нет-нет, что вы, я никуда не могу ехать без них…

…Существуют люди, именуемые в психологии интравертами, для которых собственные душевные переживания настолько важнее происходящих вовне событий, что они способны углубленно копаться в собственных чувствах, даже находясь на склоне готового к извержению вулкана.

Именно к подобному типу людей относился и Алексей Гурский. Пока вся страна ходила на цыпочках и говорила шепотом, ожидая похорон Брежнева и — самое главное! — того, что последует вслед за ними, Алексей был озабочен только одной проблемой — как найти Полину?

Он уже несколько раз заходил к ней и через дверную цепочку переговаривался с ее матерью, которая упорно уверяла, что не знает, где дочь, поскольку Полина «опять не ночевала дома».

Гурский бесился, сходил с ума, слонялся по улицам, не зная, что предпринять, — и так продолжалось до тех пор, пока он не столкнулся с Ивановым, который был явно навеселе.

— Привет! — обрадовался тот. — Пойдем помянем нашего дорогого Леонида Ильича, будь он неладен, маразматик старый!

Гурский пожал плечами, но покорно позволил увлечь себя в ближайший пивной бар.

— А ты чего такой мрачный? — осведомился Иванов, когда они осушили по две кружки холодного разбавленного пива. От плохо промытых кружек — их явно не мыли, а лишь ополаскивали холодной водой — противно воняло воблой.

— Ты не знаешь, где Полина? — вопросом на вопрос ответил Гурский.

— А зачем тебе она?

— Стихотворение хочу подарить.

— Чего? Стихотворение? — И Иванов красноречиво посмотрел на бывшего одноклассника как на помешанного. — А на хрена оно ей нужно?

— Все девушки любят, чтобы им посвящали стихи.

— Чушь собачья! Все девушки любят, чтобы им посвящали деньги! А они у тебя есть?

— Нет.

— Тогда пей за мой счет и читай мне свои стихи, пока меня окончательно не развезло.

Однако Алексей отказался читать вслух, а лишь достал из кармана вчетверо сложенный листок бумаги и протянул его Иванову.

Тучами, скучными серыми тучами

Медленно тянутся дни невезучие;

Каждый считает своим невезением

То, что никак не подвластно забвению.

А позабыть разве можно пленительность,

Всю эту страстность и эту стеснительность?

Осень украсит любое осеннее,

Милое это сомненье, стеснение…

Милая, хватит сомнением мучить,

Словно проклятыми серыми тучами!

— Хм, не так уж и плохо, — заявил Сергей. — А с чего это ты взял, что Полина тебя сомнением мучает? Или это только ради рифмы?

— Да какое тебе дело, — хмуро огрызнулся Гурский, пряча листок в карман.

— А хочешь скажу, где она?

— Где?

— На даче у одного моего приятеля.

— Что ты врешь? — мгновенно вспыхнул Гурский. — Не может быть!

— А чего тут особенного? — удивился Иванов. — Есть у меня один богатый мужик лет тридцати пяти — случайно познакомились, когда проворачивали общее дело… Пару дней назад у него был день рождения. Он мне и говорит: я — человек одинокий, так не мог бы ты, Сережа, пригласить каких-нибудь двух симпатичных девушек, а я бы тебе за это заплатил.

— Ну, дальше? — холодея от ужаса при мысли о том, что проклятый Иванов вот так просто продал его любовь такому барыге, поторопил Гурский.

— А чего дальше? — ухмыльнулся тот. — Взял одну телку из своего бывшего медучилища, а потом дай, думаю, смеха ради позвоню Полинке. Она не стала долго ломаться и сразу же согласилась.

— Но почему, почему?

— А чего ей дома сидеть? Ты знаешь, какие у нее хреновые отношения с родителями?

— Догадываюсь. А где она сейчас?

— Да я ж тебе говорю — на даче. Мы со Светкой уехали на следующий день, а она осталась.

— Наедине с твоим знакомым?

— Ну да. Кстати, те денежки, на которые мы сейчас пьем, это ведь он мне их дал…

Договорить Иванов не успел — мгновенно вспыхнувший Алексей с такой силой ткнул его в грудь кулаком, в котором была зажата кружка пива, что оно бурно расплескалось, оросив пальто и шарф.

— Ты что, спятил?

— Сволочь проклятая! — прошипел Гурский и выбежал на улицу.

Положение становилось опасным: темная улица в одном из самых злачных районов Боготы, публичный дом, из которого его только что выгнали со скандалом, и два чертовски подозрительных типа — этакий «мачо» в белом полотняном костюме и белой же шляпе и типичный мафиози в пестрой рубашке с короткими рукавами и драных джинсах. Причем если «мачо», жуя дымящуюся сигару, стоял прямо напротив Никиты, то мафиози, держа в руке дешевый выкидной нож, подкрадывался сбоку.

Вот к чему приводит неуемное желание вкусить «запретного плода» в виде девочек из борделя! Уже месяц Никита стажировался на одной из кафедр Боготинского университета, куда его стараниями отца послали через год после окончания Финансовой академии. И вот сегодня, после целой бутылки виски, выпитой на двоих со знакомым доцентом, с которым они снимали квартиру, Дубовик наконец отважился посетить район «красных фонарей».

Сначала все шло прекрасно. Его приняли как самого желанного клиента — белый, иностранец, да еще прекрасно говорящий по-испански — и предложили на выбор целую толпу чудесных черноволосых девушек с самыми разными оттенками кожи — от оливково-смуглого до темно-шоколадного, — а когда он выбрал себе молоденькую мулаточку и заказал выпивку, с почетом проводили в номер. Но дальше произошел конфуз, о котором он никогда потом не рассказывал своим российским приятелям, хотя для неопытных — сначала советских, а затем и российских граждан, впервые выезжавших за рубеж, — подобные истории были достаточно распространенным делом. Ну, в самом деле, как быть, если вам срочно приспичило в туалет, вы заходите туда и с удивлением обнаруживаете сразу два унитаза. Проблему непросто решить и в нормальном состоянии, а когда пьян, да еще неймется, садишься на первый попавшийся.

Как выяснилось позднее, Никита в начале воспользовался тем унитазом, которым надо было пользоваться в конце, поскольку он назывался малопонятным словом «биде». Хозяйка борделя пришла в дикое возмущение от подобного варварства и потребовала возместить ущерб. Пьяный Дубовик, естественно, показал ей шиш, сопроводив его отборным российским матом. Тогда эта темнокожая мадам куда-то скрылась, позвонила по телефону, и уже через пять минут, когда Никита вышел на улицу и стал закуривать, ко входу подкатила серебристая «Тойота». Сначала из нее вылез человек в белом костюме. Мягко улыбаясь, он подошел к Никите, показывая знаками, что просит прикурить. Дубовик полез по карманам в поисках зажигалки, и тогда этот колумбийский джентльмен, внезапно схватив его за карман рубашки, в котором лежали деньги и документы, резко рванул вниз, в результате чего все высыпалось на асфальт. Рассвирепевший Никита, ни секунды не раздумывая, засветил джентльмену в челюсть, так что тот, отлетев в сторону, вынужден был опереться о капот собственной «Тойоты», чтобы не упасть. В то же мгновение из машины выскользнул второй мафиози, после чего наш друг Дубовик и оказался в вышеописанном положении.

На его счастье, оно продолжалось недолго — невдалеке послышалось завывание сирены, и через минуту на крошечную площадь перед борделем, освещенную едва ли не единственным на всю округу фонарем, выкатил военный джип, из которого мгновенно выпрыгнули четверо молодцов с автоматами, в касках и форме с белыми портупеями — военная полиция. Мафиози с ножом немедленно бросился бежать, а Никиту и «мачо» в белом костюме проворно раскорячили вдоль стены, заставив упереться в нее руками и широко расставить ноги. Дубовик мысленно возблагодарил провидение за то, что в тот день забыл у себя на квартире большой складной нож-«белочку», когда-то давно купленный в обычном советском магазине хозтоваров. Пока двое полицейских ловили убежавшего, лейтенант внимательно рассматривал документы Дубовика — так называемую «карточку иностранца». Убедившись, что все в порядке, он пристально посмотрел в глаза Никиты и медленно разжал пальцы. Выпорхнувшее из них удостоверение плавно опустилось на асфальт.

Дубовик покачал головой, словно сожалея о неловкости полицейского, затем осторожно присел на корточки, подобрал удостоверение и аккуратно засунул в карман. Убедившись, что он вполне адекватно реагирует на происходящее, полицейский поинтересовался, нет ли у него претензий к джентльмену в белом костюме?

— Нет, — отвечал Никита.

— Нет, — ответил на такой же вопрос и «мачо».

Тогда лейтенант сделал жест, означавший «вы свободны», а сам занялся пойманным с ножом мафиози, которого двое полицейских уже запихивали в машину.

Дубовик бегом выскочил на оживленную улицу, остановил такси и, радуясь тому, что так легко отделался, поехал домой.

— Ты хоть знаешь, что у нас произошло? — спросил его доцент, нехотя отрываясь от телевизора.

— Где «у нас»? — ухмыльнулся так и не протрезвевший Никита. — В Колумбии? Военный переворот, что ли?

— У нас в Союзе, дубина! Брежнев умер!

— Не может быть!

Вот так и получилось, что Дубовик самым последним изо всех своих бывших одноклассников узнал о событии, занимавшем все мировые средства массовой информации:

«После тяжелой и продолжительной болезни оборвалась жизнь выдающегося руководителя Коммунистической партии и Советского государства, Генерального секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза…»

Глава 9

«В КАКОМ ОБЩЕСТВЕ МЫ ЖИВЕМ?»

(Отрывок из историко-философского трактата Дениса Князева «Бюрократия и социализм»)

«…Когда историю переписывают и извращают с каждой новой сменой высшего руководства, при этом тщательно оберегая все исторические источники в спецхранах — что это, как не лишение общества его исторической памяти, а с ней и исторического самосознания?

Долгий и старательный демагогический обман имеет одно коварное свойство — в него начинают верить сами демагоги. Пора наконец смело взглянуть на то, что мы сейчас имеем, не боясь ужаснуться.

Самое поразительное состоит в нерешенности главного вопроса: что такое „общенародная собственность на средства производства“? Классики марксизма-ленинизма не дали здесь четких ответов, хотя данное понятие лежит в основе их собственной теории, — и это весьма странно! Мы лишь знаем, что это собственность не государственная, не кооперативная, не акционерная, не частная. Но тогда какая же? И как общество может распоряжаться своей собственностью?

На данный момент реальность такова, что „общенародной собственностью“ эксплуататорски распоряжается самодовлеющий класс партийно-хозяйственной бюрократии, составляющий костяк современного Советского государства.

Сущность бюрократии довольно проста — это прямой антипод демократии. Если при демократии власть осуществляется посредством выборного органа, который подотчетен обществу, то бюрократия работает сама на себя, заставляя делать то же самое и все общество. Хорошо известно, что бюрократия — это жестко централизованная структура, в которой существует полная зависимость низших от высших и где все многообразие человеческой деятельности сводится к одному-единственному качеству — занимать определенную ступень в данной иерархии. Отсюда вытекает пренебрежение к талантам и совершенная ненужность плагиата! Поскольку значимость любых творений определяется иерархическим рангом их автора, постольку ему нет необходимости грабить талантливых авторов — от признания „выдающихся заслуг“ все равно никуда не уйти!

Эта замкнутая структура живет по искусственным, созданным для самой себя законам, в результате чего происходит раздвоение мира на две части — мир инструкций и директив и мир реальный. Причем если последний противоречит первому, то тем хуже для него! Инструкция незыблема, а самая лучшая инструкция — это та, которую можно высечь золотыми буквами на граните! Сама бюрократия способна к развитию во времени не больше, чем египетская пирамида… Скука — вот ее царица! При этом насколько скучна сама бюрократия, настолько же скучна и борьба с ней. Проповедуя скучный, но „моральный и здоровый“ образ жизни, бюрократы занимаются тайным развратом и утопают в роскоши, нимало не смущаясь своего раздвоения — ведь то, что проповедуется для всех, — это правила игры искусственно-бюрократического мира, а наслаждение запрещенными утехами — это свойство природы, реального человеческого мира.

Таким образом, приходится сделать однозначный вывод — мы живем в беспрецедентном в мировой истории обществе, которое можно назвать „социалистическим бюрократизмом“. Крайняя форма такого общества — сталинизм. (Увы, но и Россия XIX века, как мы знаем из классической литературы, была страной самодуров-чиновников и держиморд-полицейских. Так называемая „социалистическая революция“ сменила лишь окраску данного общества, почти не затронув его сущность.)

Поскольку правящим классом нашего общества является бюрократия, поскольку единственный способ вступить на путь радикальных перемен — это создать новую политическую силу, которая была бы способна вести борьбу за власть с партией коммунистической и, таким образом, двигать застывшую еще в 30-е годы политическую систему, а с ней и жизнь общества в целом. Залог демократии — это многопартийная система, главный запрет нельзя покушаться на ее свержение. Увы, но сейчас власть прочно удерживается тем классом номенклатуры, который прикрываясь, отшлифованными за много десятилетий лозунгами, не имеет ни малейшего желания допускать даже малейшей конкуренции. Недаром директор фирмы грамзаписи „Мелодия“ или глава „Аэрофлота“ „не видят необходимости в создании конкурирующих с ними предприятий, поскольку способны полностью удовлетворять всесторонние запросы потребителей“!

Только в условиях демократии и многопартийной системы мы первым делом слушали бы новости из Верховного Совета, а не из Политбюро ЦК КПСС и с интересом внимали бы голосам представителей оппозиции, предлагающим что-то новое. В этом случае все партии существовали бы за счет членских взносов, а не кормились бы из госбюджета; референдумы и опросы общественного мнения стали бы нормой жизни; возникла бы свобода слова и ничем не ограниченная критика — в том числе и высших руководителей страны, причем это бы никого не удивляло. (А сейчас получается, что правящая партия может быть не права только в прошлом — и никогда в настоящем!) Произошло бы естественное разделение законодательной, исполнительной и судебной власти, поскольку принадлежность к Коммунистической партии и принадлежность к власти перестали бы быть одной и той же принадлежностью. Наконец, исчезли бы всякие идеологические путы, запрещающие развитие наук и искусств…»

Глава 10

«ИЗБРАННЫХ» СТАНОВИТСЯ МЕНЬШЕ

— Привет!

Издалека увидев стройную фигурку Полины в голубой курточке и белой вязаной шапочке, Денис бросился вдогонку и так разогнался на скользкой дорожке, что едва не сбил девушку с ног. Пришлось обхватить ее за талию и развернуть лицом к себе. Однако при виде ее грустных, заплаканных глаз его радость мгновенно улетучилась.

— Что случилось?

— А, это ты? — Она едва заметно улыбнулась. — Куда так спешишь?

— Да вот, увидел тебя и решил догнать.

— Ну, как поживаешь?

— Я-то неплохо, а ты почему такая грустная?

— Долго рассказывать, — вздохнула девушка.

— Ничего, я не тороплюсь… то есть тороплюсь, но это неважно. Так что с тобой случилось?

— Недавно познакомилась с одним человеком, думала, что он меня любит, а оказалось…

— Что? Что оказалось? — торопливо задавая эти вопросы, Денис не на шутку разволновался.

— Неважно, что оказалось, — сухо отрезала Полина, отворачиваясь в сторону, чтобы избежать пытливого взора его влюбленных глаз. — В общем, мы расстались, и теперь все кончено…

Не могла же она рассказать своему бывшему однокласснику о том, что случилось на самом деле! Он наверняка пересказал бы всем остальным, и тогда о ее позоре узнал бы весь класс. О боже, почему же ей так не везет в жизни!

В тот день, когда ей позвонил Иванов, чтобы пригласить на день рождения к «одному хорошему знакомому», Полина в очередной раз поссорилась с родителями и была очень рада подвернувшейся возможности как можно быстрее уйти из дома. Она встретилась с Ивановым и его подругой Светланой на железнодорожной станции Тимирязевская. Вскоре подошла электричка, и через полчаса они оказались в элитарном дачном поселке.

Поначалу хозяин дома произвел на Полину приятное впечатление, хотя был не так уж и молод — лет на двенадцать-пятнадцать старше ее. Небольшая лысина открывала высокий красивый лоб, карие глаза были веселы и внимательны, а красные, по-женски припухлые губы излучали приветливую улыбку.

Да и дом был хорош — основательный, двухэтажный, пятидесятых годов постройки, с настоящим камином, обширной гостиной, двумя спальнями на втором этаже и многочисленными кладовыми. В подвале находилась самая настоящая сауна.

— Он перешел ко мне по наследству от отца, который был членом-корреспондентом Академии медицинских наук, — пояснил хозяин, которого звали Всеволод, — а я лишь обставил его современной мебелью да купил телевизор.

— А чем вы занимаетесь? — заинтересовалась Полина.

— Коллекционирую разные редкости — старинные монеты, антиквариат, иконы… Хотите посмотреть мои коллекции?

— Обязательно. — Полина не поняла, каким образом коллекционирование редкостей может обеспечить безбедную жизнь, однако не стала расспрашивать.

Вечер прошел очень мило — они пили французское сухое вино, ели вкуснейшие деликатесы, слушали музыку, танцевали. Всеволод вел себя вежливо и обходительно — одну из спален он предоставил Иванову и Светлане, вторую — Полине, а сам постелил себе на диване в гостиной. На следующий день, когда по телевидению началась трансляция похорон Брежнева, Иванов и Светлана уехали, а Всеволод уговорил Полину остаться, пообещав вечером довезти до города на собственной машине. Он постоянно говорил изящные комплименты и был так обходителен, что Полина совсем разнежилась, на какое-то время возомнив себя будущей хозяйкой этого чудесного дома. А почему бы и нет? Сомневаться в том, что Всеволод влюбился в нее с первого взгляда, не приходилось, так почему бы ей с помощью умелого женского кокетства не дожать его до такой стадии, когда он на коленях будет просить ее руки? Правда, она его не любит, но лучше жить с боготворящим тебя мужем, чем с невыносимо сварливыми родителями! Придя к этой мысли, Полина принялась кокетничать и после легкого сопротивления даже позволила Всеволоду поцеловать себя в щеку. Воспрянув от этого, он вдруг выскочил из гостиной в какой-то чулан, после чего вернулся, держа правую руку за спиной.

— Умоляю тебя, не откажи мне в одной просьбе, — проникновенно попросил он.

Воспитанная на старинных романах, Полина тут же вообразила, что он прячет за спиной обручальное кольцо — причем, учитывая его материальное благополучие, — возможно, какое-нибудь старинное, с бриллиантом.

— А о чем ты хочешь попросить? — проворковала она и была буквально шокирована, когда его рука медленно опустилась вдоль туловища. В кулаке была зажата самая настоящая плетка!

— Пожалуйста, — взмолился Всеволод, падая на колени и протягивая отшатнувшейся девушке эту плетку, — ударь меня хоть разок.

Полина как подброшенная вскочила с дивана и попятилась назад, пряча обе руки за спину.

— Ты с ума сошел?

— Но почему? — искренне удивился он. — Ты мне безумно нравишься, так что же в том странного, что мне доставляют удовольствия как твои ласки, так и причиненные твоей милой ручкой страдания?

Она не знала, что сказать, и лишь изумленно смотрела в его абсолютно ясные — отнюдь не безумные! — глаза, в которых читалась одна только ласковая страсть.

— Пожалуйста! — снова попросил он, елозя вслед за ней на коленях. Она нерешительно взяла плетку в руки. — Ну же!

Полина неуверенно взмахнула рукой и осторожно хлестнула его по плечу.

— Ах нет, совсем не так! — взвился Всеволод. — Умоляю, сделай все по-настоящему!

— То есть как это?

— А вот так!

Дальнейшее напоминало дурной сон: Всеволод вскочил и стремительно спустил брюки до колен, поразив Полину видом своего маленького, почти детского члена; после чего лег на диван и умоляюще посмотрел на Полину. Но для нее это было уже слишком!

Размахнувшись, она зашвырнула плетку в дальний угол комнаты, после чего бросилась в прихожую и, сорвав с вешалки свою куртку, выскочила на улицу. Выбежав за пределы дачного участка, она лихорадочно обернулась и, хотя никто ее не преследовал, ускорила шаг. Всю дорогу до станции ее душили горючие слезы разочарования.

— Но почему вы расстались? — продолжал допытываться Денис. — Этот человек тебя чем-то обидел?

Полина неопределенно пожала плечами.

— Может, он позволил себе что-то лишнее? Ты девушка кокетливая, поэтому тот, кто тебя совсем не знает, может вообразить черт знает что.

— Спасибо за то, что ты обо мне такого мнения.

— Слушай! — Дениса внезапно осенило. — Пошли со мной! Сегодня у Корницкого собирается вся наша компания.

— Да? А по какому поводу?

— Завтра он уезжает в Америку.

— Надолго?

— Ты не понимаешь? — удивился Денис. — Он уезжает навсегда, с родителями, на постоянное место жительства.

— Ах, вот даже как. — Полина восприняла это сообщение на удивление равнодушно. — Нет, я к нему не пойду.

— Но почему? Разве тебе не хочется снова увидеть всех наших?

— Хочется, но только не самого Корницкого. Да и он, я думаю, будет не очень рад меня видеть.

— С чего ты это взяла?

— Несколько лет назад он предлагал мне выйти за него замуж и уехать вместе с ним в Америку. Сегодня, возможно, он будет предлагать это кому-нибудь еще — так что не хочу ему мешать!

— Вот это новости!

Денис был озадачен и опечален одновременно. Тем временем они уже подошли к самому дому Полины. Она коротко простилась и тут же скрылась в подъезде, а он бегом устремился в обратную сторону. Ему не хотелось верить в коварство Корницкого, однако убедиться в этом пришлось даже не войдя в квартиру.

Когда Денис уже собирался нажать кнопку звонка, его внимание привлекли приглушенные голоса — судя по всему, разговаривавшие стояли возле самой входной двери. Узнать их было несложно — один голос принадлежал Юрию, второй — Наталье Куприяновой.

— Нет, Юра, нет, — ласково говорила она. — Все это уже и поздно, и бесполезно. И вообще не стоило начинать этот разговор заново.

— Почему же не стоило, если я люблю тебя и хочу увезти с собой?

— Врешь ты все.

— Почему ты мне не веришь?

— Потому что подобные предложения так просто не делаются. Кроме того, теперь уже все это откровенно бессмысленно — я люблю другого.

— Кого?

— Неважно. И не надо допытываться, я все равно тебе ничего не скажу.

— Ну, тогда хоть поцелуй меня на прощанье.

Именно в этом месте зловредный Денис настойчиво нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу, но Юрий оказался один — очевидно, Наталья успела скрыться в комнате.

— А, это ты, — вяло пожимая руку, произнес Корницкий, — заходи. Теперь, кажется, все в сборе.

Денис разделся и прошел в гостиную. Мебель отсутствовала, вся квартира зияла пещерной пустотой, и лишь на кухне изредка дребезжал холодильник. Часть гостей расположилась на старом матрасе, разостланном возле батареи, а остальные сидели на табуретках или старых, обшарпанных колонках от магнитофона, из которых раздавалась негромкая музыка — звучали старые записи «Beatles». Водка, коньяк и несколько открытых банок консервов стояли на газете, постеленной прямо на полу.

— Ну что, можно начинать? — вопросительно спросил Юрий, когда Денис, поздоровавшись со всеми, нашел себе место, а из ванной комнаты вышла грустная Наталья. — Пусть каждый наливает себе сам, а потом мы подсчитаем количество оставшихся стаканов и разберемся, кого и почему здесь нет. Сам я знаю только про Никиту Дубовика — он в Колумбии, проходит годичную стажировку в Боготинском университете.

— Передавай ему привет, если увидишь, — невесело съязвил Алексей Гурский. — Мне известно, почему не придет Толька Востряков. Он мотает срок в колонии и выйдет только через два года.

— Я знаю, почему не придет Полина — она заболела, — соврал Денис.

— Надеюсь, не триппером? — ехидно перебил Иванов, но тут же нарвался на гневные взгляды Князева и Гурского.

— Кроме того, — продолжал Денис, — Петька Демичев после окончания военного училища служит где-то в провинции, так что его сейчас просто нет в Москве.

— А Эдик Архангельский? — заинтересовался было Корницкий, но тут же спохватился: — Впрочем, про него я и сам все знаю. Он стал таким крутым партийным функционером, что я даже не стал ему звонить — бесполезно.

Таким образом, пустых стаканов оказалось ровно пять.

— Ну что, мальчики и девочки, — грустно сказал Михаил Ястребов, поднимаясь со своего места. — Давайте выпьем за нашего общего друга и пожелаем ему удачно обосноваться на новом месте.

— А когда обоснуется, пусть выпишет нас к себе, — подхватила Маруся, которая явно успела выпить заранее.

— Все это напоминает мне поминки, — печально заметила Вера, сидевшая в обнимку с Вадимом.

— Типун тебе на язык, мать, ты чего говоришь! — оборвал ее муж.

— Кстати, Денис, — вспомнила Антонина, когда Юрий принялся разливать по второй, — помнишь, ты предлагал нам встретиться здесь ровно через двадцать пять лет. Прошло всего шесть — и…

— Да, — подхватил Игорь Попов, — прошло шесть лет, и мы уже начинаем разлетаться в разные стороны. Что-то будет лет через десять.

— В таком случае вношу новое предложение, — заявил Князев. — Поскольку встретиться на этой квартире нам больше не удастся, давайте соберемся в девяносто шестом году на празднование двадцатилетия окончания школы.

— Хорошее предложение, — вяло откликнулся кто-то из присутствующих, после чего повисло унылое молчание.

— Да что же мы это, братья и сестры! — нарочито бодрым голосом прервал затянувшуюся паузу Михаил. — Прошло так мало времени, а нам уже и поговорить не о чем? О чем же мы будем беседовать, когда соберемся через двадцать лет?

— Детьми и карьерой похваляться, — отвечал Гурский.

— Ну, этим мы уже и сейчас можем похвастать, — заметила Вера, поглаживая свой живот.

Все оглянулись на нее, после чего невеселое молчание возобновилось. И дело было не в том, что говорить не о чем, просто сейчас каждого одолевали свои — по-настоящему взрослые! — проблемы и трудности, о которых не хотелось рассказывать в большой компании, но о которых так приятно было погрустить в компании давно знакомых и близких тебе людей.

Вспоминая Полину и жалея, что ее нет рядом, Денис наливал и пил активнее всех. В один из таких моментов он вдруг обнаружил, что «виновник торжества» куда-то исчез. Кое-как поднявшись с табурета, Князев пошел его разыскивать и обнаружил в соседней, абсолютно пустой комнате. Корницкий стоял лицом в угол, похожий на наказанного ребенка.

— Ты чего, старик? — нежно обнял его за плечи Денис.

— Я никого из вас больше никогда не увижу, — медленно и раздельно произнес Корницкий.

Когда он повернулся к Денису, тот с изумлением увидел, что Юрий плачет.

— Ну, прекрати, ну что ты… — неуклюже попытался утешить он. — Прорвемся, в конце концов, у нас еще вся жизнь впереди!

— Нет, Дениска, я никого из вас никогда не увижу! — упрямо повторил Юрий. — Никого и никогда! Верка была права — это поминки.

— Да Верка дура, что с нее взять. Прорвемся, старик, и еще обязательно встретимся и выпьем… Кстати, выпить мы можем прямо сейчас. Пошли…

Несмотря на количество выпитого, общее настроение не улучшалось, и даже предложение устроить танцы было воспринято безо всякого энтузиазма. Юрий молча танцевал с Натальей, причем оба старательно прятали мокрые глаза, пьяный Денис пытался что-то втолковать Антонине, которая прилагала массу усилий, чтобы удержать его на расстоянии, а Иванов о чем-то рассказывал пьяно кивавшей Марусе. Остальные сидели на своих местах и с грустной нежностью поглядывали друг на друга. А за окном мела поземкою холодная декабрьская вьюга одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

…Когда Денис проснулся, то с удивлением обнаружил себя лежащим на том самом матрасе, который служил вчера сиденьем для гостей. Комната была пуста, если не считать порожних бутылок и остатков закуски. Тишина — и отвратительный запах застоявшегося табака.

— Черт! — пробормотал он, с трудом приподнимаясь на локте. — Это что же — они меня бросили? — Тут его взгляд наткнулся на близстоящую и почти полную бутылку пива, под которой белел листок бумаги. Первым делом Денис сделал несколько освежающих глотков и лишь затем прочитал записку.

«Извини, брат, — это был почерк Юрия, — но не хотелось тебя будить и тащить домой. Когда будешь уходить, брось ключи в почтовый ящик номер семь — там живет управдом, который должен забрать холодильник. Счастливо тебе — и прощай!»

Послонявшись по комнатам, Денис нашел несколько сигарет и недопитую бутылку водки. Быстро опьянев, он подсел к телефону, стоявшему прямо на полу, и поднял трубку. К счастью, он еще работал, и тогда Князев набрал номер одной скромной, стройной, но некрасивой девушки, с которой случайно познакомился на улице несколько дней назад.

— Приезжай, Надежда, — хрипло пробормотал он после первых слов приветствия, — мне так безумно плохо, что и словами не передашь.

— А что с тобой?

— Приезжай, и тогда все расскажу!

Надежда послушно приехала, как неоднократно делала это впоследствии, и полупьяный Денис впервые в жизни овладел женщиной. Это произошло на том же самом матрасе. В самый разгар интимных ласк, которые, по словам Надежды, она еще никогда никому не делала, он вдруг почувствовал, как по его щекам неудержимо заструились слезы. Юрик, Полина, проклятая зима, пустая квартира и абсолютно неопределенное будущее… Как все это безнадежно, тускло и уныло. А ведь он только вчера уверял Юрика, что в двадцать три года вся жизнь впереди!

— Почему ты плачешь? — удивилась Надежда, отрываясь от своего занятия и вскидывая голову.

— Потому… — стыдясь самого себя, пробормотал Денис. На тот момент иного ответа у него не было.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПО РАЗНЫЕ СТОРОНЫ БАРРИКАД

Глава 11

ОДИН ДЕНЬ ЭДУАРДА ПЕТРОВИЧА

Целеустремленность эгоиста практически всегда оказывается сильнее и действеннее целеустремленности альтруиста — и тому есть весьма простое объяснение. Целеустремленности первого рода не приходится считаться с желаниями окружающих, в то время как вторая постоянно на них оглядывается. Стоит ли после этого удивляться тому, что эгоисты добиваются успеха гораздо чаще альтруистов, более того, именно они становятся хозяевами жизни! Как это ни грустно признавать, но единственный успех альтруизма состоит в его моральной привлекательности — и именно поэтому даже самый прожженный эгоист вынужден постоянно рядиться в тогу «заботы о людях».

— Одевайся потеплее, Эдик, сегодня на улице холодно, — заботливо ворковала жена, укутывая шею мужа в толстый мохеровый шарф темно-коричневых тонов.

— Да куда уж теплее, — пыхтел Архангельский, уже облаченный в канадские зимние сапоги, отличную американскую дубленку и ондатровую шапку. — Перестань меня укутывать, лучше займись Антониной.

— А чего мной заниматься, я давно одета! — весело прощебетала пятилетняя дочь, нетерпеливо топая ногами.

— Ну тогда пошли, машина уже ждет.

Взяв дочь за руку и как бы случайно забыв поцеловать жену — бесцветную, коротко стриженную молодую женщину с несколько грубоватыми чертами лица, закутанную в длинный домашний халат, — Эдуард Петрович Архангельский покинул свою просторную трехкомнатную квартиру, расположенную в новом, многоэтажном доме, затерявшемся в одном из старомосковских переулков. У подъезда ждала черная райкомовская «Волга».

Открыв заднюю дверь и усадив дочь, Эдуард Петрович поздоровался с водителем и сел рядом. Звонко скрипнув колесами по свежей февральской наледи, «Волга» мягко тронулась с места. Пока наш старый знакомый, озабоченно поправляя очки и рассеянно откликаясь на непрерывную болтовню дочери, везет ее к теще, самое время хотя бы вкратце поведать о том отрезке его жизненного пути, благодаря которому он из худенького и прыщавого студента сделался солидным человеком, за которым теперь заезжает персональное авто. Все объяснялось старательно наработанными еще за годы учебы в институте знакомствами по партийной линии. Тот самый инструктор райкома, для которого Архангельский в студенческие годы делал курсовые и контрольные, а потом даже написал диплом, сдержал свое слово и, как только двинулся вверх по служебной лестнице, немедленно потащил за собой Эдуарда, всюду представляя его как «толкового и преданного человека».

В итоге Архангельский всего за шесть лет сделал весьма приличную карьеру, чему немало способствовала объявленная Горбачевым перестройка и курс на обновление кадров, способных к «новому мышлению». Сейчас, в феврале тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, он занимал должность второго секретаря райкома одного из центральных районов столицы. Успешной карьере способствовала женитьба. Будучи инструктором райкома и периодически заглядывая в Плехановский институт по долгу службы, Эдуард познакомился там со своей будущей женой — членом комитета комсомола. Девушка не была красивой или эффектной, однако, как сообщил по секрету один из старых знакомых, являлась единственной дочерью замминистра одного из оборонных министерств.

Понимая, что для будущей партийной карьеры такая жена совершенно необходима, Архангельский долго не раздумывал. Полгода старательных и серьезных ухаживаний — и вот уже банкетный зал гостиницы «Метрополь», двести человек гостей и надоедливое «горько!». Тесть намеревался купить молодым отдельную квартиру, но вскоре серьезно занемог и умер. После этого необходимость в отдельном жилье отпала, и Архангельский прописался на площади жены. Через год после свадьбы родилась дочь — это оказалось самым счастливым событием в жизни Эдуарда.

Он не пил, не курил, не был чревоугодником, не любил жену, да и вообще, за исключением Антонины Ширмановой, никогда всерьез не увлекался женщинами — а тут вдруг увлекся! Самым прекрасным, любимым и драгоценным существом женского пола стала для него дочь Антонина.

В сущности, Архангельский был человеком очень одиноким — институтских приятелей у него не было, а со старыми школьными друзьями, особенно после переезда на новую квартиру, все отношения были прерваны. Правда, буквально на днях ему на работу дозвонился Михаил Ястребов, ставший журналистом одного из демократических изданий, и попросил дать интервью. В принципе, Эдуард не имел ничего против, но по совету первого секретаря — «все равно переврут твои слова в нужном им смысле» — вынужден был отказаться. Таким образом, единственным близким человеком была дочь — и все свое свободное время Архангельский теперь отдавал заботам о воспитании Антонины, которая, на радость отца, росла симпатичной, живой и очень смышленой девочкой.

Высадив ее возле дома тещи, которая уже ждала у подъезда, и нежно помахав рукой, Архангельский снова погрузился в размышления, а водитель повез его в райком. Сегодняшний воскресный день обещал выдаться сложным — демократы собирали грандиозный митинг на Зубовской площади. Одной из главных тем этого сборища должно было стать требование отмены 6-й статьи Конституции о «руководящей и направляющей» роли партии. Естественно, что из ЦК КПСС во все близлежащие райкомы, равно как и райотделы Министерства внутренних дел, поступили секретные депеши — «держать ситуацию под контролем и не допускать эксцессов». Мало того, поскольку предполагалось, что численность митингующих может достичь четырехсот тысяч человек, на помощь были призваны армейские части.

Митинг должен был начаться в двенадцать часов дня, поэтому на десять в кабинете первого секретаря райкома было запланировано совещание с целью получения последних инструкций и распределения обязанностей. «Черт бы подрал этих демократов!» — мысленно вздохнул Архангельский. Вместо того чтобы весь этот чудный воскресный день провести в обществе дочери, он будет вынужден заниматься хрен знает чем.

— А правда, Эдуард Петрович, что большинство лидеров этих демократов — педики и «голубые»? — развязно-весело спросил водитель, утомленный угрюмым молчанием шефа.

— Что? Не знаю… — пробормотал Архангельский и вдруг с ненавистью добавил: — Я лично не люблю «голубых» — они Пушкина убили!

— Вот уж не знал! — изумился водитель. — Ну, все, приехали.

Первый секретарь представлял собой пятидесятипятилетнего номеклатурщика с тридцатилетним партийным стажем. Это был высокий, худой и лысоватый человек в очках, с белесыми бровями и угрюмым, некрасивым лицом. Несмотря на солидную разницу в возрасте, они с Архангельским были чем-то похожи — и это вызывало у «первого» особую симпатию ко «второму». Впрочем, здесь не было ничего удивительного, поскольку, достигнув определенных высот, любая российская чиновничья крыса немедленно начинает клонировать себе подобных — причем как по внешнему виду, так и по уровню интеллекта. Именно поэтому начальники и их подчиненные обладают удивительным сходством: если начальник лыс, коротконог и толстобрюх, то в его ближайшем окружении ни за что в жизни не найти стройного, поджарого и обладающего пышной шевелюрой зама. Если начальник усат — то у подчиненных немедленно начинают пробиваться усы. Если начальник близорук и носит очки, то самые предусмотрительные из подчиненных немедленно обзаводятся очками — пусть даже с простыми стеклами.

Рабочее совещание проходило на повышенных тонах, что на партийном жаргоне было принято называть «накачкой». «Первый» не жалел эпитетов в адрес «этих гребаных демократов», а один раз сорвался и высказался отнюдь не в духе времени, совершив неожиданный экскурс в далекую историю:

— Эх, приказать бы поставить пулеметы на чердаки да устроить всему этому демсброду «расстрел июльской демонстрации в Петрограде»!

Присутствующие замы, завы и инструктора отделов едва удержались от аплодисментов, зато принялись оживленно переглядываться и понимающе улыбаться!

— Повеяло революционной атмосферкой, а? — шепнул Архангельскому его ближайший сосед.

Эдуард неопределенно пожал плечами. Несмотря на собственную нелюбовь к демократам, такие воинственные настроения его отнюдь не радовали.

Без десяти одиннадцать совещание было закончено, и все начали расходиться.

— Эдуард Петрович, задержись на минутку, — дружески окликнул его «первый» из своего кресла. Архангельский обернулся, приблизился и по кивку начальника занял ближайшее место за столом для совещаний.

— Разговор есть, — сосредоточенно перебирая бумаги и переходя на деловой тон, сообщил начальник.

— Слушаю вас, Валентин Павлинович, — привычно откликнулся Архангельский.

— Ты это… Как сам думаешь… До чего сегодня дойдут эти крикуны?

— Думаю, как обычно — пошумят и разойдутся, — спокойно отвечал Эдуард, прекрасно понимая, что за ничего не значащим вопросом «первого» крылось вступление к какому-то важному предложению.

— Снова будут клевать шестую статью Конституции и требовать многопартийности?

— Да уж, не без этого.

— А сам-то ты какого мнения об этой чертовой многопартийности?

Вопрос был весьма удивителен! Архангельский прекрасно знал, что само слово «многопартийность» было яростно ненавидимо партийной цензурой, а если где и употреблялось, то исключительно в негативном аспекте. Горбачев уже не раз говорил о том, что «это нам чуждо» и «это нам подбрасывают». Зачем же интересоваться его, Архангельского, мнением, если высшее руководство партии уже высказалось по данному поводу совершенно однозначно? Однако «первый» ждал ответа.

— Мое мнение, Валентин Павлинович, полностью совпадает с мнением Генерального секретаря, — осторожно заявил Эдуард Петрович. — В нашей стране исторически сложилась однопартийная система, и менять ее в период коренной перестройки всех сторон общественной жизни абсолютно нецелесообразно. К тому же в других партиях нет никакой необходимости, поскольку Коммунистическая выражает интересы всех слоев советского общества.

— Всех, да не всех. — «Первый» неожиданно ухмыльнулся. — Если бы всех, тогда откуда бы столько всякой швали на митинги повылазило, а?

Вопрос был настолько подковыристый, что Архангельский слегка растерялся. Чего от него добивается «первый»? Если его самого не устраивает точка зрения официальной идеологии, пусть читает демократические газеты — там только о многопартийности и пишут!

— Я не совсем понимаю цель нашей беседы, — осторожно заметил он. — Ведь вы оставили меня для того, чтобы дать какое-то задание?

— Верно, для этого. Но и о многопартийности я тебя спрашивал не зря. Там, наверху, — и «первый» многозначительно ткнул пальцем в потолок, — решили действовать на опережение. Требует народ многопартийности — будет ему многопартийность!

— То есть как это? — Несмотря на многолетнюю привычку сохранять самообладание, Архангельский откровенно растерялся. Да что это с «первым» — шутит, что ли? — Мы сами будем вводить многопартийность?

— Именно так, — на полном серьезе подтвердил начальник, — ведь если сами введем, то сами и будем контролировать. Усекаешь момент?

— Пока еще не до конца.

— Ну, тогда слушай внимательно и учти — повторять не буду. Помнишь, в тридцатые годы наши доблестные чекисты провели операцию «Трест» для того, чтобы заманить Савинкова на территорию СССР и здесь арестовать?

— Помню, — неуверенно кивнул Архангельский, а про себя чертыхнулся: «Да что это его, лысого черта, сегодня на исторические примеры потянуло!»

— А помнишь, что они для этого сделали?

Эдуард Петрович неопределенно пожал плечами.

— Создали фиктивную партию так называемых либерал-демократов и пригласили Савинкова приехать из-за границы, чтобы ее возглавить. На эту тему даже фильм был снят — «Операция „Трест“» называется.

Наконец Архангельского осенило:

— Неужели сейчас решили повторить тот же самый вариант и создать фиктивную партию?

— Не фиктивную, а самую настоящую, причем называться она будет точно так же — Либерально-демократическая партия Советского Союза. Для нее уже и устав готов, и членские билеты отпечатаны, и вождь подобран. Когда придет время, о ней сообщат во всех центральных изданиях. Теперь ты все понял?

— Кажется, да. Для того чтобы лишить идеологических противников столь важного козыря, как многопартийность, будет создана новая партия, полностью контролируемая нашими людьми. — И Архангельский вопросительно взглянул на «первого», ища подтверждения.

— Уловил, в общем, правильно.

— Да, но при чем же здесь я?

— А вот при чем. Как я тебе уже говорил, в качестве вождя этой новой партии ребята из КГБ по своим каналам раскопали какого-то полуеврейчика-полуинтеллигентика — речист, голосист, истеричен, но правила игры знает твердо… Однако его окружение следует укрепить толковыми людьми, которые бы не позволяли ему слишком зарываться. Они должны быть молодыми, интеллигентными и производить впечатление демократов. Короче, тут по всем райкомам прошла разнарядка — подыскать подходящих для этого дела людей, вот я и подумал о тебе.

Архангельский насупился и помрачнел, и «первый» сразу это заметил:

— Тебе что — мое предложение не подходит? Говори смело, не стесняйся!

Однако тон был слишком угрожающим, чтобы «не стесняться», поэтому Эдуард решил выбрать наилучший в данных условиях вариант — сославшись на сегодняшнюю занятость, он обещал подумать.

— Думай, — неохотно согласился «первый», — но не затягивай с этим делом слишком надолго, поскольку на меня уже сверху давят.

— Завтра я вам доложу свое решение, — твердо пообещал Архангельский. — А сейчас вы позволите мне идти?

— Иди и в течение всего дня поддерживай со мной постоянную связь.

Эдуард покинул кабинет, вышел из здания райкома и сел в машину к заждавшемуся его водителю.

На время проведения митинга все ближайшие станции метро были закрыты, поэтому многотысячной толпе с плакатами и транспарантами приходилось выходить на «Краснопресненской» и идти по Садовому кольцу до самой Зубовской площади, которая к двенадцати часам оказалась полностью запружена народом. Пока шел митинг, Архангельский сидел в своей черной «Волге», припаркованной в одном из близлежащих переулков, выходивших на Смоленский бульвар. Напротив его машины стоял крытый брезентом грузовик, в котором мерзли бойцы подмосковного ОМОНа. Время от времени Эдуард звонил из машины в кабинет «первому» и докладывал обстановку: «Все спокойно, митинг продолжается», — а сам при этом непрерывно обдумывал сегодняшнее предложение. Собственно говоря, обдумывать тут было нечего — не для того он так упорно пробивался по партийной линии, успев к тридцати годам стать вторым секретарем райкома, чтобы сменить это надежное кресло на дурно пахнущую авантюру, придуманную какими-то тупоумными кагэбэшниками. Эти деятели даже поленились придумать для вновь создаваемой партии какое-нибудь другое название, попросту списав его из архивов дела Савинкова!

Нет, разумеется, надо будет отказаться, вопрос только в том, под каким предлогом это приличнее всего сделать, чтобы не утратить расположения «первого»? Павлиныч терпеть не мог возражений, а уж методов воздействия у него хватало — мог ведь вспылить, старый хрен, и перевести обратно в завотделы!

Поглощенный тяжелыми раздумьями, Архангельский чуть ли не с завистью следил из окна машины за проходившими по Смоленскому бульвару толпами возбужденных людей — слоняются тут без забот и тревог, развлекаясь всякими дурацкими митингами! Эх, скорей бы они отгорланили и он смог бы поехать к теще, забрать дочь и провести с ней хотя бы остаток этого безнадежно потерянного дня! Вылезать из машины, чтобы хоть немного размять ноги и подышать свежим воздухом, Архангельский боялся — в этой толпе вполне мог оказаться кто-то из старых знакомых. Народу было столько, что, казалось, на улицы вышло пол-Москвы.

И его опасения оказались не напрасными! Он вдруг с ужасом увидел, как в переулок, отделившись от остальных, заглянули три человека — двое мужчин и одна женщина. В одном из мужчин он сразу же узнал Ястребова, второй, увешанный фотоаппаратами, был ему незнаком, зато женщиной оказалась не кто иная, как сама Антонина Ширманова! Откуда она здесь взялась — неужели ее пригласил Михаил? Надвинув шапку на самый лоб и забившись в угол машины, Архангельский с ненавистью и тревогой наблюдал за тем, как фотограф, действуя по указанию Михаила, быстро сделал несколько снимков машины с омоновцами, после чего все трое вновь замешались в толпу.

Вот бы сейчас показать им свою власть — выйти из машины, подозвать ближайшего милицейского офицера и приказать ему отнять и засветить пленку! Но одна только мысль о выражении лица Антонины… Эх, если бы не она! Как все-таки жаль, что он не может на ее глазах выйти из машины и повелительным жестом подозвать к себе старшего из омоновцев!

На следующий день Архангельский с каменным выражением лица стучал в кабинет «первого».

— Ну что, надумал? — с ходу спросил тот.

— Извините, Валентин Павлинович, но я вынужден отказаться.

— Это еще почему?

— Потому, что я слишком предан делу Коммунистической партии Советского Союза, чтобы играть в эти дурнопахнущие игры в многопартийность! — отчеканил Архангельский и по тени растерянности, мелькнувшей на лице «первого», понял, что лучшей причины нельзя было и придумать.

Глава 12

ХУДОЙ АВАНТЮРИСТ

Мы уже говорили о том, что Сергей Иванов был человеком хитрым и ленивым, не желавшим работать ни при каких обстоятельствах. Закончив медучилище и получив специальность фельдшера, он был призван в армию, отслужил положенные два года, после чего, успешно выдержав спецконкурс для демобилизованных, поступил на французское отделение Института иностранных языков имени Мориса Тореза. Кое-как закончив этот институт, Иванов принялся настолько успешно валять дурака в той конторе, куда его направили по распределению, что не прошло и трех месяцев, как директор радостно отказался от его услуг, заявив: «Три года такого бездельника не вытерплю!»

Оказавшись на вольных хлебах, Сергей повел весьма своеобразный образ жизни — время от времени он где-нибудь подрабатывал, путем жесточайшей экономии скапливал немного денег, после чего увольнялся и какое-то время бездельничал, стараясь растянуть свои сбережения как можно дольше. Для этого он питался самым экономным образом — например, хлебом, луком и жареной капустой. Стоявший на кухне холодильник всегда был ослепительно, ошеломляюще пуст, зато его владелец отличался худобой, подтянутостью, не имел ни малейшей капли жира и своим здоровым видом наглядно демонстрировал преимущества аскетизма.

Впрочем, когда ему удавалось соблазнить какую-нибудь девицу или напроситься в гости к приятелю, он уподоблялся удаву, бесцеремонно наедаясь на несколько дней вперед. Имея массу свободного времени, Иванов распределял его примерно поровну — или читал книги, самостоятельно осваивая новую отрасль знаний, вроде социологии или компьютеров, — на дилетантском, разумеется, уровне; или же рыскал в поисках какой-нибудь авантюры, которая могла бы принести определенный доход и тем самым избавить от необходимости в очередной раз устраиваться на работу. И в этом ему неоднократно везло! Ранее мы упоминали о том, что он имел большой успех у недалеких девиц, которым морочил голову своим многосторонним образованием. В случае с авантюрами дело обстояло аналогичным образом — Иванов находил человека заведомо глупого, выдавал себя за эксперта и рисовал радужные перспективы, выманивая под них деньги, а затем, добившись желаемого результата, резко обрывал все контакты, порой даже меняя номер телефона. Он спекулировал старыми книгами, организовывал кооперативы по ремонту квартир, брался за переводы специальной литературы и делал многое-многое другое.

Однажды один из его знакомых, придя в уже «отработанное» Ивановым учреждение, случайно упомянул о своем знакомстве с ним. Это имело самые катастрофические последствия — сначала с него хотели потребовать «возмещения причиненных вашим приятелем убытков», а затем просто спустили с лестницы.

К тому моменту, с которого начинается очередной наш рассказ, вся эта чудная вольная жизнь неожиданно прервалась — Иванова вызвали в военкомат и отправили на десятимесячные сборы в армию. Будучи лейтенантом запаса и переводчиком с французского, он оказался в белорусском городе Барановичи, где как раз в это время обучались летному мастерству пилоты из нескольких дружественных нам стран Африки и Азии, якобы вставших на «социалистический путь развития». К счастью для Иванова, его услугами переводчика пользовались только на земле — в учебных классах или когда кто-то из иностранных граждан влипал в неприятную историю. Для того чтобы переводить летчикам команды непосредственно в воздухе, использовались более опытные люди, заканчивавшие специальный институт военных переводчиков. Кстати, незадолго до приезда Сергея с одним из них произошла трагедия — самолет еще только набирал высоту, когда неопытный пилот случайно нажал рычаг катапульты, в результате чего несчастного переводчика выбросило из кабины и буквально размазало по взлетной полосе. Чтобы смыть следы этой трагедии, аэродромному начальству пришлось воспользоваться услугами пожарной машины.

Будни провинциального армейского гарнизона блестяще описаны в ряде произведений мировой литературы. Везде и всюду эти самые будни сводились к двум основным составляющим — пьянству и блядству. Иванов был человеком начитанным, поэтому насколько же забавно оказалось наблюдать в реальной жизни тех персонажей, которые словно бы сошли со страниц знаменитых книг — например, «Похождения бравого солдата Швейка»!

«— Господин поручик, — обратился к нему интимно полковник, — положа руку на сердце, сколько раз вы спали с мадам Каконь?

Полковник Шредер был сегодня в очень хорошем настроении.

— Бросьте рассказывать, что вы лишь завязали с ней переписку. В ваши годы я, будучи на трехнедельных топографических курсах в Эдере, все эти три недели ничего другого не делал, как только спал с венгерками. Каждый день с другой: с молодыми, незамужними, с дамами более солидного возраста, замужними, — какие подвернутся. Работал так добросовестно, что когда вернулся в полк, еле ноги волочил…»

Начальник барановичского гарнизона Николай Федорович Карбанович происходил из породы тех бравых вояк, которые ничего в жизни, кроме устава, не читают, поэтому наверняка не знал о собственном литературном прототипе, однако совпадение его речей с речами полковника Шредера было просто поразительным!

В один из дней полупьяный полковник Карбанович прогуливался с Ивановым по центральным улицам города, ведя с ним дружескую беседу. Сергей сумел вызвать его расположение, во-первых, своим умением льстиво и к месту поддакивать, во-вторых, пить в любое время дня без закуски.

— Обратил внимание, какие у нас тут бабочки порхают? — интимно подмигнул Карбанович, когда мимо них пробежали две юные горожанки. — Ты как, никого еще себе не подцепил, а?

— Пока присматриваюсь, — сдержанно отвечал Иванов, в глубине души откровенно потешаясь над собеседником.

— Да брось скромничать, — потрепал его по плечу полковник, — чего тут присматриваться — берешь любую и… Я, брат, со столькими тут уже переспал, что впору телефонную книгу заводить. Да вон посмотри, видишь высокую длинноногую бабенку, что из магазина выходит?

— Вижу.

— Это заведующая библиотекой Этель Валерьяновна. Ух, и умелая же баба! Она меня таким штукам научила, которых я никогда раньше не знал. Мы с ней как взяли какую-то индийскую книжонку, так все позы подряд и шпарили!

— «Камасутру», что ли?

— А, ты ее тоже читал? — обрадовался Карбанович. — Ну да, кажись, она самая. А вон еще одна идет… — При виде следующей дамы полковник гнусно причмокнул губами и придал своим залитым водкой глазам умильное выражение. — Забыл уже, как зовут… Ух, как же я ее дрючил у себя в кабинете, чуть стол не опрокинули! Орала, как коза недорезанная. Поэтому смотри, брат, не теряйся, таких баб, как у нас, ты нигде больше не найдешь! Ну что — пора бы это самое — добавить? Зайдем в кабак при твоей гостинице, что ли…

Сергею ничего не оставалось делать, как выразить согласие, после чего бравый полковник немедленно направил свои стопы в сторону пятиэтажного здания местной, одноименной с городом гостиницы. Однако путь к воплощению заветной цели неожиданно преградил запыхавшийся адъютант.

При одном только его виде Карбанович зло выругался и сплюнул себе под ноги:

— Ну, что там еще?

— Товарищ полковник, вам звонят из Минска, из штаба округа… — отрапортовал запыхавшийся лейтенант. — Требовали, чтобы я срочно вас нашел.

— А какого… им надо?

Естественно, что адъютант не знал ответа на этот вопрос, и полковник, чертыхаясь и поминутно проклиная «этих штабных сук», поплелся вслед за ним. На секунду вспомнив об Иванове, он обернулся и крикнул:

— Ну ты пока можешь того… зачем мы шли, а я еще постараюсь вернуться. Если будут доставать менты, требуй, чтобы дали позвонить мне — телефон ты помнишь… Я этих говнюков живо разгоню!

Последняя фраза объяснялась тем обстоятельством, что местная милиция и военный гарнизон люто ненавидели друг друга, причем эта вражда чем-то напоминала знаменитую вражду между мушкетерами короля и гвардейцами кардинала. Только в данном случае каждая из сторон пыталась подловить другую не на месте запрещенной дуэли, а в непотребно-пьяном виде. Поскольку все знали друг друга в лицо, то подобные стычки происходили еженедельно. Стоило каким-нибудь местным оперативникам «принять на грудь» после окончания дежурства, как их немедленно задерживал военный патруль. И наоборот, стоило милицейскому патрулю зайти в бар для проверки документов и обнаружить там пьяненького лейтенанта, кадрившегося с местной путаной, как его безжалостно брали под руки и доставляли ночевать в отделение. Иванов уже был знаком с этим местным колоритом, поэтому в силу природной осторожности решил не рисковать. Войдя в гостиницу, он миновал бар и поднялся в свой номер, где уже вовсю трезвонил телефон.

— Я вас внимательно слушаю, говорите. — Из пьяного озорства он произнес эту фразу по-французски и был немало изумлен, услышав ответ тоже на французском, хотя и с явным белорусским акцентом.

— Ой, я, кажется, не туда попала, — кокетливо произнесла неведомая, но, очевидно, молодая собеседница. — Мне нужен Сергей Николаевич.

— А Сергей Владимирович вам не нужен? — переходя на русский, тут же поинтересовался Иванов. — Меня, кстати, зовут именно так, а как ваше имя?

— Олеся.

Дальше начался увлекательный разговор, в результате которого выяснилось, что он беседует с местной учительницей французского языка — двадцати пяти лет, незамужней, живет на окраине города вместе с мамой.

Почувствовав, насколько девушка заинтригована беседой с настоящим москвичом, да еще закончившим прославленный иняз (сама-то она имела диплом всего лишь Минского пединститута), Иванов принялся «ковать железо, пока горячо». В результате они договорились о встрече через час на площади перед гостиницей.

Незнакомка не обманула его ожиданий, оказавшись высокой, длинноволосой и очень миловидной девушкой с приятным провинциальным говорком. Но хотя она и согласилась подняться к нему в номер, первая атака окончилась безрезультатно — они всего лишь выпили шампанского и побольше узнали друг о друге.

Отказ Олеси остаться у него на ночь, — а Иванов жил один, — был легко объясним. Случайно подцепив столь ценного столичного «кадра», да еще с собственной жилплощадью, бедная девушка мгновенно возымела надежды «имени мадам Бовари» — то есть захотела вырваться из тягучего болота тусклой провинциальной жизни. А для этого необходимо было понравиться московскому кавалеру до такой степени, чтобы получить от него заветное предложение. (В том, что девушка в прямом смысле была бедной, Сергей убедился спустя неделю, когда она пригласила его к себе в гости. Оказывается, они с матерью занимали даже не квартиру, а всего лишь половину обычной деревенской избы!)

Разумеется, коварный Иванов все это прекрасно понимал и не только не разубеждал Олесю в тщетности подобных планов, но умело подыгрывал, жалуясь на надоевшую холостяцкую жизнь. В свою очередь, оправдывая постоянные отказы, она намекала на то, что не может изменить старому школьному другу, который был лейтенантом и служил где-то на другом конце Союза.

Эти игры продолжались не более двух недель, после чего Олеся уступила. К немалому удивлению Иванова, она оказалась девственницей — и это прибавило дополнительной остроты впечатлений от одержанной с таким трудом победы. С этого момента и до конца своего пребывания в Барановичах (а срок отъезда в Москву он тщательно скрывал) Иванов сполна наслаждался жизнью. Работы у него было немного, платили прилично, а теперь еще появилась симпатичная девушка, готовая к исполнению любых плотских желаний.

Срок командировки истек одновременно с получением известия о знаменательном историческом событии — революции в Румынии и расстреле семьи Чаушеску. Перед отъездом, естественно, полагалось «поставить» — и Иванов напился с полковником Карбановичем в собственном номере, ублажив гарнизонного начальника не только отличным коньяком, но и ресторанной закуской.

— Нет, ты мне вот что скажи, — хихикая и качаясь из стороны в сторону, допытывался пьяный полковник, — всех коммунистических вождей уже скинули в жопу… Чаушеску последнего… Так ты мне объясни — какого хрена они летом совещались, а? Ну о чем они там совещались, если вскоре их всех скинули?

Иванов, привыкнув считать полковника законченным тупицей, был немало удивлен этим необычным вопросом. Дело в том, что еще летом этого года в Бухаресте проходило совещание руководителей «братских партий», на котором Горбачев, как оказалось, последний раз в жизни облобызался с Чаушеску. К концу года практически все восточноевропейские социалистические режимы оказались сметены — кто «бархатной», а кто и весьма кровавой революцией. Поэтому в вопросе Карбановича крылся весьма ехидный смысл — о чем действительно могли совещаться генеральные секретари европейских соцстран накануне своего бесславного свержения?

После определенных колебаний Иванов решил, что не станет выступать в роли «коварного изменщика», и предупредил Олесю о своем возвращении в Москву за три дня до отъезда. Более того, он записал ей свой домашний телефон и пригласил приехать к нему летом. С одной стороны, девушка была обескуражена, поскольку явно рассчитывала на большее; с другой стороны, определенные надежды у нее еще сохранялись, поскольку расставание сопровождалось более чем теплыми объятиями и обещаниями…

Прошло полгода, и вот однажды летом в квартире Иванова зазвонил телефон.

— Слушаю, — неласково буркнул он, срывая трубку, и тут же узнал неповторимый белорусский говорок своей недавней возлюбленной. — А, это ты? Уже в Москве? Ну, приезжай.

Олеся приехала веселая, оживленная и столь соблазнительная, что Иванов немедленно затащил ее в постель, несмотря на настойчивое желание девушки «сначала поговорить». Как оказалось чуть позже, разговор того стоил!

— У меня родился сын, — заявила Олеся и с трепетной надеждой заглянула в глаза своего возлюбленного, — которого я в честь тебя назвала Сережей.

— Когда это случилось? — невозмутимо поинтересовался Иванов.

— Через пять месяцев после твоего отъезда. Я уже была на четвертом месяце, но не решилась тебе об этом сказать.

— А почему я должен быть уверен, что это мой ребенок?

— Да потому, что до тебя у меня никого не было! — воскликнула несчастная провинциалка.

— Допустим. Ну, и чего ты теперь от меня хочешь?

— Как это чего? Ты меня, можно сказать, изнасиловал, поэтому мне даже пришлось отказать своему другу, когда он приехал в Барановичи и сделал мне предложение.

— Ну, милая моя, ты уж совсем голову потеряла! Знаешь, что я тебе скажу? — коварно усмехнулся Иванов. — Во-первых, ты напрасно отказалась выйти замуж за своего лейтенанта, во-вторых, чем нести всякую чушь об изнасиловании, лучше вспомни, как у нас было первый раз. Ты сидела на мне верхом и всячески пыталась самостоятельно избавиться от надоевшей тебе девственности!

— Ну и что? — Олеся заметно покраснела.

— А то, что насилуют все-таки сверху, а не снизу!

Довод оказался столь убедительным, что собеседница осознала свою неправоту.

— Ну ладно, бог с этим, — после небольшой паузы вновь заговорила она, — но неужели тебе не хочется посмотреть на своего сына? Я и фотокарточки его привезла…

— Оставь, — брезгливо поморщился Иванов, как только она потянулась за своей сумкой.

Почувствовав в его голосе враждебность, Олеся быстро оделась.

— Получается, я зря к тебе приехала? У тебя уже есть другая?

Иванов равнодушно пожал плечами, но потом все же снизошел до объяснений. У него, дескать, сейчас трудное материальное положение, поэтому жениться он никак не может. Что касается ребенка, то, конечно, он еще приедет в Барановичи, чтобы посмотреть на него, но только не сейчас, а через какое-то время…

Едва сдерживая рыдания, девушка убежала, а Иванов преспокойно закрыл за ней дверь, в глубине души откровенно радуясь тому, что так легко отделался. Жениться на Олесе действительно не входило в его планы, поскольку он как раз готовил очередную авантюру, связанную именно с женитьбой, точнее сказать, с фиктивным браком.

Не так давно ему удалось познакомиться с богатой дамой тридцати пяти лет, которая мечтала о московской прописке. Они быстро нашли общий язык и выработали деловое соглашение: Иванов вступал с ней в фиктивный брак, получал изрядную сумму, способную обеспечить целый год вполне приличной жизни, делал прописку и разводился. Неожиданное появление Олеси являлось очевидным препятствием для его плана.

Брачная авантюра удалась как нельзя лучше — дама получила желанный штамп в паспорте, а Иванов целую пачку новеньких купюр. После столь замечательной сделки его буйная фантазия заработала вовсю, и следующей затеей стала мысль приватизировать чердак. Вызвав рабочих, он заказал сделать решетку, которая бы перегораживала ведущую на чердак лестницу. Когда работа была закончена, Иванов повесил на эту решетку собственный замок, после чего доступ на чердак оказался в его полном распоряжении. Вслед за этим возникла мысль дать объявление в газеты о сдаче чердака в качестве складского помещения, однако этому помешали непредвиденные обстоятельства. Однажды днем, когда он сидел дома, со стороны первой двери, закрывавшей вход на лестничную площадку, послышалась подозрительная возня. Иванов приоткрыл собственную дверь и выглянул наружу. Сквозь плексигласовое стекло было видно, что у дверного замка, явно пытаясь его открыть, возятся трое бомжеватого вида людей.

На месте Иванова любой нормальный человек, кроме, возможно, боксеров и каратистов, немедленно запер бы квартирную дверь и позвонил в милицию. Однако последние успехи в делах породили излишнюю самоуверенность. Возомнив, что одно только его появление заставит новоявленных воров обратиться в бегство, он смело вышел на лестничную площадку, приблизился к двери и зычно поинтересовался:

— Вы что это тут делаете, а?

Как раз в этот момент одному из них удалось открыть замок, и все трое молча, торопясь и толкая друг друга, ворвались на лестничную площадку, сбили Иванова с ног и затащили в его собственную квартиру.

Для начала его несколько минут усердно пинали ногами, после чего один из грабителей наклонился над скорчившимся от боли Ивановым и вступил в переговоры:

— Слышь, хозяин, деньги давай!

— Да нет у меня ничего, ребята! — как можно искреннее простонал Сергей. — Я же нигде не работаю…

— Нигде не работаешь, а армянский коньяк пьешь? — вступил в разговор второй грабитель, появляясь из кухни с початой бутылкой коньяка и жадно прикладываясь к горлышку. Эту бутылку Иванов купил, чтобы побаловать себя на радостях от успеха своей брачной аферы.

— Короче, Склифосовский, — подал голос третий, доставая самодельный выкидной нож, — или говоришь, где деньги, или я тебя, суку, порежу.

Вся эта ситуация и даже последняя угроза были настолько тривиальны, что поначалу Иванов почти не испугался.

— Нет денег, ребята, — по-прежнему лежа на полу, заявил он, — а коньяк мне на день рождения подарили.

И тут вдруг он получил столь сильный удар по голове, пришедшийся в левую сторону лба, что на несколько мгновений потерял сознание, а когда очнулся, то увидел прямо перед глазами расползавшуюся на полу лужу собственной крови.

— Где деньги, гад?

Делать было нечего, ибо строить из себя партизана на допросе в гестапо он совсем не собирался.

— На книжной полке, с левой стороны, — с трудом прохрипел Иванов и замер, ожидая дальнейших побоев.

Но грабители, видимо, были столь обрадованы величиной суммы, что, не обращая на него внимания, поспешно покинули квартиру. Заперев дверь, Иванов кое-как унял кровь, — вот когда пригодились навыки фельдшера! — после чего поднял телефонную трубку и набрал «02». Там его немедленно переадресовали в местное отделение милиции. Сообщив о происшедшем, он принялся ждать, проклиная собственную самоуверенность и пытаясь вспомнить рожи грабителей. Не прошло и получаса, как в дверь позвонили двое ребят в штатском — один постарше, но пониже ростом, второй — высокий, худощавый и совсем молодой — не более двадцати пяти лет.

— Что тут у вас случилось? — небрежно поинтересовался тот, что постарше, присаживаясь к столу боком и начиная заполнять бумагу, которую Иванов поначалу принял за протокол. Второй оперативник тем временем слонялся по квартире, заглядывая во все углы.

Сидя на диване с забинтованной головой, Сергей постарался как можно подробнее описать внешность и одежду грабителей.

— И много денег украли?

— Много, все мои сбережения за три года работы.

— А где работаете?

— Сейчас нигде. Со старой уволился, новую подыскиваю.

— Ничего, не расстраивайтесь. Когда мы найдем этих сволочей, то отработаем их по полной программе. — Старший энергично стукнул кулаком по столу. — А пока вот что. — И он пересел на диван к Иванову. — Поскольку вы обращались в «02», то они этот звонок зафиксировали и теперь будут держать на контроле. Чтобы мы спокойно, без головной боли, могли искать ваших грабителей, подпишите-ка вот эту бумагу, в которой говорится, что вы аннулируете свой звонок и никаких претензий не имеете.

— Как это — не имею претензий? — изумился Сергей.

— Все это пустая формальность для начальства, — терпеливо пояснил оперативник. — Вы не волнуйтесь, мы все равно будем их искать и обязательно найдем.

В обычном состоянии искушенный Иванов ни за что не поддался бы на эту уловку, однако сейчас, когда не прошел еще первый шок, невыносимо болела голова и набухали кровью бинты, он покорно подписал бумагу, после чего милиционеры быстро ушли.

Велико же было его изумление, когда он, пройдя в ванную, чтобы сменить повязку перед зеркалом, обнаружил исчезновение одеколона и дезодоранта — дорогих, французских, купленных им все после той же сделки. В том, что это было делом рук слонявшегося по квартире молодого опера, сомневаться не приходилось — когда Иванов заливал рану йодом и делал повязку сразу после ухода грабителей, оба флакона были на месте.

Стоило ли после этого удивляться, что, когда он позвонил в милицию и, с трудом найдя приходившего оперативника, который почему-то забыл представиться, поинтересовался ходом расследования, хитроумный представитель закона преспокойно заявил, что никакого расследования не проводится: «Вы же добровольно отозвали свое заявление!»

После всего случившегося любой другой человек на месте Иванова решил бы, что это наказание ниспослано ему Судьбой — во-первых, за подлость по отношению к Олесе, во-вторых, за аморальный образ жизни. Однако ничего подобного Иванову и в голову не пришло, а потому он не стал пересматривать свои житейские принципы или менять образ жизни. В дальнейшем мы увидим, к чему это привело.

Глава 13

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ АКТРИСА

Боги не молятся богам, для демонов не существует проблемы зла, а красивые женщины, как правило, не задумываются о смысле жизни или «улыбке Фортуны». Да и как может быть иначе, если они сами являются смыслом жизни влюбленных в них мужчин, которые именуют «подарком Фортуны» свой успех у таких женщин.

Антонина Ширманова расцвела настолько, что стала настоящим «подарком», другое дело, что она пока и сама еще не знала — кого же ей осчастливить своим неотразимым женским обаянием. Поэтому Антонина просто плыла по течению, а главной проблемой ее жизни стала забота о постоянном усовершенствовании собственной неотразимости. Проще говоря, она ставила перед собой только одну задачу — всегда и везде выглядеть наиболее соблазнительно и эффектно. И это желание мирно соседствовало в ее душе с так до конца и не растраченной стыдливостью и целомудренностью. Да, она стремилась покорять мужские сердца, но при этом даже не задумывалась о том, как быть, если сама вдруг окажется покоренной. Слишком горькое, стыдное и обидное воспоминание оставил ее первый любовный опыт с Георгием, заставлявший и во всех остальных мужчинах подозревать таких же подлецов и циников, которым «нужно только одно» и которые непременно унизят и оскорбят, как только добьются желанной цели.

— Пока женщина эффектно одета и привлекает внимание всех окружающих мужчин, она является хозяйкой положения, — внушала ей очередную житейскую мудрость двоюродная сестра, — но стоит ей раздеться и оказаться в постели с единственным мужчиной, как хозяином положения оказывается именно он! И горе той женщине, которая позволит раздеть себя подлецу!

Роман с начинающим режиссером Заславским постепенно зашел в тупик. Антонина уже поняла, что он — посредственность и самовлюбленный неудачник, а все его «гениальные» идеи есть не что иное, как способ привлечь внимание хорошеньких женщин. Репетируя на сцене, он чересчур жадно обнимал и целовал молоденьких актрис, чтобы можно было поверить в искренность его желания достичь «потрясающего постановочного эффекта». Но порвать с ним у Антонины не хватало силы воли. Более того, однажды, когда Заславский вдруг сделал грустные глаза и принялся изливать душу по поводу своей несчастной любви к ней, она чуть было его не пожалела, но вовремя спохватилась и убежала буквально от порога его дома. Насколько правильным оказалось это решение, показали дальнейшие события — Заславский вдруг повел себя с ней так, словно они уже провели не одну ночь вместе! Антонина сгорала от стыда, представляя, о чем теперь шепчутся за ее спиной коллеги по самодеятельному театру. В конце концов она просто не выдержала — и, когда он при всех бесцеремонно обнял ее за талию, резко вырвалась и убежала. Роман был закончен, а вместе с ним и ее карьера театральной актрисы.

Однако жизнь продолжалась, и пока в ней не было ничего иного, кроме порядком опостылевшей канцелярской работы в планово-экономическом отделе «Мосфильма».

— Чего ты хочешь, Антонина? — не раз спрашивал ее изрядно постаревший отец. — Тебе уже за тридцать, а ты еще даже ни разу не была замужем! Можешь ты мне толком объяснить — чего бы тебе хотелось добиться в этой жизни?

— Не знаю! — отвечала она.

— А замуж?

Антонина лишь молча пожимала плечами, и тогда отец начинал злиться по-настоящему:

— Ты только чеховскую «Душечку» из себя не строй! Такая красивая и не стервозная девка, как ты, может составить счастье любого порядочного человека, однако если и дальше будешь вести себя как дура, то и достанешься какому-нибудь мерзавцу! Встрепенись же наконец!

Но даже на этот энергичный призыв она лишь неопределенно улыбалась и молчала. Впрочем, «встрепенуться» вскоре пришлось.

Спустя несколько дней после этого разговора отец позвонил ей в отдел из своего кабинета, находившегося в другом крыле здания, и сказал, что к нему заходил маститый кинорежиссер — Аполлинарий Николаевич Вельяминов. Увидев на рабочем столе отца фотографию дочери, он тут же заявил, что готов попробовать ее на роль Авдотьи Романовны — планировалось запустить в производство телевизионную версию «Преступления и наказания».

К своему стыду, Антонина со времен школы не перечитывала знаменитый роман, поэтому едва помнила, кто такая Авдотья Романовна, и совершенно не представляла свою будущую роль. А вдруг это нечто вроде Сони Мармеладовой, и ей предложат сыграть проститутку? В обеденный перерыв Антонина сбегала в библиотеку, взяла том Достоевского и торопливо пролистала. У нее буквально отлегло от сердца, когда выяснилось, что ее будут пробовать на роль сестры Раскольникова, девушки «благонравной», «благородной», «образованной», «добродетельной», «гордой» и, что самое главное, «красивой»!

Тем же вечером, после окончания рабочего дня, Антонина отправилась бродить по длинным коридорам киностудии, отыскивая указанный отцом павильон.

— Ага, вот и она наконец! — произнес роскошный мужской баритон, обладателя которого она не могла рассмотреть, поскольку он сидел прямо под слепящими софитами. — Заставляете себя ждать, милая барышня!

Антонина растерянно пролепетала, что не могла прийти раньше, поскольку рабочий день заканчивается в шесть часов вечера, однако обладатель роскошного баритона решительно прервал ее оправдания:

— Вздор, вздор, все вздор! А ну-ка, вскинь головку да гордо посмотри в мою сторону. Эй, Федор, убавь яркость, не слепи нашу красавицу.

Когда софиты были повернуты в сторону, Антонина смогла разобрать, что находится в небольшой студии, часть которой была смонтирована в виде гостиной девятнадцатого века — две двери, окно, полосатый диван и маленький столик. Прямо перед ней сидел вальяжный господин лет пятидесяти, в кожаной куртке нараспашку, из-под которой выглядывал жилет синего бархата и цветастый шейный платок. Кроме самого Вельяминова в студии находился долговязый осветитель, два молчаливых помощника и молоденькая ассистентка с равнодушно-сонным лицом.

Антонина, не ожидавшая столь бурного начала, умоляюще посмотрела на режиссера.

— Да нет же, ты меня что — не поняла? — мгновенно загремел Аполлинарий Николаевич. — Я сказал не умоляюще, а вызывающе — гордо и вызывающе, ясно?

— Мне надо время, чтобы сосредоточиться, я не могу так сразу…

— Вздор, вздор, все вздор! Впрочем, если хочешь, можешь пройтись по студии, ознакомиться с декорациями, вжиться в образ. Свою роль знаешь?

— Нет, — еще больше растерялась Антонина.

— «Преступление и наказание» читала?

— Да.

— Помнишь ту знаменитую сцену в самом конце романа, когда Свидригайлов приводит Авдотью к себе домой под предлогом, что хочет сообщить важные сведения о ее брате Родионе?

— Помню, — не слишком уверенно отвечала Антонина.

— Вот эту сцену мы сейчас и порепетируем. Валентина, дай ей текст.

Ассистентка приблизилась и сунула в холодные руки Антонины несколько небрежно скрепленных листов бумаги.

— Где я могу прочитать? — робко спросила та.

— Да где хочешь.

Пока Антонина, выйдя на освещенное место, торопливо читала текст, Вельяминов рассматривал ее во все глаза, о чем-то негромко советуясь со своими помощниками. Наконец Антонина подняла голову.

— Готова? — тут же оживился он. — А ну-ка дайте ей револьвер.

Ассистентка впихнула в руку ошеломленной Антонины холодный и тяжелый бутафорский револьвер. Та едва не уронила его на пол.

— Начнем! — азартно возопил режиссер, вскакивая со своего места. — Итак, я — Свидригайлов, пытаюсь воспользоваться тем, что мы с тобой в квартире совершенно одни и нас никто не услышит, а ты пытаешься защитить свою честь с помощью этого самого револьвера. Подними его, нацель на меня и начинай с фразы: «Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя!»

Теперь, когда Вельяминов стоял на свету прямо напротив нее, Антонина могла хорошо рассмотреть его лицо. Он производил впечатление изрядно пожившего в свое удовольствие светского льва — благородный, изборожденный морщинами лоб, крупный «греческий» нос, выразительные глаза с мешками под ними, редеющая на макушке, но еще красивая темная шевелюра. Но больше всего ее поразили губы, поскольку, слушая режиссера, она смотрела именно на них. Это были настолько сочные и сластолюбивые губы юноши, что произносимые ими слова приобретали двусмысленный и сладострастный оттенок.

— Ну! — нетерпеливо произнесли эти губы.

— Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя! — невнятно пробормотала Антонина, чувствуя, что начинает краснеть.

— Да не так, — неожиданно мягко сказал Вельяминов. — Смотри, в тексте написано: «Дуня была в исступлении…» А вот еще: «Бешенство засверкало в глазах Дуни». Разозлись по-настоящему, представь, что я тебя чем-то оскорбил, топни ногой, наконец, или выругайся! Ну, вспомни что-то скверное, что было в твоей жизни, когда тебе хотелось кого-нибудь убить! Ведь было же такое, а? И когда ты почувствуешь, что ненавидишь меня до такой степени, что готова убить, поднимай револьвер и говори текст. Все ясно?

Антонина кивнула и опустила голову, припомнив свою первую и пока единственную любовную сцену, а с ней и те самые слова Георгия, которых она от него так ждала и которые оказались столь постыдно-оскорбительными.

— Мерзавец! Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя! — первое слово вырвалось у нее совершенно непроизвольно, но именно это понравилось Вельяминову больше всего.

— Молодец, девочка, вот это уже чуть лучше. Поехали дальше. Теперь моя реплика. — Он усмехнулся. — Знаю, что выстрелишь, зверок хорошенький! Ну и стреляй!

— Я тебя ненавидела всегда, всегда… — Антонина с трудом подняла револьвер и, с силой надавив на курок, вдруг испугалась. А если сейчас действительно раздастся выстрел?

Но послышался лишь громкий, на всю студию щелчок. Вельяминов тихо засмеялся, доставая из кармана платок и делая вид, что вытирает кровь со лба.

— Укусила оса! Прямо в голову метит… Ну что ж, промах. Стреляйте еще, я жду. — И он снова мрачно усмехнулся. — Да стреляйте же, иначе я вас схватить успею, прежде чем вы курок взведете!

— Оставьте меня, — проговорила «в отчаянии» Антонина-Авдотья. — Клянусь, что я выстрелю… Я убью вас!

— В трех шагах нельзя не убить. Ну, а не убьете, тогда…

Он приблизился к Антонине, глядя на нее и облизывая сочные губы, словно бы действительно собирался схватить ее в объятия.

Действуя как завороженная, Антонина снова щелкнула курком.

— Зарядили неаккуратно. Ничего, поправьте, я подожду.

Дальше по сценарию Антонина должна была отбросить револьвер, но сделала это столь неудачно, что попала в ногу одного из помощников режиссера, который глухо выругался, зашипел и запрыгал на другой ноге. Эта сцена вызвала смех у присутствующих, кроме, разумеется, самой Антонины, которая тут же начала извиняться.

— Оставь это! — перебил Вельяминов, подходя вплотную и обнимая ее за талию.

— Отпустите меня! — робко прошептала Антонина.

— Говори мне «ты»! — потребовал он. — Еще раз!

— Отпусти меня.

— Ты не просишь, ты умоляешь. Еще раз.

— Отпусти меня…

— Так не любишь?

Антонина машинально покачала головой.

— И не сможешь? Никогда?

— Никогда.

— Вздор, вздор, все вздор! Плохо, черт подери, очень плохо! — неожиданно взвился Вельяминов, отпустил Антонину и принялся расхаживать по студии. — Никуда не годится!

Как ни странно, Антонина даже обрадовалась этому категорическому отзыву. Не подходит — и слава богу! — она и не напрашивалась в актрисы.

— Да, милая барышня, с вами работать и работать, — тем временем заявил режиссер, останавливаясь напротив нее. — Типаж ты, конечно, подходящий, но вот искорки, чертовщинки, изюминки в тебе еще не хватает. Ладно, на сегодня все свободны, — добавил он, обращаясь к остальным.

— Я могу идти? — тут же заторопилась Антонина.

— Куда? — удивился Аполлинарий Николаевич. — Я же сказал: с тобой еще работать и работать. Сейчас заедем куда-нибудь поужинать, а потом непременно продолжим.

Кто-то — кажется, это была ассистентка — довольно громко фыркнул, но после гневного взгляда режиссера мгновенно скрылся за дверью.

Удивленная Антонина не посмела возражать. Через час они с Вельяминовым уже сидели в каком-то дорогом ресторане — на название она не обратила внимания — и режиссер, периодически подливая ей шампанского, а сам налегая на коньяк, говорил, говорил и говорил:

— Самый приличный герой «Преступления» — это именно Свидригайлов, и Достоевский показывает это достаточно ясно. Ну что такое Раскольников? Претенциозный, жалкий, истеричный неврастеник, который ни о ком не способен позаботиться, но зато очень любит, когда его жалеют и гладят по головке маменька или сестрица. Будучи ничтожеством, он возомнил себя великим человеком — и, вполне естественно, за это поплатился. Кстати, тому, кто ничего не делает, легче всего возомнить себя гением. Попробуй он написать роман, сделать карьеру, сыграть роль — и тогда его ничтожность стала бы очевидна всем окружающим. Профессионалы работают на пределе своих возможностей, и им просто некогда заниматься такой ерундой, как подыскивать себе подходящее место в истории… Обрати внимание — именно Свидригайлов замечает, что теория о гениальных людях, способных перешагнуть через единичное зло во имя многократного добра, оказалась Раскольникову просто не по плечу.

— Но ведь Свидригайлов — бесчестный и низкий человек, — вспомнив школьные уроки литературы, попыталась возразить Антонина.

— Да? — желчно усмехнулся Вельяминов. — И кто же это говорит? Кто честит его подлецом, развратником, низким человеком? Да тот же самый Раскольников! А ведь именно этот, с позволения сказать, развратник не стал жениться на молоденькой шестнадцатилетней девочке, а просто подарил ей кучу денег и таким же образом, кстати, совершенно бескорыстно облагодетельствовал Соню Мармеладову. Именно этот «подлец» отпустил Авдотью, а потом и застрелился от несчастной любви к ней! Нет, милая моя, злодеи и развратники от несчастной любви не стреляются! Именно Свидригайлова — умного, в глубине души порядочного, но глубоко несчастного человека — мне жаль больше всего. Да ведь и самому Достоевскому тоже его безумно жалко, иначе бы он не написал следующие слова: «Странная улыбка искривила его лицо, жалкая, печальная, слабая улыбка, улыбка отчаяния». Твоя Авдотья могла бы составить его счастье, а вместо этого глупо отвергла, чтобы потом выйти замуж за Разумихина — такое же ничтожество, как ее драгоценный братец!

Тут он посмотрел на Антонину, хитро прищурился и вдруг заявил:

— Я буду не я, если допущу, чтобы с тобой, моя красавица, случилось подобное несчастье!

Антонина не слишком поняла, что он имеет в виду, однако покраснела и низко опустила голову.

— Ну все, довольно болтать на отвлеченные темы! — заявил режиссер, опрокидывая себе в рот рюмку с остатками коньяка. — Отдохнули — и хватит. Пора работать дальше. Поднимайся и поехали.

— Куда?

— В мою творческую мастерскую, — ухмыльнулся Вельяминов и помог ей встать.

Антонина была так загипнотизирована этим обаятельным и уверенным в себе человеком, что послушно следовала всем его приказаниям. В итоге они оказались на «Юго-Западной», в его огромной пустой квартире, окна которой выходили на Ленинский проспект.

— А где же ваша жена и дети? — чувствуя себя угодившей в западню, спросила она.

— Нет ни того и ни другого, друг мой Авдотьюшка, — притворно всхлипнул Вельяминов. — Лишь ты для меня — свет очей моих, далеко не безгрешных.

— Зачем вы меня сюда привезли?

— Э, нет, — ухмыльнулся он, — не надо отсебятины. Повторяй тот же текст, что и раньше: «Смей шагнуть хоть шаг, и, клянусь, я убью тебя!»

— Я не буду этого говорить!

— Да? Ну, в таком случае и мешать ты мне тоже не будешь? — С этими словами он принялся уверенно расстегивать ее блузку.

— Не надо…

— Потребуй: оставьте меня!

— Не надо, прошу вас.

— Руки! — таким спокойно-безапелляционным тоном произнес он, что она бессильно уронила руки вдоль бедер, безропотно позволив снять с себя блузку. Но стоило ему потянуться к застежке ее бюстгальтера, как Антонина снова «взбрыкнула» и, резко оттолкнув его, отскочила к окну, дикими глазами наблюдая за пьяной усмешкой старого ловеласа.

— Я папе скажу!

— Фу! — негодующе фыркнул Вельяминов, после чего вдруг расхохотался. — Нет, но такой ты мне очень даже нравишься. «Никогда еще он не видал ее столь прекрасною. Огонь, сверкнувший из глаз ее в ту минуту, когда она поднимала револьвер…» Слушай, а хочешь револьвер для полноты сцены?

— Дайте мне уйти! — умоляюще попросила Антонина, на что Аполлинарий Николаевич одобрительно кивнул:

— Прекрасно сыграно, вполне убедительная интонация. Но уйти я тебе не дам, и знаешь почему? Да потому, что я не так благороден, как Свидригайлов! Ну же, хватит тебе дичиться, ничего страшного я из себя не представляю.

На этот раз он улыбнулся так ласково и приветливо, что Антонина заколебалась. В конце концов, почему бы и не рискнуть — всего-то второй раз в жизни?

Пока она раздумывала, осторожно приблизившийся Вельяминов стал нежно целовать ей оголенные плечи, а затем спустил бретельки бюстгальтера. Почувствовав на левом соске щекочуще-приятное прикосновение его сочных губ, Антонина глубоко вздохнула и покорилась. К ее изрядному облегчению, смешанному с освежающим чувством радости, Аполлинарий Николаевич, даже несмотря на немалую степень опьянения, не только не был груб, но повел себя удивительно нежно и тактично. Более того, его умелые и неторопливые ласки довели ее до такого состояния, что она впервые подумала и ничуть не смутилась от подобной мысли: «Я, кажется, тоже хочу этого!»

Какие, оказывается, неповторимо-чудные ощущения может доставить то самое «действо», которого она постоянно стыдилась как «ужасно непристойного». Давно стоило поверить своей многоопытной двоюродной сестре! Уже засыпая, Аполлинарий Николаевич пробормотал несколько сбивчивых фраз, взволновавших и без того переполненную чувствами Антонину:

— Знаешь, милая Авдотьюшка, если честно — актриса из тебя никакая, так что не стоит и пытаться… Лучше выходи за меня замуж и рожай мне детей… На полном серьезе тебе это предлагаю…

«А почему бы и нет? — лежа с открытыми глазами и прислушиваясь к размеренному дыханию спящего рядом мужчины, размышляла она. — Разве плохо стать женой такого интересного человека и известного режиссера и родить ему ребенка? Что меня останавливает? Как мужчина он мне нравится, и я вполне смогу его полюбить… Да и мой отец наверняка будет доволен. Да, но вдруг он сам завтра передумает?»

Антонина заснула лишь под утро, но уже через два часа была разбужена странным звуком, доносившимся со стороны балкона. Это было похоже на то, как если бы в город вползала огромная стальная гусеница. Спрыгнув с кровати, Антонина с любопытством подошла к окну и отдернула занавеску. По Ленинскому проспекту, держа хоботы орудий строго влево, двигалась бесконечная колонна танков.

«Странно, — подумала Антонина, — разве сегодня ожидается какой-нибудь парад?»

Глава 14

НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ

…И ночи, добавит проницательный читатель и будет абсолютно прав, поскольку главные события исторического августовского противостояния разворачивались именно в темное время суток.

— Мишка, Денис, вот так встреча! — радостно закричал Никита Дубовик, столкнувшись с обоими приятелями в ночь с 20 на 21 августа возле одного из костров, разожженных защитниками Белого дома. — Однако вы изменились, братцы, поодиночке я бы вас не узнал. Лет пять не виделись, а?

— Да и ты хорош, Дождевик, ишь какой солидный! — отвечал Ястребов, с удовольствием пожимая руку Никиты. — Тоже, сукин кот, решил стать на защиту демократии?

— А что делать, если у нас всегда стоит не то, что нужно? — усмехнулся Дубовик, произнеся эту фразу намного раньше одного записного остряка, через год с небольшим ставшего председателем российского правительства. — Вообще-то я уже был здесь днем, когда мы притащили сюда флаг от самой биржи.

— Так ты теперь бизнесмен? — поинтересовался Денис.

— Владелец фирмы «Ником-трейдинг», — похвастался Дубовик, вручая обоим друзьям свои визитные карточки.

— Не женился еще?

— Женился… — И губы Никиты расплылись в самодовольной улыбке. — Ровно пять лет назад, на своей бывшей однокурснице… Зовут Изабелла. Такая красотка, если бы вы ее только видели! Детей, правда, пока нет. Ну, а сами-то как поживаете?

— Мы — холостяки, если тебя это интересует. Я — журналист, Денис преподает в колледже и пишет диссертацию по истории, — отвечал Ястребов. — Визитками, извини, не обзавелись.

— А о других наших что-нибудь знаете?

— Не только знаем, но даже видели. Игорь Попов тут неподалеку — тусуется вместе с музыкантами из своей рок-группы по другую сторону Белого дома. Попозже можем к нему сходить… Петька Демичев уволился из армии и поступил в московский ОМОН — теперь уже капитан. Сегодня они целой ротой явились на подмогу Ельцину, так что тоже где-то поблизости ошивается.

— Про Вадима Гринева не забудь, — напомнил Денис. — Жена второй раз беременна, а он тоже здесь. Сейчас пошел на Новый Арбат разведать обстановку.

— Здорово! — восхитился Никита. — Все-таки классная у нас была компания, жаль, редко видимся…

— Сам же в этом и виноват, — резонно заметил Михаил, кутая подбородок в легкое клетчатое кашне, — телефоны у всех есть, мог бы позванивать время от времени.

— Да ладно тебе ворчать, давайте лучше выпьем по глотку за нашу встречу и окончательную победу над коммуняками. — С этими словами Дубовик достал из кармана своей долгополой кожаной куртки металлическую флягу. — Коньячок французский, за качество отвечаю.

— Ну, за окончательную победу пить еще рановато, — рассудительно заметил Ястребов, — а вот за встречу и чтобы согреться — в самый раз.

Все трое по очереди приложились к фляге, после чего закурили.

— До чего же я теперь ненавижу коммунистов и Ленина, — с неожиданной злобой заговорил Князев, — и знаете, братцы, чем больше я его читал, тем больше ненавидел. Оказывается, чтобы стать антикоммунистом, не нужно никакого Солженицына — достаточно внимательно, безо всякой идеологической зашоренности, прочитать самого Ильича. Как же я теперь злюсь, когда вспоминаю, какие глупости нам столько лет вдалбливали!

— Что ты имеешь в виду? — спросил Ястребов, а Дубовик с любопытством посмотрел на Дениса.

— Да все! Человек был абсолютно беспринципной, жестокой, властолюбивой сволочью, а нам его подавали как совершенного гения! Как бешено он стремился захватить власть любыми средствами, подгоняя для этого любые оправдания и не гнушаясь самой мерзкой и примитивной демагогией. А когда наконец добился своего, то что сделал? Забыл все свои предыдущие обещания и разогнал демократически избранное Учредительное собрание только потому, что оно отказалось передавать власть Советам, где коммуняки имели большинство. Сам спровоцировал Гражданскую войну и сам же потом оправдывал ею все свои просчеты, зверства и глупости! Более того, создав диктатуру олигархии в виде знаменитого Политбюро, полностью подготовил почву для появления Сталина.

— Интересно излагаешь, но давай еще по глотку, — предложил Никита.

Приятели повторили ритуал, и Денис, все более воодушевляясь, продолжал:

— Порой он настолько увлекался своими бредовыми идеями, что впадал в самые идиотские противоречия. Помните знаменитую статью «Как организовать соревнование?», которую нас «историчка» заставляла конспектировать. Когда я ее перечитал, то чуть не лопнул со смеха! Сначала он пишет, что при капитализме господствовала каторга и казарма безмерного труда, а буквально шестью строчками ниже с гордостью сообщает, что при социализме будет существовать — я это почти дословно помню — принудительная организация всего населения в потребительско-производительные коммуны, а также введена государственная монополия на торговлю хлебом.

— То есть трудовую казарму предлагалось дополнить казармой бытовой? — усмехнулся Ястребов.

— Именно! А если вспомнить о введении всеобщей трудовой повинности и «замене индивидуального хозяйничанья общим кормлением больших групп семей», то прелесть что за картинка получается. Научный социализм, твою мать!

— Что, так и писал — «общее кормление»? — не поверил Никита. — Как о животных…

— Так и писал!

— А принудительного спаривания он случайно не предусмотрел?

— Забыл, наверное.

— Кошмар!

— А я о чем? А знаете, какие идеи он называл «колчаковскими, прикрывающими грязное и кровавое капиталистическое дело»? Народовластие, всеобщее, равное, прямое избирательное право, Учредительное собрание, свободу печати. Зато в собственных проектах постоянно требовал ужесточения репрессий, показательных процессов, планов по жертвам, увеличения «расстрельных» статей и много чего другого, не менее «гуманного»!

— «Самый человечный человек», однако! — засмеялся Ястребов.

В этот момент, — а было уже далеко за полночь, — со стороны Новоарбатского проспекта послышалось несколько отчетливо различимых пулеметных очередей. Друзья насторожились и подняли головы.

— Это что — штурм начинается? — неуверенно предположил Дубовик.

— Да похоже на то…

— …Куда тебя, козла, несет, под гусеницы хочешь угодить? — отчаянно орал Петр Демичев на Вадима Гринева, хватая его за шиворот и силой затаскивая на железобетонный бруствер между опорами моста.

На проезжей части бешеной юлой крутилась боевая машина пехоты под номером 536, чьи смотровые щели были затянуты куском брезента, который придерживал какой-то смельчак, чудом державшийся на броне. В один из моментов, когда БМП в очередной раз резко сдала назад, он свалился вниз — и тут же раздался отчаянно-проклинающий вопль окружающих, увидевших, как его затянуло траком и раздавило в лепешку. Это была уже третья жертва злополучной машины — первый человек был застрелен в упор, когда хотел заглянуть в открытый люк и что-то сказать водителю, а второй раздавлен, когда попытался снять тело первого, безжизненно повисшее на броне.

Вокруг бесновалась та азартная, кровавая вакханалия, которая именуется гражданской войной. А все началось с того, что сразу после полуночи со стороны площади Восстания к подземному тоннелю, проходившему под Новым Арбатом, на полной скорости, непрерывно стреляя в воздух, подъехало восемь БМП из Таманской дивизии. Разметав хлипкую баррикаду, они въехали в тоннель и были тут же блокированы сзади поливальными машинами. Выезд же из тоннеля преграждало несколько стоявших поперек троллейбусов. Таким образом, машины оказались в ловушке, где их уже поджидали люди с брезентом, бревнами (чтобы засовывать в колеса между траками) и бутылками с бензином наготове. Да, недаром один журналист впоследствии написал, что в России сложно устраивать перевороты, поскольку благодаря всеобщей воинской повинности подавляющая часть мужского населения страны умеет обращаться с оружием и боевой техникой, прекрасно зная все ее слабости.

Вадим Гринев был одним из первых, кто вскочил на броню пятьсот тридцать шестой «бээмпэшки». Вместе с еще одним смельчаком они сумели натянуть брезент и тем самым ослепить водителя БМП. Тот, явно испугавшись, резко подал вправо, и машина с омерзительным скрежетом врезалась в стену тоннеля, оставив на ней глубокую борозду.

Петр Демичев стоял в толпе людей на парапете тоннеля и жадно вглядывался вниз. Заметив Гринева, который после вышеописанного маневра свалился с брони на проезжую часть, Петр стремительно соскочил вниз и, рискуя быть задавленным двумя другими машинами, которые в тот момент с разгона пытались отодвинуть троллейбусы, бросился спасать одноклассника. Ему удалось поднять его с земли и втащить на относительно безопасный участок между опорами моста.

— Стой смирно и не дергайся, — приказал он Вадиму. — Если тебе, дураку, жить надоело, то хоть о жене подумай.

— Пусти, сволочь, — отбивался тот, намереваясь снова броситься в бой.

Им приходилось буквально орать друг на друга, поскольку вокруг бешено ревели двигатели, металл скрежетал о металл, высекая снопы искр, отчаянно визжали женщины и яростно матерились защитники баррикады.

На выезде из тоннеля разворачивалось нечто трагикомическое — не имея сил сразу освободить проезд, головная БМП разгонялась и отодвигала один из троллейбусов на несколько метров, а затем подавалась назад, чтобы повторить маневр. Но именно в этот момент из ближайшего переулка появлялся строительный кран и вталкивал измятый, словно пустая пачка сигарет, троллейбус обратно в строй. Минут через пять двум БМП все же удалось вырваться, и они быстро помчались дальше — в сторону Смоленской площади. Однако остальные машины оставались в тоннеле, поскольку толпа человек в пятьдесят принялась раскачивать несчастный троллейбус, чтобы повалить его на бок и закрыть образовавшийся пролом. Вскоре им это удалось, и тогда ко всем другим звукам присоединился звук бьющегося и скрипящего под гусеницами стекла.

Тем временем Вадим все-таки сумел освободиться из крепких объятий Демичева, и, действуя словно маньяк, он вновь бросился к ненавистной пятьсот тридцать шестой, траки которой были страшно изгвазданы в крови и ошметках человеческого мяса. Машина отчаянно пыталась вырваться, снова и снова тараня злополучный троллейбус, однако всеобщая ненависть к ней была уже столь велика, что на ее броню снова вскочило три человека. Другие, лихо уворачиваясь от беспорядочных маневров БМП, передали им канистру с бензином. Кто-то принялся метать бутылки все с тем же бензином, в результате чего вокруг троллейбуса разлилась темная лужа. Поэтому, когда пятьсот тридцать шестую наконец-то удалось поджечь, одновременно с ней вспыхнул и троллейбус.

К вящей радости работников CNN, непрерывно снимавших всю эту кровавую кутерьму, обе машины вспыхнули ярким пламенем, мгновенно озарив поле боя. Теперь телевизионная «картинка» стала гораздо более выразительной! Все, кто находился поблизости от пламени, бросились врассыпную. Воспользовавшись этим, из горящей пятьсот тридцать шестой поспешно выскочило несколько солдат во главе с офицером. Беспорядочно стреляя из автоматов, солдаты побежали к другим БМП, оцепенело дожидавшимся своей участи, однако офицер остался на месте.

— Идиоты! — отчаянно закричал он на защитников баррикады, стреляя в воздух из пистолета. — Мы не убийцы, мы выполняем приказ! Надо тушить машину, у нее же полный боекомплект! Сейчас тут все разнесет к … матери!

Да, все-таки подобное было возможно только в России! Те самые люди, которые минуту назад, рискуя быть раздавленными, пытались поджечь БМП, теперь бросились ее тушить, пренебрегая опасностью в любой момент быть разорванными в клочья. К ним присоединилось и несколько солдат из экипажей других БМП. Недавние враги, с ненавистью поглядывая друг на друга и немилосердно матерясь, вместе тушили пожар. Воду брали из окон квартир на первом этаже ближайшего жилого дома.

Впрочем, ни Петр, ни Вадим в этом уже не участвовали, поскольку одному из них пришлось выносить на себе другого. Шальной пулей Гриневу пробило бедро, и он мгновенно потерял сознание от болевого шока. К счастью для него, «скорая» находилась неподалеку.

Двадцать второго августа, во второй половине дня, когда отоспавшиеся и радостные Никита, Денис, Михаил и Петр, захватив с собой не менее четырех бутылок водки, отправились в больницу навещать успешно прооперированного Гринева (Игорь Попов не смог к ним присоединиться, поскольку участвовал в импровизированном концерте на еще не разобранных баррикадах), Эдуард Архангельский переживал едва ли не самые тяжелые и унизительные мгновения своей жизни. Когда пятеро собравшихся в больничной палате защитников демократии дружно выпивали за победу, он собирал вещи в своем рабочем кабинете, находившемся на втором этаже здания МГК КПСС. По распоряжению мэра Москвы Гавриила Попова все партийные здания опечатывались и передавались на баланс мэрии.

Стоило тратить столько усилий ради партийной карьеры, — а Эдуард уже занимал должность замзавсектором отдела пропаганды и агитации Московского горкома, — чтобы закончить ее столь плачевным образом: под свист и улюлюканье бесновавшейся под окнами толпы тех самых трудящихся, которых он должен был воспитывать «в истинно коммунистическом духе»!

Неужели в какой-то момент он допустил непоправимый просчет и все происходящее сейчас является неизбежным следствием той ошибки? А может, стоило вовремя присоединиться к той «демократической» части компартии, которую возглавил ренегат и проходимец Руцкой?

Закончив с бумагами, Архангельский застегнул дипломат, глубоко вздохнул и прислушался. По некогда степенным коридорам горкома в сопровождении милиционеров с автоматами быстро ходили возбужденные, небрежно одетые люди — то ли работники мэрии, то ли еще какие-то «демократы» — и нагло поторапливали растерянных и понурых партработников:

— Кончилась ваша власть!

Неужели действительно кончилась? И что ему теперь делать — возвращаться к той, давно забытой специальности «экономист», которая значится в его дипломе и по которой он не проработал ни единого дня? Хорошо еще, что он достаточно молод, ибо в тридцать два года можно начать все сначала… Последний раз оглядев свой всегда казавшийся таким уютным и милым кабинет, Эдуард вышел в коридор и, не запирая дверей, молча вручил ключ первому попавшемуся человеку с трехцветным значком на лацкане мятого пиджака.

Главное испытание ждало его впереди — в отличие от секретарей ЦК, которых из опасений расправы в последний раз отправляли по домам на персональных «Волгах», — Архангельскому предстояло пройти сквозь строй возбужденных людей, выкрикивавших какие-то издевательские лозунги. Постаравшись придать своему лицу спокойный и не слишком опечаленный вид, чтобы лишний раз не радовать «всю эту сволочь», — Эдуард вышел из здания МГК и, невозмутимо помахивая «дипломатом», направился в сторону метро. В лицо Архангельского никто не знал — не так велика «шишка»! — поэтому его появление прошло незамеченным, только полупьяные юнцы издевательски присвистнули пару раз вдогонку.

Эдуард уже вздохнул было с облегчением и ступил на проезжую часть, как вдруг встретился глазами с человеком, стоявшим чуть в стороне, под деревом, и внимательно наблюдавшим за происходящим.

«Ах, черт, Гурский!»

Узнавание оказалось взаимным, однако оба, не сговариваясь, одновременно отвели глаза. Архангельский продолжил свой путь, а Алексей Гурский, достав из кармана пиджака потрепанный блокнот, стал что-то быстро записывать.

Глава 15

«ГУРИЯ ИЛИ ГЕТЕРА?»

Алексей Гурский не интересовался политикой, полагая, что настоящий писатель должен работать ради бессмертия, используя «вечные темы» и модифицируя «вечные сюжеты» типа любовных треугольников, конфликта поколений и т. д. Конечно, он может упоминать и самые значительные события своего времени — тот же августовский путч, — но лишь в качестве того, что в английском языке называется «time signals» — приметы времени. Двадцать второго августа Гурский поехал в центр города именно для того, чтобы собрать коллекцию подобных примет.

Великие романы, как и любой истинный шедевр, не создаются планомерно и сознательно, поскольку совершенство возникает на бессознательном уровне. Гением рождаются, оригиналом становятся. Поэтому можно придумать замечательный сюжет, нарисовать живые портреты героев, нашпиговать текст прекрасными мыслями — и все равно великим роман сделает лишь то, что писатель бессознательно вложил в него благодаря своей врожденной интуиции.

Увы, Гурский этого не понимал… Готовя себя на роль «классика», он стоически относился к житейским трудностям, памятуя о том, сколь многие гении мучились от нищеты и житейской неустроенности, упорно работая над теми произведениями, которые впоследствии принесли им мировую славу. А трудностей у выпускника Литературного института со специальностью «литератор» в дипломе хватало. При такой специальности никакого распределения быть не могло, поэтому каждый из будущих «гениев» устраивался как мог. Гурский хватался за любую работу, которая могла принести хоть какие-то деньги — рецензировал и редактировал чужие рукописи, делал литературные обработки мемуаров, пытался сотрудничать с газетами в качестве внештатного корреспондента и т. д. Когда работа заканчивалась, он вынужден был кормиться за счет своих родителей-пенсионеров, которых он заразил заветной мечтой — увидеть свое имя напечатанным на обложке собственной книги, а затем вступить в Союз писателей и обрести заветные «корочки», подтверждающие его принадлежность к представителям великой русской литературы.

Будущий роман с рабочим названием «Пропавшая красавица» был задуман еще в далекие студенческие времена, когда Алексей вместе с Михаилом Ястребовым и Никитой Дубовиком пьянствовал в подмосковном доме отдыха. Основу интриги должны были составить поиски молодой девушки, которая бесследно исчезла после студенческой вечеринки. На роль главной героини Алексей выбрал Полину Василенко, тем более что она действительно любила внезапно исчезать и так же внезапно появляться. Роль главного героя поначалу отводилась Михаилу, который должен был проводить журналистское расследование. Потом, с досадой решив, что «слишком велика честь для самодовольного проходимца», Гурский отвел эту роль себе. Но, поразмыслив, отказался и от этой идеи: а вдруг в самом конце ради наиболее эффектной развязки главного героя придется сделать убийцей?

Будущий писатель принял компромиссное решение — главным героем станет Денис Князев (тем более что он действительно питал нежные чувства к Полине), но ему будут приданы некоторые черты самого автора. Это была трудная задача — с одной стороны, Гурскому хотелось унизить своего соперника, с другой стороны, главный персонаж должен был выглядеть благородно, чтобы вызывать симпатии читателей. В итоге портрет героя получился весьма противоречивым:

«…Это был умный, обаятельный и хорошо образованный человек, главной слабостью которого было необоримое пристрастие к лицам противоположного пола.

„Если бы я не был журналистом, — не раз говорил он своим приятелям, — то наверняка стал бы сутенером, тренером женской сборной по плаванию или гинекологом!“

Больше всего на свете он ненавидел фильмы, сюжет которых был построен на том, что красивая героиня преследует своей любовью недостойного ее героя. В его собственной жизни ни одна по-настоящему нравящаяся ему женщина никогда не совершала ничего подобного…»

(Последний абзац как нельзя лучше характеризовал самого Гурского!)

Предполагалось, что роман будет построен на чередовании эпизодов, повествование в которых станет вестись попеременно — то от лица героини, то от лица героя. Все начинается с того, что девушка внезапно исчезает. Герой, который весь вечер за ней тщетно ухаживал, едва проснувшись утром, тут же начинает ей звонить. Телефон не отвечает, и тогда, мучаясь от тяжелого похмелья, он пытается вспомнить — с кем она вчера ушла?

Память отказывает, и тогда он обращается к услугам знакомого врача-нарколога. Врач совершает чудо — дает герою лекарство, восстанавливающее подавленные алкоголем участки памяти, и тот сразу вспоминает, что героиня ушла после того, как за ней заехал шофер на черной «Волге».

Поначалу портрет негодяя Гурский планировал написать с Иванова. Особенно он утвердился в своем намерении после того, как встретил Сергея в дни похорон Брежнева и тот спьяну похвастался, что познакомил Полину с каким-то барыгой, да еще получил за это «гонорар». Однако даже думать о такой сволочи, как Иванов, было противно, а ведь придется прославить его на века! Кроме того, он никак не тянул на роль матерого злодея — слишком мелкая сошка.

Зато Эдуард Архангельский, которого Гурский увидел, когда тот выходил из здания МГК КПСС, изо всех сил сохраняя невозмутимость, был более чем подходящей кандидатурой! Действительно, что, если Полина познакомилась с ним после письма с просьбой о помощи, направленного в адрес последнего съезда КПСС и попавшего в руки Архангельского? В самый канун августовского путча он присылает на ту самую вечеринку машину с шофером, и тот увозит Полину погостить на даче у шефа.

Поначалу все идет прекрасно — Эдуард вежливо ухаживает, предлагает выйти за него замуж, обещает красивую жизнь. И вдруг начинается и быстро проваливается августовский путч. Хозяин дачи в панике — все рушится, красивой и безбедной жизни приходит конец. В отчаянии он напивается и, окончательно потеряв голову, пытается изнасиловать Полину. Та вырывается и убегает, а затем идет по загородному шоссе и пытается поймать машину, чтобы доехать до Москвы. Наконец одна из машин останавливается — это новенькие «Жигули» цвета кофе с молоком…

…В машине оказалось четверо — молодой, красивый русоволосый мужчина с голубыми, мечтательно-ласковыми глазами и три молодые женщины разной степени привлекательности — коротко стриженная шатенка, чуть полноватая блондинка и худенькая брюнетка.

— Садитесь, — вежливо предложил водитель, распахивая перед Полиной дверцу, — вам в Москву?

— Да, — сказала она, усаживаясь рядом с ним на переднее сиденье. — Спасибо, что остановились.

— Не за что.

Машина тронулась с места, а девушки, сидевшие сзади, принялись тихо переговариваться. Полина чувствовала, что является предметом обсуждения, однако делала вид, что ее это не касается.

— А это еще что такое? — искренне удивился водитель, увидев колонну танков под трехцветными флагами — Таманская и Кантемировская дивизии покидали город.

— Вы ничего не знаете?

— Что я должен знать?

— В Москве произошел устроенный коммунистами переворот. — Полина и сама мало что понимала в происходящем, однако ее спутники, судя по всему, вообще находились в полном неведении. — Он продолжался три дня, но теперь уже все кончено и его главари арестованы.

— Да? Ну и слава богу. — Мужчина равнодушно пожал плечами.

— Нас это не интересует, — подала голос одна из сидевших сзади девиц.

— Почему?

— У нас другие, высшие интересы! — гордо заявила вторая.

— Какие же? — Полине стало досадно. Чем это они так гордятся и что у них за интересы такие, что даже событие, потрясшее весь мир, не сумело их взволновать? Но настойчиво допытываться чего-либо было не в ее правилах — если захотят, сами расскажут…

— Куда вас отвезти? — спросил водитель, когда «Жигули» пересекли Кольцевую автодорогу.

Полина пожала плечами. Домой ей ехать не хотелось — опять скандалить и объясняться с родителями по поводу того, где она провела эти дни, а бескорыстных друзей, у которых можно спокойно отдохнуть и выспаться, в данный момент не было. Отношения с родителями всегда были плохими, поскольку эти бессознательные эгоисты никогда с ней не считались, как будто она до сих пор оставалась маленькой девочкой, чьего мнения спрашивать совсем не обязательно.

— Хотите, поедем к нам? — неожиданно предложил водитель. — Меня зовут Даниил, а моих спутниц — Света, Валя и Лида.

— Полина. А вы что, живете вместе? — Про себя она решила, что если эти, судя по всему, студентки снимают комнату у Даниила, то почему бы ей не стать четвертой?

— Да, мы живем вместе, — спокойно подтвердил он. — Так что, едем?

— Поехали, — согласилась Полина.

Четырехкомнатная, недавно отремонтированная квартира располагалась в старом доме, находившемся в центральной части города. Первым делом Полина захотела принять душ. Уже забравшись в ванну и включив воду, она вдруг обнаружила, что на двери не было защелки. Поначалу это ее не слишком смутило, однако потом, когда в ванную комнату по очереди заглянули все три девушки — одна якобы за зубной щеткой, другая, чтобы предложить Полине халат, третья — полотенце, ее это стало несколько нервировать, поскольку каждая из девушек внимательно рассматривала обнаженную гостью. Однако если они лесбиянки, то какую роль здесь играл Даниил, тем более что именно он-то в ванную не заглядывал и видом обнаженной Полины не интересовался? Лишь однажды постучал в дверь и спросил, хочет ли она есть?

— Нет, зато безумно хочу спать.

— Прекрасно, мы уже постелили в отдельной комнате, где вас никто не потревожит.

«Сомневаюсь», — подумала про себя Полина, но отступать уже было поздно.

Закончив омовение и обернувшись в просторный халат, она вышла из ванной, и худенькая брюнетка Лида проводила ее в небольшую комнату, находившуюся в самом конце огромного коридора. Из всей мебели в комнате имелись только кровать, кресло, трюмо и небольшой одежный шкаф.

— Располагайся, — ласково предложила Лида, — и можешь спать сколько захочешь, мы постараемся не шуметь.

Благодарно улыбнувшись, Полина сбросила халат на кресло и с блаженным вздохом нырнула под одеяло. Лида вышла, не забыв задернуть темно-бордовую штору и прикрыть за собой дверь.

Полина надеялась, что после бурных событий последних дней она мгновенно провалится в сон и проспит как минимум целые сутки, но увы — возбужденные нервы и разыгравшееся любопытство мешали воплотиться в жизнь столь желанному замыслу.

Куда же она все-таки попала, и не заставят ли ее тем или иным способом расплачиваться за гостеприимство? А вдруг это не студенты, а какие-нибудь сектанты или — того хуже — сексуальные извращенцы? Какого черта они заходили ее осматривать?

«Впрочем, — вздохнула она, — что бы теперь ни случилось, во всем будешь виноватить только себя, голубушка! Давно уже пора было решить — кем ты все-таки хочешь быть — куртизанкой или порядочной девушкой?»

Этот вопрос не давал ей покоя, хотя разницу между этими двумя типами женщин Полина понимала весьма своеобразно. Порядочные женщины — это те, которые берегут рваные колготки и ходят в старом, застиранном белье, из-за чего им бывает стыдно раздеваться перед своими любовниками. Такие женщины целыми днями работают в каких-нибудь дурацких конторах, а потом еще стоят в бесконечных магазинных очередях, поэтому, собираясь на свидания в будние дни, даже не успевают принять душ и обновить косметику. Единственное, на что их хватает — так это на то, чтобы за пять минут до встречи успеть немного побрызгаться духами, которые они тщательно берегут для подобных случаев, поскольку их поклонники или любовники не в состоянии делать им богатые подарки.

Короче говоря, по наблюдениям Полины, порядочная женщина, как бы она ни была хороша собой от природы, — это замученная и заезженная жизнью «лошадь», основные эмоции которой связаны не с мужчинами или любовными увлечениями, а с банальнейшей совковой радостью доставания какого-нибудь дефицита. Хотела бы она сама быть порядочной женщиной? О нет, только не это!

Но ведь и участь куртизанки ее тоже не прельщала! Да, они спят до обеда и могут позволить себе самые изысканные и дорогие предметы одежды и косметики. Да, у них хватает времени для ухода за собой, и ни одна из них, собираясь на свидание, не позволит себе надеть несвежее белье или колготки. Да, они отличаются бодрой походкой и веселым блеском глаз, а не понурой перестановкой ног и потухшими глазами, но какова цена всего этого? Уступать по первому требованию любой прихоти богатого самца? Разве подобное унижение и, кстати, презрение с его стороны стоит такого преимущества?

Каким же образом выбрать золотую середину, не став при этом ни «рабочей лошадью», ни продажной красоткой? Этот вопрос мучил Полину последние десять лет — с того момента, когда она узнала об отъезде Юрия Корницкого. Возможно, ей стоило более серьезно относиться к его ухаживаниям, — но, разумеется, не к тем, которые он расточал в подмосковном стогу сена. Когда Юрий вернулся со своим курсом в Москву и узнал, что Полину уже отчислили из института, он постарался найти ее и загладить свою вину, которую точнее было бы назвать подлостью. Как ни странно, в тот момент Полина не испытывала к нему ни ненависти, ни злобы, ни отвращения. Возможно, она судила слишком строго — однажды своим непробиваемым равнодушием ей даже удалось довести его до самых настоящих слез… — и именно в тот момент можно было веревки из него вить. Но кто же знал, что через четыре года он и в самом деле уедет в Америку! Впрочем, за эти четыре года, да еще при отсутствии любви с ее стороны, они могли бы сто раз развестись — так о чем же тут жалеть? Беззаботность восемнадцатилетней девчонки кажется непростительной глупостью, когда тебе уже исполнилось тридцать два года!

Неужели, как и большинство хорошеньких женщин, она недооценила скорость, с которой проходит ее природная привлекательность? Полине стало так обидно, что она закусила подушку и горько расплакалась. К счастью, на смену слезам пришел долгожданный сон — и без каких-либо запоминающихся сновидений.

Как выяснилось на следующий день, в одном из своих предположений Полина оказалась абсолютно права — Даниил был главой секты так называемого «трансцендентального тантризма», а все три «гурии», как он шутя называл своих девушек, — преданными сторонницами проповедуемого им учения, в обязанности которых входило завлекать все новых и новых адептов. Самая большая из комнат его квартиры была отведена под лекционный зал, причем лекции были платными, проходили по вторникам и субботам и собирали немалое количество самой разношерстной публики. Поскольку Полина познакомилась с «тантристами» в среду, то решила, что ознакомление с основами учения откладывается для нее на несколько дней. Пока же она помогала девушкам по хозяйству, тем более что сам Даниил целыми днями читал какие-то заумные древнеиндийские трактаты, слушал заунывную музыку и медитировал, категорически запрещая кому бы то ни было беспокоить его в процессе занятий.

Подобно кошке, осваивающейся в новом жилище, Полина целый день бродила по квартире и неожиданно сделала открытие — из четырех комнат в качестве спален можно было использовать всего две — ту, где она провела первую ночь, и другую, где, раскинувшись на широченной постели и закрыв глаза, медитировал Даниил. В третьей комнате, отведенной под лекционный зал, находились только стулья, а четвертая служила чем-то вроде гостиной, поскольку тут имелся весьма узкий диван.

— Ну и чему ты удивляешься, подруга? — заметив ее озадаченный вид, усмехнулась блондинка Света. — Тому, что мы спим вчетвером на одной постели?

— Это правда?

— А что тут особенного?

— Полина еще просто не знает всей сути учения о трансцендентальном тантризме, — заметила шатенка Валя. — Как только она его поймет, то перестанет удивляться и присоединится к нам.

— Это вряд ли… — пробормотала Полина, внимательно всматриваясь в спокойные и даже равнодушные лица своих собеседниц: не разыгрывают ли?

— Неужели тебе интересно спать одной и не знать, чем мы вчетвером занимаемся? — На лице Светы было написано искреннее недоумение.

— Да я как-то могу себе это представить, — фыркнула Полина, но тут же была остановлена нестройными возгласами Лиды и Вали: «Ой, нет, это совсем не то, что ты думаешь!» и «Пока этого не испытаешь, ничего не поймешь!».

— Давайте лучше позовем Даниила, и пусть он сам ей обо всем расскажет, — рассудительно решила Света, после чего решительно постучала в его комнату.

Сначала главный тантрист был очень недоволен тем, что его оторвали от любимого занятия, но потом, быстро сообразив, что вместо трех кошечек может заполучить на сегодняшнюю ночь и четвертую, принял глубокомысленный вид и пригласил Полину пройти к нему.

— Надеюсь, вы еще не успели прийти к выводу о том, что угодили в гнездо разврата, где только и делают, что занимаются групповым сексом? — спросил он настолько серьезным тоном, что Полина, не зная, как реагировать на его слова, пожала плечами и неуверенно качнула головой. — Вам что-нибудь известно о тантризме вообще и самой глубокой его разновидности — трансцендентальном тантризме?

— Нет.

— В таком случае присаживайтесь на этот стул, а я постараюсь доходчиво вам все объяснить.

«Надеюсь, для этого тебе не придется снимать брюки», — мысленно усмехнулась Полина, которая в глубине души опасалась именно этого.

— Вообще говоря, тантризм — это древнейшее религиозно-философское учение Индии, связанное с культом женских божеств и тех самых, считающихся священно-магическими процедур, благодаря которым и обеспечивается воспроизводство человечества, — тоном опытного лектора и без малейшей улыбки на лице начал Даниил. — Все в мире эволюционирует из единого духовного первоначала, приобщение к которому человек-Микрокосм переживает наиболее ярко в трех случаях — рождения, секса и смерти. Поскольку Микрокосм и Макрокосм являются по своему строению тождественными, ключ к познанию природы можно найти в познании человека. С этой целью в тантризме разработано немало психофизических упражнений, именуемых садхана. Главная цель тантризма как религиозного учения — это духовное освобождение — мукти, однако в отличие от подавляющего большинства других религий эта цель органично сочетается с бхукти — получением наслаждения.

— А это самое наслаждение обязательно получать всем вместе? — неуверенно поинтересовалась Полина. — Я имею в виду, что вдвоем уже не получится?

Даниил снисходительно улыбнулся.

— Ваши сомнения — это сомнения цивилизованного человека. Но тантризм зародился во времена первобытнообщинного строя, когда так называемый «свальный грех» считался вполне естественной вещью — если хотите, групповым браком. Но дело совсем не в сексе и не в том, кто и с кем этим занимается — вы не уловили самого главного!

— А что же главное?

— Приобщение к высшему мировому началу, слияние собственной энергетики, высвобожденной благодаря специальным сексуальным упражнениям, с энергией космоса. Это не только исцеляет тело, но и просветляет душу, поднимая ее до невиданных прежде высот.

«Красиво излагает, — невольно залюбовавшись голубыми глазами проповедника, подумала Полина. — Интересно, скольких девушек он подобным образом соблазнил… Тупые мужики ловят женщин на самые примитивные наживки типа денег или мужского обаяния, а этот видишь куда загнул — обещает приобщить к мировому первоначалу… А что, может действительно попробовать?»

— У вас появились какие-нибудь вопросы?

— Да, как минимум один вопрос меня интересует, — кивнула Полина, перекладывая ногу на ногу, что не ускользнуло от внимательного взора Даниила. — Как быть с ревностью? Я понимаю, что в первобытном обществе ее не существовало, но что делать людям, воспитанным в условиях моногамной цивилизации?

— Об этом вам лучше спросить у Светы, Лиды или Вали. — Впервые за весь разговор, тантрист позволил себе чуть заметную улыбку. — По моему мнению, ревность — это глупейшее и архаичное чувство, сокращающее жизнь индивида сильнее алкоголя или табака. Что может быть печальнее истории, которая произошла с одним моим институтским приятелем? Его любимая девушка вышла замуж, и он повадился приходить под ее окна, — а она жила на пятом этаже, — чтобы рыдать от горя. Поскольку дело было зимой, однажды он выпил слишком много, упал в сугроб и замерз насмерть.

— Бедняга! — пробормотала Полина. — Так ваш тантризм избавляет от ревности?

— На сто процентов. Хотите попробовать?

Полина давно ждала этого вопроса, поэтому ответила без запинки.

— Мне некого и не к кому ревновать, однако я бы с интересом посмотрела на ваши… — она чуть было не сказала «игры», — …упражнения.

— Прекрасно, тогда мы охотно их вам продемонстрируем!

Демонстрация состоялась тем же вечером и доставила Полине немало волнующих минут.

После долгого омовения в ванной все три девушки вошли в комнату Даниила в разноцветных халатах, сбросили их прямо на ковер и по очереди опустились на постель, где уже лежал полностью обнаженный проповедник. Полина наблюдала за их действиями, забившись в угол комнаты. Во всех четырех углах стояли подсвечники, где дымились какие-то индийские благовония.

У Даниила была прекрасная фигура — ничуть не хуже, чем у знаменитого Давида работы Микеланджело, да и каждая из девушек была хороша по-своему. Блондинка Света обладала отменно-пышной грудью с большими розовыми сосками и не менее пышными ягодицами, худенькая брюнетка Лида отличалась прекрасной грацией, смуглой кожей и яркими чувственными губками, а у шатенки Вали были удивительно красивые ноги и, судя по ее поведению, самый необузданный темперамент. Предварительная стадия была то ли давно отрепетирована, то ли четко следовала какому-то тантрическому ритуалу. Три девушки, гибкие как змеи и страстные как гетеры, медленно ласкали обнаженное тело своего повелителя, а также друг друга, ухитряясь при этом переплетаться столь тесным образом, что немало возбужденная Полина порой не могла различить, кому принадлежала та или иная рука или нога.

Увлеченная Полина не замечала времени, однако во всем этом красивом, умело срежиссированном эротическом спектакле ее больше всего поражало выражение глаз его участников. Все четверо или прикрывали веки, делая вид, что полностью отдаются чувственным ласкам, или же холодно наблюдали друг за другом с каким-то привычным цинизмом — и это несмотря на собственные возбужденные стоны и вздохи! Только по-настоящему холодным и пресыщенным людям доставляет удовольствие наблюдать возбуждение других. Неспособные к экстазу, они как пресловутые «энергетические вампиры» впитывают в себя вожделение партнеров. Но в данном случае практически все четверо вели себя одинаково холодно, действуя как сексуально-извращенные марионетки из романов маркиза де Сада, — и это поразило Полину больше всего.

Наконец Даниил вошел сзади в Валентину, которая в тот момент стояла на четвереньках и целовалась с лежащей под ней Лидой. Светлана всей своей пышной грудью прижималась к Даниилу сзади, четко повторяя все его медленные колебательные движения. Никто из них словно бы не замечал присутствия Полины, и, пользуясь этим, она смотрела во все глаза, жадно облизывая пересохшие губы и слегка подавшись вперед.

И тут произошло нечто неожиданное — стоило Даниилу замереть, как словно по команде замерли его партнерши, после чего все четверо повернули головы и внимательно посмотрели на Полину. Она задрожала, испугавшись того предложения, которое читалось в сверливших ее взглядах. Не выдержав напряжения внезапно возникшей паузы, Полина вспыхнула, вскочила со стула и выбежала из комнаты.

— Вам что-нибудь не понравилось? — вежливо поинтересовался Даниил примерно час спустя, уже полностью одетый входя к ней.

Не зная, что ответить, она лишь молча пожала плечами.

— Но вы хотя бы можете поделиться со мной своими впечатлениями?

— Пожалуй, да.

— Тогда сделайте мне такое одолжение.

Полина наморщила лоб и призадумалась, подыскивая наиболее четкие формулировки. Ей вдруг вспомнился тот самый садомазохист, с которым ее когда-то познакомил Иванов. А ведь в его действиях, когда он буквально умолял ее нанести удар плетью, было больше искренности и чувства, чем во всей этой изощренно-утонченной игре, за которой она только что наблюдала! Но как объяснить это Даниилу, который, ожидая ответа, внимательно смотрит на нее спокойными голубыми глазами?

— Понимаете, — начала она, — мне кажется, что без страдания нет и не может быть настоящего наслаждения.

— А что же тогда есть?

— Удовольствие. Как бы вам это объяснить… Если вам захотелось пить, то вы можете выпить какого-нибудь сока и получить удовольствие. Но, для того чтобы этот самый сок показался настоящим блаженством, вам нужно промучиться от жажды как минимум три дня! Вы меня понимаете?

— Кажется, да, — кивнул Даниил, — продолжайте, пожалуйста.

— Поэтому мне думается, что во всех ваших играх… извините, занятиях, есть нечто холодное и пресное. Ну, чтобы стало понятнее, я попытаюсь привести еще одно сравнение. Многим нравится стриптиз, и они возбуждаются от него даже сильнее, чем от поцелуев или прикосновений. Но те же нудисты, привыкшие к виду обнаженного тела, никакого удовольствия от стриптиза не испытывают — пропадает новизна и загадочность, что ли… Сами они проповедуют естественность, но она примитивна, а самое пикантное состоит в той, я еще раз повторюсь, загадочности, утонченности и рафинированности, на которых построено искусство стриптиза.

— Ага! — задумчиво пробормотал Даниил. — Значит, вам кажется, что в наших занятиях отсутствует элемент загадочности?

— Разумеется! Просто раздеться, лечь в постель и ласкать друг друга — это… — Полина побоялась обидеть собеседника, но все же повторила уже найденное слово: — …это примитивно. А самое интересное состоит в утонченном и изощренном процессе соблазнения, состоящем из уговоров, ухаживаний… ну и многого другого.

— Так вы предпочитаете отношения именно такого рода?

Вопрос застал Полину врасплох, и она с растерянной улыбкой развела руками.

— Ах, если бы я сама это знала! Меня просто убивает обыденность, постоянство, естественность и неприхотливость, поскольку все это напоминает какую-то медленно текущую мутную реку, плывя по которой рано или поздно окажешься у водопада, за которым находится смерть! Ах, если бы у меня был хоть какой-нибудь талант, способный озарить даже самые серые будни! Или если бы мне повезло и в меня влюбился какой-нибудь яркий и необычный человек…

— Гений?

— Хотя бы! — с вызовом откликнулась она. — А вам кажется, что я этого недостойна?

— Мне кажется, — слегка улыбнулся Даниил, — что вы странная женщина.

— Разве это плохо? — Полина улыбнулась в ответ. — Не будь в этой жизни никого и ничего странного, как скучно стало бы жить!

После этого отчаянного восклицания возникла небольшая пауза, прерванная неожиданным вопросом тантриста:

— А у вас были мужчины?

— Да, — быстро ответила Полина.

— Простите, но я вам не верю.

Она пожала плечами:

— Это ваше право.

— Но ведь вам хотелось принять участие в наших занятиях, хотя бы на предварительном этапе любовных ласк? Только ответьте честно, не лукавьте!

— Да, — честно ответила Полина, чувствуя, что рискует и ко многому себя обязывает.

— Прекрасно. — Даниил поднялся. — В таком случае давайте завтра попробуем?

Полина глубоко вздохнула и молча наклонила голову — «Пуркуа па?»[2]

На следующий день она вошла в комнату Даниила самой последней, когда все остальные участники, обнажившись, уже расположились на ложе наслаждений. Снимая халат под их внимательными взглядами, она невольно покраснела. Полуприкрыв глаза и опустив голову, Полина осторожно присела на край постели и тут же почувствовала, как чьи-то теплые и ласковые руки увлекли ее на середину. Глубоко вздохнув и не зная, что делать дальше, она послушно легла на спину и позволила коснуться себя…

Впрочем, поначалу все остальные участники вели себя с ней столь нежно и осторожно, что Полина потихоньку стала оттаивать и расслабляться, хотя особого удовольствия прикосновения и поцелуи ей не доставляли. Глаза ее были закрыты, поэтому она не сразу поняла, что произошло. Одна из девушек, взяв ее безвольную руку, принялась проводить ей по телу Даниила, и лишь когда пальцы Полины случайно коснулись его напрягшегося члена, она дернулась и отодвинулась подальше.

— Да она лежит как труп и ни на что не реагирует! — раздосадованно заявила Светлана. — Эй, подруга, у нас все основано на взаимности, а недотрогу будешь в другом месте строить!

— Оставь ее, — строго приказал Даниил.

Полина открыла глаза и встретилась с ним взглядом.

— Я поторопился, предложив вам поучаствовать в наших занятиях, — заявил он. — Прежде всего вам надо решить для себя одну важную вещь.

— Какую? — тихо спросила она.

— Кем вы хотите быть — гурией или гетерой?

— Я не понимаю…

— Гурии — это вечно юные красавицы мусульманского рая, услаждающие праведников. Ну, а гетеры — это женщины земные, грешные, услаждающие всякого, кто их захочет или кого они сами захотят. Вот я вас и спрашиваю — кем вы хотите быть: недоступной небесной красавицей или вполне реальной и чувственной земной женщиной?

— Я не знаю, не знаю, — в отчаянье прошептала Полина. — Можно я оденусь?

— Можно, — сухо сказал Даниил. — Но вам предстоит как можно скорее решить этот вопрос, поскольку от него зависит, сможете ли вы оставаться среди нас…

Той же ночью Полина проснулась оттого, что пыталась повернуться на другой бок и никак не могла этого сделать. Сначала ей показалось, что это какой-то кошмарный сон, однако, дернувшись еще пару раз и недоуменно открыв глаза, она с удивлением и испугом обнаружила, что ее держат за руки и за ноги, а прямо над ней с угрожающей ухмылкой нависла Светлана, держа в руке какой-то странный предмет.

— Не брыкайся, подруга, — хрипло засмеялась она. — Сейчас ты станешь гетерой и прекратишь строить из себя целку!

После этих грубых слов Светлана силой раздвинула колени Полины, и та почувствовала, как в ее лобок уперся твердый и продолговатый предмет.

— Сначала попробуешь искусственный, а затем и настоящий полюбишь! — продолжала издеваться Светлана. — Ну же, — скомандовала она подругам, — приподнимите ей ноги, а то я никак не могу попасть.

«Они пытаются меня изнасиловать!» — с неожиданной ясностью поняла Полина, после чего начала бешено извиваться на кровати и кричать.

— Да заткнись ты! — разозлилась все та же Светлана, отвешивая ей звонкую оплеуху.

— Оставьте ее, — строго приказал Даниил, который незаметно вошел в полутемную комнату.

Девушки неохотно повиновались, а растрепанная и взволнованная Полина присела на кровати, испуганно натягивая на себя одеяло.

— Идите спать, — приказал он и, дождавшись, пока все три «гетеры», двигаясь в своих ночных рубашках как привидения, покинули комнату, добавил: — Извините их, Полина, но они решили, что вы вносите слишком большой разлад в нашу компанию…

Он осторожно прикрыл дверь, а она уткнулась в подушку и расплакалась.

— Вам кого? — спросила Валентина, открывая входную дверь и видя перед собой высокого молодого мужчину с кудрявой шевелюрой и грустными глазами.

— Простите, но я случайно узнал, что у вас находится Полина Василенко, — вежливо произнес Денис. — Могу я ее видеть?

— Она ушла.

— Как ушла? Куда?

— Не знаю. — Валентина равнодушно пожала плечами. — Сегодня утром собралась и ушла. Ищите ее где-нибудь в другом месте!

Не успевший ничего сказать Денис вновь оказался перед закрытой дверью. Растерянно пожав плечами, он закурил и стал задумчиво спускаться по лестнице. Столько сил ему стоило напасть на след Полины и найти этот притон — и что теперь? Где искать эту странную, удивительную, но такую желанную женщину?

Глава 16

«СЕКСУАЛЬНО-МАТЕРИНСКАЯ НЕЖНОСТЬ»

— Перестань называть меня мальчиком!

— Но я же называю тебя моим милым мальчиком, — улыбнулась Наталья Куприянова.

— Все равно не смей! — потребовал ее бывший ученик Андрей Бекасов. — Тем более, — и он цинично осклабился, — что благодаря тебе я давно уже стал настоящим мужчиной! И вообще у нас с тобой такая небольшая разница в возрасте — ты старше меня всего на восемь лет, — что я просто удивляюсь: откуда в тебе эта сексуально-материнская нежность?

Наталья слегка обиделась:

— Как ты со мной разговариваешь?

— Этот вопрос ты задаешь с интонациями моей матери или учительницы! А ведь мы любовники уже целый год. Тебе — тридцать три, мне — двадцать пять, почему же ты по-прежнему относишься ко мне как к сексуально озабоченному подростку, который когда-то на школьном собрании тайком от всех клал руку тебе на колено, а ты краснела и шептала: «Убери немедленно»?

Андрей Бекасов был прав — их роман имел уже давнюю историю, требовавшую перехода на новую стадию отношений. Наталья и сама все это понимала, но ничего не могла с собой поделать. Тогда, в далеком восемьдесят втором году, он любил ее со всей силой первой юношеской страсти, а она боялась этой любви, боялась всего на свете, в том числе и самой себя, и всячески пыталась сдержать невероятный пыл этого красивого мальчика, думая только об одном: «Скорей бы он окончил школу, поступил в институт и забыл обо мне!» Впрочем, кроме достопамятного эпизода на траурном митинге в день похорон Брежнева, та ранняя стадия их романа вспоминалась лишь одной, но на этот раз гораздо более неистовой вспышкой. Это произошло уже в январе следующего года.

В тот день Наталья допоздна засиделась в учительской и собралась уходить, когда за окном совсем стемнело и началась легкая январская метель. В здании школы было совсем пусто и тихо, поэтому, когда внезапно распахнулась дверь и на пороге появился бледный и взволнованный Андрей, на непокрытой голове которого быстро таяли мелкие снежинки, Наталья невольно охнула от испуга.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, быстро вставая из-за стола. — Что с тобой?

Не говоря ни слова, он так стремительно бросился к ней, что она машинально отшатнулась, опершись бедром о край стола. И тут он сделал то, чего она никак не ожидала. Порывисто упав перед ней на колени, Андрей резко, обеими руками задрал подол ее темно-синей юбки и, как-то неловко поднырнув под него головой, прижался губами и всем лицом к низу ее живота. Даже сквозь колготки и трусики она ощутила холод от прикосновений его лба и щек.

Растерянная и дрожащая, Наталья хотела что-то сказать, — но губы ее не слушались, хотела пошевелиться, — но он лишь еще плотнее прижимался к ней лицом, обхватив обеими руками за бедра. И лишь когда, задыхаясь до хрипоты в горле, он попытался проникнуть ледяными пальцами за пояс ее колготок, она очнулась и оттолкнула его так резко, что он отлетел на пол да так и остался сидеть, спрятав голову в колени. Вся его поза выдавала такую степень безнадежности, любви и отчаяния, что Наталье, уже успевшей одернуть юбку, захотелось присесть рядом с ним и, погладив по голове, сказать что-нибудь ласковое. Впрочем, через минуту он вскочил и все так же молча выбежал из учительской, оставляя мокрые следы на светлом линолеуме.

Не потому ли даже спустя десять лет ей хотелось называть его «моим милым мальчиком»?

Через пять месяцев Андрей окончил школу, поступил в институт и на целых два года исчез из поля зрения своей бывшей учительницы. За это время Наталья успела пережить необременительный полугодовой роман со своим коллегой — учителем физики из соседней школы. Хотя их симпатия и переросла в любовную связь, расстались они быстро и легко, виной чему было полное взаимное равнодушие.

Как-то ранней осенью, выйдя из школы, Наталья безучастно миновала молодого человека, который нервно курил, держась в тени березок. Но стоило ему отбросить сигарету и устремиться следом, как она узнала его по одному только звуку торопливых шагов и, еще не успев обернуться, вдруг ощутила затаенную радость.

Да, теперь он уже был не мальчиком и ее учеником, а студентом престижного вуза, но Наталья упорно отказывалась встречаться с ним «по-настоящему» — то есть ходить в кино, кафе или просто гулять, принимая в подарок цветы, духи и конфеты. Не желая понимать причин ее отказа, Андрей вновь и вновь звонил ей домой или встречал после школы, клялся в любви, умолял выйти за него замуж и угрожал что-нибудь с собой сделать.

Наталья уже отчетливо сознавала, что любит этого красивого и столь преданного ей юношу, но слишком многое мешало ей отдаться этой любви… А вдруг пойдут сплетни или кто-то из них двоих окончательно потеряет голову и произойдет нечто непредвиденное? С его стороны это могла быть не любовь, а лишь мальчишеское упрямство вперемешку с жаждой обладания первой в жизни женщиной! Что, если, удовлетворив свою страсть или самолюбие, он начнет хвастать своим бывшим одноклассникам, что «сумел-таки уломать нашу Наталью»?

Дуэль двух влюбленных упрямств продолжалась довольно долго. Андрей мог пропасть на два месяца, но, когда Наталья уже готовилась взгрустнуть, поплакать и забыть, в ее квартире вновь раздавался телефонный звонок и неизменно взволнованный голос говорил: «Здравствуйте, Наталья Владимировна», или на выходе со школьного двора снова начинала маячить знакомая фигура.

— Почему ты не ухаживаешь за своими ровесницами? — спросила она во время его очередного возвращения. — Ведь они моложе и гораздо красивее меня.

— Вы себя явно недооцениваете, Наталья Владимировна, — отвечал Андрей. — Ни одна из моих ровесниц с вами не сравнится…

Наталья действительно относилась к тому типу породистых русских женщин, которые, полностью созрев к восемнадцати годам, в дальнейшем уже почти не меняются, а потому в любом возрасте способны вызывать восхищенные взгляды всех поколений мужского пола, начиная от прыщавых подростков и кончая седовласыми мужами. Самое забавное, что и Андрей, становясь старше, практически не менялся, продолжая оставаться тем же юношей — худощавым, розовощеким, тонкоусым.

И все-таки спустя более десяти лет знакомства она ему уступила, сделав этот своеобразный — и самый драгоценный! — подарок ко дню окончания института. Увы, даже самые бескорыстные и чистые душой женщины порой действуют — сами себе стесняясь в том признаваться — не без некоторой задней мысли. Была такая мысль и у нашей героини, причем, учитывая ее возраст и не слишком удачную личную жизнь, более чем оправданная: «А что, если мне действительно выйти за него замуж?»

Андрей был по-настоящему счастлив, хотя, по его собственному признанию, если бы это произошло на несколько лет раньше, он мог бы стать еще счастливее. Они встречались то у него, то у нее, но строить полноценные планы совместной жизни мешало главное обстоятельство — Андрей зависел от своих богатых и влиятельных родителей, которые отнюдь не горели желанием видеть его женатым на простой школьной учительнице, да еще на восемь лет старше их сына.

Прекрасным летним днем, воспользовавшись тем, что родители Андрея уехали на дачу, Наталья пришла к нему в гости. Он немедленно увлек ее в спальню, и там, в момент оргазма, она произнесла ту фразу, которая так его рассердила: «Еще, мой милый мальчик, еще!»

— Чему ты улыбаешься? — спросил он, нежно перебирая длинные пряди ее по-прежнему чудных волос.

— Своим мыслям.

— А о чем задумалась?

— О многом. — И она ясным взором, который он так любил, посмотрела на него. — Кстати, кто-то обещал шампанское.

— Да, разумеется. — Андрей тут же вскочил с постели, но через мгновение испуганно замер.

Замерла и Наталья, услышав звук ключа, осторожно вставляемого в замочную скважину.

— Кто это? — еле выдохнула она.

Стоя перед ней обнаженным, он лишь пожал плечами и прошептал:

— Я точно знаю, что родители не могут вернуться!

— Но тогда кто же?

— Тсс!

Запрыгав на одной ноге, Андрей принялся поспешно натягивать джинсы, но, не сумев удержать равновесия, со сдавленным восклицанием рухнул на пол.

В тот же миг дверь в спальню распахнулась от пинка ногой, и на пороге появились две зловещие фигуры — коренастый, круглоголовый, коротко стриженный здоровяк с пистолетом в руке и невысокий, невзрачный напарник со связкой зажатых в кулаке ключей.

— Молчать! — первым делом приказал здоровяк, устремив злобный взгляд на лежавшего Андрея и грозно поведя пистолетом в его сторону.

— Толя?

— Что?

— Толя Востряков, это ты?

Наталья была удивлена не меньше грабителя, который тоже ее узнал:

— Куприянова? Черт, но какого… ты тут делаешь?

Два других участника этой невероятной сцены взаимного узнавания были сильно озадачены, так что на какой-то миг все четверо застыли молча — каждый на своем месте.

— Неужели ты стал бандитом, Толя? — с тихим упреком спросила Наталья, смотря на него во все глаза.

Востряков не выдержал ее взгляда и, мотнув головой, глухо выругался.

— Она тебя знает? — спросил напарник.

— Что с моими родителями? — неожиданно вмешался в разговор Андрей, приподнимаясь с пола. — И откуда у вас наши ключи?

— Толя, неужели ты… — заговорила Наталья с таким испугом в голосе, что Востряков с досадой махнул рукой.

— Да ни хрена с его родителями не случилось — лежат себе на даче связанные, только и всего. — Тут он словно бы вспомнил свою роль и снова наставил пистолет на Андрея: — Давай, пацан, живо говори, где бабки, и тогда мы уйдем.

— А чего толку — она же тебя знает! — заявил напарник, кивая на кутавшуюся в одеяло Наталью.

— Заткнись! — резко отвечал Востряков. — Ну же, пацан, колись быстрее, пока я не рассердился.

— Ничего я вам не скажу!

Андрей резко встал на ноги, наконец-то натянул джинсы до конца и, вскинув голову, посмотрел на Вострякова, который был ниже его ростом. Но через секунду снова растянулся на полу, сваленный могучим ударом кулака.

— Не смей его бить! — закричала Наталья, неожиданно вскакивая с постели и бросаясь на своего бывшего одноклассника.

Нежная, теплая, обнаженная, с разметанными по плечам волосами и разрумянившимися щеками, она была настолько обворожительна, что Востряков попятился и даже не пытался защитить лицо, когда она влепила ему одна за другой две звонкие пощечины.

— Кончай, Натаха, ну ты чего, — неожиданно по-детски пробормотал он, втягивая голову в плечи.

— Выйди отсюда и дай мне одеться!

— Хорошо, но только без бабок мы все равно не уйдем, так что скажи своему хахалю — пусть думает побыстрее.

Востряков кивнул напарнику, который в это время выдергивал шнур из телефонного аппарата, и оба скрылись за дверью.

Наталья торопливо оделась, пока Андрей, охая и потирая голову, приходил в себя.

— Он тебя очень больно ударил?

— Откуда ты знаешь этого бандита?

— Мы с ним учились в одном классе, — с коротким вздохом пояснила она.

— Но ведь это ужасно!

— Да, конечно, я и сама сначала глазам своим не поверила…

— Я не о том, — с досадой перебил Андрей. — Ведь если ты его знаешь, то ему придется нас обоих убить!

— Ты думаешь, он посмеет? — Она произнесла это с таким наивным ужасом, что Андрей усмехнулся.

— Тебе лучше знать, я-то его первый раз вижу…

Их разговор был прерван двумя практически одновременными звуками — в дверь начали требовательно звонить, а под самыми окнами квартиры, находившейся на втором этаже, заревел мегафон:

— Милиция! Эй, вы там, сдавайтесь! Квартира блокирована, так что всякое сопротивление бесполезно…

— …Ну и мудак же ты, Толян! — злобно выругался его щуплый напарник. — Говорил же тебе — надо было кончать хозяев дачи.

— Ты меня еще поучи! — окрысился Востряков. — А потом получить «вышку»?

Таясь за простенком, он выглянул во двор, где уже стояло несколько милицейских машин, за которыми прятались омоновцы. Это именно их командир, скрываясь за стволом старой липы, орал в мегафон. На какой-то миг он высунул голову, и Востряков изумленно присвистнул:

— О, блин, да это же Петька Демичев! Ну и бодяга, охренеть можно! Скоро сюда весь мой бывший класс сбежится…

— Эй, менты, — вдруг нервно сорвавшись с места и кидаясь ко входной двери, заорал напарник, — кончайте ломиться, у нас тут заложники — парень с бабой! Если нас не отпустите, то обоих кончим!

— Не заложники, а заложник, — хмуро поправил его Востряков. — Бабу мы сейчас отпустим.

— Да ты чего, Толян, в натуре, у тебя совсем крыша поехала?

— Я сказал — бабу отпустим!

Востряков толкнул дверь и вошел в спальню. В этот момент Наталья нежно дула в лицо своего возлюбленного, на то место, где расплывался огромный кровоподтек.

— Выходи, Натаха, поздоровайся с Петькой.

— Каким еще Петькой? — удивилась она.

— Демичевым. Это он там орет. Я его голос даже через «матюгальник» узнал.

— Я без него никуда не пойду. — И Наталья решительно обняла Андрея.

— Вот еще глупости, — внезапно рассвирепел Востряков, играя желваками. — Сказано тебе — уходи! — Он резко схватил ее за руку, с силой оторвал от возлюбленного и толкнул к двери.

— Не уйду! — упрямо заявила она, поворачиваясь и топая ногой.

— Тьфу, дура, ну хоть ты ее уговори! — Востряков красноречиво посмотрел на Андрея. — А то ведь, когда стрельба начнется, поздно будет…

— Ты собираешься стрелять в Демичева? — искренне изумилась Наталья.

— Так же, как и он в меня, — огрызнулся Анатолий. — Ну же, кончай скорей эту проклятую бодягу, а то эти козлы сейчас опять начнут ломать дверь или прыгать в окна.

— Уйди, Наталья, очень тебя прошу, — тихо произнес Андрей.

— А как же ты?

В ответ он лишь пожал плечами, вопросительно взглянув на Вострякова.

— Но, Толя, ведь ты ничего с ним не сделаешь, правда?

Для Вострякова это было уже слишком. Схватив Наталью в охапку, он потащил ее к входной двери.

— Присмотри за пацаном, — кивнул он напарнику, а сам вдруг рявкнул изо всех сил: — Отойти от двери, иначе буду стрелять! — Но затем вдруг передумал и, затащив Наталью в ту комнату, из которой лучше всего были видны омоновцы, поставил ее перед окном.

— Демичев, — заорал он, для лучшей слышимости разбивая оконное стекло, — скомандуй своим козлам, чтобы отошли от двери и дали выйти женщине! Узнаешь ее, надеюсь?

— Не стрелять! — тут же приказал Петр, выходя из-за дерева и делая знак своим подчиненным. — Востряков, ты?

— Я. Выпусти Натаху, а потом мы с тобой поговорим по-мужски.

Пораженный Петр покачал головой и растерянно сдвинул фуражку на затылок. Затем он что-то скомандовал помощнику и снова обратил свой взор к окну:

— Выпускай ее, я приказал всем спуститься на первый этаж.

— О’кей, — прохрипел Востряков.

— Толя, пойдем со мной! — вдруг взмолилась Наталья, когда он выталкивал ее из квартиры. — Прошу тебя, сдайся им добровольно! Они же тебя убьют!

— Уф, черт, как же ты меня достала!

— Но откуда там взялся Толька Востряков? — Бравый командир омоновцев Петр Демичев никак не мог прийти в себя от изумления.

Стоило Наталье выбежать из подъезда, как он тут же увлек ее в сторону, подальше от опасных окон, и принялся расспрашивать.

— Да, действительно, — невпопад кивнула она, погруженная в какие-то тяжелые раздумья.

— А кто еще?

— Его напарник.

— Вооружен?

— Нет, кажется, нет. А еще там находится Андрей… Петя, умоляю тебя, сделай что-нибудь такое, чтобы не было стрельбы. Они же его могут убить!

— А как ты сама оказалась в этой квартире, и кем тебе приходится этот Андрей?

Наталья смутилась и покраснела.

— Это мой бывший ученик. Я же работаю учительницей в школе…

— И сколько же лет этому малышу? — усмехнулся Петр. — Десять, двенадцать, пятнадцать?

— Двадцать пять, — смутившись еще больше, невнятно пробормотала женщина.

— Эх, мать, — глядя на нее с искренней симпатией, только и вздохнул Петр. — Замуж бы тебе пора!

— Его родители против…

— Я не о нем говорю. Тебе нужен нормальный мужик нашего возраста, а не какой-нибудь там маменькин сынок. Кстати, его родители сидят в нашем автобусе, так что, если хочешь, можешь пойти с ними поздороваться.

— Чьи родители — Андрея?

— Да. Буквально через десять минут после налета на дачу к ним зашел сосед и нашел их связанными. Именно поэтому мы так быстро приехали. Так что — пойдешь здороваться?

— Они меня не признают…

— Нет, не могу, — пробормотал Востряков, опуская пистолет, — вместе же на выпускном вечере квасили, а теперь будем палить друг в друга…

— Чего ты не можешь? — взвился напарник. — А ну, тогда дай мне. — И он, резким движением выхватив пистолет, два раза выстрелил в окно.

— Что ты делаешь, козел!

Третьего выстрела не последовало, поскольку Востряков набросился на своего напарника, свалил его на пол и уже там, выкрутив руку, обезоружил.

— Прекрати палить, придурок! — снова раздался снизу голос Демичева. — Или ты хочешь, чтобы мои снайперы тебе башку снесли?

— Все, Петруха, мы сдаемся, — проорал в ответ Востряков, выкидывая пистолет в окно, — скажи своим громилам, пусть заходят. Но только без мордобоя — не люблю!

Через несколько минут в квартиру ворвались омоновцы.

— Ну-ну, полегче, ребята, — пробормотал Востряков, закованный в наручники и успевший таки получить по ребрам несколько увесистых ударов прикладом, — а не то я вашему командиру пожалуюсь.

Его напарник в этот момент извивался и хрипел на полу под сапогами пинавших его омоновцев.

— Молчи, гнида! — отвечал один из бойцов, подталкивая Вострякова в спину дулом автомата. — Давай на выход. Твое счастье, что вовремя выбросил пистолет, а то бы мы вас обоих замочили только так…

— Ну что, братан, может, обнимемся, ведь столько лет не видались? — продолжал хорохориться Востряков, когда его, заломив обе руки за спину, тащили в милицейскую машину мимо Петра Демичева.

Вместо ответа тот погрозил ему кулаком и направился в сторону освобожденного заложника.

— Ты цел, парень? — деловито осведомился он. — Ну, иди поздоровайся с родичами.

Но еще раньше, чем подоспели родители, к Андрею бросилась Наталья.

Петр укоризненно покачал головой, но все же не смог удержаться от шутки:

— Заберите своего малыша, мамаша. — Положив руку на плечо Андрею, он слегка подтолкнул юношу к Наталье.

Она снова покраснела, но так и не посмела поцеловать своего возлюбленного на глазах у его родителей, выбегавших из омоновского автобуса.

Глава 17

ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ ГОД

Насколько же холоднее, страшнее и озлобленнее была ночь с третьего на четвертое октября тысяча девятьсот девяносто третьего года, по сравнению с дождливой летней ночью двадцать первого августа тысяча девятьсот девяносто первого! Не было уже того воодушевления и залихватской веселости, создававших атмосферу трагикомического балагана, зато царила хмурая сосредоточенность и периодически накатывающее волнами тревоги ожидание.

Именно поэтому Денис Князев и Михаил Ястребов, случайно столкнувшиеся в толпе под окнами Моссовета, не просто пожали друг другу руки, а радостно обнялись — настолько приятно было видеть знакомое лицо посреди царящей в городе вакханалии преступного безвластия.

— Где, черт подери, войска? И почему бездействует Ельцин — спит, что ли, старый хрыч? — возбужденно заговорил Михаил, стоило им выбраться из толпы и, закуривая, отойти в сторону.

— Я слышал, что войска уже движутся к Москве, — отвечал Денис.

— Как — движутся? — не унимался Ястребов. — Прогулочным шагом, что ли? А где милиция? Я только что прошелся по центру от самой Лубянки — ни одной патрульной машины! Закрылись в своих отделениях и собственное оружие стерегут? Что творится, хотел бы я знать.

— Классическая ситуация двоевластия, когда большинство властных структур выжидают, чья возьмет. Все это уже было в нашей проклятой истории…

— Эх, мне бы твою невозмутимость!

— Да я беснуюсь не меньше тебя! — взбеленился Князев. — Но что делать, если, как и в девяносто первом, остается только ждать? Расскажи лучше, как живешь. Впрочем, я знаю, что ты теперь работаешь в «Столичных известиях» — читал твои статьи.

— Ну, а тогда что рассказывать. Сам-то как?

— Защитил кандидатскую, преподаю в одном частном университете и потихоньку собираю материал для докторской.

— Все ясно. — Михаил бросил окурок в костер, разведенный у подножия памятника Юрию Долгорукому, и немедленно прикурил новую сигарету. — Однако сегодня нас что-то маловато… В девяносто первом было гораздо больше — и Дубовик, и Попов, и Гринев, и Демичев! Где они все, черт бы их подрал? Неужели заматерели, обзавелись семьями и теперь сидят по домам?

— Не знаю, — пожал плечами Денис. — Я уже давно ни с кем не созванивался.

— Получается, что на этот раз из всего нашего класса только мы с тобой пришли защищать демократию?

— Похоже, что так…

Однако Князев ошибался — и буквально через минуту убедился в своей ошибке.

— А сейчас перед вами выступит бывший депутат Верховного Совета Эдуард Архангельский, который одним из первых сложил с себя депутатские полномочия, — объявили с балкона Моссовета.

Толпа недружно захлопала.

— Что-что-что? — изумился Ястребов. — Эдик был депутатом? Интересно — от компартии, что ли? А ну-ка пойдем послушаем этого проходимца. — Увлекая за собой не менее удивленного Князева, он снова затесался в толпу, стараясь пробиться поближе.

Архангельский выступал весьма эффектно, явно играя на публику — простоволосый, то и дело поправляющий очки, в светлом плаще нараспашку и белой рубашке с галстуком. Он производил впечатление «а ля революционный демократ», как не преминул заметить Князев.

Прежде всего Эдуард заклеймил позором «врагов демократии и всех, кто страшится радикальных перемен, необходимых нашему обществу»; затем призвал собравшихся «забить последний гвоздь в гроб Советской власти, выродившейся в собрание черносотенцев», и, наконец, лично прошелся по «вождям кровавого мятежа» — Хасбулатову и Руцкому.

— Они похваляются чемоданами компромата, — гневно звенел голос Архангельского, — но при этом настолько попрали все границы морали и чести, что их самих уже ничем не проймешь. Нельзя скомпрометировать людей, чья совесть представляет собой половую тряпку!

— Ишь как глаголет — заслушаешься! — ехидно заметил Ястребов, когда Архангельский, сорвав свою порцию аплодисментов, удалился в здание, уступив место на балконе другому оратору. — А ведь много лет старательно и прилежно делал партийную карьеру!

— Ты думаешь, он почуял, откуда ветер дует, и решил вовремя переметнуться?

— Думаю, да, и это меня весьма обнадеживает. Если уж такой осторожный и осмотрительный конъюнктурщик рискнул засветиться здесь, значит, с Верховным Советом скоро будет покончено.

— Ладно, черт с ним, — заявил Денис, поправляя шарф, выбивавшийся из-за воротника старенькой кожаной куртки, — пойдем вернемся к костру, погреемся.

— А может, спустимся вниз, к «Националю»?

— И что там?

— Бабушки народным согревающим средством торгуют.

— Водкой, что ли?

— Ну не чаем же с малиной!

— Что-то мне не хочется сегодня пить.

— Как знаешь, — пожал плечами Ястребов.

Они немного потоптались у одного костра, а затем не спеша направились к другому, разведенному возле баррикады, перегораживавшей Петровку у здания Генеральной прокуратуры.

— Что-то мне сейчас Юрик Корницкий вспомнился, — внезапно заявил Денис. — Вовремя свалил чувак! Хорошо ему теперь, сидя у телевизора и попивая пивко, наблюдать за тем, что тут у нас происходит.

— И это говорит историк, находящийся в самой гуще исторических событий! — с улыбкой упрекнул Михаил. — Зато через несколько лет ты об этой ночи еще будешь своим студентам рассказывать, как, наверное, уже рассказываешь об августе девяносто первого.

— Ты прав, — вяло отмахнулся Денис, — но то ли из меня хреновый историк, то ли у тебя превратное представление о людях моей профессии. Историк должен сидеть в теплом кабинете и анализировать происходящее с точки зрения общемировых процессов, а не мерзнуть в толпе на площади — отсюда многого не увидишь.

— В принципе, я согласен. Эх, жаль, нет у нас с собой приемника… Слушай, а это что такое — да у него там, кажется, телевизор?

Князев посмотрел в указанном направлении и увидел нескольких человек, сгрудившихся возле припаркованной у здания бывшего архива ЦК КПСС иномарки. Владелец машины выставил на капот маленький переносной телевизор, работавший от автомобильного аккумулятора.

Приятели ускорили шаг и через пару минут уже жадно глядели в небольшой экран. По одному из каналов шел экстренный выпуск новостей, причем корреспондентка брала интервью у сторонников Верховного Совета, которые в тот момент тоже грелись возле своих костров.

— О черт! — излишне громко воскликнул Михаил, толкая в бок Князева. — Нет, ну ты посмотри на эти рожи! А мы-то удивляемся, почему их с нами нет!

— Потише, пожалуйста, — попросил один из стоявших рядом людей, и Ястребов виновато улыбнулся, не переставая теребить Дениса. Впрочем, тот и сам не отрывался от экрана, на котором крупным планом красовался Вадим Гринев.

— У нас уже сформированы боевые группы, по десять человек в каждой, — говорил он, раздуваясь от сознания собственной значимости. За его спиной, прислушиваясь и кивая, находился второй член их бывшей компании — Сергей Иванов.

— Ну и как тебе наши красавцы-десятники? — яростно закуривая, поинтересовался Ястребов, когда они отошли немного в сторону, чтобы обменяться впечатлениями, не мешая окружающим.

— А чему ты удивляешься? Гражданская война разводит по разные стороны баррикад.

— Но ведь в девяносто первом году мы были вместе!

— Тут, конечно, есть определенная загадка, — согласился Князев. — Насчет Иванова я не очень удивляюсь — это абсолютно беспринципная личность. Другой вопрос — зачем человек, больше всего на свете дорожащий собственной шкурой, полез туда, где стреляют? Может, оружием захотел разжиться или понадеялся заняться мародерством? А вот Гринев меня поразил… Два года назад он геройствовал больше всех нас и даже получил пулю в бедро!

— Вот именно! И что с ним произошло за эти два года — уму непостижимо. Однако все это весьма печально, — подытожил Ястребов. — Что, если они полезут сюда и нам придется с ними драться?

Вместо ответа Денис пожал плечами и красноречиво развел руками.

— А, кстати, — заговорил он несколько минут спустя, когда они вновь направились в сторону Моссовета, — обрати внимание на интересную историческую аналогию. Ведь и в эпоху Великой французской революции девяносто третий год выделяется контрреволюционным восстанием, которое подняли сторонники монархистов в провинции Вандея. Если считать события 1991 года антикоммунистической революцией, — а это, несомненно, так, — то неизбежно должна была произойти и попытка контрреволюционного переворота, которую мы сейчас наблюдаем.

— Да, но ведь именно в том же 93-м году произошел якобинский переворот, который является прямой аналогией большевистского переворота тысяча девятьсот семнадцатого, — отвечал Ястребов. — Впрочем, черт с ними, со всеми этими аналогиями, в данный момент они меня не очень греют… Поговорим лучше о женщинах. Ты знаешь, что я тут недавно встретил Марусю Сергееву?

— Серьезно? — оживился Денис. — Ну и как она?

— Плохо. Точнее сказать — очень плохо. Опускается девушка.

— В каком смысле?

— В прямом. Подурнела, пьет много, за собой почти не следит. В общем, грустное и жалкое зрелище.

— А что с ней случилось?

— Неудачи в личной жизни, можно даже сказать — трагедия. Ты знаешь, что вскоре после окончания школы она вышла замуж за какого-то придурка и родила от него сына?

— Да, знаю. Но ведь ты же мне рассказывал, что не прошло и двух лет, как она развелась.

— Все верно, развелась и начала гулять. Сына подбрасывала Верке и Вадиму Гриневым, а сама бежала на свидание с очередным хахалем. Но не в этом дело.

— А в чем?

— В этом году ее сыну исполнилось бы шестнадцать лет, но, увы, не исполнилось!

— То есть как — не исполнилось? А что с ним стало? — Денис всегда с большой симпатией относился к Марусе, поэтому слушал рассказ Ястребова с живейшим интересом.

— Менты забили, — коротко отвечал Михаил и, чуть помолчав, добавил: — Насмерть.

Князев вздрогнул.

— О черт! Да не молчи, свинья ты этакая, расскажи поподробнее.

— А чего тут рассказывать? Однажды летом ее ненаглядный сынок нарядился в белую рубашечку, новенькие джинсы и отправился гулять со своими приятелями. Ну, естественно, выпили ребята, не без этого, и начали бузить во дворе — орут, магнитофон врубили, девчонки визжат — все как обычно. Кто-то из соседей вызвал милицию. Приехал наряд, пацанам приказали разбегаться по домам. Ну, а ее Славик вдруг начал возмущаться: «Почему вы нам грубите, почему наших девочек обзываете?» Естественно, ему заломили руки, запихнули в машину и повезли в отделение. Что с ним там делали, можно только догадываться, но поутру Марусю вызвали уже не в отделение, а в морг местной больницы — «приезжайте опознать тело вашего сына». Она, естественно, в диком шоке, мчится туда — и что же? Лежит ее красивенький Славик уже без всяких джинсов, с изуродованным, почерневшим лицом, в разорванной и залитой кровью рубашке. С ней сделалась жуткая истерика, врачи еле привели в чувство, а потом объяснили, что вчера его доставили из ментуры уже мертвым, сказав, что таким и подобрали на улице. Маруся бросилась опрашивать друзей, те рассказали все как было, после чего она побежала в прокуратуру. Там завели уголовное дело и, кажется, кого-то из ментов того отделения даже посадили лет на пять, но что толку? Единственный сын разведенной матери — и так дико погиб, всего лишь за то, что посмел огрызнуться. После такого случая кто хочешь запьет.

— Да, — еле выдохнул потрясенный Денис, — бедная женщина! Провожает живого и нарядного сына гулять — и получает обратно изуродованный труп. Что за проклятая, зверская, дикая страна!

— Ты бы хотел родиться где-нибудь на Гавайях?

— Но ты ее хоть как-то утешил? — не обратив внимания на вопрос Ястребова, спросил Денис.

— А как утешить? — криво усмехнулся тот. — Во-первых, когда мы с ней встретились на улице, она и сама уже до такой степени «наутешалась», что даже не сразу меня узнала. А во-вторых… Впрочем, давай сменим тему!

Михаил не захотел продолжать этот тяжелый разговор еще и потому, что этим самым «во-вторых» был испытанный им шок при виде пьяной, растрепанной и опустившейся женщины, в которой почти невозможно было узнать ту юную, веселую и дерзкую девушку, с которой у него было связано так много ярких и чувственных воспоминаний!

Самым сладострастным из них было воспоминание о той знаменитой вечеринке у Юрика Корницкого, когда он сначала долго танцевал с Марусей на глазах у всех, а потом, воспользовавшись тем, что большинство гостей или перепились, или стали собираться домой, незаметно увлек ее в ванную и запер за собой дверь.

— Зачем ты это делаешь? — лукаво спросила она.

— Сейчас поймешь, — пробормотал Михаил, поворачивая девушку лицом к себе и жадно впиваясь в ее ярко накрашенные, улыбающиеся губы.

Сначала Маруся отвечала на его поцелуи и прижималась к нему с такой откровенной страстью, что он терял голову, но затем, стоило ему забраться обеими руками под ее джемпер, начала отстраняться.

— Ты что? — шепотом спросила она.

— А что? — так же шепотом отвечал он и даже зачем-то включил воду.

— Ты же не собираешься прямо здесь?

— А почему бы и нет?

— С ума сошел?

— Да хоть бы и так!

С этими словами он решительно задрал на ней джемпер и на удивление быстро расстегнул простенький белый бюстгальтер. Груди у Маруси были маленькие, мягкие и нежные, с красивыми, идеально круглой формы, светло-розовыми сосками.

Она лишь засмеялась, когда он начал их целовать, делая это не слишком умело и оставляя всюду влажные следы.

— Миша!

— Ну что?

— Ты меня уже всю обслюнявил!

— Хватит издеваться! — И Михаил, чтобы избежать дальнейших насмешек, снова приник к ее губам, жадно вбирая в рот ее горячий язык.

При этом, оставив в покое джемпер, он пытался расстегнуть ее брюки, но никак не мог найти молнию.

— Дурачок, ты не там ищешь. Она вот здесь. — Задыхаясь от страсти, Маруся взяла его руку и положила себе на левое бедро.

Через минуту Михаил уже стягивал с нее брюки вместе с трусиками, а Маруся ловко расстегивала молнию его джинсов. Когда она высвободила его вставший член и своими тонкими, шаловливыми пальчиками принялась играть с ним, Ястребов зарычал.

— Тебе приятно?

— Еще бы! Где ты этому научилась?

— Места надо знать!

Теперь они целовались, полуприкрыв глаза и одновременно лаская друг друга, причем делали это со столь откровенно развратной жадностью, что Михаил всерьез начал опасаться собственной несдержанности.

— Маруся!

— Ну чего?

— Повернись, пожалуйста, спиной и садись на меня.

— Ты думаешь, так у нас получится?

— Почему бы и нет?

— Тогда дай я хоть брюки сниму!

Пока она это делала, Михаил опустился перед ней на колени и принялся целовать ее упругие белые ягодицы, стараясь раздвинуть их как можно шире и проникнуть языком как можно глубже.

Наконец она выпрямилась, повесила брюки на крючок рядом с полотенцем и с молчаливой усмешкой оглянулась на Михаила. Он тут же вскочил, сдернул до колен джинсы и, присев на холодный край ванны, привлек ее к себе. Она слегка приподняла правую ногу, благодаря чему он вошел в нее почти сразу же — вошел и даже вскрикнул от совершенно невыносимого удовольствия.

— Тише ты. — Она шлепнула его по обнаженному бедру. — Чего ты так орешь?

— Ой, детка, ты такое блаженство… — едва выговорил он заплетающимся языком.

— Знаю, что блаженство. Но ты все равно не вздумай в меня кончать! — И она умело заелозила бедрами.

Совершенно обессиленный и умирающий от счастья, Михаил не продержался и пяти минут, кончив прямо в раковину и тут же смыв следы раскаленной юношеской спермы. После этого он долго, нежно и благодарно ласкал Марусю, томно мурлыкавшую риторический вопрос:

— Нет, ну тебе правда очень понравилось?

И вот спустя семнадцать лет он встретил свое юношеское блаженство в образе опустившейся, пьяной и потасканной шлюхи!

— О чем задумался? — Денис толкнул его в бок.

— О прошлом, — встрепенулся Ястребов и вдруг почувствовал, насколько же горячими оказались эти давние воспоминания — да они согревали сильнее костра! — Кстати, а как у тебя на личном фронте?

— Что именно тебя интересует? — сразу насторожился Князев.

— Как что — собираешься ли жениться, есть ли любовница, ну и так далее…

— Ты знаешь, мне сейчас совершенно не хочется об этом говорить, — немного помолчав, заявил Денис. — Давай лучше я расскажу тебе одну необычную историю из жизни моих родственников.

— Вообще-то мне интереснее было бы узнать о твоей жизни, — пожал плечами Ястребов, — но, если ты сам этого хочешь, рассказывай.

— В сталинские времена одна из родных теток моего отца была дочерью первого секретаря провинциального волжского обкома, поэтому в тридцать седьмом году, когда его расстреляли, она естественным образом оказалась в лагере для членов семей «врагов народа». И вот именно там с ней произошли самые удивительные события в ее жизни.

Во-первых, она познакомилась с одним молодым зэком, и между ними, как говорится, вспыхнуло настоящее чувство. Но самое главное произошло дальше — однажды весь их женский барак выгнали на улицу и выстроили в шеренгу, чтобы показать новоназначенному начальнику лагеря. Можешь себе представить ситуацию, когда тетка узнала в этом начальнике своего бывшего однокурсника, который всего несколько лет назад был в нее безнадежно и страстно влюблен!

Разумеется, он ее тоже узнал, но повел себя после этого так, что в это трудно поверить. Он не только не воспользовался своим положением, чтобы добиться некогда желанной женщины, но, напротив, узнав о том, что она любит другого, разрешил им пожениться! И это невероятное благородство проявил начальник одного из концлагерей сталинского ГУЛАГа! Поистине человеческая натура является настолько разносторонней, что даже в самых очевидных случаях способна проявлять себя с неожиданной стороны — и это делает жизнь подлинно прекрасной, а литературу — неисчерпаемо интересной.

Там же в лагере она родила сына, который приходится моему отцу двоюродным братом. Я не знаю, как сложилась дальнейшая судьба начальника лагеря, но тетка с ее лагерным мужем сумели все выдержать и благополучно дожили до глубокой старости.

— Занятная история, — согласился Ястребов. — При случае расскажи ее нашему писателю — Гурскому. Может, пригодится для какого-нибудь романа.

— Расскажу, — согласился Денис, — если только он подобно этим двум негодяям — Гриневу и Иванову — не переметнулся на другую сторону.

— Интересно, а сам бы ты смог проявить подобное благородство?

— Ты имеешь в виду — смог бы я, имея полную власть над любимой женщиной, отдать ее другому только потому, что она любит его, а не меня?

— Именно так.

— Не знаю…

— Кстати, а что с Полиной?

— Не знаю.

— Но ты ее до сих пор…

— Не знаю! — резко оборвал Денис. — И вообще, хватит лезть в мою личную жизнь, пойдем лучше послушаем — чего там народ на митинге разорался? Может, войска наконец подошли и вскоре ожидается штурм Белого дома?

Глава 18

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Денис потому так резко оборвал разговор о своей личной жизни, что именно тогда сполна ощутил все прелести так называемого «кризиса среднего возраста». Исчезло ощущение загадочности мира, ожидание будущего, обостренного интереса к женским прелестям, тайнам науки и человеческой жизни — все как-то постепенно стало известным, понятным и предсказуемым. Зато неумолимо возник вопрос — что делать дальше и чем наполнить дни второй половины жизни, которая уже не представляла собой прежней загадки? Князев имел полное право считать себя маститым ученым, поскольку опубликовал немало статей в солидных журналах и теперь готовил монографию, но воплощение юношеских мечтаний — чего стоило одно только волнение при защите кандидатской! — казалось столь ничтожным и будничным, что поневоле закрадывалась мысль: неужели ради всего этого стоило жить? Разве счастье может заключаться в пахнущих свежей типографской краской страницах твоего научного труда, которые рано или поздно пожелтеют и пропахнут библиотечной пылью? Разве оно не в лукавом блеске самых любимых на свете женских глаз?

Увы, еще никто и никогда не смотрел на Дениса таким взором, а потому его распирало желание встретить несравненное чудо, в которое можно было бы влюбиться сразу — и навсегда! Как это грустно, когда некому дарить цветы и с абсолютной искренностью признаваться в любви! Денис упорно не желал превращаться в ученого педанта, вроде какого-нибудь астронома, который так упоенно взирает на бездонное небо, что его не соблазнит и вид купающейся в ближайшей реке наяды…

Больше всего на свете он любил позднюю осень, поскольку запах прелых листьев и вид умирающего в холодных судорогах лета пробуждал в нем обостренную чувственность. Возможно, это объяснялось тем, что поздней осенью, еще в школьные годы, Денис влюбился первый раз в жизни. Хорошо еще, что он не встретил свою первую любовь на кладбище, а то стал бы некрофилом!

Именно осенний наряд — светлый, стянутый в талии плащ, изящные сапожки на высоких каблуках, тонкие перчатки, — и распущенные по плечам волосы придают женщинам неповторимую элегантность. А для нашего героя элегантность и пикантность составляли неотъемлемую часть чувственности, в то время как примитивная нагота, неопрятный запах или грубоватая естественность заставляли брезгливо морщить нос и утрачивать всякий сексуальный интерес.

Каждую осень хотя бы раз в неделю Денис отправлялся на ночные поиски таинственной красавицы, предварительно заправившись тремя рюмками коньяка. Он знакомился на остановках и в метро, под дождем и ясным звездным небом. Порой ему давали телефон, а то и уступали с первого раза, но все это было не то, что нужно. Не было в этих дамах — порой очень милых и эффектных — того романтического флера, который бы позволил влюбиться в них до безумия, чтобы потом можно было безо всяких сожалений отказаться ото всех других женщин мира и связать свою жизнь с одной-единственной.

Впрочем, по-настоящему красивые женщины, как правило, были уже замужем, а милые и хорошенькие всего лишь вызывали желание завести приятно-необременительный роман, но не могли заполнить зияющую пустоту в жизни старого холостяка, переживавшего «кризис среднего возраста». Когда осень заканчивалась, Денис сворачивал свои попытки. Зимой он любил сидеть в каком-нибудь недорогом баре за рюмкой водки и бокалом пива, рассеянным взором следить за прохожими и вспоминать прожитую жизнь, в глубине души лелея надежду на то, что главные события все-таки ждут его впереди.

Однажды, когда Денис скучал в баре рядом с метро «Динамо», а на улице было еще достаточно светло, ему вдруг показалось, что он увидел Полину или очень похожую на нее девушку. Он встрепенулся, погасил сигарету и уже схватился было за шляпу, чтобы броситься следом, но внезапно остыл, безнадежно махнул рукой и опустился обратно на стул. Зачем ворошить воспоминания, имея в кармане так мало денег, что их хватит только на еще один бокал пива? Проще вообразить, что это была не она, и забыть об этом. Слишком много всего было связано у него с этой женщиной, чтобы вот так, походя, догнать ее и небрежно сказать: «Привет…»

Это произошло в прошлом году, ну а нынешняя осень еще продолжалась. Не так давно — как раз незадолго до вышеупомянутой встречи с Ястребовым — Денису показалось, что он близок к тому, чтобы всерьез увлечься одинокой, стройной, двадцативосьмилетней женщиной, хотя и не писаной красавицей, но зато обладательницей совершенно замечательного нрава, главной особенностью которого была томно-юмористическая невозмутимость.

Их знакомство произошло весьма прозаическим образом — незадолго до этого мать Дениса провела две недели в подмосковном пансионате, где ее поселили в одном номере с Ириной. На прощанье они обменялись телефонами.

«Именно из таких флегматичных женщин должны выходить идеальные жены для таких дерганых холериков, как я сам!» — решил про себя Денис, после чего принялся ухаживать самым серьезным образом.

Во время одного из первых свиданий они с Ириной случайно зашли в тот самый ресторан «Вечерний звон», в котором Денис когда-то в юности работал сначала грузчиком, а потом и гардеробщиком. С тех пор прошло свыше пятнадцати лет, поэтому он никак не ожидал увидеть среди персонала кого-то из старых знакомых.

Велико же было его изумление, когда метрдотелем оказалась все та же пышная матрона по имени Надежда Васильевна, которая когда-то отчаянно пыталась побыстрее выдать свою юную дочь замуж за сына высокопоставленного партийного номенклатурщика. Денис не стал раньше времени напоминать о себе и вскоре понял, насколько правильным оказалось это решение.

К их столику подошла рыженькая официантка лет тридцати с небольшим — поблекшая, с обвисшей грудью и равнодушно-развратными глазами многоопытной, все на свете повидавший путаны. Он без труда узнал в ней дочь Надежды Васильевны — ту самую, затянутую в джинсы стройную семнадцатилетнюю девочку, которая так гордилась своим взрослым женихом, заезжавшим за ней на белой отцовской «Волге».

По ее нынешнему виду легко было прочесть окончание той давней истории, когда-то занимавшей весь персонал ресторана. Денис вкратце пересказал завязку этой истории Ирине, после чего добавил:

— Ну, а дальше могут быть два варианта. Первый и самый очевидный — Надежде так и не удалось выдать дочь замуж, то ли из-за возраста, то ли из-за того, что Лизка уступила, не дождавшись свадьбы, а может, из-за родителей жениха. Последняя причина представляется мне наиболее вероятной, поскольку жених казался порядочным и влюбленным человеком. Но вряд ли его родители хотели увидеть своего сына женатым на дочери официантки. В итоге бедная девочка во всем разочаровалась и быстро пошла по рукам, тем более что у нее были задатки ее достойной матушки.

— А ты веришь в генетическую наследственность? — усмехнулась Ирина.

— Не столько в генетическую, сколько в психологическую, и не столько в наследственность, сколько в предрасположенность.

— А второй вариант?

— Второй вариант маловероятен — они все-таки поженились, но она начала ему изменять. Через какое-то время он не выдержал и развелся, а «бедная Лиза» проделала начертанный ей судьбой путь по наклонной плоскости.

— Короче, ты во всем обвиняешь бедную девушку?

— Судьбу и бедную девушку! — поправил Денис, назидательно подняв палец. — Судьба дала ей все задатки и возможности для того, чтоб стать заурядной шлюхой, а Лизка — по природной глупости и легкомыслию — не стала этому противиться. Я почему-то уверен, что мать переживает ее неудавшуюся судьбу гораздо сильнее, чем сама дочь.

— Так ты веришь в судьбу?

— Я верю в свободу! Что бы нам не было предначертано, мы можем и должны действовать свободно и разумно. Только в этом случае наша жизнь имеет хоть какое-то оправдание и смысл, и только в этом случае мы имеем право обвинять в собственных поражениях неудачное стечение обстоятельств — то есть ту же судьбу.

— А сам ты себя ведешь именно так?

— Во всяком случае, стараюсь, — вздохнул Денис, глядя на Лизу, которая несла им бутылку шампанского. — Ладно, Ириша, давай лучше выпьем за нашу собственную судьбу и за наше счастливое будущее!

Однако и на этот раз никакого счастливого будущего не получилось. После двух недель старательного ухаживания, в течение которых Денис неоднократно вопрошал: «Не пора ли нам зайти ко мне в гости?» — получая при этом ласковый отказ, неизменно сопровождавшийся многообещающе-лукавой усмешкой, — он вдруг решился, позвонил Ирине и совершенно спокойным тоном спросил:

— А что, если мы просто пойдем и подадим заявление? Чего нам, собственно говоря, ждать?

— Действительно, чего? — иронично переспросила Ирина, и уже через два часа они сидели в приемной загса, заполняя необходимые документы.

Свадьба была назначена через месяц, но, даже оплатив госпошлину и получив на руки приглашение, Денис никак не мог поверить в реальность происходящего.

— Теперь-то мы наконец можем зайти ко мне и выпить шампанского в честь этого знаменательного события? — в очередной раз предложил он.

Ирина подумала-подумала, смешно морща лоб, а потом согласилась.

После шампанского последовала серия бурных, задыхающихся от взаимной страсти поцелуев, а затем и долгожданное согласие, высказанное непередаваемо-ироничным тоном:

— Ну, черт с тобой, если ты такой нетерпеливый…

В постели все было прекрасно — Ирина оказалась достаточно опытной и легко возбудимой женщиной, охотно откликавшейся на любые ласки. Однако уже вечером, когда Денис, проводив ее домой, возвращался к себе, он был не столько оживлен, сколько задумчив. Чего ему теперь не хватало, и чего бы он хотел в этой жизни? В ближайшие недели они еще несколько раз оказывались в постели, но с каждым разом Денис становился все более и более холоден и сдержан. Разумеется, это не осталось без внимания Ирины, которая за десять дней до назначенного дня не преминула ему позвонить и задать решающий вопрос:

— Ты что — раздумал на мне жениться?

— Знаешь, Ириша, — тщательно подбирая слова, чтобы не слишком сильно ее обидеть, отвечал он, — я понял одну истину, которую ты, к сожалению, в свое время упустила из виду.

— И что же это за истина?

— Такому старому холостяку, как я, надо уступать почти сразу, после первых же дней знакомства, и идти с ним в загс через неделю совместной жизни, когда оба уже убедились в том, что нисколько не надоедают друг другу. Но ни в коем случае нельзя было делать наоборот — сначала доводить дело до загса, а потом ложиться в постель и выяснять, способны ли мы друг другу надоесть!

— Ты хочешь сказать, что я тебе надоела? — самым холодным тоном поинтересовалась она.

— О нет! Я лишь хочу сказать, что абсолютно не могу себе представить, что мне не придется тебя никуда провожать и мы постоянно будем вместе…

Денис не успел договорить, когда в трубке раздались короткие гудки. Разумеется, этот разговор оказался последним, однако в день несостоявшейся свадьбы Князев изрядно выпил, отчаянно пытаясь понять — то ли он совершил роковую ошибку, то ли, подобно Евгению Онегину, «не создан для блаженства». Вполне возможно, что он поступил абсолютно правильно, поскольку нельзя жениться на симпатичной тебе женщине, если не испытываешь одного-единственного желания: чем дольше ты находишься в ее обществе, тем больше тебе хочется продлить это состояние!

Обо всех перипетиях своей личной жизни Денис постоянно сообщал Юрию Корницкому. Спустя десять лет после отъезда того в Америку Князев остался его единственным российским корреспондентом, поэтому только он досконально знал судьбу своего бывшего одноклассника, аккуратно храня все его письма, которые тот начал писать сразу же по прибытии в Вену — именно оттуда российские эмигранты разлетались потом по всему миру.

«Здорово, Дениска! С огромнейшим удовольствием прочел твое очередное послание. Порой меня одолевают такие острые приступы меланхолии, что я снова и снова вас всех вспоминаю, перебирая при этом наши школьные фотографии. Ничто не заменит друзей детства и юности — и я только здесь это по-настоящему понял. Мне вас всех очень не хватает, и гораздо больше, чем вам — меня, можешь мне поверить! Теперь о Европе. Австрия — очень гонорно (не путай с гонореей!), очень чисто, очень красиво. Сплошные музеи и ужасно культурные дети — короче, тоска! Но что касается Италии, то тут все иначе.

Перечислять подробности осмотра великих итальянских достопримечательностей я не буду, если захочешь — сам прочтешь в Большой советской энциклопедии. Скажу лишь об общем впечатлении: по-моему, в этих местах просто не могли не возникнуть подобные шедевры, настолько здесь все проникнуто духом великой тысячелетней цивилизации! Италия — это божественный рай, хотя сами итальянцы напоминают грузин — по темпераменту, нахальству, развратности и т. д. Меня даже уговаривали вступить на поприще гомосексуализма, уверяя, что „будет не больно, но очень приятно“! Мой ответ ты легко угадаешь, поскольку он, естественно, состоял всего из трех слов: „Пошли на…“. Больше всего я обалдел от „Давида“ Микеланджело, когда был во Флоренции, — просто стоял как вкопанный и с места не мог сойти…»

«…Уже в Америке я купил записи „Машины времени“, — и какая же ностальгия охватывает, когда я их слушаю, а за окном небоскребы Нью-Йорка! Это самый прекрасный и ужасный город на свете, поскольку здесь все перемешано воедино — и преступления, и чудеса суперсовременной цивилизации. Преступлений действительно много, но это не значит, что все жители испуганно сидят по домам. Напротив, это самый открытый город, где круглые сутки на улицах полно народу. Хотя, конечно, есть тут и такие кварталы, где даже днем не стоит появляться, если только не намазаться перед этим гуталином.

Я знаю людей, которые переезжали из Нью-Йорка в провинциальные американские города, где настолько тихо, что не запирают ни домов, ни автомобилей, но потом не выдерживали такой жизни и возвращались обратно. Американцы очень наивны и простоваты — верят честному слову и обожают говорить на одну-единственную тему — кто, где, с кем и как провел уикенд. В принципе, у меня среди них уже достаточно много друзей, хотя качественный уровень не тот — откровенничать они не любят и почти не пьют, а если и пьют, то твердо знают свою норму. Здесь не предложишь: „Пойдем добавим“ — не поймут-с! Умрешь со смеху, но, пару раз надравшись „по-русски“, я стал героем в глазах женского пола — настолько здесь ценят все необычное. Кстати, я начинаю отвыкать писать по-русски, поскольку теперь только с тобой и переписываюсь. А при моей нынешней работе писать удается только поздно вечером — сейчас, например, уже час ночи, так что извини за сумбурный тон. Между прочим, ты напрасно обижаешься на мою необязательность — я отвечаю на все твои письма, но, видимо, очень немногие из моих посланий доходят…»

«…Теперь по поводу Натальи Куприяновой. Я написал ей несколько раз, не получил ответа — то ли письма не дошли, то ли сама не захотела отвечать, — и махнул на это рукой. Не хочу больше унижаться. Тебе это может показаться странным, но она едва ли не единственная девушка, к которой у меня были настоящие чувства — и они до сих пор не прошли! Много воды утекло, но я еще не встретил другую, равную ей. Каждый раз, когда у меня появляется новая girlfriend, я мысленно сравниваю ее с Натальей, а поскольку сравнение явно не в пользу моих американских телок, то я ни на ком из них долго не задерживаюсь — точнее, не залеживаюсь. Наверное, только Наталье я в свое время всерьез предлагал уехать со мной в Америку, а всем остальным, в том числе и Полине, — только так, ради понта… Эх, что было бы, если бы она согласилась! Покажи ей мое письмо, но не заставляй писать ответ — пусть сама решает, как быть. Все, извини, глаза слипаются, поэтому заканчиваю. Передавай привет тем из наших, кто захочет его принять…»

«…Время все поставит на свои места, и, возможно, к двухтысячному году нам уже будет неинтересно заглядывать за давно пройденный поворот, да и насколько же мы тогда постареем! Впрочем, я совсем не боюсь отдаляться от юности, мне гораздо больше нравится быть взрослым.

Насчет женщин у меня полный порядок — хотя ты знаешь, что я юноша скромный и стеснительный, а потому больше чем с тремя одновременно не встречаюсь. Во-первых, есть итальянка — красивая баба, но страшная дура; во-вторых, китаянка, которая почему-то возомнила, что я в нее влюблен и хочу жениться (загадочная азиатская душа!); в-третьих, еврейка, которая приехала сюда в качестве туристки, а у себя в Израиле рекламирует бюстгальтеры.

До этого была еще одна классная телка — на этот раз типичная американка. На уикенд ездил с ней отдыхать в Катескильские горы (это три часа на машине от Нью-Йорка), так ты даже представить себе не можешь, насколько она меня достала! В итоге на прямо поставленный вопрос: „Неужели ты взял меня с собой только для секса?“ пришлось дать прямо поставленный ответ: „Yes, honey, я взял тебя именно для этого!“ — после чего рыданий было часа на два у нее и головной боли на тот же срок — у меня.

Потом был краткосрочный роман с одной грузинской красавицей, которая ввиду отсутствия денег быстро послала меня подальше, а через месяц вышла замуж за грузина с „кадиллаком“. Как видишь, ничего нового на этом свете не происходит!

Перечитал свое письмо и подумал, что на бумаге получается, будто половая жизнь бьет ключом, но в жизни все выглядит далеко не столь весело — бывают периоды затишья, безумной усталости и меланхолии.

Последние недели встречаюсь с одной девицей — тоже из советских эмигрантов, уехала в трехлетием возрасте, так что приходится общаться на английском (по-русски она понимает, но говорить почти не может). Хорошая девчонка, поэтому не хочу загадывать, как у нас все сложится, тем более что мы еще ни разу по-настоящему не поругались…»

«…Ты меня спрашивал о финансовом положении, но уж извини, старик, предпочитаю не обсуждать эту тему. Просто есть две большие разницы — финансы и положение, да и финансы бывают разные — большие и маленькие. Не думай, что меня интересуют только доллары — их так мало, что интерес получается весьма абстрактный. Ты себе не представляешь, насколько же я стал другим человеком — здесь год идет чуть ли не за три, как на фронте! Поэтому тебе, может быть, трудно меня понять. Когда-нибудь я скоплю достаточно денег, поеду странствовать по свету и заеду в Россию — тогда и увидимся.

Ничто в людях меня уже не удивляет, ни на кого больше не надеюсь, зато вкалываю как проклятый. Наконец-то закончил последний курс колледжа и получил диплом фармацевта (как ты знаешь, советские дипломы здесь не котируются, поэтому пришлось переучиваться два последних курса). На паях с приятелем думаем открыть небольшую аптеку. Родители, кстати, давно при деле — отец купил бензоколонку, а мать работает в одном банке.

Позавчера у меня угнали „Вольво“, так что теперь приходится ездить на отцовском „Плимуте“. Странно, но от американской жратвы я быстро растолстел (что неудивительно!) и полысел (что совершенно непонятно!). Эх, посмотрела бы на меня теперь Полина — помнишь, отказала мне, сука, в стогу сена — я тебе об этом рассказывал! Столько лет прошло, а до сих пор жалею! Увидишь Игоря Попова, расскажи, что я уже побывал на концертах многих знаменитых рок-групп — „Kiss“, „Police“, „Status Quo“ и т. д. Он бы, наверное, сдох от зависти, а меня, честно сказать, вся эта музыка уже не берет — сейчас в жизни гораздо больше эмоций…»

«…Ты не представляешь, с каким замиранием сердца я слежу за событиями в России, особенно за всеми вашими перестройками и переворотами! Ты завидуешь мне, что я все это вижу по телевизору, а я в глубине души завидую вам, что вы сообща во всем этом участвуете, в то время как весь остальной мир с ужасом и восхищением следит за тем, что вы там вытворяете.

Счастливо тебе, старик! Я прекрасно помню о том, как мы договорились встретиться четверть века спустя, и думаю, что после всех ваших политических катаклизмов с этим уже не будет особых проблем. Поэтому — к черту гнусное коммунистическое уныние и да здравствует свободное и счастливое будущее! Жаль только, что к вам оно пришло намного позже, чем ко мне…»

Глава 19

«ГОЛОСУЙ ИЛИ ПРОИГРАЕШЬ!»

«Господи, помилу-у-у-й!» — в очередной раз подхватил хор певчих.

Не дожидаясь конца службы, Вера поставила свечку на подсвечник и три раза перекрестилась, низко кланяясь в сторону алтаря, где дымил кадилом священник. Затем глубоко вздохнула, рассеянно поправила головной платок и вышла из церкви Всех Святых, расположенной рядом со станцией метро «Сокол». Дойдя до ворот, она оглянулась на купола и еще раз перекрестилась.

Стояла поздняя и слякотная весна тысяча девятьсот девяносто шестого года. Задумчивая, печальная, скверно одетая, Вера сильно сдала и постарела. На ней было пальто, купленное много лет назад, и старые, видавшие виды коричневые сапоги. Лицо бледное, слегка одутловатое. Попытки хоть как-то приукрасить неказистую внешность с помощью дешевой косметики производили жалкое впечатление. По-прежнему пухлые губы были накрашены несколько ярче, чем следовало, румяна наложены слишком толстым слоем, а некогда прекрасные белокурые волосы свалялись под головным платком и торчали жидкими старушечьими прядями. Большие красивые глаза Веры заметно потускнели, а в их уголках появилась сеть мелких морщинок. Когда-то эти глаза были столь выразительны, что почти не нуждались в подкрашивании, а теперь она даже боялась касаться их тушью, поскольку в последнее время слишком часто плакала, мгновенно заводясь по самому ничтожному поводу.

Дойдя до остановки, что напротив выхода из метро, Вера дождалась трамвая, нетерпеливо поглядывая на уличные часы, и проехала несколько остановок. По пути она с любопытством рассматривала огромные рекламные щиты, возвышавшиеся по центру Ленинградского проспекта. Один из них — с рекламой фирмы «Ником-трейдинг» — ее особенно заинтересовал, и она даже обернулась назад, чтобы посмотреть на него с обратной стороны.

Наконец водитель объявил нужную остановку. Вера вышла и, скользнув взором вдоль фасада роскошного здания, нерешительно направилась в сторону проходной. Коротко переговорив с сидевшим в будке охранником, она обогнула шлагбаум и направилась в сторону зеркальных дверей главного входа, прикрытого щегольским «козырьком». Внимательно прочитала ярко блестевшую медную вывеску с надписью на русском и английском языках «Акционерное общество „Ником-трейдинг“» и робко нажала кнопку переговорного устройства.

— Что вы хотите? — послышался голос охранника.

— Мне нужен директор вашей фирмы, — пробормотала она. — Никита Дубовик. Отчества, извините, не знаю.

— По какому вопросу?

— По личному.

— Вы с ним договаривались?

— Да, конечно. Ровно на двенадцать часов. Он меня ждет, — робко добавила она, — он должен меня помнить.

— Подождите.

Пару минут Вера растерянно топталась у двери, а затем щелкнул замок, и охранник пригласил ее войти.

Вера прошла в холл и в первую минуту даже растерялась — шикарный кожаный диван под огромным, во всю стену зеркалом, отражавшим ее невзрачную, съежившуюся фигуру, миниатюрные пальмы в кадках и новенькие ковры, по которым стыдно было ступать своими старенькими и грязными сапогами.

— Сейчас сюда спустится секретарша, — вежливо сказал молодой парень в серой форме с нашивкой «Охрана», — она вас проводит.

Вера кивнула и, стянув с головы платок, попыталась хоть как-то привести в порядок волосы. Не успела она толком причесаться, как сверху послышался четкий и быстрый стук каблуков, а затем по широкой мраморной лестнице спустилась высокая, элегантная, очень ухоженная брюнетка в белой накрахмаленной блузке, черном бархатном пиджаке и черной юбке до колен.

«Какая красивая! — грустно подумала Вера безо всякой зависти. — И молодая!»

Внимательно взглянув на нее, секретарша вежливо поздоровалась и сказала:

— Пойдемте, Никита Владимирович вас уже ждет.

Вера поднялась вслед за ней на второй этаж. В прихожей она сняла пальто, оставшись в скромном сером платье (сама связала, пока ждала второго ребенка), подпоясанном черным кожаным пояском.

— Заходите, — предложила секретарша, возвращаясь на свое место.

Вера нерешительно потянула на себя массивную ручку двери, наткнулась на вторую дверь, толкнула ее и наконец попала в кабинет.

— Привет, Верунчик, очень рад тебя видеть!

К чести Дубовика, он не стал разыгрывать барина, а сразу повел себя тепло и по-дружески. Встав из-за стола, он подошел к женщине, пожал ей руку и проводил до кресла, стоявшего возле журнального столика. Дождавшись, пока она сядет, опустился в соседнее кресло.

«Какой шикарный стал!» — с восхищением думала Вера, исподлобья рассматривая бывшего одноклассника. Прекрасно сшитый темно-синий костюм, нежно-голубая рубашка, темно-бордовый галстук — и запах дорогого французского одеколона. Вера хорошо помнила этот запах — когда-то давно, когда ей захотелось сделать подарок мужу на тридцатилетие, она долго перебирала всевозможные одеколоны, выбрала именно этот чудный запах, но так и не решилась на столь дорогую покупку, ограничившись одеколоном попроще.

— Чай, кофе? — спросил Никита, доставая портсигар. — Ничего, если я закурю?

— Ничего. Спасибо, я ничего не хочу.

— Неужели не замерзла?

— Нет, спасибо.

— Что — спасибо? — засмеялся Никита. — Да ты, мать, никак робеешь? Что это с тобой, неужели я стал таким солидным и важным? Ты ко мне еще на «вы» обратись, вот смеху-то будет!

Вера улыбнулась и сразу почувствовала себя легче.

— Ну, расскажи, как поживаешь? Как Вадим, дети? У вас их двое?

— Двое — мальчик и девочка.

— Повезло, — вздохнул Дубовик, — а вот моя Изабелла никак не может забеременеть, хотя уж десять лет как женаты. Думаем даже кого-нибудь усыновить.

— А что с ней?

— Не знаю. Врачи говорят разное. Кстати, чем Вадим-то занимается?

Вера мгновенно помрачнела и, опустив голову, тяжело вздохнула.

— С ним произошло большое несчастье, — с трудом выговорила она, не поднимая глаз, — именно из-за этого я к тебе и пришла.

— А что такое? Рассказывай, не стесняйся.

— Три недели назад он поехал в Чечню восстанавливать какую-то электростанцию… Он же у меня инженер-электрик, закончил Бауманский институт… Ну и… — Она замолчала, борясь с подступающими слезами.

— И что случилось? — продолжал допытываться Никита. — Его ранили? Взяли в заложники?

— Да, в заложники, и теперь требуют выкуп.

Дубовик мгновенно все понял и на какое-то время замолчал.

— Какого черта его туда понесло! — с неожиданной резкостью сказал он. — Работы, что ли, не было?

— Была, но там платили мало, да и то с большой задержкой. А у нас дети, — тихо пояснила Вера. — Я тоже его отговаривала, но он не стал меня слушать. Теперь вот каждый день за него молюсь.

— Молишься? Ты же была отъявленной атеисткой и никогда ни во что не верила?

— А теперь поверила, — грустно улыбнулась Вера. — Что же делать, Никита?

— Что делать, что делать… И много требуют?

— Сто тысяч долларов.

— О черт! — Дубовик встал с кресла и, на ходу дымя сигарой, несколько раз прошелся по кабинету. После неожиданного звонка Веры у него сразу же возникло предчувствие, что их встреча закончится чем-то подобным. В принципе, он был готов помочь, но не ожидал столь крупной суммы. Нет, дела его фирмы шли довольно неплохо, однако предстоящие через три месяца президентские выборы требовали денег, — Дубовик являлся одним из спонсоров пропрезидентской компании «Голосуй или проиграешь!» — и, кроме того, непредсказуемость результата этих выборов вынуждала к осторожности. Он уже приостановил реализацию нескольких крупных проектов и перевел значительную часть свободных денег за границу. Так что в случае победы коммунистов только его здесь и видели…

Да, но как же быть с Верой? Никита вдруг вспомнил Вадима Гринева и с досадой поморщился. С какой стати эти проклятые чеченские дикари требуют таких денег за паршивого советского инженера? И почему их должен платить именно он, Дубовик? Если бы, не дай бог, что-то случилось с Мишкой Ястребовым или Тоней Ширмановой, то он бы помог не задумываясь, но Вадим… Они с ним никогда особенно не дружили, так с какой же стати он должен раскошеливаться? С другой стороны, в этом году исполняется ровно двадцать лет с момента окончания школы и наверняка ожидается встреча выпускников. Если он откажется заплатить, то Вера непременно расскажет об этом бывшим одноклассникам, и тогда путь на эту встречу ему будет заказан. А как здорово было бы повидаться с Ястребовым, Князевым, Гурским, Архангельским, не говоря уже о том, чтобы похвастаться своими успехами перед Антониной. Интересно посмотреть, как она сейчас выглядит — в тридцать семь-то лет?

И дернул же черт этого болвана Гринева полезть в Чечню! Нет, чтобы сразу обратиться к нему — уж он бы нашел ему какую-нибудь приличную работу в Москве. Вадим наверняка не стал этого делать, чтобы не унижаться, — и вот теперь за его глупость и чисто плебейскую гордость должен расплачиваться именно он, Никита!

— Ладно, мать, не отчаивайся, что-нибудь придумаем. — Дубовик тяжело опустился в кресло, погасил сигару и потрепал Веру по руке. — Давай для начала сделаем вот что — я сейчас вызову своего помощника, он очень толковый и деловой парень, и ты ему подробно все расскажешь.

— А что рассказывать-то?

— Каким образом Вадим передал тебе их требование, куда нужно привезти деньги, ну и все остальное.

— Так ты согласен помочь? — Вера смотрела на него, широко раскрыв глаза, и Дубовик, случайно встретившись с ней взглядом, увидел в них готовое вырваться наружу выражение слезливой благодарности и собачьей преданности.

«Сейчас еще скажет — век за тебя буду Бога молить!» — с досадой подумал он, а вслух невесело произнес:

— А куда я, черт подери, денусь?

— Значит, так — первый месяц будете жить в доме, на второй месяц, если не будет выкупа, переведем в яму, ну а на третий месяц… — И веселый, бородатый, красивый чеченец средних лет нежно похлопал по висевшему на левом боку автомату.

В совершенно пустой комнате находилось четыре пленника: двое военных и двое штатских. Капитан российской армии, немолодой уже служака лет сорока пяти со своим подчиненным, солдатом-первогодком; а также Вадим Гринев с товарищем по несчастью — инженером-строителем из Самары.

Их захватили в заложники по многократно отработанному сценарию. Они шли по одной из центральных улиц Грозного, когда рядом с ними стремительно притормозили две машины — джип «Ниссан» и белые «Жигули», откуда выскочило четверо вооруженных автоматами людей. Испуганных инженеров быстро распихали по машинам, завязали глаза и долго везли по ухабистым, размытым грязью дорогам. И вот теперь от своего нынешнего хозяина по имени Ахмед они узнали собственную судьбу на ближайшие два месяца. Первые недели плена главным врагом заложников были не столько чеченцы, сколько невыносимая скука. Книг не было, не считая потрепанного Корана, телевизора тоже, а старенький транзистор с трудом принимал единственную российскую станцию — «Маяк». Все остальные частоты были забиты грузинскими, азербайджанскими и чеченскими радиостанциями, вещавшими на своих языках.

Поначалу Вадим стал даже жалеть о том, что в свое время не пристрастился к курению, поскольку трое его сотоварищей целыми днями немилосердно дымили и этим хоть как-то убивали время. Однако потом, когда Ахмед ограничил норму пятью сигаретами в день, Гринев снова порадовался отсутствию этой привычки. Кормили неважно — буханка хлеба в день на четверых да несколько вареных картофелин. Раз в неделю — банка тушенки. Работы по хозяйству было немного, и они вчетвером справлялись с ней за полдня. Остальное время проходило или в унылых разговорах, или за игрой в засаленные карты, которые нашлись в нагрудном кармане рядового. Никто из пленников не ждал от будущего ничего хорошего — таких денег, какие затребовал Ахмед, ни у кого из них не было. Впрочем, у военных было больше шансов — они надеялись, что их обменяют на пленных чеченских боевиков.

— Если только не забудут и не вычеркнут из списков части! — сердито добавлял капитан.

Но на что было надеяться инженерам, приехавшим восстанавливать Чечню исключительно из-за бедственного материального положения оставленных дома семей? Поначалу Вадим, вспомнив классический рассказ Толстого, начал было обдумывать план побега, но потом, убедившись в полной безнадежности этой затеи, впал в уныние. Даже если бы ему удалось вырваться из дома, как узнать, в какую сторону идти? В начале весны, когда леса стоят голые, а все окрестности просматриваются на много километров вокруг, он бы завяз по уши в грязи и его бы моментально обнаружили.

Благодаря своим умелым рукам, способным отремонтировать практически все — от пулемета, снятого с подбитого российского БТРа, до переносной радиостанции, Вадим пользовался особым расположением Ахмеда, который не раз полушутя-полусерьезно повторял ему одну и ту же фразу, звучавшую несколько двусмысленно:

— Тебя я расстреляю в самую последнюю очередь!

Кстати, Ахмед говорил по-русски удивительно чисто, без малейшего акцента и никогда — в отличие от того же капитана — не ошибался в склонениях или спряжениях. Сам он объяснял это тем, что родился и до семнадцати лет жил в России и лишь затем женился и переехал в Чечню. Впрочем, надеяться на его сентиментальность не приходилось. Когда Вадим пытался объяснить, что никогда в жизни не держал в руках больше тысячи долларов — какие уж тут сто тысяч! — Ахмед цинично щурил глаза и говорил примерно следующее:

— Квартира в Москве есть? Есть! У твоих родителей и родителей жены квартиры есть? Есть! Ну вот, а говоришь, денег нет! Захотят увидеть тебя живым — продадут!

Вадим не стал геройствовать подобно толстовскому Жилину, у которого в России была только старуха-мать и который на всех своих письмах о выкупе неизменно ставил неправильный адрес. Он честно описал Вере свое положение, прибавив только одну фразу: «Главное в нашей с тобой жизни — это дети». Если она ничего не сможет сделать, — а на это можно надеяться лишь как на чудо, — то наверняка поймет эту фразу так: «Со мной все кончено, позаботься о детях».

Велико же было его удивление, когда на исходе первого месяца плена, незадолго до того дня, когда все четверо заложников должны были переехать на новое местожительство — в яму, которую сами же и выкопали во дворе дома, — в комнату неожиданно ворвался радостный Ахмед и с ходу заявил Вадиму:

— Собирайся, едешь домой!

— Как домой? — не понял тот.

— Домой, в Москву! — Добродушно улыбаясь при виде растерянности, Ахмед пояснил: — Выкуп за тебя внесли, понимаешь?

— Кто внес?

— Друзья твои!

Ничего не понимавший Вадим наспех простился с товарищами по несчастью, на всякий случай взяв их адреса. После этого он вышел из дома и в сопровождении Ахмеда и еще двоих вооруженных чеченцев направился к машине. Однако напоследок судьба приготовила ему еще одно испытание. Они подходили к «Ниссану», когда на дороге, пересекавшей село из конца в конец, появилась целая кавалькада, состоявшая из трех новеньких джипов и одного БТРа.

— Ого, да это никак сам Шамиль! — с уважением произнес Ахмед.

Поравнявшись с ними, передний джип остановился, и оттуда вышли двое чеченцев. Коротко переговорив с Ахмедом, они разделились — один остался стоять рядом, другой устремился ко второму джипу. Недоумевающий Вадим с тревогой наблюдал за всем происходящим. Из второго джипа не спеша вылез крупный, чернобородый человек, одетый в камуфляжную форму и перепоясанный ремнями. Он подошел к Ахмеду, они обнялись и начали беседовать. Разговор шел по-чеченски, поэтому Вадим ничего не понимал, продолжая досадовать на неожиданную задержку. И вдруг собеседник Ахмеда оглянулся на него один раз, второй, а затем вдруг резко прервал разговор и направился в сторону Гринева. Тот уже неоднократно видел по телевизору «террориста номер один», особенно прославившегося после налета на Буденновск, поэтому невольно похолодел.

— Вах, какая встрэча! — злобно улыбаясь, произнес Шамиль. — Ты мэня узнаешь?

Вадим судорожно кивнул.

— Помнышь, гдэ мы встрэчались?

Вадим все так же молча отрицательно покачал головой.

— Танцы в клубэ, драка в туалэтэ, да?

О боже, это невероятно! Вадим уже давно забыл о студенческой драке, произошедшей у него с молодым чеченцем — однокурсником Игоря Попова, — на танцах в каком-то московском клубе — то ли железнодорожников, то ли машиностроителей. Это же было безумно давно — еще в конце семидесятых годов! Неужели перед ним тот самый Шамиль?

— Вспомныл?

Да, Вадим вспомнил все — и то, как чеченец ударил первым, разбив ему в кровь губы, и то, как, вскочив на ноги, он ухитрился завалить противника на грязный пол, подмяв его под себя.

— Сэйчас ты все забудэшь! — зловеще пообещал Шамиль, медленно расстегивая кобуру.

Он уже доставал пистолет, когда подбежавший Ахмед торопливо дернул его за руку и что-то сердито сказал по-чеченски. Шамиль отвечал, злобно оскалившись, после чего между ними завязался новый — и, судя по интонациям, отнюдь не такой дружеский разговор, как прежде. Вадим интуитивно понимал, о чем идет речь, и с замиранием сердца ожидал решения своей участи.

Наконец Шамиль сдался на уговоры Ахмеда. Свирепо сплюнув себе под ноги, он застегнул кобуру и снова обратился к Гриневу:

— Твае щастье, что за тэбя заплатыли выкуп!

После чего вдруг с такой силой ударил его кулаком в лицо, что Вадим, тяжело рухнув в грязь, тут же ощутил во рту осколки сломанных зубов.

— А теперь давайте дружно поприветствуем нашего президента — Бориса Николаевича Ельцина! — под восторженный рев трибун провозгласил в микрофон бас-гитарист Заев, который на концертах рок-группы «Фломастер» всегда выполнял роль ведущего.

Стоило появиться президенту и, не произнося ни слова, просто улыбнуться, вскинув вверх сложенные вместе руки, как рев многократно усилился. Дело происходило на стадионе одного из провинциальных российских городов, когда до первого тура выборов оставалось меньше месяца и компания «Голосуй или проиграешь!» была в полном разгаре. Кстати, под самой сценой — там, где цепь омоновцев сдерживала разгоряченную толпу фанатов, — красовался плакат одного из спонсоров тура — хорошо известной нам фирмы «Ником-трейдинг».

Заев подмигнул Игорю Попову, тот понимающе кивнул, и вновь грянула музыка. На этот раз они намеренно заиграли самую танцевально-рок-н-рольную вещь, какая была в их репертуаре.

И тогда президент совершил свой второй по легендарности (после знаменитого взбирания на танк в августе девяносто первого года!) поступок: находясь в окружении двух молоденьких девчонок из подпевки — хорошеньких блондинок в белых блузках и коротеньких юбочках, он заплясал!

Именно в этот момент один из многочисленных российских корреспондентов и сделал ту самую фотографию, которая была признана американским журналом «U.S. news & world report» «снимком года».

И американцы были абсолютно правы — вид того, как президент с лукавой гримасой дрессированного медведя и аналогичной же грацией, размахивая руками и раскачивая собственный галстук, пытается танцевать рок-н-ролл, а находящиеся рядом девчонки приплясывают, оглядываются на него и прыскают со смеху, дорогого стоил! Никто тогда не знал, что президент находится на грани инфаркта и зимой того же года ему предстоит перенести сложнейшую операцию на сердце. Только этим, видимо, и можно объяснить тот факт, что музыканты отыграли достаточно длинный рок-н-ролл полностью, так что последние па давались запыхавшемуся президенту с явным трудом. Впрочем, кому же не хочется как можно дольше побыть в зените славы, тем более когда под твою музыку танцует человек, от решений которого вся страна порой становилась на уши! К тому же рок-музыканты всегда отличались откровенной бесшабашностью и ничем не прикрытым цинизмом.

Прежде чем Игорь взял последние аккорды, президент остановился. Чуть отдышавшись, он расцеловал обеих девчонок и пожал руки близстоящим музыкантам — ими оказались Заев с Поповым, — после чего, тяжело ступая, едва не пошатываясь, но при этом не переставая улыбаться и помахивать правой рукой, удалился со сцены. Концерт продолжался, а за кулисами уже началась суматоха — едва президент оказался в окружении своей охраны, вдали от людских глаз, как ему стало плохо. Личный врач тут же сделал укол и приказал хоть немного отлежаться в кабинете директора стадиона.

Один из рабочих сцены успел заметить, что происходит нечто неладное, и именно от него спустившиеся в гримерную комнату музыканты узнали о случившемся.

— Уходили дядечку, — с сожалением прокомментировала одна из обласканных президентом блондинок.

— Да ладно тебе, — усмехнулся Заев, — не заставляй меня ревновать. Без президента ты все равно не останешься, а вот без меня — запросто! — и, посадив ее к себе на колени, небрежно поцеловал.

Попов последовал примеру своего лучшего друга и обнял вторую блондинку. Гастрольно-пропагандистский тур продолжался…

Глава 20

КРУГЛАЯ ДАТА

— Итак, друзья мои, поскольку вы оказали мне высокую честь, избрав на сегодняшний вечер тамадой, позвольте произнести первый тост, — торжественно начал Михаил Ястребов, поднимаясь из-за стола с бокалом в руке.

Встреча происходила в отдельном кабинете ресторана «Голубая лагуна» в день двадцатилетней годовщины окончания школы. Одноклассники уже посетили родные пенаты, побывали на торжественном собрании, ненадолго заглянули в свой бывший класс и пообщались с заметно постаревшими учителями, многие из которых, в том числе и их классная руководительница Марина Ивановна, давно уже были на пенсии, но в честь такого дня пришли в школу.

Именно Ястребов заранее позаботился о продолжении вечера и лично снял отдельный кабинет в недавно открытом ресторане, находившемся в двадцати минутах ходьбы от здания школы. За эту предусмотрительность, по предложению Никиты Дубовика, он и был удостоен звания тамады.

— Однако, братья и сестры, — выждав паузу и обведя приветливым взором бывших одноклассников, продолжал Михаил, — к своему прискорбному изумлению, я замечаю, что за столом нас ровно тринадцать! Я человек не слишком суеверный, но что за странная магия чисел? Отмечаем двадцатилетие, а собралось тринадцать… Ну что ж, чтобы несколько сгладить эту несуразность, давайте для начала выпьем за обоих отсутствующих!

— Ты уверен? — спросил Петр Демичев, переглянувшись с сидевший рядом Натальей Куприяновой.

— В чем? — тут же переспросил Михаил.

— В том, что стоит пить за обоих отсутствующих?

— Не понял!

— Толька Востряков сидит в колонии строгого режима за вооруженный грабеж. Получил шесть лет, из которых отбыл пока только четыре, — спокойно пояснил Демичев.

На этот вечер он пришел в форме майора милиции с орденом «За боевые заслуги». Награда была получена в Кремле, из рук самого Ельцина, после первой чеченской кампании, куда Демичев был командирован в составе отряда московского ОМОНа.

— Какой ужас! — ахнула Антонина Ширманова.

— Серьезно? — Михаил нахмурился. — Гм… Ну тогда придется выделить его дело в отдельный тост. Чуть позже мы выпьем за то, чтобы он вышел из тюрьмы другим человеком и снова влился в нашу компанию. Кстати, вторым из вынужденно отсутствующих, — и я это прекрасно помню, — является Юрик Корницкий.

— Он-то как раз собирался приехать, но не смог, — пояснил Денис.

— Что — действительно собирался приехать? — сразу заинтересовался Михаил.

— А как у него дела? — спросила Вера, сидевшая рядом с хмурым и заметно исхудавшим после недавнего чеченского плена Вадимом.

— Да, кстати, встань и доложи собравшимся о нашем американском друге, — немедленно предложил Ястребов.

Денис нехотя кивнул головой, но вставать не стал.

— Во-первых, он закончил два курса какого-то там Нью-Йоркского мединститута, поскольку советский диплом ему засчитали лишь за первые три года обучения. Во-вторых, получил звание фармацевта и на паях с приятелем купил аптеку. В-третьих, год назад женился, причем на девушке намного моложе себя и тоже из бывших советских эмигрантов. Для этого взял ссуду и купил дом. Ну и наконец, в-четвертых, — совсем недавно у него родился первый ребенок. Так что, сами понимаете, каково ему тратиться на поездку в Россию, когда жена сидит с ребенком, а работать надо как проклятому, чтобы поскорее выплатить ссуду. Но, в общем, все у него очень даже неплохо.

— Давайте же наконец выпьем, — капризно произнесла Маруся, — а то все говорим, говорим… Надоело!

— Ладно! — снова вскочил с места Михаил. — Давайте выпьем за встречу!

— За долгожданную встречу! — педантично уточнил Алексей Гурский.

Михаил кивнул, рассеянно чокаясь с окружающими и краем глаза наблюдая за Марусей, лицо которой покрывал нездоровый румянец.

«А ведь она еще в школу пришла явно нетрезвая… Да и села рядом с Ивановым — а тот, судя по его роже, тоже стал здорово поддавать. Черт, как бы не надралась тут эта парочка, потом хлопот не оберешься…»

После первого тоста все принялись закусывать, и общий разговор разбился на несколько отдельных бесед между теми, кто сидел рядом.

Антонина Ширманова — по-прежнему самая красивая, эффектно одетая и, по мысленному замечанию Ястребова, «лучше всех сохранившаяся», вновь оказалась между двумя бывшими поклонниками в строгих костюмах и при галстуках — Никитой Дубовиком и Эдуардом Архангельским.

— Кстати, старик, — миролюбиво обратился Никита к своему давнему оппоненту, — а помнишь наш спор на выпускном вечере?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, как же… Я уверял, что надо заниматься конкретным делом, а ты — что надо двигать по партийной линии.

— Ну и что?

— А то, что благодаря свободе мы оба добились успеха, при этом каждый — на своем поприще. Ты стал политиком, депутатом Государственной думы, я — бизнесменом…

— А я — женой известного кинорежиссера, — улыбаясь, вступила в разговор Антонина.

И тут — как это ни забавно выглядело — оба ее собеседника разом вздохнули, почти так же, как двадцать лет назад.

— Но ты хоть счастлива со своим мужем? — первым поинтересовался Никита.

— Счастлива? — удивленно переспросила она, рассеянно поправляя прядь волос. — Да, пожалуй, счастлива. А вы, мальчики, счастливы со своими женами?

— Да.

— Нет.

Ответы прозвучали почти одновременно, причем первый принадлежал Никите, а второй — Эдуарду.

— Вот как? — удивилась Антонина.

— Зато я счастлив, имея замечательную дочь, — тут же поправился Архангельский, вызывающе взглянув на конкурента. Он уже знал, что у Никиты нет детей.

— А сколько ей лет?

— Скоро одиннадцать.

— Такая большая?

— И кстати, тоже зовут Антонина. — Архангельский многозначительно посмотрел на бывшую одноклассницу.

— Жаль, что ее нет смысла знакомить с моим сыном — ему пока только пять, — усмехнулась она.

В этот момент Михаил, оставивший свое место тамады, подошел к Антонине, встал перед ней на одно колено и с комическим пафосом произнес:

И я не перестал томиться,

Пав на колени перед ней:

Что надо сделать, чтоб добиться

Любви Ширмановой моей?

— Вообще-то я уже не Ширманова, а Вельяминова, — развеселилась Антонина.

— Это неважно, мадам, позвольте пригласить вас на танец!

По другую сторону стола Петр Демичев пил водку с Игорем Поповым, а Наталья, сидя посредине, чокалась с обоими, но пила мало — и только шампанское.

Демичев, как увидел Наталью, сразу же спросил, вышла ли она наконец замуж, и, получив отрицательный ответ, сокрушенно покачал головой. Ему хотелось спросить и о юном любовнике, но он почему-то постеснялся, зато с этого момента стал обращаться к ней с какой-то сдержанной нежностью и деликатностью.

— А сам-то ты, Петя, женился? — поинтересовалась Наталья.

— Да, еще в девяностом году, — ответил он, широко улыбаясь. — Моя жена тоже нашу школу заканчивала. Сейчас уже две девочки-близняшки подрастают — скоро в первый класс пойдут.

— Какой ты молодец! — восхитилась она. — Ты мне их должен обязательно показать.

— Разумеется, ты их еще учить будешь.

Разговор прервал быстро захмелевший Гурский, который вдруг встал со своего места, слегка покачиваясь, обошел стол и склонился над Натальей, приглашая ее на танец. Петр укоризненно покачал головой и твердо взял его за руку.

— Да что ты, Петя, меня опекаешь словно свежеиспеченную вдову! — неожиданно рассердилась Наталья и решительно поднялась с места. — Пойдем танцевать, Лешка. Тем более нам с тобой есть о чем поговорить: ты — писатель, я — учительница литературы.

— Что это с ней? — негромко спросил Игорь Попов у Петра, когда Алексей с Натальей вышли в центр зала и обнялись.

— Да, понимаешь какое дело… — И Петр, наклонясь поближе, рассказал ему ту историю, которую наш читатель уже знает.

— Внимание, внимание. — Михаил звонко постучал вилкой о край своего бокала. — Не торопитесь напиваться, друзья мои, у меня в запасе еще немало тостов и анекдотов. Я надеюсь, у всех налито? Тогда продолжаем. Итак, памятуя о предстоящих президентских выборах, я предлагаю вам вспомнить прошлое и выпить за новые времена!

— Что ты имеешь в виду? — как-то подозрительно заинтересовался Вадим.

— Ну, под прошлым я имею в виду те самые застойные времена, на которые пришлась наша общая молодость…

— Вообще-то у молодости не бывает застоев! — с лукавой улыбкой заметил Князев, но Михаил нетерпеливо махнул на него рукой:

— Не перебивай тамаду. Мы не будем спорить о молодости, которая превратилась для нас в набор некогда приобретенных привычек и воспоминаний, а лучше вспомним о тяжелейшем времени так называемой перестройки, которое мы, к счастью, оставили далеко в прошлом. Сам бы я назвал этот период «эпохой битв за водку и пиво». Какие дичайшие были очереди, какие яростные схватки! Помните анекдот, который как нельзя лучше характеризует те времена — объявление в автобусе: «Остановка — магазин. Следующая остановка — конец очереди». Когда-нибудь те из нас, у кого есть или еще будут дети, станут рассказывать им об этой эпохе словами Лермонтова: «Вам не видать таких сражений…»

Многие из сидевших за столом засмеялись, и Михаил, улыбаясь, продолжал:

— Ага, вспомнили! Вот поэтому-то я и предлагаю выпить за чудные новые времена, когда все это уже вспоминается как оригинальный анекдот.

— А ты не боишься, что в случае победы коммунистов все это еще может вернуться? — спросил Никита.

— Боюсь, разумеется, поэтому и надеюсь, что вы станете воспитывать своих детей в духе свободы. А то нынешняя молодежь просто не понимает угрозы реставрации коммунизма. Расскажи им, что было время, когда главный студенческий вопрос звучал не так, как сегодня: «Какое пиво предпочитаешь — наше или импортное?» — а гораздо более примитивно: «Есть ли хоть какое-нибудь пиво?» — так ведь не поверят, салаги!

— А вот я очень надеюсь, что победит Зюганов! — громко и с вызовом заявил Вадим. — Что касается детей, то я собираюсь воспитывать их так, как считаю нужным!

— Ты будешь голосовать за коммунистов? — удивился Михаил. — Но почему?

— Да потому, что при них мне жилось лучше!

— Опять начали спорить, — воскликнула Маруся и нетерпеливо повернулась к Иванову: — Ну их к лешему, давай хоть с тобой выпьем.

Однако остальные, настороженные той резкостью, с которой выступал Гринев, продолжали внимательно прислушиваться к внезапно возникшему спору.

— Подожди, Вадим, — миролюбиво произнес Ястребов, — давай разберемся по порядку. Да, я тоже признаю все недостатки и просчеты нашего нынешнего президента — это и снятие Гайдара, и остановка реформ, и война в Чечне, — однако главное состоит в другом.

— В чем это?

— Да в том, что мы живем в переходный период — от эпохи коммунистического рабства к эпохе демократических свобод, и поэтому наш выбор является вынужденным, пойми ты это, вынужденным! — Михаил азартно блеснул глазами. — Что такое переходный период? Сначала приходится выбирать между плохим и намного более скверным, потом будем выбирать между хорошим и плохим, ну, а наши дети — твои и Веры, Вадим, дети! — как я искренне надеюсь, уже будут выбирать между хорошим и еще лучшим.

— Неплохо сформулировано, — снисходительно похвалил Никита.

— Аплодисменты потом, — остановил его Ястребов, — я еще не договорил. Знаете, как мне представляется наша нынешняя предвыборная ситуация? Да очень просто — на нас мчится дикая африканская свинья-бородавочник, и нам ничего не остается, как спрятаться за широкую спину дяди Бори! Поэтому самое главное, за что я предлагаю выпить, — так это за свободу, как предоставляющую право выбора!

— А что дала твоя долбаная свобода? — бешено выкрикнул Вадим. — Войну, нищету, разруху? Ты хоть оглянись вокруг и посмотри на каждого из нас. Когда-то мы были равны, а что теперь? У кого-то есть сотни тысяч долларов, а у кого-то нет и тысячи рублей!

Никита изумленно оглянулся на Гринева, и Вера, поймав его взгляд, виновато улыбнулась и слегка пожала плечами, словно извиняясь за грубую выходку мужа.

— Н-да, старик, — огорченно заметил Михаил, — мы с тобой еще три года назад оказались по разные стороны баррикад, и, как видно, это противостояние продолжается. Нет, в принципе, я тебя понимаю — обидно видеть, что плодами демократии и того же августа девяносто первого года, когда мы все еще были вместе, успешнее всего воспользовались наименее симпатичные персонажи, ныне получившие красивое название олигархов. Но я боюсь, что это было неизбежно — особенно в стране с богатейшими традициями казнокрадства, да еще в условиях анархии, когда старая система партийного контроля уже развалилась, а новая, основанная на принципах законности, еще не создана. Да и вообще, как показал пример той же Румынии, в стране, пережившей долгую и жестокую диктатуру и наконец вступившую на путь свободы, еще долго будут гореть свечи и лежать свежие цветы на могиле диктатора — и оставаться заброшенными могилы людей, погибших во имя только что обретенной свободы! Однако мне трудно с тобой спорить по одной простой причине…

— Потому что я прав!

— Нет, отнюдь не поэтому. Просто те люди, которые никогда не знали свободы, могут вовсе не тяготиться своим рабством — и это вполне простительно. Но те, кто, познав свободу, вновь начинают мечтать о рабстве, по моему глубокому убеждению, только обременяют собой землю! Михаил явно разгорячился, поскольку последнюю фразу произнес, резко повысив тон.

— Это такие, как ты, чертовы дерьмократы обременяют собой землю! — взбеленился Вадим, пытаясь вырваться из рук жены и подняться из-за стола. — При коммунистах хоть какой-то порядок был, а теперь же полный беспредел!

— Минутку. — Видя, что Михаил вновь готовится возразить, и опасаясь, что его ответ еще больше накалит атмосферу, Князев быстро поднялся из-за стола. — А давайте-ка вместо того, чтобы ссориться и ругаться, проведем прямо сейчас небольшой эксперимент!

— Какой еще эксперимент? — пьяным голосом протянула Маруся, подставляя свою рюмку услужливому Иванову. — Давайте лучше выпьем…

— А эксперимент вот какой. Через несколько дней состоятся выборы — вот мы и порепетируем. Нас здесь нечетное число — значит, ничьей не будет. Итак, представим, что во второй тур вышли Зюганов и Ельцин. Прошу поднять руки тех, кто будет голосовать за Зюганова.

Кроме Вадима и Веры, руку подняла только Маруся.

— Прекрасно, — подытожил Денис. — А теперь, кто за Ельцина? — И сам первым поднял руку.

Его жест повторили Михаил, Никита, Попов, Антонина, Гурский — и все та же Маруся, что вызвало взрыв смеха, заметно смягчившего атмосферу.

— Ну, а остальные что же? — удивился Денис.

— Я буду за Лебедя, а во втором туре воздержусь, — заявил Демичев.

— А я за Явлинского, — сказала Наталья.

— Иванов?

— Я вообще не пойду голосовать.

— Эдуард, а ты?

— У нас по закону тайное голосование, поэтому позволь мне не отвечать на твой вопрос.

— Ага! Наш знаменитый политик как всегда осторожен, поэтому никогда не угадаешь, по какую сторону баррикад его можно будет встретить при новом повороте событий, — не удержался язвительный Ястребов, вновь меняясь местами с Князевым. — Ну что ж, в любом случае, результаты достаточно убедительны… Будем надеяться, что и на выборах все будет примерно так же. Но поскольку мой предыдущий тост за свободные новые времена поддержан в этом зале не всеми, — и он метнул взгляд в сторону насупившегося Вадима, — я снимаю его и предлагаю другой. Помните, как наш многоуважаемый господин историк, — и Михаил с галантной иронией поклонился в сторону Князева, который уже обзавелся ученой степенью доктора исторических наук, — двадцать лет назад предлагал собраться для совместной встречи нового тысячелетия? Надеюсь, все помнят, на каком месте и в котором часу мы должны будем это сделать?

— У памятника народным ополченцам? — наморщила лоб Антонина.

— Совершенно верно, мадам! Причем в шесть часов вечера — то есть за шесть часов до начала две тысячи первого года. До этой даты осталось совсем чуть-чуть — всего-то пять лет. Так почему бы нам не выпить за новую встречу — в новом тысячелетии и в новой России?

— Прекрасный тост, — захлопала Наталья.

Все поднялись и стали чокаться, один только Гринев остался сидеть, да изрядно захмелевшая Маруся, пытавшаяся приподняться, но так и не сумевшая этого сделать, с виноватой улыбкой рухнула обратно на стул.

— Кстати! — вдруг ахнула она, когда все снова заняли свои места, и воцарилась минутная пауза. — А ведь я вдруг вспомнила, кого тут у нас еще не хватает — Полинки Василенко, вот кого!

При этом восклицании Денис неожиданно поймал на себе брошенный исподлобья взгляд Гурского. «Какого черта он на меня так уставился, как будто это именно я должен знать, где она?»

— А что? — удивился Михаил. — Разве никто не поддерживает отношений с нашей прелестной Полиной?

— Я лично не видела ее уже несколько лет, хотя мы живем почти рядом, — заявила Наталья.

— Куда же она исчезла? — обеспокоилась Антонина. — Неужели никто не знает? — И она поглядела вдоль стола.

— Ладно, — прервал воцарившееся молчание Михаил. — В таком случае я обязуюсь найти ее и представить пред ваши светлые очи во время следующей встречи. Но, господин майор, — кивнул он в сторону Демичева, — тоже должен кое о ком позаботиться.

— Ты имеешь в виду Вострякова? — спросил Петр.

— Именно.

— И что же я должен сделать?

— Проследить за тем, чтобы Толян, выйдя с зоны в тысяча девятьсот девяносто девятом году, начал новую жизнь и снова не загремел в тюрьму. Только в этом случае он сможет присутствовать на нашем будущем сборище. А если еще и господин историк, который единственный из нас всех продолжает переписываться с Юриком, сумеет выписать его из Америки, то мы совершим почти невозможное — то есть спустя четверть века соберемся в полном составе! И, клянусь, — с комической серьезностью закончил он, — что даже если ради этого мне придется кого-нибудь родить или придушить, в следующий раз нас будет уже не тринадцать!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Глава 21

«ИЩЕШЬ ОДНУ — НАХОДИШЬ ДРУГУЮ»

Михаил Ястребов не забыл своего обещания, однако всевозможные дела и журналистские командировки, связанные с президентскими выборами, позволили ему приступить к поискам Полины лишь в декабре того же года. Для начала он сделал самый простой шаг — отправился к ней на квартиру. И уже здесь его ждала первая неожиданность.

Еще на подходе к дому он услышал пронзительные старушечьи вопли, разносившиеся по всей округе. По мере приближения Михаил начал различать слова:

— Товарищи суки, позвоните администрации!

Эта фраза повторялась с периодичностью в каждые три минуты.

Заинтересовавшись столь оригинальным призывом, Ястребов задрал голову и увидел, что на балконе четвертого этажа стоит маленькая, худенькая старушонка, закутанная в огромное мужское пальто. Слегка раскачиваясь из стороны в сторону и с ненавистью глядя вниз, она время от времени испускала вопль, явно наслаждаясь звуками своего невероятно пронзительного голоса.

— Пьяная или сумасшедшая? — подумал вслух Михаил. — Впрочем, возможно и то и другое. Однако на месте ее соседей я бы вызвал бригаду из Кащенко. И как только они это терпят?

Зайдя в подъезд, он поднялся на лифте, нашел нужную квартиру и, к своему немалому изумлению, обнаружил, что именно из-за двери номер двадцать три и доносятся вышеупомянутые вопли.

— Неужели это ее мать?

После некоторых колебаний он с силой надавил кнопку дверного звонка, понял, что тот не работает, и тогда принялся стучать.

Однако странная старушонка и не думала прерывать своего занятия и открывать дверь. В очередной раз услышав призыв к «товарищам сукам», Михаил выругался, прекратил стучать и полез за сигаретами. В этот момент щелкнул замок, и осторожно приоткрылась дверь напротив. Оглянувшись, Ястребов увидел пожилую соседку, с любопытством смотревшую на него.

— Вы напрасно стучите, она вам все равно не откроет.

— Да? А вы ее знаете?

— Еще бы не знать — столько лет живем рядом.

— И давно это с ней? — Михаил красноречиво повертел пальцем у виска.

— Да уж с месяц как началось. И каждый день кричит какую-нибудь новую глупость. Как начинает с утра, так и продолжает до самого вечера. Вчера, например, знаете, что кричала? «Бабули, почему молоко без очереди берете?»

Михаил усмехнулся:

— А вы не пробовали куда-нибудь обращаться?

— Пробовали, да все без толку. Никто не хочет ей заниматься.

— Ага. А как ее фамилия?

— Вы что — из милиции?

— Нет, я журналист, вот мое служебное удостоверение. Понимаете в чем дело, — Михаил подошел поближе, — я одноклассник Полины Василенко, которая когда-то жила в этой квартире…

— Так это же ее мать!

— Серьезно? А, простите, вы сами давно не видели Полину?

— Ну, молодой человек, что вы… Полина здесь уже много лет не живет. Я даже боюсь соврать, когда видела ее последний раз.

— Но, может быть, вы знает, где ее можно найти?

— Нет, не знаю, — сокрушенно покачала головой женщина. — Я надеялась, что она вышла замуж и переехала к мужу. Ведь пока был жив ее отец, они постоянно скандалили с Машкой…

— Машка — это ее мать, которая сейчас так орет?

— Да, правильно. Они так скандалили и даже дрались, что нам милицию приходилось вызывать! Ну, вы же понимаете, как бедной Полиночке было с ними тяжело.

— Могу себе представить. — Михаил искренне пожалел свою бывшую одноклассницу, отчего в нем окрепло желание непременно ее найти. — Кстати, а что с ее отцом?

— Он умер год назад. Машка уже и тогда выпивала, а теперь пьет, пока пенсии хватает.

— Так-так. — Михаил призадумался. — Значит, вы ничем мне помочь не можете? Ну, может, у вас есть хоть какие-то мысли о том, где мне искать Полину?

— Нет, молодой человек, к сожалению, ничего вам подсказать не могу. Обратитесь в милицию.

— Ну хорошо, спасибо — и до свидания.

Да, начало поисков оказалось весьма обескураживающим, решил про себя Ястребов, выходя на улицу под аккомпанемент очередного старушечьего вопля. Впрочем, следующий шаг напрашивался сам собой, и он немедленно поехал на «Новослободскую», где находилось центральное справочное бюро.

Получив квитанцию, Ястребов удивленно покачал головой — Полина Георгиевна Василенко, тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, была по-прежнему прописана по адресу, где он только что побывал!

Оставались три наиболее очевидных варианта — либо Полина действительно вышла замуж и живет с мужем, либо снимает где-то квартиру, либо с ней что-то случилось — ведь в Москве ежегодно пропадает без вести множество людей.

Вечером того же дня Михаил позвонил Петру Демичеву и, рассказав о результатах своего расследования, попросил совета, как быть дальше. Демичев выслушал его с неподдельным интересом.

— Я попытаюсь что-либо узнать через центральный архив ГУВД, — пообещал он, — однако… Короче, если найден неопознанный женский труп, то в деле должны иметься особые приметы — ну там родинки, шрамы, татуировки и тому подобные вещи. Ты не помнишь — у Полины было что-либо подобное?

— Нет, разумеется, — усмехнулся Михаил. — Я, к сожалению, никогда ее не раздевал. Впрочем, — спохватился он, — Денис Князев мне как-то рассказывал, что в студенческие годы у нее был роман с Юрием Корницким. Давай-ка я попрошу его списаться с ним и выяснить приметы, а ты пока пошерсти архив. Кстати, отчество Полины, если забыл, — Георгиевна.

Князев нисколько не удивился просьбе Михаила.

— Я сейчас при деньгах, поэтому могу даже позвонить ему в Нью-Йорк, — заявил он, — так будет гораздо быстрее.

— Действуй, — согласился Михаил, — а потом немедленно перезвони мне.

Денис пунктуально выполнил свое обещание и уже на следующий день сообщил Ястребову следующее:

— Увы, старик, мне нечем тебя порадовать. Юрик сказал, что однажды пытался трахнуть ее в стогу сена, но она ему так и не дала. Единственное, что он помнит — так это то, что у нее была удивительно красивая и упругая грудь.

— Замечательная примета, — невесело засмеялся Ястребов, особенно если использовать ее при опознании окоченевшего трупа!

— А почему ты решил, что с ней случилось что-то ужасное? — насторожился Князев.

— Надеюсь, что не случилось, но по нашим нынешним временам всегда стоит предполагать худшее, чтобы потом можно было порадоваться своей ошибке.

— И эти самые времена ты воспевал с бокалом в руке во время нашей летней встречи!

— Оставь, Денис, мне сейчас не до этого.

— В любом случае я желаю тебе успеха и надеюсь, что, как только ты что-нибудь узнаешь, первым делом сообщишь именно мне.

— Разумеется, дружище, разумеется…

Ястребов уже собирался перезвонить Петру, когда тот неожиданно позвонил сам.

— Слушай, Михаил, тут вот какое дело, — сразу заговорил он. — Разумеется, за последние несколько лет неопознанных женских трупов по одной только Москве и Московской области скопилось столько, что если мне читать все дела и сравнивать приметы, то на это уйдет масса времени, которого у меня просто нет…

— Тебе не придется этого делать, поскольку Корницкий тоже не знает ее примет, — успокоил Ястребов.

— Ага, тогда с этим выяснили. Но я тебе звоню по другому поводу, хотя и не уверен, что это то самое, что тебе нужно.

— Ну?

— Я тут случайно разговорился со знакомым оперативником из собственного РОВД, и он вдруг вспомнил, что недавно, во время очередного рейда, задержал проститутку, которую звали Полина Василенко!

— Неужели? — разволновался Михаил. — Ну и что дальше? Мы сможем ее найти?

— Найти-то несложно — она работает в гостинице «Рэдисон-Славянская», но ты напрасно радуешься. Судя по его описанию, она не старше двадцати пяти лет и, кроме того, блондинка.

— Блондинка — это ерунда, всегда можно перекраситься, однако возраст… Тридцатисемилетнюю женщину, как бы она за собой ни следила, трудно принять за двадцатипятилетнюю.

— Вот и я о том же. Что думаешь делать?

— В том-то и дело, что не знаю! Придется поискать эту путану, поскольку не хотелось бы упускать ни малейшего шанса.

— Ну, действуй. Кстати, если возникнут какие-то сложности, обратись к любому бармену и скажи, что ты знакомый старшего лейтенанта Голощапова. Это тот самый оперативник, который гоняет местных путан. Они там все его знают.

— Путаны или бармены?

— И те и другие. Желаю успеха.

— К черту!

Чтобы не снижать темпов своего частного расследования, уже вечером следующего дня Михаил сидел за стойкой бара при гостинице «Рэдисон-Славянская» и, лениво потягивая виски, внимательно приглядывался к девушкам, изображая из себя заинтересованного клиента. Так и не увидев никого, хотя бы отдаленно напоминавшего Полину, он подозвал бармена, жестом попросил наполнить свой бокал, после чего спросил:

— Слушай, старик, ты тут всех местных девушек знаешь?

— Да нет, конечно, — равнодушным тоном отвечал бармен, бросив на него внимательный взгляд, — тем более что они часто меняются.

— Меня интересует Полина.

— Вон там, за столиком, одна из трех, по-моему, Полина. Но я не уверен.

— Ладно, пойду проверю.

И Михаил с бокалом в руке направился к указанному столику, за которым, потягивая коктейли, сидели три «разноцветные» девушки примерно одного возраста — брюнетка, шатенка и блондинка.

— Простите, вас зовут Полина? — вежливо осведомился Ястребов, обращаясь к блондинке.

— Нет, — отвечала она.

— Полина — это я, — тут же отозвалась шатенка, оглядывая его с головы до ног. — А что?

— Можно вас на минутку?

— Да, пожалуйста. Для вас — хоть на всю ночь.

Остальные две засмеялись.

Михаил привел ее обратно к стойке и только здесь, закурив сам и предложив сигарету даме, обратился с вопросом:

— Давно перекрасились?

— А что — плохо?

— Не знаю, блондинкой я вас не видел. Ваша фамилия Василенко?

— Да, а откуда вы узнали?

— Это не важно, — разочарованно выдохнул Михаил и, припав к бокалу, сделал большой глоток. — Кстати, это ваши настоящие имя и фамилия?

— Да, а что?

— А у вас случайно нет вот такой родственницы? — Михаил показал девушке заранее припасенную фотографию Полины, правда сделанную довольно давно — года через три после окончания школы.

— Нет, никогда ее не видела.

— Чертовски жаль.

— И это все? — разочарованно спросила девушка.

Михаил понял ее вопрос и грустно улыбнулся.

— Увы, да. Сегодня я просто не в настроении. Может быть, как-нибудь в другой раз.

Девушка сердито передернула плечами и молча направилась обратно к подругам. Михаил проводил ее взглядом, после чего допил свой бокал и, немного поразмыслив, снова подозвал бармена. В конце концов, почему бы ему сегодня как следует не выпить? Не прошло и трех дней с момента начала поисков, как оборвалась последняя нить…

— Привет!

Задумавшийся Михаил недоуменно вскинул голову. На соседний табурет присела красивая, хорошо одетая дама примерно одного с ним возраста.

— Добрый вечер, — приветливо отвечал Ястребов, тщетно напрягая память.

— Судя по твоей растерянной физиономии, ты меня не узнаешь?

Подобное обращение явно подразумевало достаточно близкое знакомство в прошлом, но когда, черт подери, и при каких обстоятельствах?

— Пока ты будешь думать, я себе возьму что-нибудь выпить, — невозмутимо заявила дама, делая знак бармену. И тут, стоило Ястребову увидеть ее строгий профиль, как его мгновенно озарило:

— Анна!

— Узнал-таки, — довольно усмехнулась она, — ну, как поживаешь?

Да, это действительно была Анна — одно из самых ярких и вместе с тем досадных впечатлений его студенческой юности. Михаил даже засмеялся от удовольствия, вспомнив подмосковный дом отдыха, поход на станцию за пивом, танцы в холле под магнитофон и красивую, модно одетую девушку со строгим лицом, доведшую его своей неуступчивостью до белого каления. «Забавно получается, — подумал он про себя, — ищешь одну — находишь другую».

Анна прекрасно сохранилась, только вместо прежней девичьей строгости появилось оценивающе-насмешливое выражение.

— Замечательно выглядишь, и я очень рад тебя видеть! — чокаясь с ней, радостно заявил Михаил. — Подумать только — ведь это же почти лет двадцать прошло… Но неужели я сам так мало изменился, что ты меня сразу узнала?

— Да, ты мало изменился, но я тебя неоднократно видела раньше — и фотографии в газете, рядом с твоими статьями, и по телевизору.

— Ну, а сама-то как? Замуж вышла?

— Давно уже. — Она показала ему руку с дорогим обручальным кольцом. — Сейчас, правда, мой дорогой муженек пребывает в бегах за границей, опасаясь угодить в тюрьму за неуплату налогов.

— А кто он?

Анна произнесла фамилию одного известного предпринимателя и банкира из числа тех, кого журналисты любят называть олигархами.

— В самом деле? — удивился Ястребов. — Однако ты сорвала солидный куш. Насколько я знаю, его состояние составляет несколько сот миллионов долларов.

— Возможно. — И она равнодушно пожала плечами. — Кстати, а что ты здесь делаешь — за девочками охотишься?

— Нет, что ты. — Ястребов засмеялся. — Провожу частное журналистское расследование.

— А я тебе не мешаю?

— Разумеется, нет. Допрос свидетельницы ничего не дал, точнее сказать, она оказалась вовсе не свидетельницей, так что теперь я совершенно свободен. Что, если мы сходим куда-нибудь поужинать?

— Я хотела предложить тебе то же самое. — Анна допила свой бокал и выложила на стойку крупную купюру. — Только поедем в какое-нибудь другое место, осточертела мне эта гостиница!

Ястребов хотел было попросить объяснений по поводу последней фразы, но Анна уже слезла с табурета и ленивой походкой направилась к выходу из бара. Стоило выйти на улицу, как к ним тут же подкатил серебристый «Мерседес», за рулем которого сидел водитель-охранник.

— Неплохо, — заметил Ястребов, открывая перед ней заднюю дверцу, а затем садясь рядом. — Подарок от мужа?

— А ты знаешь, сколько имущества он на меня оформил, чтобы избежать уплаты налогов? Да если я с ним разведусь, то буду богаче, чем он!

— Ты собралась разводиться?

— Пока не решила. Эта сволочь, мой муженек, уже наверняка завел себе молодую любовницу, да и когда он теперь вернется в Россию? С какой стати я буду изображать из себя Пенелопу?

— Логично.

— Куда поедем? — выбрав паузу в их разговоре, поинтересовался водитель.

— Пьянствовать! — коротко ответила Анна, а Ястребов изумленно взглянул на нее.

В тот вечер они пили много, побывали в двух шикарных ресторанах, причем, несмотря на протесты Ястребова, везде платила Анна. Было уже далеко за полночь, когда они явились в ночной клуб, расположенный где-то в районе Воробьевых гор. Впрочем, здесь они пробыли совсем недолго.

— К черту! — пьяно заявила Анна. — Надоело смотреть на всю эту упитанную сволочь. Поедем к тебе! Шампанское захвати, по дороге допьем…

Ястребов вышел из клуба, держа в одной руке початую бутылку дорогого французского шампанского, а другой рукой обнимая слегка пошатывавшуюся и что-то мурлыкавшую себе под нос Анну.

Исполнительный и молчаливый водитель дожидался на стоянке. «Мерседес» плавно тронулся с места и вскоре выехал на проспект Вернадского. Когда они миновали метромост, Анна неожиданно встрепенулась и приказала шоферу:

— Эй, котик, сверни-ка к Новодевичьему!

— Зачем это? — поинтересовался Михаил, не уставая удивляться своей спутнице.

— Сейчас узнаешь.

Пять минут езды по Хамовническому валу — и впереди показались высокие стены монастыря.

— Стой! — воскликнула Анна, когда они поравнялись со входом на Новодевичье кладбище. — Останови здесь.

— Ты что — на кладбище собралась?

— Заткнись и иди за мной.

Анна с трудом выбралась из машины и быстро пошла через дорогу. Михаилу ничего не оставалось делать, как, прихватив с собой бутылку шампанского, последовать за ней. Подойдя к каменной сторожке, в которой горел свет, Анна принялась стучать в окно.

— Что ты делаешь? — Подоспевший Ястребов попытался ее оттащить. — Они сейчас вызовут милицию, и нас арестуют!

— Не бойся, ничего не будет… Эй, вы там, крысы кладбищенские, отоприте!

— За каким чертом тебя несет на кладбище? Мы же собирались ехать ко мне!

— Скоро поедем, но сначала я хочу тебе кое-что показать. Да открывайте же, козлы!

Из сторожки вышел какой-то человек в черном тулупе и подошел к металлическим воротам кладбища с другой стороны.

— Чего надо? Что хулиганите?

— Пустите нас внутрь!

— С ума сошли? Убирайтесь отсюда, пока милицию не вызвал!

— Ну вот, что я тебе говорил, — пробормотал Михаил, — пойдем в машину.

— Никуда я не пойду. Послушай, дед, неужели я, бедная и несчастная вдова, не могу пролить слезу на могилке своего любимого мужа?

Михаил фыркнул и полез за сигаретами.

— Днем, днем приходите, дамочка, — более миролюбиво заявил сторож, рассмотрев и роскошную шубу Анны, и стоявший неподалеку «Мерседес», — а сейчас не время.

— А я хочу сейчас! — капризно заявила женщина и вдруг полезла в карман шубы. — На-ка вот, дядя, возьми и отворяй поскорее.

При свете уличного фонаря Ястребов увидел, что Анна сквозь решетку металлической ограды сует сторожу стодолларовую купюру.

Судя по всему, ему были хорошо знакомы подобные дензнаки, поэтому он явно заколебался.

— Ну чего это, зачем это… — забормотал сторож, — почему днем не приходите?

— Не бойся, дядя, — успокоила его Анна, — мы ненадолго. Только навестим могилку — и тут же обратно. Отворяй же, наконец, старый хрыч, или тебе ста баксов мало? Ну, черт с тобой, на еще!

Вторая купюра окончательно развеяла все сомнения.

— Сейчас я вам дверь открою, — разом залебезил хранитель вечности, — через сторожку пройдете, чтобы воротами не громыхать.

Действительно, скрывшись в сторожке, он через пару минут распахнул дверь. Михаил и Анна прошли внутрь, миновали помещение и оказались на кладбище.

— Вас проводить? — услужливо спросил сторож. — Где упокоится ваш супруг?

— Сама найду, — отмахнулась Анна и взяла под руку Михаила. — Пошли.

— Только недолго, вы обещали!

Она небрежно кивнула и решительно потащила Ястребова куда-то в глубь аллей.

— Ну и что это значит? — поинтересовался Михаил, с любопытством озирая массивные кресты и изваяния. Он неоднократно бывал здесь днем, помнил, где похоронены жена и сын Сталина, Хрущев, Чехов, Гоголь и многие другие известные люди, но в лунном свете, морозной декабрьской ночью, когда вокруг тишина и лишь снег скрипит под ногами, все казалось настолько зловещим и странным, что он был почти благодарен Анне за эту неожиданную выходку. Особенно страшны были гранитные ряхи покойных советских номеклатурщиков — генералов и секретарей ЦК. Вот уж воистину монстры для фильма ужасов!

В глубине кладбища действующих фонарей было мало — горел всего один на каждую аллею.

— Ночь, улица, фонарь, могила… Однако как все это мило! — пробормотал Михаил, лишь бы избавиться от этой гулкой гробовой тишины.

— Нет, это в самой глубине, но мы туда не пойдем. — Анна остановилась под ближайшим фонарем. — Дай прикурить.

— Ты мне наконец объяснишь, что мы здесь ищем? — спросил Михаил, поставив шампанское в снег и поднося Анне зажигалку.

— Могилу, — вместе с дымом выдохнула она.

— Чью?

— Мою!

— Ты что — вампир? — не нашел ничего более остроумного Ястребов.

— А, как ты не понимаешь, — досадливо поморщилась Анна. — Муж купил нам всем могилы. То есть себе, мне, своей матери, брату и сестре.

— Интересное капиталовложение. Но, насколько я помню, здесь хоронят только по распоряжению правительства?

— Этого я не знаю… Но то, что он купил нам могилы именно здесь — это точно, я сама видела документы. Участки находятся в самом конце, у противоположной стены… Нет, ну их к черту, мы туда не пойдем!

Она задумалась, вскинула голову и повернулась в сторону полной луны. Михаил курил, посматривал на Анну и терпеливо топтался на месте. О чем думает эта странная женщина?

— Скажи мне хоть что-нибудь! — неожиданно попросила она.

— Что именно?

— Утешь меня! Неужели мы все будем лежать в этих проклятых могилах? Неужели это так неизбежно? Но почему, за что? Ведь это же невозможно, нечестно, неправильно! Ну скажи, скажи, ведь ты же такой умный — есть Бог, есть загробная жизнь, есть там хоть что-нибудь?

— Не знаю! — честно признался он. — Надеюсь, что есть… Чем я могу тебя утешить? Только одним. — И он поднял с земли бутылку шампанского.

День завтрашний сокрыт от наших глаз,

Спеши использовать летящий в бездну час;

Пей, луноликая, как часто будет месяц

Всходить на небосвод, уже не видя нас!

Анна жадно приложила горлышко к губам и запрокинула голову. Сделав несколько больших глотков, она выронила бутылку в снег, схватила Михаила за рукав дубленки и потащила в сторону ближайшего памятника. Это была большая, плоская, занесенная снегом плита, над которой сидел скорбящий каменный ангел.

— Ты что? — проваливаясь в снег и чертыхаясь, спросил Михаил. — Куда ты меня тащишь?

— Давай займемся любовью прямо здесь, на этой самой могиле!

— Холодно ведь!

Впрочем, мороз был не таким уж сильным, просто Михаил сегодня много выпил и сейчас вдруг так разволновался, что побоялся опозориться.

— Ничего, я тебя согрею, — пробормотала она, приникая к нему, — поцелуй меня…

Да, Анна была бесподобна! Что там мороз, тишина и кладбище — уже через минуту они оба дрожали от возбуждения, проникая холодными руками под одежду друг друга и согреваясь бесстыдно-ласкающими прикосновениями. Никогда прежде Михаил не испытывал такого адского, неимоверного, чудовищного по остроте и безумию блаженства.

Распахнув шубу, Анна легла на могильную плиту, небрежно разметав волосы прямо по снегу. Задрав на ней платье и положив ее ноги себе на плечи, он встал перед женщиной на колени. Черные чулки, пояс для резинок, тонкие, ажурные трусики… Михаил так и не стянул их до конца, оставив на белом сапоге правой ноги. Несколько мгновений он жадно ласкал Анну горячим и влажным языком, добиваясь сладострастных стонов с ее стороны, а затем приподнялся и вошел в нее, поразившись упругой силе своего возбуждения. Задыхаясь и неистовствуя, он то прижимался раскаленной щекой к прохладно-гладкому чулку ее правой ноги, то кусал губы, стремясь передать ей рвущуюся наружу энергию. На какое-то мгновение он вскинул голову и сквозь прищур раскаленных век увидел склонившегося над ними ангела — тот снисходительно улыбался!

Прервав череду сдержанных стонов, Анна вскрикнула так громко, что Михаил очнулся и испугался. Он сделал еще несколько резких и сильных толчков, но она уже обмякла и перестала подаваться им навстречу, принимая их покорно и расслабленно. Михаил содрогнулся, выгнулся и, заскрежетав зубами, изо всех сил прижал ее обнаженные бедра к своему разгоряченному лицу…

Через несколько минут, приведя себя в порядок, они молча направились к выходу, преисполненные самых торжественных чувств.

— У тебя волосы в снегу, — заметил он, когда они оказались под одним из фонарей, — подожди, я отряхну, а то еще простудишься.

— Оставь, — мотнула головой она, — сейчас в машине согреемся.

Попрощавшись со сторожем, они вышли на улицу и сели в «Мерседес», за рулем которого дремал водитель.

«Какая фантастика, — думал Михаил, глядя на Анну и молча улыбаясь. — Такого приключения стоило ждать целых двадцать лет! Интересно, не жалеет ли она о том, что в свое время мне не уступила?»

— Чему ты улыбаешься? — спросила она.

— Ты великолепна. — Он потянулся, чтобы снова ее поцеловать, но тут почувствовал, что наступил на нечто скользкое. Нагнувшись, Михаил поднял книгу в яркой глянцевой обложке. — Что это у тебя в салоне книги под ногами валяются? — пробормотал он, поднося ее к окну, чтобы прочесть заглавие при свете уличных фонарей: — «А. Гурский. „Пропавшая красавица“». Ничего себе новости! Ай да Леха! Слушай, Анюта, можно я возьму ее почитать?

— А что мне за это будет? — капризно спросила женщина.

— Мы перетрахаемся с тобой на всех могилах не только Новодевичьего, но Донского и Ваганьковского кладбищ! — торжественно пообещал Ястребов. — Если только раньше нас не арестуют за осквернение праха.

— Ну, смотри, ловлю на слове! — засмеялась Анна.

Глава 22

«ГОСПОДИН СОЧИНИТЕЛЬ»

— Ну и какого дьявола тебе надо? — хмуро поинтересовался Алексей Гурский, приоткрывая входную дверь.

— Что-то вы сегодня неласковы, господин сочинитель, — дружелюбно улыбнулся Михаил. — Может, все-таки соблаговолите снять дверную цепочку и впустить меня внутрь?

— Зачем?

— Как это зачем? Неужели тебе не хочется повидаться со старым другом?

— Считай, что мы уже повидались.

— А поговорить?

— Мне сейчас некогда. — Гурский оглянулся в глубь комнаты и запахнул халат.

— Знаю, знаю, — продолжал ворковать Ястребов, — с девочками по вызову развлекаешься? Кстати, ее время уже вышло. Скажи — пусть одевается, машина за ней приехала и ждет у подъезда.

— Что ты врешь?

— Почему вру? Ты что думаешь — я сам никогда этим не баловался и не понимаю, что такое тачка, в которой один водитель и две ярко накрашенные пассажирки? Насколько ты ее выписал?

— На два часа.

— Ну так пусть одевается и топает, а нам с тобой надо поговорить.

— О чем?

— Домой-то впусти наконец! — рассердился Михаил. — Неужели я стал бы настаивать на удовольствии побеседовать с таким графоманом, как ты, если бы на то не было серьезных причин?

— Ладно, черт с тобой!

Гурский снял цепочку, впустил Михаила, а сам направился в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Не успел Ястребов снять дубленку, как хозяин квартиры снова вышел в коридор.

— Пойдем посидим пока на кухне, — предложил он.

— Пойдем, — согласился Михаил, доставая из кармана сигареты и зажигалку.

Они сели за кухонный стол и закурили.

— Кофе будешь?

— Будешь, — кивнул Михаил и с любопытством уставился на симпатичную блондинку в дешевой белой шубке, которая в этот момент пробиралась к входной двери. — Прощай, красавица, надеюсь, мой друг тебя полностью удовлетворил!

Гурский, стоя у плиты, сердито обернулся на него, быстро вышел в прихожую, коротко переговорил с девушкой и выпустил ее наружу.

— Жениться тебе надо, — снисходительно заметил Михаил, когда они остались одни, — а то ведь легкодоступные женщины затягивают не хуже наркотиков. Втянешься и станешь таким отъявленным сладострастником, что будешь все свои гонорары тратить исключительно на блядей. Кстати, очень ничего малышка, хотя иногда бывают варианты на порядок лучше…

— Ты чего пришел? — перебил его Гурский. — Обсуждать достоинства шлюх?

— Ну да, и пить твой кофе. Какого черта ты беснуешься, импотенция замучила?

— Нет, просто начиная с какого-то времени я разлюбил неожиданности и сюрпризы.

— В таком случае тебе придется весьма нелегко, поскольку я просто переполнен и тем и другим.

— Ну так давай, начинай… Чему, так сказать, обязан?

Гурский налил две чашки кофе, поставил на стол сахарницу и сел напротив гостя.

— Пришел взять у тебя интервью по поводу выхода в свет одного нетленного творения, озаглавленного «Пропавшая красавица» и посвященного нашей общей знакомой.

— Ты все-таки его нашел и прочитал, — пробормотал Гурский, не выражая ни малейшей радости по этому поводу, что тут же отметил Михаил.

— Однако для начинающего сочинителя ты удивительно скромен и не тщеславен! Другие сами раздают экземпляры с дарственной надписью, а то еще и презентации устраивают с шампанским. Ты же, кажется, даже не рад тому, что я прочитал твой роман.

— Чему тут радоваться, — буркнул Гурский, опуская глаза. — Ну, прочитал и прочитал, велика важность…

— И тебя совсем не интересует мое мнение?

— Ты же мне его все равно выскажешь! — неожиданно усмехнулся Алексей. — Ну, говори, говори, и нечего смотреть таким прокурорским взглядом.

Михаил пожал плечами, взял со стола пачку и зубами вытащил из нее новую сигарету.

— Название, конечно, прелестное, — выдохнул он одновременно с первой струей табачного дыма, — да и сюжетец весьма любопытный. После одной студенческой вечеринки бесследно исчезает юная красотка. Влюбленный однокурсник начинает ее искать, идет, так сказать, по следу. В процессе романа красотка попадает в разные экстравагантно-сексуальные передряги — то к высокопоставленному негодяю, то к садомазохисту, то к сектанту, то еще черт знает к кому, но при этом каждый раз ухитряется сохранить свою невинность, за которую она цепляется с не совсем понятным упорством. Наконец ей все это надоедает, она остепеняется и выходит замуж. Однако хеппи-энда все равно не происходит — тот самый влюбленный однокурсник наконец-то находит ее и в приступе ревности убивает — причем как саму красотку, так и ее мужа. И убивает достаточно банальным способом — портит тормоза автомобиля, а потом любуется на то, как супружеская чета, разогнавшись на дороге, врезается в грузовик и падает с моста.

— Не в грузовик, а в трейлер.

— Существенное уточнение.

— Ну и что дальше?

— Стиль, знаешь ли, плоховат. Я бы назвал такой стиль способом мусорить словами.

— Честно говоря, мне плевать на твое мнение.

— Ага, недаром говорят, что самый верный способ обидеть писателя — это обругать его стиль. Кофе у тебя, кстати, тоже весьма паршивый.

— Дальше что?

— А вот что — я, как и обещал в день двадцатилетней годовщины, взялся за поиски Полины Василенко. И теперь мне необходимо знать — что в твоем сочинении правда, а что — творческий вымысел.

— Практически все — вымысел.

— Врешь!

— Какого черта! Можно подумать, ты меня в чем-то подозреваешь?

— Именно так, господин сочинитель, именно так! — разгорячился Ястребов.

— Ну и в чем же?

— Да в том самом, что ты приписал главному герою, которому, кстати сказать, придал внешность Дениса Князева, но зато наделил собственным характером и собственной, совершенно неистовой ревностью.

— То есть ты подозреваешь меня в убийстве? — тихо уточнил Гурский.

— Именно так, — многозначительно кивнул Ястребов, — и для этого в твоем романе есть более чем достаточно оснований. Это ж надо так написать: «Когда-то она была для меня божеством, чудом, совершенством, а оказалась дешевкой, перемазанной в вонючей сперме какого-то кретина!» Сильно сказано, мой юный друг, и весьма грубо. Это как же надо ревновать, чтобы рождались подобные фразы?

— Это не авторский текст, эту фразу произносит главный герой!

— Ну и что?

— Спроси у Князева. Он знает о Полине гораздо больше меня.

— И опять врешь! — взвился Михаил. — Да если бы Денис что-нибудь знал, то давно бы мне рассказал. А ты хитрый, жук навозный… Честно сказать, сколько лет я тебя знаю, но такого не ожидал.

— Чего ты не ожидал? — покрываясь красными пятнами, закричал выведенный из себя Алексей. — Что ты меня достаешь своими нелепыми подозрениями? Я должен у тебя спрашивать — как и о чем мне писать?

— А чего ты разорался? Можно подумать, что с твоим романом связана какая-то жуткая история, поэтому тебе даже неприятно его обсуждать.

— Прекрати, — зло отмахнулся Гурский. — Нет там никакой истории. Чего тебе от меня надо?

— Когда ты в последний раз видел Полину и при каких обстоятельствах?

— Так бы сразу и спрашивал! — К удивлению Михаила, Гурский вздохнул с облегчением. — Это было летом девяносто четвертого года в районе метро «Авиамоторная», когда она садилась в тачку к какому-то мужику.

— Что за мужик?

— А я знаю? Я не стал к ним подходить и заговаривать. Если тебя очень интересует, могу сообщить номер тачки — он настолько легко запоминается, что забыть его просто невозможно.

— Ну?

— Г 200 АД.

— Понимаю, — усмехнулся Михаил, — ГАД-двести. Кстати, что за тачка?

— «Мицубиси» темно-синего цвета.

— Прекрасно, прекрасно. — Заметно оживившийся Михаил даже потер руки от возбуждения. Несмотря на двухлетний срок давности, зацепка была весьма многообещающей! Благодаря Петру он легко выяснит личность владельца «Мицубиси» — только бы тот не успел продать машину! — после чего шансы найти Полину резко возрастают. — Ну и, видимо, последний вопрос: после того как ты описал знакомство Полины с владельцем этой самой тачки, что было дальше? Ты выдумал, что она вышла за него замуж, или что-то об этом слышал?

— Да, разумеется, выдумал! И все — абсолютно все дальнейшее, включая сцену убийства, — вымышлено! Сколько раз тебе это повторять?

— Это ты не мне будешь повторять, а следователю, — сострил Михаил. — Ладно, господин сочинитель, будем считать, что интервью закончено.

Стоило непрошеному гостю покинуть его квартиру, как Гурский тщательно запер дверь, метнулся на кухню и, достав из холодильника полбутылки красного сухого вина, стремительно выпил, словно опасаясь, что Ястребов еще вернется.

Затем он прошел в комнату, сел за стол, закурил и включил компьютер. Накопленное раздражение, вызванное настойчивыми — и крайне бестактными! — расспросами Ястребова, требовало своего выхода, и Алексей яростно застучал по клавишам. Сейчас он работал над новым романом и решил-таки воплотить свою давнюю задумку, вставив бесцеремонного Михаила в виде журналиста-недотепы, проводящего независимое расследование. Это будет комическая линия в его достаточно суровом детективе. Ястребов заявится в клуб геев под названием «Голубая планета Земля», где разъяренные его наглыми расспросами посетители сначала изобьют незадачливого журналиста фаллоимитаторами, а затем и вышвырнут на улицу — пинком под зад!

Полина имела врожденную склонность к изучению иностранных языков. Обладая прекрасной памятью и удивительно правильным произношением, она поражала, а порой и ставила в тупик школьных учителей английского, общаясь с ними совершенно свободно.

Через год после отчисления из медицинского института она закончила двухгодичные курсы французского и итальянского. Поначалу Полина даже не думала ни о каких материальных выгодах, просто само изучение и знание языков доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Однако впоследствии, когда ее жизнь стала принимать весьма экстравагантные формы, приличное владение тремя языками сильно помогло. В тысяча девятьсот девяносто четвертом году, о котором шла речь в предыдущей беседе, она преподавала все три языка в одном частном коммерческом лицее, снимая квартиру под чужим именем, чтобы — не дай бог! — не смогли найти родители, с которыми она порвала еще четыре года назад раз и навсегда.

Поступление на работу произошло довольно обыденно — она дала объявление в газету, ей позвонили и пригласили на собеседование. Поговорив на английском, итальянском и французском языках с двумя старыми дамами, приглашенными директором, он же владелец колледжа, в качестве экспертов, Полина была зачислена в штат, и это ее весьма обрадовало.

Дело в том, что при одном только взгляде на Николая Павловича Репнина — симпатичного, солидного, уверенного в себе флегматика сорока с небольшим лет — она не то чтобы сразу влюбилась, но ощутила легкую дрожь, которая охватывает нервного человека накануне очень ответственного и вместе с тем самого приятного в его жизни события — например, накануне свадьбы.

Какой еще мужчина сможет совладать с ее вздорной, легкомысленной и непостоянной натурой, если не такой, как Николай Павлович — спокойный, невозмутимый, надежный? Велико же было ее разочарование, когда вскоре после начала учебных занятий она узнала, что Репнин давно женат и имеет дочь-студентку. Более того, он является всего лишь совладельцем лицея, поскольку большую часть денег в организацию этого дела вложил отец его жены. Следовательно, сразу сообразила Полина, при разводе он может лишиться слишком многого!

Не прошло и двух месяцев, как однажды вечером Николай Павлович самым добродушным тоном предложил подвезти ее домой на своей японской иномарке. По дороге, разговаривая с ней лениво и непринужденно, он успел задать массу вопросов о ее прошлой жизни.

— Неужели такая красивая женщина, как вы, еще ни разу не была замужем?

«Ваше счастье!» — хотела было ответить Полина, но почему-то постеснялась.

После этого они виделись еще несколько раз, когда Полина заходила в его кабинет по служебным делам. Репнин встречал ее с неизменной приветливостью, вставая с кресла даже когда был занят. А она отводила глаза, не выдерживая его оценивающего мужского взгляда. И лишь однажды вдруг подняла голову, после чего они несколько секунд смотрели друг на друга, радуясь, смущаясь и ожидая, кто первым не выдержит этого безмолвного разговора. Не выдержал он и, хмыкнув, взялся за перо. Между ними почти ничего еще не было сказано, не считая ежедневных «здравствуйте» — ласковых с его стороны и подчеркнуто деловых с ее. И лишь за мгновение до того, когда они встретились глазами, Репнин сделал ей первый комплимент:

— Как вы сегодня элегантно выглядите, Полина Георгиевна! Глядя на вас, я невольно забываю, для чего побеспокоил.

Три дня спустя произошло нечто — другого слова потрясенная и взволнованная Полина найти не смогла. Секретарша директора вызвала ее с занятий, чтобы передать просьбу Николая Павловича «на большой перемене зайти к нему в кабинет вместе с календарным планом на второе полугодие». Когда прозвенел долгожданный звонок и Полина, предварительно освежив макияж, зашла в приемную, секретарши там не оказалось. Пожав плечами, она открыла первую из двойных дверей, постучала во вторую и, услышав хорошо знакомый голос, повернула дверную ручку. Войдя в кабинет, Полина остановилась у торца длинного стола в виде буквы Т. Репнин одним рывком поднялся с кресла и пошел прямо к ней, а она, как завороженная, следила за его приближением. Когда он оказался совсем рядом, Полина негромко и неуверенно произнесла:

— Добрый день, Николай Павлович. Я принесла…

На какое-то мгновение он замешкался, но эти робкие слова не смогли остановить катившуюся лавину.

— Полина Георгиевна!

— Что?

— Поленька…

Он обнял ее так внезапно, что она отпрянула и подалась назад. Но его крепкие руки бережно обхватили гибкую талию, а губы, уверенно скользнув по щеке, раскрыли ее собственные губы в завораживающем своей страстной откровенностью поцелуе… После такого поцелуя все уже бесполезно и не нужны никакие слова, ибо нет пути назад, а есть только один путь, подгоняемый нетерпеливыми толчками рвущегося из груди сердца.

Она затрепетала от поцелуев его горячего, ненасытного рта, и он почувствовал это, обняв ее еще крепче… И тут, как назло, у него из кармана с грохотом выпала связка ключей.

— Извините, — тяжело дыша, прошептал Репнин, нагибаясь и поднимая их с пола, — минуту.

Он скрылся в простенке между дверьми, оставив ошеломленную Полину стоять посреди кабинета. Заперев наружную дверь, Репнин вернулся и тут же столкнулся с ее негодующим взором.

— Да что же это, Николай Павлович, вы меня за шлюху держите?

Он удивленно скривился, однако и твердости в ее голосе было мало, да и разгорячен он был слишком сильно… Новый и безмолвный натиск, она напрягает руки, пытается его оттолкнуть, избегает объятий, прячет губы… Все тщетно — он прижимал ее к себе все сильней и сильней, и так продолжалось до тех пор, пока ему снова не удалось раскрыть своим языком ее дрогнувшие губы. И Полина вновь не выдержала, явно теряя контроль над собой. Он интуитивно почувствовал это, на мгновение оторвался от ее губ и стал целовать нежную шею, а затем и небольшой вырез в белой шерстяной кофточке. Опускаясь все ниже, он начал расстегивать дрожащими пальцами пуговицы и вскоре открыл ее кружевной бюстгальтер. Через мгновение он был расстегнут, и Репнин припал раскаленными губами к розово-прохладному соску ее левой груди. Полузакрыв глаза, Полина все больше подавалась назад, опираясь на край полированного стола. Но этому мешали его руки, скользившие по ее талии, бедрам, ногам, проникавшие под юбку и медленно приподнимавшие ее изнутри. Полина не противилась, не протестовала, но и не отзывалась, а ее руки бессильно висели по бокам.

Звонил телефон, в прихожей открывались и закрывались двери, и валялся в центре кабинета календарный план второго полугодия, выделяясь своей непорочной белизной на красном фоне ковра…

И вдруг она вскинулась, очнулась и оттолкнула его столь сильно, что он едва не опрокинул стул.

— Что вы себе позволяете! — прошептала она, поспешно застегивая бюстгальтер и одергивая кофту. — Совсем с ума сошли?

— Я люблю вас! — так же шепотом ответил он.

— Да? — Полина попыталась презрительно усмехнуться, но из-за только что пережитого волнения усмешка вышла какая-то жалкая и дрожащая. — А как же ваша жена?

— Ты хочешь выйти за меня замуж? — впервые переходя на «ты», спросил Репнин.

Полина заколебалась. Ответить «да» у нее не хватало смелости, ответить «нет» она не решалась, — а вдруг это сразу его оттолкнет? Пришлось неопределенно пожать плечами, что он немедленно принял за знак согласия.

— Но мы же еще так мало друг друга знаем!

— А по-вашему, самый верный способ узнать друг друга — это то, что вы сейчас предложили?

Репнин понял упрек и, согласно кивнув головой, снова перешел на «вы».

— Извините, но вы мне так нравитесь, что я просто не сдержался. Однако я действительно считаю, что совместная жизнь до свадьбы позволяет хорошо узнать друг друга. Разве я не прав?

И Полина вновь не нашлась, что ответить. Да и что тут ответишь? Какие могут быть гарантии, что подобное предложение исходит не от опытного ловеласа, мечтающего о легкой победе над подчиненной ему женщиной, а от по-настоящему влюбленного человека, готового бросить жену и начать с тобой новую жизнь?

Прозвенел звонок, извещавший об окончании большой перемены, и они вынуждены были прервать столь волнующий обоих разговор.

Эту ночь Полина провела без сна, непрерывно размышляя над тем самым вопросом, который уже много раз себе задавала: «Пуркуа па?»

В конце концов, вся ее жизнь проходит как-то по-дурацки именно из-за ее неуступчивости и упрямства. Чего она боится теперь, когда ей скоро исполнится — страшно подумать! — тридцать пять лет? Чего еще ждать и с кем ложиться в постель, как не с человеком, от одной мысли о котором на щеках появляется девичий румянец? Что она теряет, кроме малопочетного права называться старой девой, и что обретет, кроме бурных ласк настоящего мужчины? Почему бы наконец не уступить?

Устав мучиться сомнениями, Полина решилась и начала действовать с неожиданной для самой себя смелостью. Следующий день у нее был свободен, поэтому она позвонила Николаю Павловичу в лицей и произнесла заветную фразу, итог всех ее ночных размышлений:

— Я хочу завтра пригласить вас к себе на ужин. Вы придете?

— Да, разумеется, — ответил он заметно изменившимся голосом.

— У меня завтра по расписанию должны быть четвертая и пятая пары…

— Я знаю.

— Тогда мы можем встретиться сразу после пятой пары и поехать ко мне.

— Прекрасно, — после секундной заминки произнес Репнин. — Только я хотел вас кое о чем предупредить.

— О чем же?

— Моя машина будет стоять в ближайшем переулке — в том, что идет параллельно железной дороге.

— Но почему?

Он опять замялся, но Полина и сама все поняла, вспомнив неоднократно слышанные в преподавательской разговоры о том, насколько ревнива жена директора. Неужели она уже ухитрилась что-то заподозрить?

— Так будет лучше, — наконец промямлил Репнин.

— Ну, хорошо, — решительно согласилась Полина, — раз вы настаиваете, давайте так и сделаем.

Весь день она убиралась в квартире и ходила по магазинам, закупая продукты для предстоящей трапезы. Как ни странно, но в ее настроении преобладало не трепетное волнение, что было бы вполне естественно, а необыкновенно легкая радость, от которой хотелось петь. Зато уже утром следующего дня ее охватило нетерпение. С каким же трудом она провела два занятия, поразив учеников своей необыкновенной задумчивостью и рассеянностью! Наконец прозвенел звонок. Полина прошла в преподавательскую, надела плащ и не спеша причесалась перед зеркалом, задумчиво изучая собственное изображение. Затем перекинула через плечо сумочку, вышла на улицу и свернула направо. До переулка, в котором ее должен был ждать будущий возлюбленный, надо было пройти не более пятисот метров…

Глава 23

ЖИЗНЬ ПЛЕБЕЕВ

Самое печальное проявление свободы — это свобода опускаться на дно общества. Самые роковые ошибки, способные изменить нашу жизнь, совершаются из-за неумения сдерживаться и соблюдать чувство меры. Самые гнусные поступки совершаются именно тогда, когда уже сполна реализовано самое печальное проявление свободы и наделано множество самых роковых ошибок.

Эти горькие истины как нельзя нагляднее подтверждает жизненный путь нашей некогда милой, а ныне уже полностью опустившейся героини — Маруси Сергеевой. Слишком легко морализировать по поводу слабовольных персонажей, поэтому мы не будем этого делать, а просто расскажем историю ее падения.

В свое время, когда ее сыну еще не исполнилось и десяти лет, она решила в корне изменить свою жизнь — и это стало очередной ступенью вниз. Вместо того чтобы днем работать продавщицей, а вечерами, как называл это Вадим Гринев, «блядовать с кавалерами», гораздо выгоднее было совместить работу с отдыхом, то есть брать с мужчин деньги за то, без чего она и сама уже не могла обойтись. И вскоре появилась такая возможность, тем более что Маруся еще не растратила природной миловидности и «сексапильности». Она уволилась из давно осточертевшего магазина и пошла на панель. Поначалу ей это безумно понравилось, и она жалела лишь о том, что так поздно, — а ей тогда уже было под тридцать, — решилась на этот шаг.

Начиная с девяти часов вечера развеселая компания путан собиралась в начале Тверской, рядом с гостиницей «Националь», «подзаряжалась» у ближайшего коммерческого ларька и начинала охотиться на проезжавшие мимо машины. Водители останавливались, выбирали понравившихся красоток, отдавали деньги сутенерам и уезжали. Кто-то вез девушек на квартиры, а кто-то просто выбирал укромный уголок города и занимался любовью прямо в машине.

Маруся пользовалась успехом, поэтому в две-три ночи зарабатывала больше, чем за месяц стояния за прилавком. Она стала хорошо одеваться и покупать дорогую косметику, однако эти расходы окупались с лихвой. Конечно, более опытные «коллеги» неоднократно предупреждали ее о риске нарваться на групповуху, но она лишь беззаботно отмахивалась, наслаждаясь новым и весьма праздничным образом жизни.

Как водится, подобная беззаботность не прошла даром. Однажды летом она села в машину к двум кавказцам, которые привезли ее в какой-то ресторан, находившийся в подвальном помещении на окраине города. Войдя в зал и увидев, что женщин там почти нет, зато полным-полно «черных» с самыми подозрительными рожами, Маруся насторожилась, но было уже поздно.

Ее завели в мужской туалет и там, прямо на крышке унитаза, то раскорячивая ногами вверх, то ставя на карачки и заставляя упираться руками в сливной бачок, по очереди изнасиловали свыше двадцати человек. Сколько их было точно, она бы и сама не вспомнила — настолько это было утомительно и однообразно.

Все это заняло свыше трех часов. Пока один насиловал, другой мочился в соседней кабинке, а остальные прохаживались в ожидании своей очереди, весело переговариваясь на своем гортанном наречии.

Нет, ее не били и даже почти не издевались, но при самой робкой попытке напомнить о том, что ее брали всего двое, она мгновенно видела перед собой злобные мужские глаза и ощущала на своем горле холодное лезвие ножа. Удовлетворив всех желающих и наконец-то получив разрешение перекурить — для чего ей пришлось долго прополаскивать рот от тошнотворной мужской спермы, — Маруся понадеялась, что теперь ей дадут выпить и отпустят домой, но не тут-то было. Кавказцы вывели ее на улицу, расселись по четырем машинам и повезли на квартиру. Там все повторилось снова — правда, на этот раз уже в постели, причем Маруся была вынуждена работать сразу с двумя, а то и тремя клиентами, что, впрочем, несколько ускорило процесс. Лишь после вторичного изнасилования ее выставили на лестничную площадку, отняв все имевшиеся при ней деньги. Пошатываясь от усталости, она вышла на улицу и побрела ловить такси.

Ей повезло только в одном — ни один из кавказцев не был болен, так что она ничем не заразилась. Что касается тяжелой физической нагрузки, то Маруся была зрелой, здоровой, многоопытной женщиной, достаточно плотного телосложения, поэтому вся эта многочасовая процедура обошлась практически без болезненных ощущений. Отдохнув всего пару дней, она почувствовала себя в норме. Тем не менее испытанное чувство полнейшей беспомощности и беззащитности так сильно на нее подействовало, что при одной только мысли о возвращении на Тверскую ее начинало колотить от страха и отвращения.

Персональный психолог путанам не полагался, поэтому Маруся так до конца и не избавилась от полученной психологической травмы. Благодаря тому что за недолгое время стояния на панели ей удалось обменяться телефонами с несколькими приличными клиентами, теперь она или выезжала к ним, или приглашала их к себе. Через какое-то время от последнего пришлось отказаться — подрастал сын, и Маруся, тогда еще сохранявшая человеческое достоинство, стала стесняться его вопросов: зачем к ним в гости постоянно приходят чужие дяди?

Поскольку обслуживание знакомых клиентов не отнимало много времени, она успевала приторговывать на местном рынке, расклеивать объявления или сидеть диспетчером на домашнем телефоне. Однажды Маруся даже ухитрилась устроиться редактором в издательство «Сэкмо» — помог знакомый клиент — и сумела перепортить немало рукописей, прежде чем ее уволили «по сокращению штата». Впрочем, любой из подобных видов деятельности ей быстро надоедал, и тогда она начинала выпивать — но опять-таки стараясь делать это в меру, поскольку стыдилась сына. Настоящий обвал произошел после трагедии с ее ненаглядным Славиком. Во-первых, у нее начались самые настоящие — и крайне тяжелые — запои. Во-вторых, стесняться ей теперь было некого, поэтому ее падение резко ускорилось. В-третьих, она сильно сдала физически и здорово подурнела. Некогда звонкий и задорный голос осип, на бледном и испитом лице появились мелкие морщинки, а статная и сильная фигура утратила былую упругость, что привело к появлению на боках и бедрах дряблых, «старушечьих» складок кожи. Теперь ее часто можно было встретить возле ближайшего магазина «для бедных», в котором продавались самая дешевая водка и портвейн. Маруся покуривала в компании местных алкашей, ожидая, когда кто-нибудь из ее дружков «нароет бабок» и угостит.

В один из таких эпизодов она вдруг увидела, что к магазину подходит не кто иной, как Анатолий Востряков. Ее радости не было предела!

— Здорово, Толян! — громко закричала она, срываясь с места и подбегая к бывшему однокласснику. — Да ты никак с зоны откинулся?

— Здорово, мать, — окидывая ее тяжелым взором, отвечал Востряков, — шесть лет от звонка до звонка оттрубил, теперь вот гуляю.

— Так это дело надо отметить! — немедленно заулыбалась Маруся.

— Затем и пришел, — в тон ей отвечал Анатолий.

Быстро сговорившись, они купили бутылку водки и пару пива, после чего Маруся, решительно отмахнувшись от пытавшихся навязать им свою компанию алкашей, повела Вострякова в подъезд ближайшего дома. Разговаривать им было особенно не о чем, поэтому они быстро прикончили водку, после чего заскучали.

— Ну что, — с трудом попадая сигаретой в пламя зажигалки, произнесла Маруся, — надо бы еще добавить, а?

— Надо, — ухмыльнулся Востряков, — но сначала тебе неплохо было бы отблагодарить меня за выпивку.

— А чего ты хочешь? — вскидывая на него пьяные глаза, поинтересовалась она.

— Сама не догадываешься? — Он цинично похлопал себя по ширинке.

— Всего-то? Ща сделаем, дай только покурю…

Когда сигарета обгорела до самого фильтра, Маруся небрежно воткнула ее в горлышко пустой бутылки, после чего присела перед Востряковым на корточки и расстегнула ему брюки. Через минуту он уже довольно урчал, положив свою могучую лапу на ее давно не мытую голову.

— Молодец, старуха, дело знаешь, — похвалил он, когда она наконец сплюнула встала и снова полезла в карман старой куртки за сигаретами, — а теперь пошли добавлять.

К своему глубочайшему сожалению, после этого случая Маруся больше не видела Вострякова, и проблема халявной выпивки вновь обострилась.

Вскоре ей повезло на встречу с другим одноклассником — стоя в очереди возле приемного пункта посуды, она увидела Сергея Иванова с полным рюкзаком громко позвякивавших пустых бутылок. Они не виделись с того самого вечера, посвященного двадцатилетию окончания школы, на котором так славно выпивали вместе. Бывший одноклассник был одет скромно, но чисто — потертые джинсы и приличная куртка из кожзаменителя, однако по каким-то неуловимым признакам Маруся интуитивно поняла: «Наш человек!» Деловито поздоровавшись, он встал рядом, и, прежде чем подошла их очередь, они успели найти общий язык. После распития в гостях у Иванова двух бутылок водки — причем на ее долю пришлось не менее двух третей — взаимопонимание усилилось. В итоге она не только осталась ночевать, но с тех пор стала жить у него.

В отличие от Маруси, которую можно было считать жертвой обстоятельств (на что она любила жаловаться в пьяном виде), Иванов относился к породе «везунчиков», поэтому его падение объяснялось исключительно дурным характером и абсолютным нежеланием работать, о чем мы уже неоднократно упоминали.

От природы он был человеком неглупым, но постоянная и порочная направленность мысли на то, как бы провернуть очередную авантюру и «по-легкому срубить деньжат», привела к духовно-умственному вырождению. Все бывшие одноклассники и однокурсники давно порвали с ним всякие отношения, а женитьба на молоденькой и наивной дочери институтского профессора привела к появлению на свет дочери и разводу, поскольку Иванов по-прежнему не желал работать даже ради содержания семьи. Что касается новых знакомств, то они быстро обрывались сразу после того, как он выжимал из них всю возможную выгоду или убеждался в их полной бесперспективности.

Однако, в отличие от Маруси, Иванов обладал ценнейшим качеством, удерживавшим его от аналогичного падения, — он не желал спиваться, знал свою меру и был способен четко ее выдерживать. Нескончаемое везение и новые авантюры обеспечивали вполне пристойное существование. Придя к нему домой первый раз, Маруся даже ахнула при виде чистоты, порядка и наличия всех необходимых для комфортной жизни атрибутов, которых давно уже не было в ее собственной квартире — телевизора, холодильника, телефона, а также мыла, шампуня и т. д. Больше всего ее поразило наличие рулона туалетной бумаги — оказывается, ее новый сожитель тратился даже на подобную ерунду, не желая обходиться старыми газетами! Вполне естественно, что ей захотелось пожить в условиях подобной «роскоши». Нелишне упомянуть о трех случайных источниках доходов, на которые Иванов прожил последние полтора года.

Во-первых, как-то в мае ему удалось познакомиться с индийским студентом, которому он сдал на все лето свою квартиру, переселившись на заранее переоборудованный чердак, куда провел электричество, чтобы готовить там на электроплитке. Правда, индус оказался хитрецом не хуже самого Иванова — спустя месяц, когда он уже выехал из квартиры и исчез с горизонта, пришел счет за международные переговоры. Сумма оказалась настолько внушительной, что на ее погашение ушла чуть ли не треть всех полученных от индуса денег. Оставаться без телефона Иванов никак не мог — он был нужен ему для поиска новых авантюр.

Во-вторых, он был человеком небрезгливым и однажды, проходя мимо помойного бака, увидел там старую магнитолу. Понадеявшись на то, что сумеет ее отремонтировать, Иванов принес магнитолу домой, вскрыл корпус и — к своей величайшей радости — обнаружил там забытую прежним хозяином заначку в размере пяти стодолларовых купюр. В условиях жесткой экономии, к которой ему было не привыкать, он растянул эту сумму на целых полгода.

В-третьих, Иванову повезло еще в одном — одолжив под очередной «проект» деньги у Петра Демичева, ему не пришлось их отдавать по причинам, о которых мы расскажем в одной из последующих глав.

Однако к моменту начала сожительства с Марусей его доходы иссякли, и он стал обдумывать очередную авантюру.

— Слушай, Мария, — во время очередной выпивки обратился он к своей сожительнице, которая уже успела достичь нужной кондиции, — а что мы, собственно говоря, теряемся? Ты все равно живешь у меня, в то время как твоя собственная квартира пустует.

— И что ты предлагаешь?

— Давай ее сдадим! У тебя же двухкомнатная, район хороший, метро близко, так что это будет стоить не менее трехсот баксов.

— Сколько? — изумилась Маруся и сразу, после того как Иванов повторно назвал сумму, согласилась.

Однако когда сожитель увидел, в каком жутком состоянии находится ее квартира, не знавшая ремонта почти двадцать лет, он понял, что ни о каких трехстах долларах не может быть и речи. Конечно, можно было бы договориться с будущим арендатором, что тот сделает ремонт за свой счет, а первые два-три месяца поживет бесплатно, но на что они будут питаться в течение этого срока?

— Да, мать, загадила ты ее основательно, — сказал он Марусе. — В таком виде ее не сдашь.

— Что же делать? — опечалилась она.

— Давай ее продадим!

— Да-а, — недоверчиво протянула Маруся, — а если ты меня выставишь, где я буду жить?

— С чего ты взяла, что я тебя выставлю? — Он улыбнулся и небрежно приласкал пьяную женщину. — Да никогда в жизни! Зато, ты только представь, сколько тысяч баксов мы за нее получим. На эти деньги мы сможем прожить несколько лет. «Если, конечно, ты, сучка, не будешь каждый день нажираться», — мысленно добавил он.

— А потом?

— А потом еще что-нибудь придумаем!

Колебания Маруси закончились одновременно с заявлением Иванова, что денег у них больше нет, а потому ежедневный поход в магазин лишен всякого смысла.

Все было сделано в течение одной недели — найдена фирма-риэлтор, оформлены необходимые документы и получены деньги. Правда, радость Иванова несколько омрачало то обстоятельство, что в один из недолгих моментов просветления Маруся решительно потребовала отдать ей на хранение хотя бы половину суммы.

— Ты что, мне не доверяешь? — соизволил обидеться он, после чего участь несчастной женщины была решена.

Не прошло и двух недель, в течение которых Маруся беспрерывно пьянствовала, беззаботно тратя, несмотря на все уговоры Иванова, свою часть полученных денег, как наступила кошмарная развязка.

В тот вечер она пила одна — Иванов упорно не желал становиться алкоголиком, поэтому все реже составлял ей компанию, — после чего, как обычно, собралась в магазин за «добавкой».

— Деньги-то хоть оставь, — остановил ее сожитель, — у меня они целее будут! Возьми только сотню.

— Еще чего!

— Оставь деньги, дура, — продолжал настаивать Иванов. — Тебя же в таком состоянии любой ограбит! Менты ловят выпивох именно тогда, когда они идут добавлять в ночные магазины. Они как охотники, которые устраивают засады на несчастных животных возле тропы, которой те идут к водопою. Сама, что ли, этого не знаешь?

— Ха-ха-ха, — рассмеялась Маруся, — ну меня-то они хрен ограбят! Если боишься, пойдем со мной!

— Ну вот еще, только позориться…

— Тогда пусти, я сама пойду. — И, оттолкнув Иванова, она устремилась к входной двери.

Благополучно дойдя до ночного магазина, Маруся пошарила по карманам куртки и обнаружила, что из российских денег у нее осталась лишь какая-то мелочь. Пришлось зайти в обменный пункт, находившийся в том же здании. Здесь-то ее и увидели двое патрульных милиционеров из хорошо знакомого ей местного отделения милиции, в котором когда-то до смерти забили ее сына. Марусю там хорошо знали и предпочитали не связываться, даже когда она надиралась до самого безобразного состояния. И дело было не в том, что милиционеры испытывали какие-то душевные муки, тем более что непосредственные участники убийства там уже давно не работали; дело было в яростной ненависти Маруси к любым представителям правоохранительных органов. Стоило доставить ее в отделение, как немедленно начинался дикий скандал — она билась в истерике, громко проклинала «проклятых ментов» и грозила им «Божьей карой». Заметив, как Маруся прячет пачку стодолларовых купюр и рассовывает по карманам рубли, милиционеры молча переглянулись и вышли на улицу.

— Что будем делать? — многозначительно спросил старшина.

— Задержим и доставим к нам? — предложил младший сержант.

— Тогда придется делиться со всем отделением!

— А что ты предлагаешь?

— Ты видел, сколько у нее баксов?

— Ну!

— Что — ну! Действовать надо, когда еще такой случай представится! Она сейчас возьмет выпить, а по дороге наверняка не вытерпит и начнет прикладываться. Тут-то мы ее остановим и отберем баксы.

— А если она потом, когда протрезвеет, придет жаловаться и заявит, что мы ее ограбили?

— А кто ей поверит? Мы ничего не знаем, мы ее не задерживали, а деньги она потеряла.

На свое несчастье, Маруся стала действовать именно так, как и предсказывал старшина. Зайдя в магазин, она купила пару бутылок бормотухи и три пива — «это мне на утро», — а затем, едва завернув за угол, тут же открыла одну из бутылок портвейна и жадно присосалась к горлышку. После этого, неся в одной руке открытую бутылку, в другой — позвякивавшую сумку и мурлыча себе под нос «а ты такой холодный, как айсберг в океане», она не спеша направилась к дому.

Милиционеры незаметно последовали за ней. По дороге она приложилась к портвейну еще пару раз, затем выронила полупустую бутылку на асфальт, выругалась над осколками, махнула рукой и, сильно пошатываясь, хотела продолжить путь.

— Мария Васильевна Сергеева? — строго спросил старшина, хватая ее за локоть. — Опять нарушаем общественный порядок своим непотребным видом?

— Отвяжись, чучело, — дернулась она.

— Ага, еще и оскорбление должностного лица при исполнении служебных обязанностей, — добавил младший сержант, хватая ее за другую руку.

— Отстань, гаденыш. Чего вам от меня надо?

Ответа не последовало, поскольку официальная часть была закончена, а в неофициальной милиционеры действовали на редкость проворно и профессионально. Один держал матерившуюся и слабо вырывавшуюся женщину за руки, а второй ловко извлек у нее из-за пазухи перевязанную резинкой пачку долларов.

Не прошло и двух минут, как онемевшая от горя Маруся сидела на земле, растерянно ощупывая то место, где привыкла хранить деньги, а двое грабителей в форме растворились в темноте. Наконец до нее окончательно дошло произошедшее, после чего она начала было кричать, но тут же сорвала голос, захрипела и жадно выхватила из сумки вторую бутылку портвейна…

— Ну что? — холодно спросил Иванов, открывая дверь и видя перед собой вдрызг пьяную Марусю, из безумных глаз которой непрерывно сочились слезы. В одной руке она еще держала недопитую бутылку портвейна, но сумки с пивом при ней уже не было — потеряла где-то по дороге. — Ограбили?

Говорить она не могла, поэтому судорожно кивнула головой.

— Менты?

Последовал новый кивок.

— О чем я тебя и предупреждал! И все баксы отняли?

— Все, — прохрипела она, — сволочи поганые, как же я их ненавижу!

— Ты хоть помнишь, кто это был?

Она неопределенно пожала плечами и хотела было войти в квартиру, поскольку в течение всего разговора Иванов держал ее на пороге, перекрывая рукой вход.

— Ты куда это?

— Домой. — Маруся изумленно взглянула на него.

— Вы, гражданка, что-то перепутали. Это мой дом.

— Ты что, Сережа? — В ее голосе послышался неподдельный ужас.

— А ничего! Своих денег лишилась, а теперь думаешь, я тебя на халяву буду кормить? — В тот момент у Иванова имелись лишь доллары, полученные от продажи Марусиной квартиры, но он уже искренне считал их своими. — А ну, пошла вон, пьянчуга!

— Куда мне идти? — растерянно переспросила Маруся и, внезапно осознав весь кошмар происходящего, отчаянно закричала.

— Заткнись, шалава. — Иванов попытался было закрыть дверь, но она вцепилась в дверную ручку, не давая ему этого сделать.

В отличие от Достоевского, растягивавшего подобные тяжелейшие сцены на много страниц, мы поторопимся опустить милосердный как для нервов автора, так и для нервов читателей занавес.

Глава 24

И СМЕРТЬ ПАТРИЦИЕВ

Россия — чересчур огромная страна, поэтому чем дальше продолжались реформы всех сфер общественной деятельности, тем больше она напоминала армию, растянувшуюся на марше. В то время как авангард — менеджеры, банкиры, «белые воротнички» и прочие представители рыночной экономики — уже имел все прелести современной цивилизации и по уровню жизни мало чем отличался от своих западных коллег, так называемые «бюджетники» перебивались побочными приработками к нерегулярно выплачиваемой зарплате, а в «местах не столь отдаленных» продолжал царить самый настоящий сталинский ГУЛАГ, выжить в котором удавалось только самым сильным и самым злобным. Стоит ли удивляться тому, что некогда добродушный Анатолий Востряков, который был способен на проявление подлинного благородства по отношению к своим бывшим одноклассникам, за шесть лет, проведенных в одном из мордовских лагерей строгого режима, превратился в самого настоящего зверя.

На зоне он оказался вместе с тем щуплым напарником, с которым ходил на вооруженный грабеж семьи Бекасовых. Статья, по которой его осудили, и внушительная внешность Вострякова сделали свое дело — он пользовался определенным авторитетом и быстро вошел в круг лагерной «элиты». Его неказистому напарнику пришлось несравненно хуже. За мелкое воровство у своих же сокамерников его приговорили к «опусканию», после чего он стал изгоем, навсегда войдя в лагерную касту «неприкасаемых». Востряков отнесся к этому абсолютно равнодушно. Более того, когда новоявленный «петух» вздумал пожаловаться, он жестоко избил его, категорически запретив даже приближаться к себе.

Где-то через полгода Востряков неожиданно получил письмо от Натальи Куприяновой. Бывшая одноклассница весьма деликатно — то есть без пошлых нравоучений на тему «как же ты докатился до жизни такой» — интересовалась его лагерным житьем и спрашивала, может ли она чем-нибудь помочь?

«Да», — цинично отвечал Анатолий и, чтобы «училка» раз и навсегда отвязалась, выдвинул заведомо невыполнимую просьбу: «Пришли журнал с голыми бабами и водяры побольше!»

К его удивлению, Наталья не только не обиделась, но даже прислала посылку. «Водяры» и журнала в ней, разумеется, не было, зато оказалось немало деликатесных консервов. Пожирая их, Анатолий не испытал ни малейшей благодарности. Он даже не подумал о том, каких усилий стоило Наталье прислать ему то, чего она сама не могла себе позволить. Прилагаемое письмо было коротким и сдержанным, зато его дополняла прекрасная цветная фотография самой Натальи, сделанная в фотоателье. Увидев фотографию, Востряков довольно ухмыльнулся и в ближайшую же игру поставил ее на кон вместо денег. Картежник из него был весьма посредственный, и драгоценная фотография перешла в руки победителя, который потом не раз использовал ее во время «сеансов» онанизма. Когда пришло время делать наколку «в память» о жизни на зоне, Востряков выбрал себе один из самых суровых сюжетов, заказав изукрасить свою широкую спину битвой двух гладиаторов, один из которых убивает другого. На языке наколок, понятных всякому посвященному, это означало, что перед вами беспощадный и неумолимый боец, исполнитель приговоров.

Выражаясь все тем же лагерным языком, по окончании срока отсидки Анатолий «заматерел в отказе» — то есть превратился в абсолютно беспринципного и крайне озлобленного человека, готового на все ради достижения желаемой цели. А какая могла быть у него цель? Разумеется, только деньги. По выходе на волю ему, как и знаменитому американскому Рип-ван-Винклю, проспавшему много лет подряд, пришлось столкнуться с совершенно неожиданной, новой действительностью, весьма мало похожей на ту, к которой он привык прежде.

Чтобы пояснить это читателям, достаточно напомнить даты: Востряков угодил в тюрьму в середине девяносто второго года, когда рыночные реформы только начинались, а вышел с зоны в середине девяносто восьмого года, когда до августовского «дефолта» оставалось лишь полтора месяца. Таким образом, он оказался в положении двух советских космонавтов, пробывших на околоземной станции «Мир» свыше одного года, — в космос их запускал «великий и могучий» Советский Союз, а возвращаться им пришлось в изможденную рыночными реформами, но зато демократическую Россию.

Страна и общество радикально изменились, и нашему герою нужно было срочно искать свое место в новейшей российской действительности. Благодаря приобретенной на зоне репутации, подтверждаемой вышеупомянутой наколкой, Вострякову удалось сделать это достаточно быстро — разумеется, не без помощи обретенных на зоне «корефанов». Поиски своего места в жизни значительно облегчались его нынешним душевным состоянием. Если бы повторилась ситуация девяносто второго года, когда Анатолий отпустил Наталью Куприянову и не стал стрелять в Петра Демичева («Вместе же на выпускном вечере квасили, а теперь будем палить друг в друга!»), то теперь он бы действовал совсем иначе.

Ожесточение опытного рецидивиста пригодилось ему достаточно скоро — стоило только получить первое серьезное задание…

— Как же ты меня нашел? — не уставал удивляться Никита Дубовик.

— А в чем проблема? — невозмутимо отвечал Востряков. — Такие деятели, как ты, сейчас на виду.

Дубовик самодовольно усмехнулся:

— И поэтому ты решил наняться ко мне в телохранители?

— Да.

Этот разговор происходил вечером тридцать первого декабря, накануне встречи Нового, тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Место действия — загородная дача Дубовика, обставленная с типичной «новорусской» роскошью, на которую его неожиданный гость взирал с деланным равнодушием.

Три этажа, зимний сад, свыше двадцати комнат, несколько спален и туалетов, подвальная сауна с бассейном и, наконец, огромная гостиная на первом этаже с большим полыхавшим камином, имитировавшая помпезный стиль восемнадцатого века. Единственным современным украшением были две запаянные наглухо колбы — одна в виде пирамиды, другая — в виде шара — так называемые «вечные» аквариумы, содержащие замкнутые экосистемы, в которых безо всякого ухода могла обитать разная морская живность. В одном аквариуме среди водорослей копошились улитки, в другом по белому песку ползали креветки. Именно он вызвал интерес Вострякова, поскольку вид креветок всегда возбуждал в нем «пивной» рефлекс. Хозяин дачи уже приготовился к скорому отъезду в Москву на встречу Нового года, поэтому был одет соответственно случаю — великолепный белый костюм французской фирмы Rene Lezard, жемчужного цвета галстук итальянской фирмы Corneliani с золотой запонкой, нежно-голубая рубашка Hugo Boss и — что больше всего поразило даже невозмутимого Вострякова — светло-серые итальянские туфли Missouri с пряжками в виде драгоценных камней посередине.

Рядом с Никитой, глядя в телевизор, потягивая легкий коктейль и краем уха прислушиваясь к беседе мужчин, сидела его красавица-жена Изабелла. Как и муж, она была явно неравнодушна к белому — белые обтягивающие брюки, элегантные красные туфельки, белый с черными узорами пуловер — и все самое модное и дорогое, что подтверждалось сладковатым ароматом духов «Дольче & Габбана». Из золотых украшений был только небольшой, усыпанный бриллиантами крестик на тонкой цепочке, изящные дамские часики да пара колец.

— Ну что ж, старик, — заявил Никита, в очередной раз чокаясь с Востряковым дорогим французским коньяком «Луи XIV», — я думаю, это можно сделать. Давай выпьем «на посошок», и пора в путь, а то нас с Белочкой, — он с обожанием посмотрел на жену, — сегодня ждут на одном новогоднем мероприятии. А после праздников мы с тобой заключим договор по всей форме.

При этих словах Изабелла недовольно скривила красивые губы и, слегка привстав в кресле, что-то шепнула на ухо мужу. Востряков уловил неприязненный взгляд женщины и внутренне напрягся.

— Ах, оставь, я же его сто лет знаю! — чуть громче, чем следовало бы, отвечал Дубовик. — Ну что, дернули?

— Тебе уже хватит, — сердито заметила жена, на что Никита лишь виновато улыбнулся и слегка пожал плечами, как бы говоря: «Что делать, дорогая!»

Востряков с трудом наклонил свою могучую шею, после чего одним рывком вылил в луженую глотку столетний коньяк, даже не почувствовав его вкуса.

— Кстати, — заговорил он, осторожно ставя бокал на столик, — можно мне зайти в одно место?

— Валяй, — разрешил хозяин. — Ближайший туалет — в коридоре, неподалеку от входа.

Востряков тяжелым шагом покинул гостиную. Но стоило ему оказаться вне поля зрения хозяев, как он резко изменил походку, двигаясь быстро, крадучись и почти бесшумно. Выйдя в коридор, в конце которого виднелась массивная входная дверь, он пошел на звук телевизора. Дойдя до комнаты, в которой скучал охранник, Востряков откинул полу черной кожаной куртки и достал пистолет с глушителем. Затем приблизился, осторожно взялся за дверную ручку и несильно толкнул ее от себя.

Охранник оторвал взгляд от телевизора и перевел его на Вострякова, но даже не успел испугаться. Негромкий упругий хлопок — и небольшой участок кожи на лбу резко провалился внутрь, а из образовавшегося отверстия появилась черная кровь. Когда тело охранника обмякло в кресле, Анатолий осторожно прикрыл дверь, спрятал пистолет и, мельком оглядев коридор, спокойным шагом вернулся в гостиную.

— А где твоя жена? — спросил он Никиту, лениво выпускавшего в потолок колечки ароматного сигарного дыма.

— Поднялась на минутку к себе, сейчас придет. Садись пока, подождем.

Анатолий вернулся на свое прежнее место — прямо напротив хозяина. Дожидаясь возвращения Изабеллы, бывшие одноклассники вели себя по-разному — Никита любезно улыбался и нетерпеливо посматривал на часы, Востряков хмурился, избегая встречаться с ним взглядами, и непрерывно ощупывал толстыми волосатыми пальцами одну из металлических застежек своей длинной кожаной куртки.

Наконец Изабелла появилась на галерее, опоясывавшей второй этаж. Окинув быстрым взглядом мужчин, она спустилась вниз и подошла к мужу.

— Присядь на дорожку, — улыбаясь, попросил тот, указывая ей на широкий подлокотник собственного кресла.

— Время уже, — недовольно заметила Изабелла, встряхивая запястьем с часами, однако все же села, и Никита тут же обнял ее за талию.

— Ты вызвала шофера?

— Разумеется.

В этот момент Анатолий совершенно будничным, каким-то даже неуклюжим жестом распахнул свою куртку. Молча, не делая резких движений, он извлек пистолет и, вскинув голову, нацелил его на хозяина.

Дубовик и его жена были так потрясены, что буквально оцепенели от ужаса, глядя на скучающе-равнодушное лицо Вострякова.

— Толик… Востр… Толик, ты чего, — с трудом прохрипел бледный как полотно Никита. — Что ты? За что?

— Мне поручено выполнить заказ, — вяло отвечал Востряков.

— Я тебе больше заплачу! — мгновенно среагировал Дубовик.

— Поздно.

— Жену не убивай! — за секунду до смерти успел попросить Никита, бросая взгляд в сторону Изабеллы.

— Не беспокойся, — усмехнулся новоявленный киллер, нажимая курок.

Бывший одноклассник резко откинулся назад, а затем начал медленно сползать на пол. Изабелла расширенными от ужаса глазами взглянула на мертвого мужа, после чего перевела взгляд на Вострякова. Ее губы тряслись, она дрожала всем телом, пыталась что-то выговорить — и не могла. В этот момент где-то в доме зазвонил телефон — и звонил долго, не менее трех минут.

А убийца, небрежным щелчком смахнув с дивана горячую гильзу, словно это была шелуха от семечек, откровенно наслаждался испугом женщины. Он вдруг понял, чего ему так страстно хотелось еще на зоне и чего он был лишен всю свою жизнь — семейного уюта с красивой, молодой, любящей женой, готовой беспрекословно выполнять все желания мужа. Как жаль, что, вот так легко убив Дубовика, он не сможет занять его места ни на этой вилле, ни на новогоднем празднестве, ни в постели с этой лязгающей зубами от страха красоткой! Впрочем, почему же не сможет?..

— Жить хочешь? — резко спросил Востряков.

Женщина судорожно кивнула.

— Ну, тогда ты щас сделаешь то, что я тебе прикажу. — Он поднялся со своего места и, опустив руку с пистолетом, подошел к ней, одновременно с этим расстегивая другой рукой молнию джинсов.

Изабелла поняла, встрепенулась и с ненавистью взглянула на Вострякова.

— Давай действуй, — скомандовал он, намереваясь проделать с ней то же самое, чем в свое время занимался в подъезде с Марусей.

Но тут произошло неожиданное. Изабелла наклонила голову, однако вместо того, чтобы ублажить цинично ухмылявшегося убийцу, яростно впилась зубами в запястье его руки, державшей пистолет.

Вскрикнув от боли, Востряков выронив его на пол. А Изабелла порывисто сунула руку в сумочку и одним движением выхватила оттуда газовый баллончик. Однако ничего другого она сделать не успела: рассвирепевший Востряков мгновенно выкрутил ей руку, — женщина закричала, — после чего с такой силой ударил в голову, что она рухнула навзничь.

— Ах ты сука, — пробормотал он, быстро опускаясь на колени рядом с Изабеллой и задирая на ней свитер, — не захотела добровольно, тварь…

Она была настолько оглушена ударом, что почти не сопротивлялась и лишь приглушенно стонала. Быстро сорвав с нее бюстгальтер, Востряков, не теряя темпа, расстегнул белые брюки лежавшей перед ним женщины и одним рывком стянул их до колен. Чтобы снять дальше, пришлось встать и освободить Изабеллу от туфелек, отшвырнув их в сторону. С белыми ажурными трусиками все оказалось проще — он засунул свой толстый палец за тонкий поясок и резко разорвал его. Эти лихорадочные действия сопровождались мелодичным треньканьем невидимого телефона.

Казалось, ничто уже не могло помешать изнасилованию жены рядом с трупом мужа, но тут произошло нечто такое, что привело насильника в сильнейшее изумление. Точнее сказать — не случилось того, чего он ожидал, жадно рассматривая обнаженное женское тело и грубо ощупывая смуглые груди Изабеллы.

— Что за черт! — растерянно пробормотал Востряков и, словно не доверяя собственным глазам, взялся рукой за абсолютно вялый пенис. — Да у меня не стоит…

Он сделал несколько яростных, онанирующих движений, затем снова принялся ощупывать Изабеллу, бесцеремонно залезая пальцами в самые интимные места, но все было тщетно. Подобная неудача постигла его, всегда гордившегося своей мужской силой, впервые в жизни и ввергла в полнейшую растерянность, быстро сменившуюся бешенством.

Вскочив на ноги, он порывисто застегнул джинсы и поднял с пола пистолет. Изабелла, до этого следившая за всеми его движениями сквозь полуприкрытые веки, широко раскрыла глаза и приподняла голову.

— Не надо… — негромко попросила она, но Востряков уже был невменяем.

Два выстрела — один в обнаженный живот, другой в ложбинку между грудями — дикий вскрик, фонтан крови — и все кончено. Когда женщина затихла, Востряков с какой-то лунатической усмешкой оглядел оба трупа. Затем подошел к Дубовику, нагнулся, оторвал с пряжек его туфель драгоценные камни и сунул их в карман.

— На память, — кому-то пояснил он.

Оглянувшись еще раз, Анатолий заметил собственное отражение в огромном зеркале, висевшем над камином. Это вызвало в нем новый и столь неистовый всплеск раздражения, что он мгновенно вскинул пистолет и разнес зеркало вдребезги. Лишь грохот осколков, разлетевшихся по всей комнате, привел его в чувство.

— Не надо было этого делать, — и он сокрушенно покачал головой, разговаривая с самим собой, — плохая примета.

После чего, застегивая на ходу куртку, направился к выходу. Поочередно отодвинув все засовы, Востряков открыл массивную стальную дверь и не спеша вышел из дома. На освещенной площадке уже дежурил «Мерседес», из выхлопной трубы которого вился легкий дымок.

Поравнявшись с машиной, откуда доносилась бойкая скороговорка диск-жокея какой-то модной радиостанции, Востряков дважды выстрелил через стекло передней левой дверцы. Затем распахнул ее, держа пистолет наготове. Безжизненное тело водителя обвисло на руле, голова была залита кровью.

Востряков удовлетворенно хмыкнул, прикрыл дверцу, сунул пистолет за пазуху и побежал, — но не по дороге, заканчивавшейся воротами и будкой с охранником, а в противоположную сторону — туда, где вплотную к каменному забору росли высокие деревья, оставшиеся от леса, вырубленного во время строительства виллы.

Человек, сидевший за рулем неприметных бежевых «Жигулей», ни о чем не думал и не слушал никакого радио. Он лишь внимательно наблюдал за воротами, ярко освещенными уличным фонарем. Ворота вели на дачный участок, а «Жигули» были припаркованы на обочине дороги прямо напротив них. Человеку не нужно было ни о чем думать, и даже в слежке за воротами не было особой необходимости. Сейчас оттуда выйдет Востряков, которого он лично привез сюда два часа назад, подойдет к машине и откроет правую переднюю дверцу. После этого останется только достать из-за пояса пистолет и выстрелить ему в сердце. Затем дверца захлопнется, машина тронется с места и уедет. Вот и все — работа «чистильщика» выполнена, одноразовый киллер устранен.

Когда раздался неожиданный стук в стекло, человек невольно вздрогнул, поскольку стучали с его стороны, причем явно металлическим предметом. Повернув голову, он увидел наклонившегося к дверце Вострякова с пистолетом в руке.

— Выходи, — скомандовал тот и еще раз выразительно постучал дулом по стеклу, — но резких движений не делай, я должен видеть твои руки.

Поскольку стекло было поднято, снаружи его голос прозвучал несколько глуховато, однако сидевший в салоне человек прекрасно все понял. Он медленно открыл дверцу и, выбравшись из машины, встал рядом — Востряков предусмотрительно освободил ему место, отступив шаг назад.

— Дело сделано? — спросил человек, еще надеясь на какие-то переговоры.

— Сделано, — коротко отвечал Востряков, в очередной раз нажимая курок.

Человек, получивший пулю в сердце, мгновенно и беззвучно рухнул на снег. Востряков перешагнул через труп, сел за руль и удовлетворенно хмыкнул. Мотор уже был прогрет, поэтому «Жигули» легко тронулись с места. Довольный собственной хитростью, сохранившей ему жизнь, Востряков не обратил внимания на то, как охранник на воротах быстро забежал в свою будку и схватился за телефон. Поэтому, когда он подъехал к шлагбауму, преграждавшему въезд в дачный поселок, присутствие там милицейского «Форда», возле которого стояли три человека в форменных тулупах и с автоматами наготове, оказалось для него неприятным сюрпризом.

Востряков, разумеется, не знал, что охранник вызвал милицию еще полчаса назад, обеспокоенный тем, что на его неоднократные звонки в дом никто не отвечает. Один из милиционеров поднял руку, делая знак остановиться. Но имея в салоне два пистолета, а за плечами — убийство пятерых человек, Востряков и не подумал этого сделать. Резко прибавив газу, он с ходу снес шлагбаум и, увидев перед собой абсолютно пустую дорогу, радостно выругался. Но радость оказалась преждевременной — сзади глухо простучали две автоматные очереди, после чего в теплый салон через пулевые отверстия ворвался холодный ветер, а «Жигули» внезапно потеряли управляемость, дернулись вправо и сползли в кювет.

Востряков распахнул дверцу, выскочил наружу и, прячась за машину, несколько раз выстрелил. Затем, косолапо переваливаясь в глубоком снегу, побежал в сторону леса. Автоматная очередь пронзила его сразу в трех местах, после чего вдруг наступила тишина. Последним, что запомнил Анатолий, было ощущение покоя — он лежал в снегу, видел перед собой звездное ночное небо и быстро проваливался в блаженно-бессознательное состояние.

Несмотря на тяжелое ранение, Востряков сумел выжить и через полгода, уже летом, услышал приговор суда: пожизненное заключение. Зная о том, что в России наложен мораторий на смертную казнь, он и не ожидал ничего иного. Когда ему предоставили последнее слово, Анатолий лишь неопределенно хмыкнул и пожал плечами — зачем и что ему было говорить?

И только когда его доставили в единственную в стране тюрьму, узники которой могли покинуть ее стены только «вперед ногами», когда он ощупал решетки, осмотрелся в камере и вдруг осознал, что до конца жизни будет находиться здесь, на него накатил приступ совершенно безумного, звериного отчаяния, заставившего броситься на холодную серую стену и начать яростно колотиться о нее свежевыбритой головой…

Глава 25

ДУРМАН

…Негромкая, странная, тягучая музыка медленно обволакивала сознание, незаметно проникая в самые потаенные глубины. Казалось, эта музыка льется из самого центра Вселенной, передавая своими гармоничными созвучиями таинственный и невыразимый в словах смысл. Глубокое дыхание наполняло грудь, расслабляло тело, колебало и постепенно размывало твердое ядро «Я», выводя его из-под власти жестких рамок пространства и времени. Медленно исчезали все телесные ощущения, кроме одного — захватывающего дух ужаса перед самой чудовищной в мире бездной, которая звала к себе мощно и властно.

И он вдруг почувствовал, что уже погрузился в эту бездну и теперь медленно парит в беспредельной пустоте. В ней не было никаких ориентиров, никаких звезд, огней или звуков — и все же его не оставляло чувство, что он приближается к цели своего таинственного путешествия. Постепенно темнота стала рассеиваться — и вот уже все залил белый, теплый и ласковый свет, с которым можно было говорить как с другом, если бы этому не препятствовало одно неизъяснимое чувство — он и сам был этим светом! Времени и пространства уже не существовало, а свет стал внезапно твердеть и холодеть, после чего явилось ощущение невероятной враждебности, словно повеяло дыханием смерти.

Игорь Попов проснулся в холодном поту, чувствуя сильнейшее сердцебиение, как будто только что избежал ужасной опасности. Что за странные, мистические сны ему теперь снятся! Если раньше, бесконечно устав от безденежья, безработицы, безнадежности, он старался спать как можно дольше, а, просыпаясь, испытывал невыносимое чувство сожаления, то в последние три дня, когда ему постоянно снилась одна и та же, грозившая поглотить бездна, даже сон перестал быть отрадой. Эх, впасть бы на какое-то время в летаргию безо всяких сновидений и проснуться лишь тогда, когда все наладится само собой! А так придется вставать и начинать очередной, совершенно ненужный день…

Несколько минут он лежал на спине, тупо уставившись в потолок, а затем нехотя пошевелился, приподнялся на локте и посмотрел на стенные часы. Без пятнадцати двенадцать! Впрочем, если учесть, что ему удается заснуть не раньше двух часов ночи, столь позднему пробуждению удивляться не приходилось.

В квартире было тихо — и это несколько смягчило утреннюю депрессию. Гораздо легче просыпаться одному, чем уже в постели натыкаться на укоризненный взор жены. Последнее время она просто разучилась смотреть иначе! Впрочем, очередной укор его все же ждал — под телефон, стоявший на тумбочке рядом с кроватью, была засунута короткая записка: «Отвела Максимку в школу и поехала искать работу».

Вот так — ни «привет», ни «пока» — сухо, коротко и с неизменным намеком. Я, дескать, поехала искать работу, и тебе давно пора заняться тем же самым. Но разве он виноват в том, что его новая группа уже много месяцев не гастролирует и не записывает пластинок? Разве у других музыкантов из их команды положение лучше?

А ведь всего несколько лет назад все было иначе. Когда исчезла цензура, а вместе с ней все идиотские запреты и ограничения, новые рок-группы стали плодиться как грибы после дождя. Их старая команда «Фломастер» развалилась, и каждый пошел своей дорогой. Клавишник Сергиенко стал писать крутые шлягеры и, заработав на них кучу «бабок», создал собственный продюсерский центр. Бас-гитарист Заев, благодаря пробивному характеру и умению прекрасно ладить с самыми разными людьми, стал записным тусовщиком, и теперь его наперебой приглашают во всевозможные проекты — начиная от «Старых песен о главном» и кончая съемками в очередном боевике. Да и созданную им команду, которая играет какую-то попсовую муть типа: «Мне твоя нагая ножка говорит: „Еще немножко!“» — можно встретить в любом сборном концерте. Ради этого Заев даже отказался от бас-гитары и перешел на саксофон. Во время последней предвыборной кампании он успел засветиться и в обнимку с Жириновским, и пожимающим руку Зюганова, и на концерте в поддержку демократов. Вот так и делаются настоящие «бабки» — не имей сто рублей, а имей сотню спонсоров!

Сам Попов вместе с барабанщиком «Фломастера» Витей Шутовым перешел в «хард-роковую» команду «Ту-154». Поначалу все шло как нельзя лучше — истосковавшийся по настоящему тяжелому року «пипл» валом валил на концерты, зажав в потных пятернях трудовые рубли. Гастрольные поездки по стране не прекращались ни на один месяц. В некоторых городах приходилось играть по два раза на дню. Жены видели своих мужей не более трех месяцев в году, зато те возвращались триумфаторами с полными мешками честно заработанных «бабок». А ведь были еще клипы, афиши, пластинки!

Именно в те благословенные времена Попов купил двухкомнатную квартиру в новостройке на проспекте Мира, новенький «жигуль» последней модели и «справил» себе отличную гитару. Гитара и квартира остались, а вот «жигуль» пришлось продать еще два года назад, когда денежный поток сначала превратился в ручеёк, а затем и вовсе иссяк. Тому было сразу несколько причин — во-первых, первое упоение от долгожданно-запретного плода прошло, «пипл» элементарно «нахавался», а между российскими рок-командами возникла жесточайшая конкуренция. Во-вторых, в страну стали приезжать с гастролями легендарные западные группы, о которых в свое время нельзя было и мечтать — «Rolling Stones», «Deep Purple», «Status Quo», «Nazareth» и многие другие. Это массированное западное нашествие привело к тому, что многие из легендарных рок-пенсионеров уже не могли собирать полные залы не то что в Москве, но даже в каком-нибудь Урюпинске! В-третьих, вялотекущие экономические реформы оставили народ без денег. Когда месяцами не платят зарплату и каждый рубль на счету, то где уж тут ходить на концерты! Ну и, наконец, знаменитый двигатель торговли — реклама. Чтобы тебя не забывали, надо постоянно «светиться», а чтобы постоянно «светиться», надо иметь крутого импресарио с богатыми связями. Но таких людей не так много, и они очень разборчивы. Короче говоря, долгожданная свобода принесла с собой такое количество проблем и заморочек, что иногда, в минуты отчаяния, с нежностью вспоминались стародавние советские времена!

«Тяжела и неказиста жизнь простого гитариста…» — привычно вздыхал Попов, вяло прихлебывая на кухне холодный чай — разогревать было лень. Маясь от проклятого безделья, он немного послонялся по квартире, побренчал на гитаре, а затем, внезапно решившись, взялся за телефон.

— Але-але? — хрипловато-кокетливо пропел хорошо знакомый женский голос.

— Это я.

— Игорек?

— Чем занимаешься?

— Жду твоего звонка.

— Считай, что дождалась.

— А ты хочешь приехать?

— Да, кажется.

— Ну приезжай. Жду, любимый, жду с нетерпением.

Попов поморщился и повесил трубку.

Аделина была красивой и эффектной девицей, лет на десять моложе. В свое время, устав от ее невыносимо вздорного и истеричного нрава, Заев попросту «сплавил» ее Попову. Игорь быстро оценил двусмысленность этого «данайского» подарка, однако, как ни странно, их связь затянулась надолго. С того вечера, когда он впервые оказался в ее постели, прошло уже больше трех лет, однако какая-то неведомая сила продолжала тянуть его к этой стервозной красотке, всегда готовой заниматься любовью и, кроме того, влюбившейся в него до безумия.

Впрочем, Аделина и до этого была полусумасшедшей — и Заев его об этом честно предупреждал. Ну какая нормальная телка будет составлять список своих любовников с указанием их паспортных данных и профессий, а потом с гордостью сообщать очередному поклоннику номер, под которым он будет числиться? Кстати, Заев и Попов числились у нее под номерами 62 и 63 соответственно. При этом Аделина дико его ревновала к жене! Игорь чертовски уставал от ее преследований и истерик, однако продолжал звонить — причем именно в те дни, когда становилось особенно тошно и хотелось бежать из дома под любым предлогом.

Единственная дочь ныне покойного советского генерала, Аделина жила одна в роскошной трехкомнатной квартире на Кутузовском проспекте. Игорь толком не знал и даже никогда не интересовался, на что она живет и чем занимается, однако у нее всегда водились деньги. Правда, в долг она ему не давала — «ты все равно потратишь их на свою жену!» — зато всегда была готова повести в кабак, напоить, накормить, а то и дать уколоться. К последнему занятию Попов пристрастился совсем недавно, хотя до этого неоднократно покуривал «травку». Наркоманом он себя не считал, искренне веря, что сможет «завязать», как только пройдет эта проклятая черная полоса и появится хоть какая-то перспектива.

Накинув куртку, он прошел в спальню, взял записку жены и небрежно накарябал на обороте: «Поехал к Витьку, вернусь поздно».

Барабанщик Шутов жил за городом, и телефона у него не было, поэтому Игорь во время своих отлучек из дома без конца пользовался этим предлогом. Вполне возможно, что жена уже начала что-то подозревать, но, в конце концов, какое ему до этого дело? Появится работа — и он тут же пошлет к чертям Аделину, а пока ему просто некуда податься…

Любовница встретила его в самом эротическом виде — прозрачный, отделанный белыми кружевами розовый пеньюар, сквозь который просвечивало красное ажурное белье; неизменный для моделей «Плейбоя» пояс для резинок и, разумеется, красные чулки и белые туфельки. Длинные белокуро-пепельные волосы были взбиты в пышную прическу, схваченную на затылке золотистой заколкой в виде бабочки.

— Ну и как я тебе? — кокетливо спросила она, едва он вошел и принялся стягивать куртку.

— Хоть сейчас в бордель, — хмуро пошутил Попов и вдруг начал прислушиваться: на кухне работало радио, из которого доносился голос Заева. — Что за хренотень ты слушаешь, выключи немедленно!

— А что такого? — удивилась Аделина. — Мне очень даже нравится.

— А мне нет!

— Как скажете, мой повелитель.

Цокая по паркету каблуками, она удалилась на кухню и уже оттуда крикнула:

— Выпить хочешь?

— Нет.

Раздевшись, он прошел в гостиную и тяжело плюхнулся на большой велюровый диван.

— А чего хочешь? — лукаво поинтересовалась Аделина, появляясь в комнате и присаживаясь на подлокотник. Слегка распахнув пеньюар, она сбросила туфлю, поместила стройную ногу на бедро Попова и пропела: — «Мне твоя нагая ножка говорит: „Еще немножко“…»

— Отстань. — Игорь слегка отодвинулся.

На него в очередной раз обрушилась невыносимая, подавляющая все желания апатия. Будь он в форме, настойчивые попытки Аделины с ходу его соблазнить имели бы совсем иные последствия — сейчас она бы уже давно стояла «раком» и стонала от страсти. Но в его нынешнем состоянии сексуальная навязчивость вызвала обратный эффект — он начал беситься от одной только мысли о том, сколько энергии придется затратить на удовлетворение женской похоти — и это в то время, когда ему даже лень разговаривать! И ведь что за бестактная дура — прошло всего десять минут, а он уже начал жалеть, что приехал! Впрочем, не могло быть и речи о том, чтобы немедленно подняться с уютного дивана и тащиться обратно.

— У тебя плохое настроение?

— А то нет! Да если бы у меня было хорошее настроение, за каким … я бы к тебе приперся?

Он намеренно пошел на грубость, надеясь, что она обидится и на какое-то время оставит его в покое. Однако Аделина, облачаясь в свои «сексуальные доспехи», явно рассчитывала на иное к себе отношение, а потому сразу взвилась.

— Значит, ты приходишь ко мне, только когда у тебя плохое настроение? — поинтересовалась она, зловеще прищуривая глаза и раздувая ноздри.

— Тебе что-то не нравится?

— Да, мне не нравится роль утешительницы бедного и несчастного Игорька!

— Тебя никто и не просит меня утешать, — вяло отмахнулся он.

— А чем прикажешь заниматься? Чаю тебе предложить?

— Хотя бы.

— Чаи будешь дома с женой распивать! — взбеленилась Аделина, но уже через секунду резко сменила тон: — Кстати, о жене…

Попов понял намек и с досады треснул себя кулаком по колену. Опять начинается этот дурацкий разговор! Нет, ей-богу, не стоило сегодня приезжать — день явно не задался.

— …Когда ты наконец разведешься и мы с тобой поженимся?

— Я не собираюсь разводиться.

— Ах, вот, значит, как?

— И я тебе об этом уже сто раз говорил.

— Плевать мне на все твои разговоры! — яростно выкрикнула Аделина и вдруг с такой силой топнула ногой, что сломала каблук.

Попов с удивлением взглянул на нее.

— Так ты не собираешься на мне жениться?

— Завязывай с этим базаром!

— Нет, ты ответь — почему ты не хочешь на мне жениться?

Сейчас она стояла напротив него, возле книжных стеллажей, поднимавшихся под самый потолок.

— Потому, что не хочу с тобой жить! («Истеричная дура», — мысленно добавил он.)

— А умереть со мной ты не хочешь?

— Совсем рехнулась?

— Сейчас увидишь!

Аделина вдруг резко повернулась к стеллажам и принялась яростно сбрасывать книги на пол. Недоумевающий Игорь пожал плечами и, вытянув вперед ноги, закинул руки за голову. Чего она там опять затеяла? Ни разу еще не обошлось без каких-нибудь фокусов…

— Ага, вот она! — торжествующе вскричала Аделина, найдя то, что искала. Она снова повернулась к Попову, зажав в кулаке какой-то небольшой предмет.

«Граната!» — только и успел подумать он, мгновенно холодея от ужаса.

— Так давай же умрем вместе! — торжественно вскричала Аделина, вырывая кольцо и бросая гранату на паркет между собой и сидевшим на диване Игорем. Единственное, что он успел сделать, когда услышал, как граната тяжело покатилась по полу, — инстинктивно подобрал под себя ноги и зажмурил глаза. Несколько секунд в комнате стояла мертвая тишина. Наконец ее прервал тихий и недоуменный голос Аделины:

— Почему она не взрывается?

Попов открыл глаза и медленно пошевелился.

— Это у тебя надо спросить, — так же тихо ответил он.

Затем, осторожно подавшись вперед, сполз с дивана и на четвереньках подкрался к гранате.

— Не двигайся, дура! — резко прикрикнул он на Аделину, заметив, как она сделала шаг навстречу.

Сначала он внимательно осмотрел гранату, не поднимая ее с пола, потом решился взять в руки, осмотрел еще раз и наконец облегченно вздохнул:

— Уф, она же учебная! Где ты ее взяла, стерва ты сумасшедшая?

— Купила!

— Где?

— На рынке. Мужик какой-то полупьяный предложил, вот я и купила.

— Значит, ты всю эту сцену продумала заранее?

Аделина кивнула, и вдруг пережитое волнение выплеснулось в бурном потоке слез. Теперь она выглядела такой несчастной, что Игорь, почувствовав что-то вроде угрызений совести, обнял ее за плечи и принялся утешать. Однако про себя он в этот момент думал совсем иное: «А если в следующий раз она купит настоящую? Или пистолет? Или просто зарежет меня во время одной из подобных сцен? Нет, с ней явно пора завязывать. Но ведь сама не отстанет, дура… надо бы ее с кем-то познакомить. Витьку, что ли, удружить?»

— Ну все, успокоилась?

— Успокоилась. — Она кивнула и неожиданно спросила: — Уколоться хочешь?

— А у тебя есть?

— Есть.

— Так что ж ты раньше молчала! Давай неси.

После подобного стресса ампула героина — это как раз «то, что доктор прописал». Пока Аделина возилась на кухне, повеселевший Попов быстро закатал рукав и принялся нетерпеливо ждать.

— Ну, наконец-то, — заметил он, когда она вновь появилась в комнате, держа в руке шприц. — А сама-то будешь?

Аделина отрицательно покачала головой:

— У меня только одна доза. Сегодня я обойдусь без этого, лучше чего-нибудь выпью.

Пока Игорь вкалывал героин, она открыла бар, налила себе полбокала джина и села рядом.

— Ну как?

— Кайф! — выдохнул он, откидывая назад голову и прикрывая глаза. Блаженный дурман наступил на редкость быстро — и вот уже все вокруг поплыло, потеплело, стало таким уютным, веселым и родным. Жизнь вновь показалась ему прекрасной и дружелюбной…

Аделина поднырнула под его руку, прижавшись к плечу теплой щекой, и он не стал отстраняться — более того, ему было очень приятно чувствовать щекочущее прикосновение ее ароматных волос.

— Тебе хорошо? — промурлыкала она несколько минут спустя.

— Очень!

— Мы сегодня будем заниматься любовью?

— Не знаю… посмотрим. Не сейчас, потом.

— Опять потом? — Она вздохнула и отстранилась.

Игорь не обратил на это внимания, целиком отдавшись своим переживаниям. Снова в его ушах зазвучала странная, тягучая музыка, а сознание, уподобившись бумажному самолетику, качнулось и полетело по волнам времени, устремляясь в неведомые дали, простиравшиеся над той самой бездонной пропастью, которая во сне внушала дикий ужас, а сейчас казалась почти желанной. Через какое-то время он почувствовал, что у него кружится голова, ему не хватает воздуха и он задыхается от необъяснимого жара. Машинально поднявшись с дивана, Игорь подошел к выходившему во двор окну, распахнул его настежь и сел на подоконник, жадно вдыхая полной грудью свежий воздух, наполненный влажными испарениями от недавно прошедшего летнего дождя.

В квартире, находившейся на седьмом этаже, царила умиротворенная тишина, а отдаленный гул машин, доносившийся с Кутузовского проспекта, навевал приятные воспоминания о шуме моря. Как все-таки удивительно устроен человек: достаточно всего нескольких граммов жидкого дурмана — и вот он уже целиком во власти неизъяснимого блаженства, перед которым все неприятности жизни отступают далеко назад, оставляя наедине с вечностью и полетом в лучезарном и ласковом свете! И Попов вдруг почувствовал, что действительно полетел, но не вверх, куда стремился всеми силами души, рвавшейся из оков тела, а вниз — в ту самую, приснившуюся сегодня бездну; и этот полет мгновенно наполнил его ощущением дикого ужаса…

Подкравшаяся на цыпочках Аделина резко столкнула его с подоконника, после чего стремительно бросилась в прихожую и в одних чулках выскочила на лестничную площадку. С силой захлопнув за собой дверь, она тут же резко забарабанила в нее и начала кричать…

— Он принес с собой героин, укололся, а потом силой вытолкал меня из квартиры и захлопнул дверь! — захлебываясь от рыданий, полчаса спустя объясняла она приехавшему по вызову соседей наряду милиции. — О боже, если бы я только знала, что он задумал! Но почему, почему он это сделал?

То же самое она повторила и через несколько дней, давая показания в кабинете следователя. Через месяц дело о самоубийстве Игоря Сергеевича Попова было закрыто и сдано в архив.

Глава 26

«ГРАД» ОТЕЧЕСТВА

Психология людей, обожающих оружие, военную форму и строевую подготовку, весьма своеобразна. Первая и самая очевидная черта характера этих «крутых рейнджеров» — неистощимая мальчишеская страсть играть в войну, то есть бегать, стрелять, прятаться, ходить в атаку и т. д. Экзистенциальная проблема смерти как исчезновения индивидуального «Я» для таких людей практически отсутствует, поскольку голова используется ими не для размышлений над проблемами мироздания, а для разбивания кирпичей и проламывания досок! Однако они набожны и суеверны, поскольку самые отважные воины всех времен и народов всегда слепо верили в рок и бессмертие души.

Вторая черта — это склонность к сентиментальности и пошлой романтике, выражаемой в самодеятельных песнях под гитару о «боевом братстве», «батяне-комбате», «кровавых моджахедах» и т. п. Подобная склонность вполне извинительна для людей, обученных не ценить прекрасное, а убивать всеми доступными способами.

Третья черта представляет собой сочетание двух качеств — с одной стороны, эти люди не любят оставаться в одиночестве, предпочитая держаться вместе, с другой — всячески стремятся выделиться из толпы хотя бы за счет своей формы и грозных нашивок с изображениями хищников. Такое желание принадлежать к элитной группе (его можно назвать «элитарным или групповым эгоизмом») не исчезает даже тогда, когда бравые вояки обзаводятся семьями. Только этим и можно объяснить поразительное стремление время от времени менять прелести уютного домашнего очага на суровые казарменные «ароматы»!

История семейной жизни Петра Демичева началась с его довольно необычного знакомства со своей будущей женой. Это произошло в мае 1986 года, когда он, тогда еще старший лейтенант, приехал домой в отпуск. Ехать было недалеко, поскольку последним местом службы была Тульская воздушно-десантная дивизия.

Обзвонив приятелей, Петр стал проводить время в дружеских попойках, регулярно сменявших одна другую. Единственное, чего не хватало здоровенному двадцатисемилетнему десантнику, — так это женской ласки. К большому сожалению как самого Петра, так и его родителей постоянной девушки, которой бы можно было писать письма, готовя ее на роль будущей жены, у него до сих пор не было. Впрочем, в тот момент ему хотелось не столько жениться, сколько потешить богатырскую мужскую стать, чтобы по возвращении в родную дивизию было о чем вспомнить. Ради этого он даже позвонил Сергею Иванову, понадеявшись, что тот снова сведет его с Ольгой — первой женщиной, с которой он лет восемь назад прошел обряд «боевого крещения» и которая в благодарность за это лишила его всех имевшихся денег.

— Что ты, командир, какая Ольга! — изумился Иванов. — Да я ее с тех самых пор не видел.

— Жаль, — вздохнул Петр, — ну что ж…

Он постеснялся откровенно спросить: «А других девушек, с которыми бы ты мог меня познакомить, у тебя нет?» Ну как же — здоровенный бугай и не может найти себе бабу! Да злоречивый Иванов его просто на смех поднимет! Приходилось до поры до времени охлаждать горячую кровь холодным пивом.

Так прошла половина отпуска. Однажды днем, когда Петр, будучи слегка навеселе, проходил мимо своей школы, где как раз закончилась первая смена, он случайно оказался позади трех девчонок в синих школьных костюмах — по виду будущих выпускниц этого года.

Поначалу он не обратил на них никакого внимания, как, впрочем, и они на него. Дойдя до того места, где пешеходная дорожка раздваивалась, подруги расстались — две пошли направо, а третья налево. Петру оказалось с ней по дороге, поэтому он тоже свернул налево.

Когда девчонки уже разошлись в разные стороны, одна из двух подруг вдруг громко окликнула третью:

— Слушай, Ксюша, так ты сколько берешь?

— Пятьсот долларов за ночь, — бойко отвечала та.

— Что, правда, что ли?

— Да нет, шучу, триста.

Петр был искренне изумлен — ничего себе шуточки у девчонок столь юного возраста! Ему вдруг захотелось заглянуть в лицо этой невысокой, стройной, русоволосой девушки. Ускорив шаг, он обогнал ее и повернулся. Она была очень мила — бледное личико, капризные розовые губки и, что больше всего поразило Петра, большие голубые глаза — «как у Мальвины». В ответ на его заинтересованный взгляд девушка скорчила недовольную, но опять же чертовски очаровательную гримасу и сердито спросила:

— Что это вы меня так разглядываете?

— Хочу полюбоваться на девушку, которая берет триста долларов за ночь, — усмехнулся Петр.

— Да я же пошутила, вы чего, не поняли?

— Понял, но все равно интересно.

Она настолько поразила его своей свежей прелестью, что он буквально не мог оторвать от нее глаз. Однако саму девушку явно тяготило пристальное внимание взрослого мужчины, да еще в военной форме.

— Послушайте, — резко остановившись и вскинув на него недовольные голубые глаза, сказала она, — хватит на меня таращиться, идите своей дорогой!

— Хорошо, — виновато улыбнувшись, вздохнул Петр. — Извините.

Он уже отворачивался, как вдруг девушка ойкнула и схватила его за рукав.

— Постойте, а ведь я вас узнала!

— Серьезно?

— Вы же заканчивали нашу школу?

— Ну да, но это было давно, ровно десять лет назад.

— Да знаю, знаю, — радостно засмеялась девушка, — хотя вы меня, разумеется, не помните? — Она лукаво улыбнулась.

Петр растерянно пожал плечами. Он никак не мог взять в толк, где и каким образом ему довелось столкнуться с такой юной девушкой?

— Ну, хорошо, не буду вас больше мучить. Помните, в день последнего звонка вы носили на плечах первоклассницу с большим колокольчиком?

— Неужели?

— Да, это была я!

Она засмеялась, и обрадованный Петр присоединился к ее смеху.

— Странно, — отсмеявшись, заявил он, — но разве я не изменился?

— Нет, изменились, просто у меня хорошая зрительная память. Я даже помню, как вас зовут. Петр, верно?

— Верно. А вас, как я слышал, зовут Оксана?

— Да. А вы в каких войсках служите?

— В воздушно-десантных.

Многообещающий разговор только начинался, когда девушка вдруг остановилась напротив подъезда высокой, шестнадцатиэтажной башни.

— Я уже пришла, — сообщила она разом погрустневшему Петру каким-то виноватым тоном.

— Жаль.

По сравнению с этим юным и хрупким созданием он чувствовал себя таким старым, что просто не отваживался попросить телефон или назначить свидание. Да и что скажут ее родители, если узнают, сколько ему лет?

— А вы в Москве служите? — после недолгой, но стеснительной паузы спросила Оксана.

— Нет, в Туле. Сейчас вот приехал в отпуск, но половину уже отгулял.

Они снова замолчали, избегая смотреть друг на друга.

— Ну, я пошла? — наконец спросила Оксана.

— До свидания, — так ни на что и не решившись, вздохнул Петр. — Было очень приятно с вами познакомиться.

— Так мы же уже были знакомы!

— Ах да, верно… Ну, тогда мне было очень приятно увидеть вас снова.

— Мне тоже, — улыбнулась Оксана.

На какое-то мгновение она заколебалась, даже сделала шаг к дому, но затем вдруг обернулась и, словно бы на что-то решившись, сказала:

— Если хотите, мы можем еще встретиться.

— Конечно хочу! — со столь неожиданной пылкостью отвечал Петр, что и сам вдруг смутился и замолчал. Не хватало еще покраснеть!

— Тогда я оставлю вам свой телефон, и вы мне позвоните, хорошо? — На этот раз Оксана улыбнулась всепонимающей женской улыбкой.

— Конечно, конечно.

— Сейчас.

Она расстегнула сумку, висевшую у нее через плечо, достала школьную тетрадь, вырвала оттуда страницу и записала номер телефона красивым и крупным почерком.

— Вот, пожалуйста. Звоните, когда вам будет удобно.

— Если можно, то завтра.

— Хорошо, но только до двух часов я буду в школе.

— Я понимаю. Кстати, а ничего, если я наткнусь на ваших родителей?

— Не наткнетесь, потому что я сама буду подходить к телефону.

— Ну, тогда до завтра?

— До завтра.

Они расстались — Оксана побежала в подъезд, а Петр, проводив ее взглядом, медленно направился домой. Он был настолько счастлив, что шел низко опустив голову, из-за чего постоянно наталкивался на прохожих, извинялся и улыбался рассеянно-лунатической улыбкой. При этом буквально через каждые двадцать метров он тщательно ощупывал тот карман мундира, в котором лежал заветный листок из ученической тетради…

На следующий день Петр не стал звонить просто потому, что испугался: а вдруг она передумает и не захочет с ним встречаться? Вместо этого, за полчаса до последнего звонка, он уже прогуливался по дорожке напротив школы, нетерпеливо поглядывая сквозь металлический забор на знакомые двери и выкуривая одну сигарету за другой. Никогда в жизни он еще так не волновался — даже перед своим первым прыжком с парашютом!

Оксана вышла вместе с уже знакомыми ему подругами и, заметив его, сдержанно улыбнулась. Это здорово подбодрило заметно побледневшего Петра, который больше всего на свете боялся, что она засмущается или рассердится и не захочет с ним разговаривать.

Подойдя ближе, подруги поздоровались первыми, с любопытством рассматривая его во все глаза, после чего простились с Оксаной и оставили ее наедине с Петром.

— Давно ждете? — весело спросила она.

— Нет. — Он покачал головой. — Просто я, как и вчера, случайно шел мимо, вот и подумал…

— А вот и врете! Я сижу у самого окна и видела, что вы ходите здесь начиная с половины второго!

— Да, правда, — смутился Петр, — но знаете, Оксана, мне так захотелось увидеть вас снова, что я не мог… Ну, в общем… Да, что мы стоим? — спохватился он. — Пойдемте, я вас провожу.

Они медленно направились к ее дому, разговаривая о знакомых учителях. Идти было совсем близко, и через десять минут они вновь оказались у подъезда.

— А может, мы еще встретимся сегодня вечером? — наконец-то осмелился спросить Петр.

— Вообще-то мне уроки надо делать, — озабоченно сказала Оксана, но, заметив его мгновенно опечалившееся лицо, тут же весело добавила: — Да ладно, бог с ними, с уроками, я пошутила. Подходите часа через три к моему дому. Сможете?

— Конечно! — пылко заверил Петр.

С этого момента почти все оставшиеся до конца его отпуска дни они стали проводить вместе. Петр ухаживал за Оксаной самым трогательным образом — постоянно дарил цветы, водил в кино и кафе, рассказывал о своей службе и при этом ни разу не позволил себе проявить самую малейшую инициативу, которая могла бы быть воспринята как «покушение на невинность». Он все никак не мог поверить в то, что такая чудесная, юная и симпатичная девушка может испытывать к нему не только дружеские чувства, поэтому боялся вспугнуть ее внезапным проявлением откровенного вожделения. И лишь в последний день отпуска, когда они уже обменялись адресами и договорились переписываться, он отважился поцеловать ее в нежно-бархатистую щечку.

— Ну вот! — И Оксана с комической серьезностью надула губы. — Ты что, относишься ко мне, как к своей дочери или младшей сестре?

— Нет, почему? — удивился он. — А что такого?

— Тогда немедленно поцелуй меня в губы!

После такого требования и такого поцелуя Петр вернулся в свою часть, пребывая на седьмом небе от счастья. А дальше начались будни — для него армейские, для нее — студенческие. Из писем он узнал, что Оксана поступила в институт легкой промышленности и теперь учится на модельера. Мало того, что она регулярно отвечала на все письма Петра, но еще и добровольно посещала его родителей, с которыми он познакомил ее в предпоследний день отпуска. Спустя несколько месяцев именно от Оксаны Петр узнал о смерти отца. Получив отпуск, он приехал на похороны. Оксана была на кладбище вместе с ним, а потом еще помогала его матери готовить закуски для поминальной трапезы. Окончательно потеряв голову от столь явного проявления чувств, Петр в тот же вечер сделал ей предложение, и она очень просто, не кокетничая и не ставя никаких условий, согласилась выйти за него замуж «хоть завтра».

После этого он отправился знакомиться с родителями Оксаны. Заранее предупрежденные своей дочерью, они встретили его хотя и без явной враждебности или настороженности, но зато и безо всякой симпатии. Когда Петр и Константин Сергеевич — так звали отца Оксаны — вышли покурить на лестничную клетку, между ними состоялся серьезный мужской разговор.

Нет, ее отец ничего не имел против выбора своей дочери, он лишь просил Петра хорошенько все обдумать.

— Оксанке надо закончить институт и получить специальность, а не мотаться с тобой по гарнизонам, — объяснял Константин Сергеевич. — Это хорошо, что ты сейчас служишь в Туле, ну а вдруг тебя завтра переведут в какую-нибудь Тмутаракань, где не будет человеческих условий для жизни? Подумай сам, если ты ее по-настоящему любишь — она девушка домашняя, всю жизнь прожила в Москве, неужели тебе захочется подвергать ее тяжелым испытаниям?

— Конечно нет, — признал Петр, — здесь вы абсолютно правы.

— Прекрасно, — обрадовался отец Оксаны, — я сразу понял, что ты парень толковый и головой не только кирпичи разбиваешь! Подождите хотя бы пару-тройку лет, заодно и чувства свои проверите.

Петру не надо было ничего проверять, однако он уныло кивнул:

— Я согласен.

— Вот и договорились. А Оксанке ты сам обо всем этом скажи…

Разумеется, в крови Петра вовсю полыхала настоящая мужская страсть, поэтому ожидать «пару-тройку лет» было бы для него дьявольски непросто, однако парадокс состоял в том, что именно нежность и любовь к Ксюше — такой трогательно-чудной девочке — оказались шлюзами на пути этой самой страсти. Он слишком сильно ее любил и не мог позволить «животному началу» опорочить эту любовь! Кто бы мог подумать, что в накачанном теле здоровенного верзилы окажется столь тонкая душевная организация?

Услышав предложение Петра немного погодить со свадьбой, Оксана сначала обиделась, но потом, когда он объяснил, что целыми днями пропадает на службе и ей пришлось бы постоянно находиться в окружении грубых и малознакомых мужиков или замученных жизнью офицерских жен, присматривать за их детьми и забыть обо всякой учебе — даже на заочном, — она кивнула своей разумной головкой, поцеловала Петра и со вздохом согласилась:

— Ну что ж, погодим.

Все получилось как нельзя более удачно. В 1989 году Петр уволился из армии, вернулся домой и поступил на службу в московский ОМОН. После этого они с Оксаной тут же подали заявление в загс. А в середине следующего года у них уже родились двойняшки — Даша и Маша.

…В свое время Петр успел побывать на первой чеченской войне и даже заработать орден «За боевые заслуги». Поэтому, когда после известных взрывов в Москве и нападения боевиков на Дагестан началась вторая чеченская кампания и командование части стало готовить отряд московских омоновцев для командировки в Ичкерию, он отнесся к этому совершенно спокойно.

— Не люблю кавказцев, — не раз говорил он сослуживцам, — они хвастливые, жадные и бесцеремонные как дети. Но если детей хоть можно воспитать, поставив их в угол или нашлепав по попке, то этих зверюг с автоматами и кинжалами лучше сразу отправлять к Аллаху — пусть он сам занимается их воспитанием!

Более того, когда появилась возможность уклониться от этой командировки и остаться в Москве, Петр и не подумал этого сделать, парируя все упреки жены со спокойной улыбкой:

— Ну, детка, что ты волнуешься? Через пару месяцев я вернусь с новым орденом — только и всего!

— А если не вернешься, чурбан ты милицейский?

— А куда я денусь? — искренне удивился Петр. — На черкешенке, что ли, женюсь?

Оксана не выдержала и засмеялась. Впрочем, это был едва ли не последний раз, когда она смеялась, поскольку начались проводы, а с ними и бесконечные слезы. О войне, как одном из самых безумных и страшных проявлений человеческой деятельности, написано множество книг. Наиболее правы те авторы, которые называют войну тяжелой и грязной работой. Можно лишь добавить, что, поскольку эта работа продолжается круглосуточно, она становится образом жизни. А в жизни всегда перемешано трагическое и комическое, светлое и темное. Находясь в Чечне и занимаясь «зачисткой» освобожденных регулярной армией городов и сел, отряд московских омоновцев довольно часто попадал в объективы журналистских телекамер. Зная о том, с какой жадностью родственники смотрят в Москве военные репортажи, омоновцы пользовались любой возможностью оказаться перед телекамерой, чтобы «передать горячий привет родным и близким». Однажды, возвращаясь в расположение отряда, Петр застал такую картину — один из его бойцов, воинственно приосанившись перед съемочной группой, состоявшей из корреспондента и оператора, и положив обе руки на висевший на шее автомат, бодро вещал в микрофон:

— Мама, за меня не волнуйся, со мной все в порядке, я скоро вернусь!

— Маску сними, чучело! — хладнокровно заметил подошедший сзади Петр, после чего все стоявшие поблизости едва не попадали на землю от хохота. Как это ни странно, но кроме него никто почему-то не обратил внимания, что увлекшийся боец забыл снять шерстяную омоновскую маску с прорезями для глаз!

Когда до конца командировки оставались уже считанные дни, в отряд поступила команда срочно проверить оставленное жителями село, в котором, по данным армейской разведки, была замечена группа боевиков.

Явившиеся в село омоновцы никого не обнаружили, зато неожиданно угодили под огонь собственной артиллерии. Элементарная несогласованность между армейским командованием, решившим разделаться с боевиками собственными силами, и генералами из МВД привела к тому, что отряд Петра был накрыт ураганным огнем реактивных установок «Град». Отходить было поздно, спрятаться негде. Пока Петр пытался связаться по рации с военными, его бойцы отчаянно вжимались в землю и молили Бога о спасении.

— И «град» отечества нам сладок и приятен! — переждав первый залп, прокричал ему в ухо подобравшийся поближе замполит.

Следующим залпом их обоих разметало в клочья, так что обезумевшей от горя Оксане даже не пришлось хоронить мужа в цинковом гробу и рыдать в платок под залпы прощального воинского салюта!

Глава 27

ЛЮБОВЬ ИЗДАЛЕКА

Что касается Антонины Ширмановой, то, к счастью для нас, с ней не случилось того, что произошло с любимой героиней Льва Николаевича Толстого Наташей Ростовой. Благополучно выйдя замуж в достопамятном 1991 году — вскоре после знаменитого путча — и уже на следующий год родив сына Владимира, Антонина избежала превращения в «красивую самку». Ей даже удалось сохранить девичью душу, а вместе с ней и способность краснеть по самым незначительным поводам. И это очень восхищало ее мужа — прожженного циника и режиссера Аполлинария Николаевича Вельяминова.

При том, что ее личная судьба устоялась, обретя очертания домохозяйки при богатом муже, жизнь страны становилась все труднее и тревожнее. В самом начале реформ, когда ежедневно росли цены, денег на съемки новых фильмов никто уже не давал — даже под такое известное имя, как Вельяминов, — и ее мужу, едва отпраздновавшему свое пятидесятилетие, пришлось менять профессию. На паях со знакомыми он зарегистрировал издательство «Дора», которое занялось тогда еще только набиравшими популярность латиноамериканскими телесериалами.

Новоявленные коммерсанты покупали права у зарубежных кинокомпаний на издание литературной версии сериала, готовившегося к показу по российскому телевидению. Затем нанимали бедствующего писателя и сажали его делать литературную обработку русского перевода монтажных листов, по которым производилось озвучивание фильма. Благодаря бешеным темпам работы и неимоверной растянутости любого сериала, книга успевала выйти из печати за месяц до окончания показа. Нетерпеливые телезрители, желавшие поскорее узнать, чем все закончится, получали такую возможность. Более того, именно Вельяминову пришла в голову мысль уговорить того же литератора писать продолжения. После этого на книжных лотках стали появляться «Тайные страсти-2», «Просто Мария-2», «Моя вторая мама-2», не имевшие уже никакого отношения к первоначальным сериалам и представлявшие собой плод творческой фантазии неизвестного российского литератора. Разумеется, он так и оставался неизвестным, поскольку ставить под рубрикой «Зарубежный кинороман» подлинную фамилию автора никто не собирался — это бы слишком напоминало вывеску магазина у Гоголя — «Иностранец Иван Федоров».

Когда интерес к подобным изданиям начал иссякать, поскольку домохозяйки, составлявшие основную массу читательниц, стали переключаться на просмотр нового телесериала, а не на чтение литературного варианта старого, — Вельяминов тоже «переключился», оперативно заключив с крупным американским издательством договор на серийное издание переводных женских романов, представлявших собой графоманскую белиберду американских домохозяек. И тут он угадал вовремя — небольшие, красочно оформленные «покет-буки» про красивую заграничную любовь пользовались такой бешеной популярностью, что однажды полушутя-полусерьезно он даже предложил своей жене попробовать сочинить нечто подобное. Антонина удивилась, попробовала — и отказалась.

— У меня ничего не получается, — объяснила она мужу. — Фантазировать я не умею, а собственного жизненного опыта явно не хватает.

Он не стал настаивать, тем более что уже принял решение издавать детективы. Благодаря коммерческой жилке, неожиданно проснувшейся в пятидесятилетием члене Союза кинематографистов СССР, его издательство несколько лет процветало, но затем наступили трудные времена. Во-первых, Вельяминов не смог в очередной раз предугадать изменение рыночной конъюнктуры — его главные конкуренты из издательства «Сэкмо» стали раскручивать серию «женский детектив», в то время как он пренебрежительно отмахнулся от этой затеи, посчитав, что настоящий детектив может быть только мужским. Однако современные российские графоманши приобрели неожиданную популярность, настолько серьезно потеснив на детективном поприще мужчин, что спохватившийся Вельяминов даже предложил своим авторам издавать их новые произведения под женскими псевдонимами.

Но было уже поздно — грянул очередной экономический кризис, курс доллара круто подскочил, большая часть денег издательства сгорела вместе с хранившим их банком, и резко упала покупательная способность населения. Теперь тираж в десять тысяч экземпляров считался вполне приличным, а двадцать — почти бешеным. В довершение всех бед, на издательство «Дора» начала всерьез наезжать книжная мафия. Вельяминов получил предложение — платить за право продавать свои книги на уличных лотках и в подконтрольных этой самой мафии магазинах, но отважно отказался. В результате возможности сбыта его новых изданий резко сократились. Теперь Антонина все чаще стала видеть своего мужа глубоко задумавшимся над какой-то мучительной проблемой. До этого она предпочитала не вмешиваться в его дела, справедливо полагая, что все равно ничего в них не смыслит, но теперь не выдержала и однажды спросила его в упор:

— Может быть, ты наконец соблаговолишь посвятить меня в свои дальнейшие планы?

Это произошло буквально через несколько дней после печально знаменитых взрывов жилых домов в Москве, когда город практически перешел на осадное положение.

— Эта страна сошла с ума, — не удивившись ее вопросу и словно бы продолжая свои размышления вслух, отвечал муж. — Представляешь, на какой бы склад я теперь ни приехал, все владельцы выдают одну и ту же остроту: «Вы нам, случайно, гексогенчику не привезли, ха-ха-ха?» А тут еще новые выборы на носу, перед которыми обязательно последует новый всплеск массового безумия. Пора что-то предпринимать… — И он вопросительно посмотрел на Антонину.

— Что ты имеешь в виду?

Ответ Вельяминова поразил ее своей неожиданной запальчивостью.

— Уехать из этой страны к чертовой матери!

— Каким образом?

Муж усмехнулся:

— А сама не догадываешься? Ты же знаешь, что по отцу я — Вельяминов, а по матери — Куперман. В Америке и Израиле у меня есть родственники, которые охотно помогут нам устроиться на новом месте.

— Но я не хочу уезжать! — запротестовала Антонина, мгновенно вспомнив давнишнее предложение другого режиссера — Заславского. — Я люблю свою страну.

— Эх, Тоня, — устало покачал головой муж, — любить Россию лучше издалека, поскольку вблизи это делать слишком опасно! Кроме того, ты забываешь о нашем сыне. Война в Чечне рано или поздно возобновится и растянется на долгие-долгие годы. Неужели ты хочешь, чтобы через десять лет его забрали в армию?

— Ты думаешь, что до этого времени у нас ничего не изменится?

— Разумеется, изменится, но кто бы мне сказал — в какую сторону? Пусть лучше наш Вовка вырастет в нормальной цивилизованной стране, где мы сможем быть уверены, что он не станет поклонником коммунистов, либерал-демократов или фашистов. Фактически он уже является представителем нового поколения, родившегося в новой стране, но ведь здесь его всегда могут испортить! Представляешь, вчера меня спрашивает: «Пап, а кто такой Ленин?» — «Откуда ты знаешь эту фамилию?» — «А мне в школе учительница сказала — тебе, мальчик, повезло, потому что тебя зовут как Владимира Ильича Ленина!» Ну и чему его сможет научить подобная дама?

Антонина слушала мужа довольно рассеянно, поскольку мысль об эмиграции вызвала в ней бурю эмоций. Аполлинарий Николаевич это понял и не стал торопить:

— Давай сейчас ляжем спать и вернемся к этому разговору, когда ты хорошенько все обдумаешь.

Через неделю они начали готовиться к отъезду, а через два месяца уже оформили все необходимые документы. Поскольку получилось так, что мужу пришлось задержаться, чтобы как можно удачнее распродать все нажитое имущество, включая и издательство «Дора», Антонина с сыном прилетели в Нью-Йорк раньше него.

За день до того, как Аполлинарий Николаевич Вельяминов вступил под своды аэропорта имени Кеннеди, все американские газеты пестрели аршинными заголовками, во всех сводках новостей шли одни и те же сюжеты. Америка была потрясена невиданной катастрофой, а президент объявил однодневный национальный траур. Взлетавший самолет ДС-12 компании «Пан-Ам» не успел набрать нужную высоту и врезался в Бруклинский мост, по которому струился поток машин. Проломив боковые ограждения моста, он зацепил, смял и сбросил в реку несколько автомобилей, после чего рухнул сам, раскололся и пошел ко дну. Спасательные службы с катеров и вертолетов вылавливали немногих, чудом уцелевших пассажиров, отчаянно барахтавшихся в холодной воде. Все комментаторы и свидетели наперебой рассказывали об одном мужчине, который самоотверженно помогал подплыть и схватиться за спасательный трос другим людям. Когда же очередь дошла до него самого, сердце не выдержало, и он утонул прежде, чем к нему подобрался катер.

Пройдя таможенный контроль и получив багаж, Аполлинарий Николаевич тут же устремился к ближайшему телефону и, затаив дыхание, набрал номер своего двоюродного дяди со стороны матери — Исаака Познански, — у которого должны были остановиться Антонина с сыном. Долгие томительные гудки буравили его мозг, и тогда он, не выдержав, бросил трубку. Почему жена его не встретила, хотя он отправил ей телеграмму несколько часов назад — перед самым вылетом из Москвы?

Сдав чемодан в камеру хранения — «заберу после», — Вельяминов поднялся в бар, заказал себе порцию виски и сел за стойку, поближе к работающему телевизору. Все телеканалы вели прямые репортажи с места происшествия. На экране виднелся развороченный Бруклинский мост, полным ходом шли ремонтные работы, очевидцы и полицейские давали интервью. Одно из них заставило его содрогнуться.

Молодая и энергичная дама в брючном костюме стояла рядом с огромным, сосредоточенным негром в полицейской форме и быстро говорила в микрофон:

— Мы находимся возле полицейского участка Бруклина. Сейчас сержант Бонза сделает сенсационное сообщение, которое, я уверена, живо заинтересует зрителей нашей программы. Итак, сержант, вам слово. Напоминаю, что вы смотрите новости Си-эн-эн.

— Случайно получилось так, что в этот день полиция снимала на видеокамеры все проезжавшие по мосту машины. Мы зафиксировали номера автомобилей, въехавших на мост за несколько минут до катастрофы, и сравнили их с номерами тех, которые сумели с него выехать. Благодаря этому у нас есть полный список, состоящий из восемнадцати пропавших машин. По нашим предположениям, именно столько сбил в реку упавший самолет. В данный момент мы устанавливаем имена их владельцев…

Судорожно допив виски, Вельяминов быстро направился к выходу из здания аэропорта.

— В полицейский участок Бруклина, — сказал он, садясь в такси.

Машина плавно тронулась с места, и Вельяминов только теперь обнаружил, как бешено колотится его сердце. И успокоиться было невозможно, как невозможно представить веселую Антонину, которая сидит за рулем машины и въезжает на проклятый мост. Она слушает музыку, поглядывает на себя в зеркало и думает о скорой встрече с мужем. Володька наверняка вертится на заднем сиденье, задавая матери бесконечное количество вопросов. И вдруг их мгновенно накрывает огромная черная тень — Антонина не успевает ничего понять, не успевает даже испугаться, как ее машина, кувыркаясь в воздухе, падает с моста под ужасающий грохот раскалывающегося самолета, заглушающий любые крики. От этой мысли сознание Вельяминова заволокла черная, тягучая пустота, сквозь которую едва слышно пробивались отдельные звуки.

— Мистер, мы приехали, — два раза повторил водитель, с испугом глядя на странного пассажира.

— А? Хорошо, подождите меня здесь.

Вельяминов выскочил из машины и вбежал в полицейский участок. Найти сержанта Бонзу не составило труда — он сидел за стойкой дежурного и первый приветствовал его традиционным вопросом:

— Can I help you?[3]

— Могу я узнать, — задыхаясь от волнения, проговорил Аполлинарий Николаевич. — Вы только что давали интервью Си-эн-эн. Могу я узнать, нет ли среди владельцев тех машин… Ну, вы понимаете, что я имею в виду… Нет ли среди них машины, принадлежавшей мистеру Познански?

— Минуту.

Сержант Бонза сверился со списком, лежащим перед ним на столе, после чего вскинул на побледневшего Вельяминова доброжелательные глаза и сочувственно улыбнулся:

— Сожалею, но…

— Нет?

— Мне очень жаль, но машина мистера Познански была зафиксирована среди тех, кто въехал на мост, но ее не было среди тех, кто с него выехал.

— Вы хотите сказать… — Лицо Вельяминова так исказилось, что сержант поспешил задать еще один традиционный вопрос:

— Are you all right?[4]

— Не знаю, не понимаю… То есть его машина… Повторите, пожалуйста, я иностранец и не очень хорошо понимаю по-английски. Что вы сказали?

— Боюсь, что мистер Познански ехал по мосту в тот самый момент, когда все это произошло. Самолет сбил его машину, и она затонула. Мне очень жаль. Это был ваш родственник?

— Да.

Шатаясь, Аполлинарий Николаевич вышел на тротуар перед полицейским участком. Он так растерянно оглядывался по сторонам, что водитель такси вылез из машины и окликнул его. Вельяминов кивнул, подошел и забрался внутрь. Ни мыслей, ни чувств, ни сил уже не было.

Сначала он назвал было адрес Познански, но по дороге почувствовал, что его гложет какое-то адское, нестерпимое чувство голода. Остановив машину, он вышел, расплатился и тут же столкнулся с какой-то немолодой американкой, державшей на руках карликового пуделя. Извинившись, Аполлинарий Николаевич машинально потер лоб рукой и, толкнув дверь, вошел в первую попавшуюся забегаловку. С трудом пережевывая сандвич и запивая его пепси-колой, он постоянно и как-то рассеянно тер лоб кончиками пальцев, словно пытаясь вспомнить что-то ускользающее, но необыкновенно важное. Мир вокруг, — а это был чужой, кипучий, самодовольный деловой мир, — как будто нахлопнулся на него гигантским ватным колпаком, и он задыхался внутри, с трудом управляя своими действиями.

Сейчас, когда он потерял семью, ему была абсолютно непонятна осмысленность всего окружающего. Выйдя на улицу, Вельяминов пошел сам не зная куда. Он с недоумением останавливался перед витринами, по три раза, чтобы понять смысл, читал рекламные вывески, с тупой злобой всматривался в спокойные лица прохожих и все думал — зачем все это? Что он здесь делает? Какой смысл во всем этом людском муравейнике? Наконец ему захотелось куда-нибудь сесть и выпить. Увидев вывеску, в которой мелькнуло слово bar, он вошел внутрь. Присев за стойку и заказав две двойные порции виски, Аполлинарий Николаевич полез в карман пиджака за деньгами. В бумажнике, кроме денег и визитных карточек, лежала его любимая фотография Антонины, сделанная три года назад, на очередную годовщину их свадьбы.

«Милая моя, единственная, — думал он про себя, вглядываясь в любимые веселые глаза и ослабляя душивший его узел галстука, — неужели тебе знакома смерть, хотя ты создана для жизни? Что с тобой стало и что ты со мной сделала?»

В этом заурядном нью-йоркском баре, где, несмотря на общенациональный траур, виднелись раскрасневшиеся, самоуверенные, оживленные лица и слышался победный американский клекот с трудом понимаемой им сейчас английской речи, Аполлинарию Николаевичу почему-то упорно приходили на ум полузабытые строки Тютчева, написанные великим поэтом уже в «пенсионном» возрасте после смерти его молодой возлюбленной:

Во сне ли это снится мне,

Или гляжу на самом деле,

На что при этой же луне

С тобой живые мы глядели?

Он медленно и тяжело напивался, уткнувшись невидящим взором в одну точку перед собой, почти ничего не воспринимая и не осознавая.

Когда он вышел из бара, над Нью-Йорком уже спустилась ночь, но Вельяминов едва ли это заметил. Черный, пугающий толчок изнутри внезапно разорвал все ожидания и колебания. «Где находится этот проклятый мост?» — всплыло в его воспаленном мозгу. Он подошел к бровке тротуара и с трудом поднял дрожащую руку. Почти сразу рядом остановилось такси.

— То the Brooklyn bridge,[5] — прохрипел Вельяминов, забираясь в машину.

Такси рвануло с места, и все опять поплыло перед глазами. Впрочем, ехали они не больше пятнадцати минут. Кинув таксисту деньги и даже не захлопнув дверцы, Аполлинарий Николаевич перелез через ограждение, миновал строительных рабочих и, слегка пошатываясь, пошел по левой стороне моста, менее поврежденной, чем правая. Один из рабочих что-то закричал ему вслед, второй побежал к патрульной полицейской машине, но Вельяминов уже ничего не замечал.

Подойдя туда, где ограждения моста были снесены начисто, а огромные куски стальной арматуры разорваны и перекручены с такой легкостью, словно это была алюминиевая проволока, Аполлинарий Николаевич остановился. Далеко внизу переливалась великая река, похожая на бесконечную и безжалостную жизнь, поглощающую в себе без остатка и человеческие тела, и человеческие души. Ему вдруг явилось неожиданное облегчение, словно он наконец нашел то, что искал весь этот сумасшедший день. Лишь эта холодная бездна могла охладить его раскалывающийся от болезненных спазмов мозг и пылающее страданием сердце. Где-то невдалеке взвыла полицейская сирена, кто-то окликал его в мегафон, какие-то тени бежали к нему по мосту, но он уже ничего этого не слышал и не видел. Оставалось сделать всего один шаг — туда, навстречу вечности, где, улыбаясь, его ждала Антонина…

Подоспевший полицейский успел схватить его за руку и оттащить подальше от края.

— Вы с ума сошли?

Вельяминов молча, тупо смотрел куда-то в сторону.

— Садитесь в машину.

Аполлинарий Николаевич послушно забрался на заднее сиденье черно-белого полицейского «Форда».

— Куда вас отвезти?

Говорить было настолько тяжело, что Вельяминов полез за бумажником, достал оттуда последнюю открытку от Познански и сунул ее полицейскому. Тот прочитал адрес сидевшему за рулем напарнику, машина быстро развернулась и понеслась в обратную сторону.

Через какое-то время, когда Вельяминов понемногу начал обращать внимание на происходящее, полицейский попытался его разговорить.

— Почему вы хотели броситься с моста?

— У меня погибли жена и сын.

— Вы в этом уверены?

— Да… — Аполлинарий Николаевич немного поколебался, а затем добавил: — Почти. Могу я позвонить?

— Пожалуйста. — Полицейский передал ему мобильный телефон.

Вельяминов быстро набрал номер дяди и через мгновение едва не потерял сознание, услышав голос жены.

— Какое же чудо тебя спасло? — в который раз спрашивал Аполлинарий Николаевич, когда ему удалось немного прийти в себя ото всех пережитых потрясений.

— Я же тебе рассказывала, — счастливо улыбаясь, не уставала повторять Антонина. — Здесь, в Нью-Йорке, живет мой бывший одноклассник — Юрик Корницкий…

— Который когда-то за тобой ухаживал?

— Он ухаживал за всеми подряд, но не в этом дело. Вчера, за несколько часов до твоего прилета, я заехала к нему, взяв с собой Вовку. Мы так заболтались, вспоминая общих знакомых, что опоздали в аэропорт, хотя Юрик сам нас туда отвез и по дороге гнал как сумасшедший. А машину твоего дяди украли в день авиакатастрофы, поэтому он даже не успел заявить в полицию. И почему ты решил, что я буду за рулем? Ведь у меня нет американских водительских прав!

Тесно прижавшись друг к другу, они стояли на смотровой площадке «Эмпайр стейт билдинга». Поздний вечер, и все пространство перед ними казалось усыпанным бесконечными огнями — они были и на небе, и на земле. Где-то вдалеке угадывалось медленное, могучее колыхание океана. Проплывали разноцветные огни самолетов, шевелилось все огромное пространство внизу, наполненное жизнью в каждой своей сверкающей точке. Ослепительно сияли гигантские параллелепипеды небоскребов. А над их головами чарующим светом сияли далекие серебряные звезды. Антонина глубоко вздохнула, и они медленно поцеловались.

— Что мы теперь будем делать? — спросила она чуть погодя.

— Я уже думал над этим, — отвечал муж. — После всего происшедшего я не в силах оставаться в Америке. Надо найти какую-нибудь другую, более безопасную страну. И я даже придумал какую!

— Ну и какую же?

Вельяминов усмехнулся:

— Из страны самых агрессивных в мире медведей мы поедем в страну самых безобидных!

— Австралию?

— Какая ты у меня умница, сразу догадалась! Надеюсь, ты не против?

— Ох! — только и вздохнула Антонина. — Но ведь это же еще дальше от России!

Через полгода они уже были в Австралии, а еще через полгода Антонина отважилась родить девочку, которую назвали Настей. На этом, собственно говоря, и заканчивается рассказ о самой красивой из наших героинь.

Выходит ли она на берег океана, чтобы погрустить о далекой родине? Автор не знает ответа на этот вопрос, однако ему хотелось бы в это верить. Впрочем, разве наша подлинная родина не там, где мы любим, любимы и счастливы?

Глава 28

САМОУБИЙСТВО ПОЛИТИКА

Став довольно известным политиком — заместителем главы фракции в Государственной думе, Эдуард Архангельский быстро заматерел. Причем это проявилось не столько во внешности — к сорокалетнему юбилею Архангельский сумел сохранить почти юношескую худобу и стройность, не отрастив себе ни живота, ни двойного подбородка, — сколько в уверенной и даже слегка снисходительной манере разговаривать. При этом во всех его речах всегда присутствовали «взвешенность» и «умеренность». Еще ни одному журналисту не удалось добиться от него каких-то резких и уж тем более экстремистских высказываний. В свое время Михаил Ястребов сострил по его поводу так: «Никогда не угадаешь, по какую сторону баррикад Эдика можно будет встретить при новом повороте событий».

Архангельскому запомнилась эта фраза, причем он не только не обиделся, но, усмехаясь, частенько повторял ее про себя. В самом главном Ястребов был не прав — Архангельский давно и четко определился с тем, в какой из партий ему хотелось бы находиться. Таковой партией была всемогущая, всевластная и всеобъемлющая партия бессмертной российской бюрократии. И неважно, какие названия она для себя придумывала и в какие цвета рядилась, поскольку для понимающих людей ее суть неизменно оставалась одна — под флагом государственных интересов везде и всюду протаскивать интересы государственной бюрократии. Проще говоря, «государство — это мы», поэтому слова о величии Российской державы означали не благополучие, достоинство и уверенность ее граждан, а великолепие и всемогущество ее государственного аппарата.

Именно этим и определялись все политические зигзаги Архангельского. Начав свою карьеру в компартии, он в тысяча девятьсот девяносто третьем году перешел на сторону победивших демократов, а в тысяча девятьсот девяносто пятом избрался в Госдуму от наспех сколоченной проправительственной партии, чьим символом стали сложенные «домиком» ладони ее лидера. Четыре года спустя, когда почетный в его глазах титул «партии власти» перешел к другой, не менее спешно сколоченной организации, Эдуард баллотировался в Госдуму по ее списку. И хотя он шел только седьмым номером, первые шесть мест занимали случайные в политике люди, и Архангельский не без оснований надеялся, что именно его включат в руководство парламентской фракции. И его надежды оправдались!

Тот кризис, когда мужчины, почувствовав по заметному снижению потенции приближение старости, лихорадочно пытаются омолодиться, бросают постаревших и подурневших жен и женятся на юных девушках, которые им в дочери годятся, настиг Архангельского достаточно рано — когда ему едва стукнуло сорок лет и он начал лысеть. Однако уходить от давно осточертевшей жены Эдуард не собирался — во-первых, подобный поступок неизбежно бы отразился на его политическом имидже; во-вторых, он слишком любил свою пятнадцатилетнюю дочь, которая, в свою очередь, была сильно привязана к матери. Кстати сказать, наличие у «молодого и перспективного политика» юной и весьма привлекательной дочери хорошо действовало на избирателей, тем более что благодаря Антонине Архангельский мог с чистым сердцем употреблять в своих публичных выступлениях такие популярные речевые обороты, как «ради будущего наших детей» или «давайте вместе подумаем о своих детях!».

Тем не менее возрастной кризис требовал адекватных мер для своего разрешения, и Архангельский не стал выдумывать ничего нового, заведя себе молодую помощницу из числа тех милых дам, которых в народе метко прозвали «секретутками».

Его Ольга была бесподобна! Именно с ней некогда аскетичный Архангельский впервые в жизни познал всю прелесть самого разнузданного разврата, который оказался несравненно слаще надоевшего супружеского секса. Однажды, увидев сюжет в ночном выпуске «Плейбоя», он предложил ей «попозировать» для ксерокса — а проще говоря, усесться на данное устройство, предварительно избавившись от нижнего белья. Как жаль, что все получавшиеся изображения пришлось потом сунуть в аппарат для уничтожения деловых бумаг! Именно Ольга доложила Архангельскому во время приема избирателей:

— Эдуард Петрович, к вам тут какой-то Гринев рвется, говорит, что вы его хорошо знаете.

— Какой еще Гринев? — удивился Архангельский, сначала вспомнивший «Капитанскую дочку» и лишь затем своего бывшего одноклассника. — А, понял… Ну что ж, приглашай. — И он солидным, хорошо поставленным жестом поправил очки в золотой оправе.

Со школьных времен стекла этих очков заметно потолстели. Разумеется, Архангельский давно бы мог сделать лазерную операцию и вылечиться от близорукости, однако избавляться от очков ему отсоветовали имиджмейкеры. «Избиратели уже запомнили вас в очках, поэтому столь резкое изменение облика может им не понравиться, — втолковывали они, — кроме того, отсутствие очков вас слишком молодит. (Действительно, без очков Архангельский являл собой тип „вечного“ студента.) Конечно, если очень хочется, вы можете избавиться от близорукости, но тогда придется носить очки с простыми стеклами». Пришлось смириться с устоявшимся в сознании электората образом политика в очках!

Последний раз бывшие одноклассники виделись в 1996 году, на вечере в честь двадцатилетия окончания школы. Архангельский уже неплохо разбирался в людях, поэтому внешний облик Вадима о многом рассказал ему прежде, чем сам посетитель раскрыл рот. «Одет плохо, выбрит небрежно, физиономия мрачная — следовательно, сидит без работы и без денег, — мгновенно прикинул Архангельский. — Кроме того, поскольку Вера ни за что не выпустила бы его из дома в таком виде, можно сделать вывод, что они развелись. Да и вид у него явно озлобленный и растерянный… Типичный советский служащий, оказавшийся никому не нужным в условиях рыночной экономики. Странно, а ведь у него были золотые руки! Интересно, чего он попросит в первую очередь: устроить его на работу или дать взаймы? Если дать взаймы — значит, начал пить; если работу — тогда с ним еще можно иметь дело…»

— Здравствуй, Вадим, — приветливо сказал он, однако не стал вставать из-за стола и пожал протянутую ему руку сидя. — Рад тебя видеть.

— Здравствуй… Эдуард.

Архангельский с удовольствием отметил про себя, насколько внушительное впечатление он производит — бывший одноклассник едва сдержался от того, чтобы обратиться к нему на «вы» и по имени-отчеству. И, честно сказать, жаль, что Гринев этого не сделал!

— Присаживайся. Как поживаешь?

— Неважно.

— А что такое?

— С женой проблемы.

«Ага! — с удовлетворением отметил Архангельский, довольный собственной проницательностью. — Так я и знал».

— А что конкретно? Надеюсь, Вера здорова?

— Это как посмотреть. — вздохнул Вадим. — То есть с физической стороны она здорова… Во всяком случае, была здорова, когда мы виделись последний раз, а вот с точки зрения психики слегка того, — и он покрутил пальцем у виска.

— Будь любезен, поясни.

— Понимаешь, в чем дело… Все началось с того случая, когда меня захватили чеченцы. Она несколько месяцев жила одна — то есть не совсем одна, а с нашими детьми, — очень беспокоилась за мою жизнь и на этой почве ударилась в религию. Начала каждый день ходить в церковь — молиться за мое успешное освобождение, накупила всяких дешевых иконок и образов, крестила детей, стала читать Библию, соблюдать посты, ну и все такое.

— Вообще-то в этом нет ничего удивительного, — осторожно заметил Эдуард, — многие другие женщины на ее месте сделали бы то же самое.

— Да, я понимаю, — согласился Вадим, — но все это продолжалось и после того, как я благополучно вернулся… Благодаря деньгам ныне покойного Никиты. — Эдуард знал об убийстве Дубовика, поэтому кивнул, и они какое-то время помолчали. — Она и меня пыталась обратить в свою веру, — продолжал Гринев, — а когда этого не получилось, наши отношения резко испортились. Одно время Вера даже отказывалась со мной спать, пока мы не обвенчаемся в церкви — и это после двадцати лет брака! Короче говоря, она стала такой суровой моралисткой, что я чуть не свихнулся от ежедневных упреков в безбожии и аморальности! Представь себе: мужа, который прожил с ней двадцать лет и почти не изменял, обвинить в отсутствии всяких моральных норм! Ну, и что ты на это скажешь?

Архангельский принял задумчивый вид, поправил очки и медленно произнес:

— На мой взгляд, мораль — это вообще не дело религии, главная задача которой состоит в том, чтобы выполнять терапевтическую роль по отношению к смерти. А поучать, да еще следить за моральным обликом граждан — значит вмешиваться в их личную жизнь. Но это опять-таки мое личное мнение, которое я высказал во время нашей последней встречи с патриархом. — Последняя фраза имела явный оттенок хвастливости и была совсем не обязательна, но Архангельский не смог удержаться, тем более что он действительно не один раз встречался с патриархом.

Впрочем, несмотря на внешний пиетет при встрече с главой Русской православной церкви, Эдуард относился к православию с тщательно скрываемой неприязнью. И дело было даже не в прочной атеистической закваске, полученной в коммунистические времена, — просто по складу ума и характера он был убежденным скептиком. Да, существование некоего Высшего начала вполне возможно, более того — вполне допустимо и предположение, что это начало является разумным и нематериальным. Однако никакая из существующих религий не имеет права утверждать, что знает об этом начале больше всех остальных или что она чтит его наиболее подобающим образом. А ведь православие утверждает именно это: «Мы славим Господа правильнее всех других!»

Кстати, совет самого Христа из знаменитой Нагорной проповеди: «И когда молишься, не будь как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаться молиться, чтобы показаться пред людьми. Истинно говорю вам, что они уже получают награду свою. Ты же, когда молишься, войди в комнату твою и, затворив дверь твою, помолись Отцу твоему, Который втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» — явно вступал в противоречие с обычаем молиться в храмах и соборах, которые сами по себе являются прекраснейшими сооружениями архитектуры. По глубокому убеждению Архангельского, церковь представляла собой такой же социальный институт, как государство или армия, а потому не имела ни малейшего права претендовать на какие-то приоритеты. Возможно, в этом сказывалась его чиновничья сущность, ревновавшая к усиливающемуся влиянию священников, которое уже начинало перевешивать былое влияние секретарей по идеологии. Однако Гринев ждал от него не абстрактных рассуждений, а вполне конкретных советов, поэтому нахмурился еще больше. Архангельский мгновенно понял свою ошибку.

— Впрочем, все это не столь важно. Рассказывай дальше.

— А дальше хоть стой — хоть падай. В один прекрасный день она так же внезапно, как раньше уверовала, разочаровалась в православии, причем по весьма анекдотическому поводу. В их приходской церкви служил довольно молодой поп, который был известен своими связями с местной братвой. По некоторым слухам, он даже освящал им оружие перед очередной «стрелкой».

— А французские дворяне на ночь перед дуэлью клали на алтарь свои шпаги, — усмехнулся Архангельский, вспомнив «Графиню де Монсоро».

— Короче, однажды он пришел вести службу то ли в дымину пьяный, то ли не протрезвев после вчерашнего, — продолжал Гринев, — и, непрерывно икая, ляпнул с амвона примерно такую фразу: «Покайтесь, грешники, а то всем вам — ик! — х…во будет!»

— Ты серьезно? — засмеялся Эдуард. — Это на самом деле было?

— Ну, если и не дословно, то нечто в этом роде он действительно сказал. В общем, Верка пришла домой в шоке и заявила, что в церковь больше ни ногой. Я поначалу обрадовался: «Наконец-то очухалась баба!» — но не тут-то было. Дальше началось еще хуже — она стала ходить на собрания сектантов, которые они устраивали в местном Доме культуры.

— А что хоть за секта?

— Да какие-то там «Поклонники Саваофа», что ли… хрен их там разберешь! — Вадим досадливо поморщился. — Самое страшное в другом — несколько дней назад она вообще ушла из дома, захватив с собой нашу семилетнюю дочь.

— Ты хочешь сказать, что они ушли к сектантам?

— Ну да, а куда же еще!

— И ты не знаешь, где их искать?

— Откуда? Я могу только дожидаться, когда эти чертовы сектанты опять соберутся в каком-нибудь ДК, но ведь Верка наверняка откажется вернуться.

— Да, ситуация сложная, — согласился Архангельский. — Если бы она ушла в какой-нибудь православный монастырь, то все было бы проще. Тогда бы я смог тебе реально помочь — например, обратиться с письмом к Его Святейшеству. А так даже трудно что-нибудь посоветовать. Кстати, а у вас же еще был сын?

— Он остался со мной, — коротко и с явной неохотой отвечал Вадим, не став развивать эту тему.

Его сыну Семену недавно исполнилось семнадцать, и это был уже вполне сформировавшийся юноша — типичный представитель того самого поколения, появление которого когда-то радостно предрекал Ястребов. Семен не только наотрез отказался последовать за «свихнувшейся» на сектантах матерью, но с юношеским максимализмом и безапелляционностью вздумал осуждать «тоталитарные» взгляды Вадима. В результате отношения между отцом и сыном складывались весьма напряженно. Но зачем было рассказывать об этом постороннему человеку?

— Кстати, а как у тебя с работой? — спросил Архангельский, украдкой посматривая на часы.

— С работой хорошо, — угрюмо отозвался Вадим, — без работы плохо.

— И давно не работаешь?

— Полгода.

— Сам ушел или институт развалился? Ты, по-моему, в каком-то НИИ работал?

— Работал. Ушел сам. Хотя моя бывшая контора тоже дышит на ладан. До сих пор зарплату за последние полгода не выплатили. А что — ты можешь помочь с работой?

— Да, это вполне в моих силах. Занеси мне через пару дней свое резюме, и я обязательно что-нибудь придумаю.

— Хорошо, спасибо. — Просветлев лицом, Вадим с благодарностью взглянул на бывшего одноклассника. Он уже начал было подниматься с места, когда Архангельский решил задать далеко не безразличный ему вопрос:

— Кстати, старик, а за кого ты голосовал на последних парламентских выборах?

— За коммунистов, — тут же ответил Вадим, с удивлением взглянув на Архангельского.

— Ну это ты, брат, дал маху! — досадливо поморщился тот.

— А что, надо было обязательно голосовать за твою партию? — взвинченным тоном поинтересовался Гринев.

Архангельский рассердился на самого себя — не стоило касаться этой темы, но затем широко улыбнулся:

— Знаешь анекдот? Жена приходит домой и говорит мужу: «Эх, дорогой, я сегодня маху дала!» Муж удивляется: «Как это возможно — ведь он же давно умер?» — «Да нет, я в том смысле, что сто долларов потеряла». — «Эх, лучше бы ты Маху дала!»

Вадим оставался по-прежнему мрачен.

— Не понял я твоего тонкого депутатского юмора.

— Ты просто забыл, кто такой Эрнст Мах, которого критиковал Ленин… Ну ладно, счастливо тебе, и не забудь занести резюме.

Пожав ему руку и проводив до двери, Архангельский в задумчивости вернулся за письменный стол. Когда в дверь снова постучала секретарша, он встрепенулся и поймал себя на том, что уже несколько минут вытирает ладонь о собственные брюки. Этот непроизвольный жест как нельзя лучше говорил о том, сколь мало удовольствия доставил ему визит Гринева.

Очевидное отличие трагедии от несчастья состоит в ее фатальности, внезапности и ничем необоснованности. Если к несчастью еще как-то можно подготовиться, заранее отдавшись дурному предчувствию и погрузившись в тревожное ожидание, то трагедия подобна удару молнии, сорвавшемуся с крыши кирпичу, взрыву летящего самолета, но более всего она подобна зверскому убийству юного, прелестного и ни в чем не повинного создания существом омерзительным, звероподобным и полностью опустившимся. Одно дело, когда близкий вам человек тяжело заболел и умер, несмотря на все усилия врачей, — это огромное несчастье; однако трагедия — нечто совсем другое. Вы приходите домой, находясь в прекрасном расположении духа, и здесь вас застает звонок из районного отделения милиции с просьбой срочно приехать на опознание трупа дочери.

Само словосочетание «труп дочери» прозвучало для Архангельского, привыкшего видеть свою любимую Антонину оживленной и веселой, настолько дико, что он машинально переспросил: «Какой дочери?» И лишь после уточнения: «У вас есть дочь, которую зовут Антонина Эдуардовна Архангельская?» — начал задыхаться и сходить с ума, чувствуя, что произошла главная трагедия всей его жизни.

Из уважения к известному политику милиционеры прислали собственную машину, хотя за Эдуардом была закреплена «персоналка». Еще по дороге, услышав подробный рассказ об испытании, которое на него обрушила безжалостная судьба, Архангельский посерел и схватился за сердце. В результате милиционерам пришлось везти его не в отделение, а в ближайшую городскую больницу, где врачи зафиксировали предынфарктное состояние.

История была хотя и ужасной, но для того исторического периода совсем не уникальной.

Все началось с того, что Антонина сбежала с уроков и вместе с подругой отправилась гулять в Сокольнический парк. Случилось так, что девочки разбрелись в разные стороны. Антонина зашла в лес, где наткнулась на спящего бомжа. Она не знала, что неподалеку находился пруд, на берегах которого раскинулся целый «бомжовый» городок.

Проснувшийся бродяга был сильно нетрезв. Вполне возможно, что сначала он хотел всего лишь припугнуть разбудившую его пятнадцатилетнюю девчонку, однако затем звериное начало, распаленное соблазнительным видом изящно одетой Антонины, окончательно лишило нечесаную голову бомжа последних остатков разума.

Набросившись на вежливо извинявшуюся девочку, он заткнул ей рот и потащил в чащу. Как выяснилось в ходе следственного эксперимента, Антонине «повезло» в том, что она потеряла сознание еще в момент изнасилования. Бомж перерезал ей горло, когда она уже находилась в бессознательном состоянии, и это спасло ее от дополнительных мучений — нож был тупой, поэтому окончательно лишить девочку жизни ему удалось лишь с четвертой попытки! После этого он бросил ее на том же месте, где убил, а сам прошел метров сто и снова завалился спать. Здесь его и нашли прочесывавшие лес милиционеры, которых вызвала подруга Антонины, обеспокоенная ее внезапным исчезновением в самый разгар дня. Бомж был перемазан свежей кровью и даже не подумал выбросить орудие убийства, составлявшее его главное достояние.

Пока Архангельский лежал в больнице, у врачебного персонала создалось впечатление, что известный политик находится в состоянии прострации, вызванном сильнейшим шоком. Он отказывался разговаривать даже с приходившей его навещать женой. На самом деле Эдуард непрерывно думал, и предмет его размышлений был не менее ужасен, чем обрушившаяся на него трагедия.

Он вспоминал самые ужасные и мучительные виды казней, которые человечество придумало за несколько тысячелетий своей истории исключительно для того, чтобы расправляться с себе подобными самым что ни на есть дьявольским способом. Больше всего его прельщала мысль о коле и гильотине. Какое удовольствие видеть своего врага посаженным на кол и умирающим от адской боли, особенно когда острие уже пронзило грудь и уперлось в подбородок! Разве можно описать, что чувствует человек, нанизанный на кол, разворотивший его внутренности, как бабочка на булавку? И разве с этим видом казни может сравниться знаменитое распятие на кресте?

В отличие от кола, гильотина не обрекала на долгие мучения, зато обладала определенным «шармом смерти». Какой дикий ужас должен испытывать совершенно беспомощный человек, чьи руки и голова уже закованы в колодки, а на обнаженную шею вот-вот упадет тяжелое лезвие ножа! А что, если сознание исчезает не мгновенно, а лишь через несколько секунд после отделения головы от тела? Медицина утверждает, что без кислорода мозг гибнет в течение пяти секунд, а в воспоминаниях свидетелей подобной казни неоднократно отмечалось подергивание век или уголков рта, когда палач вынимал отрубленную голову из корзины и показывал ее толпе. Значит, вполне допустимо, что отрубленная голова испытывает боль от перерубленной шеи, видит мельтешение окружающего мира перед глазами, а затем чувствует удар о дно корзины. Разве эти короткие мгновения не являются гораздо более действенным наказанием, чем мифические муки в аду?

Представляя своего злейшего врага, лишившего его главной отрады в жизни, то на колу, то под ножом гильотины, Архангельский начинал сходить с ума от безумной ненависти — причем не только к омерзительному бомжу, но и к самому себе. Это ведь именно он еще во время своего первого депутатского срока горячо ратовал за отмену смертной казни во имя скорейшего вхождения в Совет Европы, поскольку был назначен главой парламентской делегации для поездки в Страсбург. Как ему тогда хотелось выглядеть в глазах своих рафинированных западных коллег не диким и кровожадным азиатом, а просвещенным европейцем! И разве мог он тогда предвидеть, что принятый в результате голосования мораторий на смертную казнь самым непосредственным образом отразится на его собственной жизни? Отсюда следовал главный вывод — и к моменту выхода из больницы Архангельский сформулировал его для себя предельно четко: раз он допустил непростительную ошибку, значит, сам ее и должен исправить, чего бы ему это ни стоило!

Навестив могилу дочери, он приехал домой, испугав заплаканную жену странным выражением лица. Спокойно приняв душ и побрившись, Архангельский надел самый солидный костюм и белую рубашку, не забыв закрепить в лацкане пиджака депутатский значок. На все расспросы жены, пораженной его невероятным и каким-то безжизненным спокойствием, Архангельский отвечал только одно:

— Мне необходимо побывать на работе, поскольку у меня накопилась масса дел. Кстати, — вдруг вспомнил он, — если будет звонить Вадим Гринев, извинись перед ним и скажи, что по не зависящим от меня обстоятельствам я ему ничем помочь не смогу.

Однако, уже сев в вызванную из гаража машину, Архангельский приказал водителю ехать не на Охотный ряд, а в Бутырскую тюрьму. Здесь он зашел к начальнику, представился и после недолгого разговора получил разрешение взглянуть на человека, который убил его единственную дочь. Начальнику Бутырки очень не понравился какой-то механический тон разговаривавшего с ним депутата, да и желание было не совсем понятным — ведь впереди суд, во время которого он сможет досыта насмотреться на проклятого бомжа. Но тюремщик поостерегся ссориться с видным представителем законодательной власти, тем более что именно Госдума в свое время приняла решение о передаче пенитенциарных учреждений из ведения МВД в ведение Минюста. В сопровождении дежурного по этажу Архангельский быстро дошел до нужной камеры-одиночки.

— Ну, вот он, смотрите, если охота, — открывая окошко в дверце, предложил надзиратель.

Эдуард даже не попытался нагнуться, а лишь медленно спрятал руку за левой полой пиджака.

— Откройте дверь, — приказал он.

— Не положено!

— Открывайте. — И Архангельский достал пистолет.

Поскольку они стояли всего в метре друг от друга, ему пришлось упереть дуло прямо в живот надзирателя. После ряда убийств депутатов предшествующего созыва Госдума приняла закон, разрешающий народным избранникам иметь оружие, так что Архангельский владел пистолетом на абсолютно законных основаниях. Ну, а то, что его не стали обыскивать при входе, было еще одной любезностью со стороны начальника тюрьмы.

Надзиратель, разумеется, ничего этого не знал, однако быстро сообразил, что жизнь какого-то гнусного бомжа, которого все равно приговорят к пожизненному заключению, абсолютно не стоит того, чтобы рисковать из-за нее собственной жизнью. Поэтому он послушно отодвинул засовы и впустил Архангельского в камеру. Однако, закрыв за ним дверь, он не побежал докладывать начальству, а, раздираемый любопытством, затаился и стал прислушиваться.

Первое, что поразило Эдуарда — это чудовищное зловоние, исходившее от лежащего на нарах человека. Когда он пошевелился и привстал на звук открываемой двери, зловоние усилилось. При свете электрической лампочки, отчаянно сдерживая приступы тошноты, Архангельский с брезгливой ненавистью рассматривал опухшую, заросшую, беззубую физиономию, покрытую множеством морщин и шрамов. Тусклые глаза отвечали ему абсолютно безразличным взором. Когда их обладатель вдруг затрясся в порыве беззвучного смеха, Архангельский напрягся от изумления.

— Че, мужик, тоже посадили? — хрипло спросил бомж.

— Нет, — отвечал Архангельский и только теперь сообразил, что его собеседник не видит пистолета, поскольку, переступая порог камеры, он зачем-то спрятал руку за спину. Подняв пистолет, он нацелил его в голову бомжа и медленно оттянул назад ствол.

— Эй, ты че, мужик? Смертная казнь отменена! Не имеешь права!

— Заткнись! Я — отец той девочки, которую ты… — Тут у Архангельского впервые сорвался голос и брызнули слезы.

— А, вот оно чего, — протянул бомж, растягивая черные, запекшиеся губы в довольной усмешке, — ну, помню, помню, хороша была …!

Услышав матерное слово, Архангельский вздрогнул и яростно нажал на спусковой крючок. Грянул выстрел, и бомж немедленно завалился на бок, стукнувшись головой о нары. Оглушенный эхом выстрела, ничего не соображая, Эдуард сделал несколько шагов вперед, с каждым шагом вновь и вновь стреляя в безжизненное тело бомжа.

Когда гул выстрелов затих, в коридоре послышался топот сапог, и чей-то голос прокричал в распахнувшееся оконце: «Немедленно бросьте пистолет!»

Архангельский отошел подальше от бомжа и прислонился головой к стене, затем, заливаясь слезами, медленно приложил дуло пистолета к груди в области сердца и нажал курок последний раз…

Глава 29

НОСТАЛЬГИЯ

Восемнадцать лет спустя он возвращался в страну своей юности, причем возвращался в почтенном качестве американского туриста! Сейчас ему уже минуло сорок, он растолстел, облысел, обзавелся настоящим американским акцентом, женой, детьми и собственной аптекой на двенадцатой авеню Нью-Йорка, не говоря уже о доме, «Форде» и счете в Манхэттенском банке; но где-то там, в неотвратимо приближающейся Москве, его должен был ждать плотный черноволосый юноша с нахальным взором и толстыми, влажными губами — он сам, каким был в те времена, когда еще пил гнусный, дешевый портвейн и успешно соблазнял юных однокурсниц.

Тогда он считался отъявленным ловеласом, а сейчас, глядя по утрам в зеркало на постоянно растущую лысину, с усмешкой вспоминал о том, чем когда-то так гордился. И ведь сколько у него с тех пор было женщин — американок, мулаток, китаянок, итальянок, израильтянок, но сейчас, на подлете к Москве, вспоминались совсем не они — загорелые, самоуверенные, раскрепощенные, сексуальные, — а те скромные, порой застенчивые, а порой и развратные русские девчонки, на которых он в свое время так щедро изливал потоки бурлящего юношеского вожделения. И никакой отдых на Канарских островах со сладострастной красоткой, обладавшей идеальной фигурой и неисправимо глупыми глазами, не вспоминался с таким вожделением, как далекие приключения молодости в скромном подмосковном доме отдыха или в подмосковном же стогу сена…

— Здорово, Дениска!

— Юрик? Ну, наконец-то! Вот так встреча! — Они порывисто обнялись и, в лучших традициях старых коммунистических вождей, что в свое время являлось неисчерпаемой темой для анекдотов, расцеловались. — Ты когда прилетел?

— Да только что — видишь, с чемоданом? И сразу из аэропорта к тебе, тем более что только твой адрес и помню — и то благодаря письмам.

— Ну, раздевайся, проходи. Сейчас что-нибудь сообразим, в смысле чем бы отметить нашу встречу.

— Не старайся, у меня все с собой.

— Неужели виски привез?

— А то как же! — И Юрик, весело улыбаясь, достал из пакета четырехугольную бутылку «Black Velvet».

— И чем же закусывают эту прелесть? — поинтересовался Денис, разглядывая бутылку. — Лимон сгодится?

— Сгодится, хотя у нас виски вообще не принято закусывать.

— У нас? Ах, ну да, в Америке…

Через полчаса, основательно опустошив привезенную бутылку, они курили и жадно, взахлеб, разговаривали.

— Ты надолго? — первым делом спросил Денис.

— На пару дней — транзитом в Малайзию.

— Серьезно?

— Серьезно.

— А чего ты там не видел?

— Там меня ждет жена — отпуск собираемся провести. Ладно, не томи, — поторопил Юрий, — как тут все наши?

— Все по-разному, — призадумался Денис. — Как говорится, иных уж нет, а те далече. Кстати, а почему ты приехал летом, а не под Новый год? Мы же договорились собраться у памятника народным ополченцам и вместе встретить начало третьего тысячелетия.

— Дела, старик, и так-то еле вырвался. Обычно мы с женой всегда путешествуем вместе, и лишь теперь я наконец-то уговорил ее отпустить меня одного в Россию.

— А что же она с тобой не поехала? Она ведь тоже из России…

— Да испугалась вашей стабильно нестабильной обстановки!

— И правильно! Я и сам ее, честно говоря, изрядно побаиваюсь.

— Неужели? Но ведь коммунисты явно теряют свое прежнее влияние, да и в новой Думе большинство составляют центристы. Так что, по-моему, сейчас у вас все более-менее нормально.

— Эх, старик, — вздохнул Денис, — то, что издалека представляется вполне нормальным, вблизи выглядит совсем иначе. Ты уехал в эпоху перестройки, когда главная борьба шла между сторонниками либерализации коммунистической системы и упертыми догматиками. Затем начался второй, гораздо более бурный и кровопролитный этап, когда борьба шла уже между сторонниками «обновленного социализма», то есть теми же коммунистами и демократами, требовавшими полного отказа от всяких социалистических бредней. Но теперь начался третий и самый главный этап — борьба между так называемым центризмом, знаменем которого прикрывается партия классической российской бюрократии, и либерализмом. Наш российский центризм — это болото, в котором можно только барахтаться!

— Объясни поподробнее, что ты имеешь в виду, — попросил Корницкий.

— Попробую. У нас сейчас активно пропагандируется крайне поверхностная аналогия, согласно которой политическое поле — это нечто вроде шкалы спидометра. Стрелка слева — «левые», справа — «правые», посередине — «центристы». Первые якобы призывают стоять на месте, а то и вернуться назад, вторые якобы призывают резко рвануть вперед, а третьи предлагают двигаться вперед, но осторожно и на умеренной скорости. Однако суть дела в том, что политические партии должны различаться не по местонахождению на политическом поле, а по исповедуемой ими иерархии ценностей! Ну, представь себе Дон Жуана с его иерархией ценностей, первое место в которой занимает принцип удовольствия, и примерного гражданина, у которого на первом месте стоят интересы семьи и детей.

— Мне это очень легко представить, — засмеялся Юрий, — поскольку первым я был в молодости, а вторым стал достаточно недавно.

— Тем более… Какой «центризм» возможен между подобными иерархиями ценностей? На словах — верность семье, на деле — периодические измены жене, так, что ли? А какой «центризм» возможен между христианином с его принципом «не убий» и сталинистом, убежденным в том, что «врагов народа» убивать не только можно, но и должно? Улавливаешь идею?

— Да, конечно.

— А разве «центризм» между интересами личности и интересами государства менее нелеп? Давно известно, что пресловутые интересы государства — это фикция, за которой стоят интересы вполне конкретных групп людей, максимально приближенных к кормилу власти. Ну не верю я, что старые, толстомордые и косноязычные советские начальники, которые ныне с успехом оседлали пресловутую нефтяную «трубу», извлекают максимум прибыли из традиционного экспорта российского сырья и при этом еще честно делятся полученными доходами со всем обществом! Зато я абсолютно убежден в обратном — будь на их месте молодые, толковые, честные менеджеры, то, во-первых, доходы были бы значительно больше, во-вторых, они бы не разворовывались, в-третьих, не тратились бы на безумно дорогостоящие или нелепые проекты — вроде московских офисов-небоскребов или монстров того же Церетели.

— С этим я согласен.

— Что касается воровства… Слышал наиболее символический анекдот нашего времени? Летит самолет, в котором находятся англичанин, француз и русский. Англичанин опускает руку за борт, затем нюхает ее и говорит: «Смогом запахло, значит, мы пролетаем над Лондоном». Через некоторое время ситуация повторяется, но теперь уже руку опускает француз: «Парфюмом пахнет, значит, мы над Парижем». Наконец руку опускает русский: «Часы сняли, значит, мы над Россией!»

— Прекрасно, — засмеялся Юрий.

— Кстати, еще одним символом стала смена элит, когда вместо знаменитых коммунистических Кузьмичей — Егора Кузьмича и Ивана Кузьмича появились беспартийные Абрамовичи… Короче, бесполезно искать примирения интересов государства и личности на путях «центризма», надо сделать гораздо более простой шаг — отказаться от самого этого противопоставления, порожденного обожествлением государства. Государство — это не самодовлеющая сила, не Бог, у которого есть жрецы — люди, облеченные властью, — а всего-навсего механизм согласования общественных интересов, причем как между отдельными группами, так и между отдельными личностями. Именно в языческом поклонении государству и состоит главная проблема всех наших «патриотов», «государственников», «державников» и «центристов». Извини, что говорю, словно лекцию читаю — привычка.

— То есть ты хочешь сказать, что примирить либерализм и державность невозможно?

— Разумеется, как нельзя примирить интересы Дон Жуана и примерного семьянина. Нормальное общество держится на семьянинах, а Дон Жуаны в нем — веселое исключение. Нормальное государство заботится о гражданах, а не о самом себе и находится под контролем общества, а не само себя контролирует. В чем разница между нашим, российским «великодержавием» и вашим, американским? Да в том, что американцы чувствуют свою страну за спиной, зная, что она всегда спасет и поможет. Впрочем, что я тебе об этом рассказываю… Россияне же имеют страну перед собой — то есть мучаются в борьбе с продажными и тупыми госчиновниками, пытаются отстоять свои законные права и прекрасно сознают, что в случае несчастья надеяться будет не на кого. В общем, великая держава — это та, в которой граждане ходят с высоко поднятыми головами и чувствуют себя абсолютно уверенно и свободно, а не та, в которой одни граждане вбивают в землю других в качестве свай для построения «великодержавия».

Устав от столь долгой речи, Денис разлил остатки виски, после чего друзья снова чокнулись и выпили.

— Ладно, — сказал Юрий, — с политикой разобрались, вернемся теперь к нашим друзьям.

— С кого начнем?

— С тебя.

— Ну, обо мне ты и так почти все знаешь из моих писем. Защитил докторскую, преподаю в частном гуманитарном университете, пишу статьи и книги — обычная жизнь обычного гуманитария.

— А почему до сих пор не женат?

— Спроси чего-нибудь полегче!

— Проехали, — согласился Юрий, заметив, как помрачнел приятель. — А что Мишка Ястребов?

— С ним все в порядке. Известный журналист, часто мелькает по телевизору, сейчас стал главным редактором «Столичных известий». Такой же старый холостяк, как и я.

— А смогу я с ним завтра встретиться?

— Увы, нет — он в командировке и вернется только через неделю.

— Жаль. Ну, а с Никитой Дубовиком?

— И с ним не сможешь, но по другой причине. В прошлом декабре, перед самым Новым годом, он был убит на своей даче вместе с женой и двумя охранниками.

— Неужели?

— Увы, да. Причем самое поразительное в том, что убийцей оказался Толька Востряков, который до этого отсидел несколько лет за вооруженный грабеж, а по выходе на волю сделался киллером.

— Фантастика!

— Скорее «жизнь ужасов». Его поймали, и он получил пожизненный срок.

Корницкий сокрушенно покачал головой.

— После таких скверных известий, я даже боюсь расспрашивать дальше. Кстати, про самоубийство Эдика Архангельского мне известно из новостей — у меня дома есть «тарелка» спутниковой связи.

— Да, в новостях о нем много говорили! Еще бы — такой известный политик… — Денис криво улыбнулся. — Кстати, он входил в ту самую когорту «центристов», о которых я тебе рассказывал, — и вот такая жуткая мелодраматическая история. Между прочим, Игорь Попов тоже покончил самоубийством. Накачался наркотиками и выбросился из окна квартиры своей любовницы. Спрашивай дальше.

— Петька Демичев?

— Убит во время командировки в Чечню — накрыла собственная артиллерия. Остались вдова и двое детей — девочки-двойняшки.

— Кошмар продолжается! То убийство, то самоубийство… Ну, а Лешка Гурский хоть жив?

— Да жив этот старый графоман, жив, стал писателем-детективщиком, сейчас его книжки продаются на всех лотках. Впрочем, я с ним уже давно не виделся.

— Ну, слава богу! А что Вадим Гринев и Вера Кравец? Ты писал, что они поженились раньше всех и у них родилось двое детей.

— Насчет этой парочки я, честно сказать, мало что знаю. Слышал краем уха, что разошлись, поскольку Верка ударилась в религию и ушла к каким-то сектантам, а Вадим заделался откровенным коммунистическим экстремистом. Боюсь, что даже если бы я с кем-то из них встретился, то говорить нам теперь было бы просто не о чем.

— Серега Иванов?

— А об этом подонке я даже слышать не хочу. Одно время он жил с Марусей, затем продал ее квартиру, а ее саму выгнал на улицу. Что с ней теперь стало, я тоже не знаю. Кто еще остался из тех, о ком ты не спрашивал?

— Только наши незабвенные красавицы — Антонина, Наталья, Полина.

— Ах да. С Антониной все в порядке, недавно даже открытку от нее получил — аж из самой Австралии! Эмигрировала туда вместе с мужем, бывшим советским режиссером. Сейчас у них тоже двое детей — мальчик и девочка. Что касается Полины, то ничего сказать не могу — лет пять назад она пропала из поля зрения и с тех пор больше не объявлялась.

— Ну дела! — тяжело вздохнул Юрий. — Это же какие потери понесла наша славная компания: Дубовик, Архангельский, Демичев, Попов!

— Да, — мрачно согласился Денис, — легче сосчитать тех, у кого все более или менее в порядке: ты, я, Мишка Ястребов, Гурский, Антонина и Наталья. Но что делать, если на долю нашего поколения выпали такие времена! Молох перемен всегда требует жертв. Остается утешаться тем, что и у нашей компании осталось потомство, которое, дай бог, избежит подобных потерь и потрясений — дочери Петра, сын Попова, дочь Иванова, дети Антонины, дети Гриневых…

— Да и мои дети тоже! Но, подожди, ты сказал, что с Натальей Куприяновой все в порядке? — оживился Юрий.

— Я сказал — более или менее.

— Что это значит?

— Она тоже пережила довольно тяжелую историю. Влюбилась в собственного ученика, который был на восемь лет ее моложе, встречались много лет, а совсем недавно этот юный негодяй бросил ее и женился на молоденькой студенточке. Можешь представить, как она сейчас переживает… Кстати, именно поэтому тебе неплохо было бы ей позвонить — телефон я могу дать. Она будет очень рада.

— Прекрасная мысль, что же ты раньше не сказал!

Однако пока Денис рылся в записной книжке, Корницкий слегка призадумался.

— Тебя что-то смущает?

— Как она хоть выглядит? — сдержанно улыбнулся Юрий. — Надеюсь, не слишком растолстела и подурнела?

— Да ты на себя посмотри, боров плешивый! Растолстела… Наталья в прекрасной форме и так же стройна, как раньше. Причем не со следами былой красоты на лице, как это писалось в старинных романах, а по-настоящему красивая!

— Ну, спасибо, утешил. Давай номер.

Князев продиктовал, Юрий быстро нажал семь кнопок и стал нетерпеливо ждать ответа.

Когда он приехал к Наталье, изрядно взволнованной его звонком, она уже успела успокоиться, накраситься и приодеться. Они пили кофе и разговаривали, причем она довольно активно интересовалась его женой, детьми, делами нью-йоркской аптеки.

— Детей у меня двое — девочка одиннадцати лет и мальчик шести, — охотно рассказывал Юрий, жадно рассматривая сидевшую напротив него женщину и с радостью находя в ней черты той самой девушки, которой в далеком 1982 году предлагал уехать вместе с ним в Америку. Денис был прав — Наталья мало изменилась. Да, несколько обвисли полные груди, которые когда-то его так возбуждали, да слегка поблекла кожа лица и огрубели руки, но зато она по-прежнему была так хороша собой, что становилось очевидно — если Наталья когда-нибудь и начнет стареть, то нескоро и незаметно.

— У тебя есть фотографии детей?

— Да, пожалуйста. — Он достал из портмоне снимок. — Здесь мы все четверо: я, жена и дети.

— Молодец! — Она с грустным лукавством взглянула на него. — Я очень за тебя рада. Ты сказал, что уже был у Дениса Князева?

— Да, был.

— И он тебе все обо всех рассказал?

— Разумеется.

— В таком случае ты и обо мне все знаешь?

Юрий кивнул.

— Только не надо меня жалеть, ладно? — ласково попросила она.

— Не буду, — пообещал Юрий, — но он мне не сказал другого — у тебя кто-нибудь есть?

Наталья отрицательно покачала головой и слегка улыбнулась.

— Поэтому сейчас бы, пожалуй, я согласилась уехать с тобой в Америку!

— На следующий год разведусь и тогда обязательно за тобой приеду, — пообещал Юрий в тон ей.

— Спасибо на добром слове. Ну что, может быть, останешься у меня ночевать, а пока пойдем погуляем? Москву вспомнишь…

Судя по тону, приглашение было сделано без всякой задней мысли, и тем не менее он охотно согласился. Они оделись и вышли из дома, когда на город уже опустился поздний летний вечер. Наталья взяла Юрия под руку, и они медленно пошли по улице.

Все было странно, таинственно, невероятно и создавало какое-то неопределенное настроение. Хотелось чего-то такого, что смогло бы озарить этот вечер всплеском самых необычных, ярких, запоминающихся эмоций. Но самым трудным было понять — чего именно хочется и зачем вообще нужна эта жизнь, эти встречи и расставания, эта прогулка по вечерним улицам когда-то родного города под руку с красивой и молчаливой женщиной. Где тот порог, предел, пик, начиная с которого все станет ясно и наступит успокоение? Где та мечта, юность, бессмертие, без которых невыносимо и немыслимо жить?

Они вернулись домой. Наталья постелила ему в гостиной, а сама вскоре удалилась в спальню, прикрыв за собой дверь. Юрий лежал в темноте, курил, прислушивался и не знал, что делать. Его охватило то странное, неутолимое возбуждение, которое появляется неожиданно и также неожиданно исчезает, не оставляя ничего иного, кроме воспоминания о чем-то желанном, недоступном, невысказанном. И ему показалось, что можно найти разгадку, когда где-то через час он услышал тихие всхлипы, поднялся и вошел в соседнюю комнату.

Наталья плакала, зарывшись лицом в подушку, и даже не повернулась к нему, когда он присел на постель рядом с ней и нерешительно погладил ее замечательные русые волосы. Тогда Юрий придвинулся ближе, обнял ее за плечи и слегка притянул к себе. Всхлипывания затихли, она что-то благодарно прошептала и замерла, так и не подняв на него глаз. Он чувствовал, как она нуждается в его защите и при этом прекрасно понимал, что от того, что явилось причиной ее слез, никто и никого защитить не в силах. Убедившись, что она уснула, он осторожно поднялся, поправил на ней одеяло и вернулся на свой диван. А утром оба постарались вести себя так, словно бы и не было этого жалобного ночного плача. И лишь на прощание, когда он, благодаря за гостеприимство, слегка коснулся губами ее щеки, она вдруг вспыхнула и сама поцеловала его в губы.

Прощание с родиной обернулось неожиданным скандалом в аэропорту и еще более неожиданной встречей, сразу напомнившей незабвенные советские времена. Въезжая в Россию, Юрий не задекларировал дорогой японский фотоаппарат, а теперь вдруг выяснилось, что надо заплатить пошлину.

— Может, вы купили его именно здесь! — заявила молодая сотрудница таможни.

— Вообще-то я купил его в Нью-Йорке… Ну и как велика ваша пошлина?

Услышав сумму, Юрий изумленно покачал головой:

— С ума сошли? Да он стоит почти столько же!

— Знаете, гражданин, не мы эти пошлины устанавливаем, а государство!

— Тогда позовите мне вашего начальника!

— Да ради бога!

Через несколько минут появился пожилой лысый толстяк, на щеке которого красовалась огромная и мерзкая бородавка, похожая на муху. При виде его Юрий сразу насторожился. Где-то он уже видел подобное уродство, вот только где? Черт, ну конечно же — у того самого секретаря райкома, к которому он приходил перед отъездом в эмиграцию, чтобы подать заявление на выход из комсомола! Все правильно — тому секретарю было за тридцать, а этому хмырю уже за шестьдесят. Так вот, значит, в каком сытном месте окопался, скотина, после того, как понял, что на идейном руководстве советской молодежью больше не заработаешь!

— В чем дело? — с ходу поинтересовался он, настороженно взглянув на Юрия.

Таможенница объяснила, особо упирая на «подозрительное» происхождение фотоаппарата.

— Если не хотите платить пошлину, придется оформить акт изъятия, — сухо прокомментировал начальник.

— Ага, — усмехнулся Юрий, — сейчас вы от меня дождетесь такого подарка!

Вынув фотоаппарат из футляра, он несколько секунд подержал его в руке, а затем уронил на пол.

— Ах, черт, какая неприятность! Ну что ж, зато теперь можете оформлять акт изъятия.

Какое-то время они с толстым начальником молча смотрели друг на друга. Юрий так и не понял, узнал тот его или нет, но его губы вдруг беззвучно зашевелились, — причем, чтобы понять, что он сказал, не надо было обладать умением читать по губам. Наконец начальник таможни что-то шепнул на ухо своей сотруднице и, повернувшись толстой спиной, с достоинством удалился.

И тут Юрию стало смешно и легко одновременно. Нет, эту страну долго еще не исправишь, поэтому какое счастье, что он уже не является ее подданным! Благодаря этой мысли он вдруг как-то сразу избавился от тягучего чувства ностальгии, которое снедало его все то недолгое время, что он находился на родине.

Глава 30

АКМЭ

— Ну что, никого кроме нас нет и, скорее всего, уже не будет?

— А что же ты хочешь — двадцать пять лет прошло, целая жизнь!

— Нас разметала жизни круговерть, и вновь собрать уже способна только смерть.

— Это еще откуда?

— Это я сам только что сочинил.

— Н-да, начало невеселое…

Этими репликами обменивались два наших лучших друга — Михаил Ястребов и Денис Князев. Предварительно созвонившись, в канун встречи Нового, две тысячи первого года они ровно в шесть часов вечера с разных сторон подошли к памятнику народным ополченцам.

— Собственно говоря, кого мы можем ждать? — потоптавшись минут десять на легком морозце, поинтересовался Михаил. — Давай наскоро прикинем — из четырнадцати человек пятеро уже являются обитателями другого и, возможно, лучшего мира. Двое за границей, восьмой сидит. Остаются всего шестеро — Гурский, Наталья, Иванов, Маруся и чета Гриневых. Ну и кого из них ты хотел бы увидеть?

— В принципе, всех, — поразмыслив, отвечал Денис. — В такой момент я был бы рад встретиться даже с Ивановым и Гриневым. Но если пришли бы Наталья и Гурский, уже было бы неплохо.

— Согласен, но нам самим совсем необязательно мерзнуть на улице.

— А что ты предлагаешь?

— Сейчас поймешь. — Михаил выплюнул сигарету и сунул в рот пластинку жвачки. Затем достал из кармана сложенную вчетверо записку и ловко прилепил ее жвачкой к гранитному постаменту. — Как видишь, — пояснил он Денису, с интересом наблюдавшему за его действиями, — я все предусмотрел заранее. Мы пойдем греться и поддавать в бар «Голубой лагуны», а иногда будем подходить сюда. В записке все указано.

— А если ее сорвет кто-нибудь другой?

— И что ты предлагаешь взамен?

— Проще всего было бы обзвонить всех заранее…

— Да, но мы же сами решили, что гораздо интереснее понадеяться на волю случая!

— Верно, — кивнул Денис, автор идеи о встрече в канун третьего тысячелетия, которая сейчас терпела столь явный крах. — В конце концов, созвониться и встретиться с той же Натальей или Лешкой Гурским мы всегда сможем. Но ведь главное состоит в том, чтобы они сами помнили о назначенной встрече и захотели бы прийти! Кстати, Юрик и Антонина об этом помнят — вчера у меня в квартире раздалось сразу два экзотических звонка — один из Нью-Йорка, другой из Мельбурна.

— Правда? — заинтересовался Михаил. — Ну и?..

— Оба поздравили с Новым годом и пожалели о том, что не смогут прийти. Тебе, кстати, привет передавали.

— Спасибо. Между прочим, мне тоже есть чем тебя удивить — я получил письмо от Вострякова.

— Из зоны?

— Точнее, из единственной в России тюрьмы, где отбывают пожизненный срок.

— А откуда он узнал твой адрес?

— Оно пришло на адрес редакции, но на мое имя.

— Ну и как он там, что пишет?

— Ты удивишься, но тоже вспоминает о нашей сегодняшней встрече, а затем пускается в долгие и сопливые размышления о своей погубленной жизни. А в самом конце делает примечание: «Если хочешь, можешь мое письмо опубликовать».

— А ты опубликуешь?

— Нет.

— Судя по тону, тебе его совсем не жаль?

— А тебе Никиту Дубовика жаль? — резко парировал Михаил, после чего приятели пару минут молчали. — Ладно, уже полседьмого, пошли в «Лагуну», шлепнем хорошего коньячку.

Через десять минут они уже сидели за стойкой ресторанного бара, и Михаил делал заказ.

— Я недавно получил очень приличный гонорар, так что об этом не беспокойся, — сказал он, заметив, что Денис полез за деньгами.

— Ты хочешь сказать, что у тебя хватит на бутылку «Мартеля»? — усмехнулся тот.

— И еще останется на шампанское и закуску! Ну, с Новым годом!

— Взаимно.

Они чокнулись и выпили.

— Забавно… — заговорил Денис, — а помнишь те времена, когда мы скребли по карманам мелочь, чтобы скинуться и взять бутылку гнусной бормотухи под названием «портвейн»?

— Еще бы не помнить! В свое время я с Никитой и Гурским целую неделю пьянствовал в подмосковном доме отдыха. Жаль, что тебя тогда с нами не было.

— Ну, с тобой мы тоже пропустили через свои юношеские организмы немалое количество этого проклятого пойла. Черт возьми, какое все-таки чудесное время молодость… Пусть даже отравленная такой гадостью, как тот портвейн!

Закуривая очередную сигарету, Михаил отрицательно покачал головой.

— Ты не согласен? — удивился Денис.

— Нет. То есть согласен, что тогдашний портвейн — это гадость, но не согласен с твоей оценкой молодости. Помнишь, в «Виконте де Бражелоне» есть чудесная сцена, когда Атос и д’Артаньян после воцарения на престол Карла II беседуют в лондонской гостинице «Олений рог» и вспоминают «время молодости и доверчивости», когда ими обоими «повелевала кровь, кишевшая страстями»?

— Ну и что?

— А то, что д’Артаньян говорит парадоксальную, но абсолютно справедливую вещь — он совсем не жалеет об этом «упоительном времени», как не жалеет о школьных годах — времени решения задач, розог учителя и краюх черного хлеба. Более того, он считает глупцами тех, кто этими годами восторгается, поскольку ему не внушают доверия люди, предпочитающие плохое хорошему. И далее он говорит, что молодость — это дрянное время, полное треволнений и нищеты, а если о чем и жалеть, так только об их знаменитой дружбе. Но здесь Атос его утешает — жалеть об их дружбе нечего, она умрет только со смертью всех четырех мушкетеров, поскольку состоит из воспоминаний и привычек. Поистине Дюма намного более мудр, чем это представляется тем, кто, прочитав в юности его эпопею о мушкетерах, никогда больше к ней не возвращается. В общем, я согласен с д’Артаньяном — мне гораздо больше нравится жить сейчас, когда я достаточно богат и ни от кого не зависим, чем тогда, когда был беден и всего боялся — приводов в милицию, исключения из института, выговоров по комсомольской линии и всякой прочей ерунды. Поэтому я бы не хотел возвращаться во времена своей… то есть нашей с тобой молодости, и главное мое желание — чтобы нынешние сорок лет никогда не кончались!

— Вообще-то нам уже по сорок одному!

— Да помню, помню, — отмахнулся Михаил, — но давай поговорим о чем-нибудь более приятном.

— Например, о женщинах?

— До женщин мы еще дойдем, когда достигнем нужной кондиции, а в данный момент я имел в виду будущее.

— Серьезно? Ну и чего хорошего ты ждешь от будущего?

— Многого — и гораздо большего, чем от настоящего, — абсолютно серьезно отвечал Михаил. — Ты помнишь, что такое акмэ?

— Это ты историка спрашиваешь? — весело изумился Денис. — Конечно, помню. Древние греки называли так сорокалетний возраст, считая, что это самый расцвет для мужчины. Более того, они даже указывали не год рождения человека, а говорили, что «его акмэ приходится на такую-то Олимпиаду».

— Все верно. Именно потому, что акмэ нашего с тобой поколения пришлось на начало третьего тысячелетия, я жду от него гораздо большего, чем от тысячелетия второго. Грубо говоря, начало двадцать первого века должно быть за нами! И именно от нас и наших зарубежных сверстников должно зависеть дальнейшее направление развития всего цивилизованного мира в третьем тысячелетии — или хотя бы в следующем веке. Каким мы его зададим сейчас — таким оно и будет!

— Ну это ты, брат, хватил! — усмехнулся Денис. — Что это тебя на роль вершителя судеб всего человечества потянуло? Скромнее надо быть, скромнее.

— Издеваешься, собака? — Михаил толкнул приятеля в бок. — Коньяка больше не получишь!

— Тогда я сам себе закажу, — отшутился Денис. — Нет, старик, я не издеваюсь, просто ты не учитываешь главного, на мой взгляд, обстоятельства. Разумеется, я говорю только о России, поскольку насчет остального мира судить не берусь.

— Ну и какое же это обстоятельство?

— Очень простое — и, кстати, о нем я уже говорил Юрику во время его приезда. Да, я согласен, что именно сейчас и именно наше поколение должно задать вектор развития России на ближайшее столетие, но это будет возможно лишь в том случае, если у нас в стране победят либеральные ценности. Проще говоря, если на смену старой чиновничьей номенклатуре — «государственникам-патриотам», будь они неладны! — придет поколение людей, для которых свобода и личность важнее величия державы. Перефразируя моего любимого Чаадаева, можно сказать так: «Любовь к отечеству — это прекрасная вещь, но есть вещь еще более прекрасная — это любовь к свободе».

— И что же тебя смущает?

— Слабость российского либерализма. Ты только вспомни нашу тысячелетнюю историю — это всегда была история тоталитаризма, история борьбы государства со своими подданными, а православной церкви — с инакомыслием. Лишь в случае внешней угрозы происходило временное объединение государства и подданных во имя спасения России как некоего целого. Стоило опасности миновать — и внутренняя борьба, не уступавшая по своему ожесточению борьбе внешней, неизменно начиналась заново.

— Не согласен, — покачал головой Михаил. — Знаешь, почему у нас так много людей голосуют за «партию власти»? Благодаря генетической памяти поротой задницы — барина надо уважать! А бунтарей на Руси всегда было гораздо меньше холопов…

(Чтобы не отвлекать читателя от самого главного — содержания разговора наших героев, мы не стали лишний раз упоминать о том, что на всем его протяжении они чокались, выпивали, курили — и, таким образом, провели в ресторане свыше получаса.)

Первым это заметил Ястребов.

— Ну что, — произнес он, удовлетворенно щурясь на красивую барменшу, — по полбутылки коньяка в нас уже сидит, поэтому теперь мы вполне можем пойти прогуляться и посмотреть — нет ли кого у памятника?

— Конечно пойдем, — тут же согласился Денис, слезая с табурета.

— Но мы еще обязательно вернемся, — расплачиваясь, предупредил Ястребов, на что барменша понимающе улыбнулась.

У памятника народным ополченцам по-прежнему никого не было, да и записка белела на постаменте.

— Ну что, — предложил Михаил, — погуляем по улице, пока не замерзнем и не ощутим настойчивого желания добавить?

— Давай. Только хватит с нас политики и миллениума, поговорим теперь о женщинах.

— Ты имеешь в виду Полину?

Денис изумленно взглянул на Ястребова и, немного помедлив, глухо сказал:

— Да, и ее тоже.

Однако никто почему-то не торопился начинать разговор, и между приятелями воцарилось долгое молчание. Погруженные в свои мысли, они дошли до конца улицы и повернули обратно к памятнику.

Михаил вспоминал результаты своего расследования пятилетней давности, когда он тщетно пытался найти Полину. Тогда, после разговора с Гурским, ему удалось напасть на след — Алексей сообщил, что однажды видел, как Полина садилась в «Мицубиси» темно-синего цвета под номером Г 200 АД, за рулем которого сидел какой-то мужчина. После этого Ястребов перезвонил Петру Демичеву, и тот через свои милицейские каналы легко выяснил, что машина принадлежала директору частного лицея — некоему Николаю Павловичу Репнину. Но самое главное было в другом. Согласно оперативной сводке, в ноябре 1994 года машина была взорвана с помощью подложенной под днище магнитной мины с дистанционным управлением. При этом оба пассажира — мужчина и женщина — погибли на месте. То, что этой женщиной являлась Полина, было установлено в ходе следствия. Кроме того, по факту двойного убийства было возбуждено уголовное дело против жены Репнина.

Именно эта стареющая домохозяйка, страстно ревновавшая своего мужа к любой женщине, целыми днями следила за каждым его шагом. Более того, поскольку средства ей это позволяли, она наняла частного детектива, который установил в рабочий телефон мужа подслушивающее устройство. Благодаря этому она сумела узнать о намечавшемся романе Репнина с недавно принятой в лицей преподавательницей иностранных языков. В тот самый день, когда влюбленная пара собиралась поехать домой к Полине, обезумевшая от ревности жена Репнина пошла на крайние средства, лишь бы этому помешать. Она ухитрилась найти киллера, который взялся выполнить двойной заказ за сорок тысяч долларов.

Он был арестован через неделю, после ареста жены Репнина. Окончательный приговор суда гласил: пятнадцать лет колонии строго режима исполнителю и десять — заказчице. В свое время Михаил поведал обо всем этом Денису, который воспринял его рассказ с удивительной сдержанностью.

Вспомнив об этом, Ястребов спросил:

— Ты любил ее?

— Да, возможно… — нехотя отозвался Денис. — Хотя, с другой стороны, можно ли назвать любовью непрекращающуюся душевную боль? Сначала, как только я начал узнавать о ее похождениях, это было похоже на сильнейший удар — и несколько месяцев я корчился от совершенно невыносимой боли. Затем она утихла, уступив место боли тупой и ноющей. О ней можно было периодически забывать, время от времени она покалывала острыми рецидивами, но никогда не оставляла полностью… Как же я мечтал о том, чтобы Полина вдруг ощутила острую жалость к моим страданиям и решила подарить незабываемое счастье, пусть даже только на один час! Впрочем, от нее этого вряд ли можно было ожидать, во всяком случае — по отношению ко мне. А ведь ее замужество стало бы второй по величине трагедией моей жизни, причем первой оказалась бы лишь собственная смерть!

Михаил слушал эти отрывистые излияния с возраставшим изумлением. Или он чего-то не понимает, или совсем не знает своего лучшего друга, или за всем этим кроется нечто иное…

— После стольких лет преданной любви я должен был стать ее первым мужем… или мужчиной, все остальные варианты — сплошные мучения, — продолжал Денис. — Это совсем не тот случай, когда сходишься с опытной женщиной, влюбляешься в нее, а затем она тебе изменяет — или ты ей. На какое-то время вы расстаетесь, но потом прощаете друг друга и снова начинаете жить вместе. Это совсем не тот случай, старик, совсем не тот случай… Именно поэтому я так тяжело переживал необратимость всего произошедшего.

Когда Князев внезапно замолчал, Михаил не нашел ничего лучшего, как задать довольно посторонний вопрос:

— Кстати, а Юрик расспрашивал тебя о Полине?

— Да.

— А ты что же?

— Я ему ничего не сказал. — Денис вскинул на друга затуманенный взгляд и вдруг добавил: — А вот тебе сейчас могу рассказать все до конца.

— Что именно?

— Ну, хотя бы то, что я тоже ее искал и нашел даже раньше тебя!

— Как это возможно?

— Долго объяснять, да это и не столь важно. — Денис остановился и резко поежился. — Что-то меня знобить начинает…

— Вернемся в ресторан?

— Нет, подожди! Сначала я просто обязан тебе все рассказать — сейчас или никогда!

— Да что ты мне можешь рассказать, кроме того, что я уже знаю! — не выдержал Михаил.

— И ты знаешь, что я вполне сознательно стал соучастником убийства Полины?

— То есть?.. — Удивленный Ястребов остановился. — Выражайся точнее, черт тебя подери, ибо я уже совсем ничего не понимаю!

— Я следил за ней, знал, что она работает в этом проклятом лицее, каждую неделю приезжал туда и ждал, когда она выйдет. Иногда даже подходил и заговаривал, но она воспринимала мои появления абсолютно равнодушно.

— Ну и что дальше?

— А дальше я совершенно случайно стал свидетелем того, как возле машины ее любовника начал вертеться какой-то хмырь. Когда он наклонился к днищу, в его руках был небольшой предмет, когда приподнялся и резко удалился — этого предмета уже не было. Как ты считаешь, трудно было догадаться, что он сделал? Тем более что потом он отошел метров на сто и начал прохаживаться в ожидании… как и я, только с другой стороны.

— Ты хочешь сказать, что вполне мог предупредить этого чертова Репнина и Полину об угрожавшей им опасности — и не сделал этого?

— Наконец-то сообразил!

— Подожди, подожди, но ведь это какой-то бред, безумие, дикость, преступление, наконец! Неужели ты так хотел смерти Полины? Но почему, почему?

— Да из той же самой ревности, под влиянием которой действовала жена этого козла! — взбеленился Денис. — Ты сам-то когда-нибудь ревновал по-настоящему? Ты знаешь, как можно переживать при виде какого-то ничтожества, — кстати, этот Репнин выглядел на редкость серым и заурядным чиновником: гладкая рожа, залысины, самодовольная походка, — которое каждый день имеет твою любимую женщину во всех видах, в то время как тебе она даже не позволяет поцеловать ей руку!

— Не понимаю… Ты любил ее или только ревновал?

— Вот так вопрос! — усмехнулся Князев. — А разве может быть одно без другого? Впрочем, если подумать, я и сам толком не знаю. С одной стороны, я любил ее и хотел бы видеть снова и снова, пусть даже она станет настолько темпераментной стервой, что они с любовником будут брать в постель его приятеля. Но, представляя себе нечто подобное, я бы недолго выдержал нашу встречу — и, прокляв все на свете, убежал бы страдать. Могу тебе сказать больше — в тот день она выглядела фантастически соблазнительно — плащ нараспашку, серая юбка, фиолетовые колготки, вишневого цвета лакированные туфельки и легкий белый свитер. Да еще волосы красиво распущены по плечам! Эх, черт, лучше бы она была без макияжа, да и одета как-нибудь небрежно! Тогда, возможно, я поступил бы иначе, но в тот момент ревность буквально взяла меня за горло и задушила.

«Стерва неприступная! — со злобой думал я. — Попробуй я сейчас поцеловать тебе руку, так ведь отдернешь с гримасой брезгливости. Зато своему плешивому козлу сама небось целуешь все, что он только захочет! Что за проклятая жизнь, что за идиотская женщина, что за невыносимое несчастье…» Теперь-то ты меня понимаешь?

— Нет, будь я проклят, не понимаю! — яростно возвысил голос Михаил. — А ты представлял себе, как твоя соблазнительная и неприступная возлюбленная превратится в чудовищный, обугленный труп? А может, представлял и уже заранее злорадствовал по этому поводу?

— Но разве было бы справедливо, если бы эта женщина, причинившая мне своей глупостью и упрямством столько невыносимых страданий, жила бы вполне счастливо? — живо возразил Князев. — Разве было бы справедливо, если и сейчас, когда я по-прежнему не могу думать о ней без болезненных содроганий, она бы где-нибудь ходила, смеялась, кокетничала, а по ночам регулярно трахалась со своим проклятым любовником, постепенно внося в это занятие все более утонченный разврат и даже не вспоминая обо мне? Ведь сколько уже раз говорилось о том, что нельзя построить свое счастье на несчастье других — разве это не тот самый случай?

— Именно тот самый, черт бы тебя подрал! Сам-то ты когда-нибудь сможешь забыть об этом кошмаре?

— Нет, разумеется.

— И на том спасибо!

— Ты меня очень осуждаешь?

— Неважно, — поразмыслив и поостыв, буркнул Михаил. — В подобных случаях говорят — Бог тебе судья! Могу добавить только одно — если бы ты лично, в приступе той самой ревности, которую так красочно живописуешь, убил Полину вместе с ее любовником, на мой взгляд, это выглядело бы более естественно и менее подло, чем то, о чем ты мне сейчас рассказал.

— Ты думаешь, у меня бы хватило духу поднять руку на любимую женщину?

— Значит, ты еще и радовался, что за тебя это сделал кто-то другой?

Они замолчали, и каждый полез за своими сигаретами. Михаил был настолько шокирован, что испытывал к Князеву самую настоящую неприязнь. Денис это почувствовал и после долгой паузы неуверенно спросил:

— Но мы по-прежнему останемся друзьями?

Ястребов неопределенно пожал плечами, а про себя подумал: «Старых друзей почти нельзя изменить, зато можно в любой момент лишиться».

Пребывая во власти тяжелых размышлений, они в очередной раз миновали памятник, когда Князев вдруг вскинул голову и увидел метров за пятьдесят впереди медленно прогуливающуюся пару. Мужчина обнимал женщину за талию и что-то ей говорил, а она внимательно слушала, склонив голову к левому плечу. На минуту они остановились и быстро поцеловались.

— Смотри, — вопросительно произнес Денис, — а это часом не Гурский с Натальей?

Михаил тоже вскинул голову и довольно равнодушно пожал плечами:

— Кажется, они.

— Догоним?

— А зачем мешать? Гурский — парень неплохой, хотя я в свое время заподозрил его в том, в чем даже и не подумал подозревать тебя! Дай бог, чтобы у них с Натальей что-нибудь получилось. Но если он вздумает с ней поиграться, а потом бросить, то я ему лично морду набью!

— Будем надеяться на лучшее.

— А что нам еще остается? Только надеяться да любоваться на звезды — смотри, какая великолепная ночь!

Природа торжествовала. Ее непознанное, непознаваемое, трансцендентальное начало оставалось все таким же таинственным, как и миллионы лет назад, когда еще не было ничего живого. Ее беспредельный смысл смыкался с бессмыслицей, ограниченность переходила в беспредельность, бесконечное развитие отталкивалось от загадочного постоянства.

А люди, испуганные и крошечные существа, робко заклинали ее именами Бога, Абсолюта, Непознаваемого. Они ставили отчаянные эксперименты и отправлялись в далекие экспедиции, пытаясь отвоевать у нее еще одну крошечную тайну, чтобы убедиться в осмысленности собственной жизни. Или доводили себя до фантастических состояний, чтобы испытать единение со Вселенной и поверить в то, что они не погибают и не растворяются в ней, а лишь соединяются для достижения вечности. Или придумывали бесконечное множество игр и играли все сотни тысяч часов своей единственной жизни то по правилам, то нарушая их и называя все это религией, славой, властью, любовью. И все лишь затем, чтобы не оставаться один на один с собственной душой, в которой ноющей занозой сидела загадка вечности и бессмертия. Кто-то из них настолько увлекался этими играми, что забывал о самой загадке; кто-то сходил с ума из-за ее неразрешимости; кто-то начинал верить, убеждая себя в том, что все понял… А все вместе стремились от начала к концу, будучи едины с природой только в одном — во времени. Развитие и Вечность, Тленность и Бессмертие — и человеческие страсти, неизменные в своей неукротимости и жалкие в своей тщетности.

Денис и Михаил еще долго смотрели на звезды, ощущая себя между небом и землей и чувствуя, как простираются перед ними необъятно-загадочные горизонты времени. И в их душах сияла самая трепетная, но и самая неугасимая надежда.

Примечания

1

Десять рублей. (Прим. авт.)

2

Почему бы и нет? (Фр.)

3

Чем могу помочь? (Англ.)

4

Вы в порядке? (Англ.)

5

На Бруклинский мост (англ.).

Content

Олег Суворов
ИСТОРИЯ ОДНОГО ПОКОЛЕНИЯ

Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ У МОЛОДОСТИ НЕ БЫВАЕТ ЗАСТОЯ

Глава 1 ШЕСТНАДЦАТЬ ИЗБРАННЫХ

Глава 2 СКРОМНЫЕ СТУДЕНЧЕСКИЕ РАДОСТИ

Глава 3 КАРТОШКА, СЕНО И КОМСОМОЛ

Глава 4 ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Глава 5 ОТСТАВШИЕ

Глава 6 ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

Глава 7 ПЕРВАЯ СВАДЬБА

Глава 8 «С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ…»

Глава 9 «В КАКОМ ОБЩЕСТВЕ МЫ ЖИВЕМ?»

Глава 10 «ИЗБРАННЫХ» СТАНОВИТСЯ МЕНЬШЕ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПО РАЗНЫЕ СТОРОНЫ БАРРИКАД

Глава 11 ОДИН ДЕНЬ ЭДУАРДА ПЕТРОВИЧА

Глава 12 ХУДОЙ АВАНТЮРИСТ

Глава 13 НЕСОСТОЯВШАЯСЯ АКТРИСА

Глава 14 НЕЗАБЫВАЕМЫЕ ДНИ

Глава 15 «ГУРИЯ ИЛИ ГЕТЕРА?»

Глава 16 «СЕКСУАЛЬНО-МАТЕРИНСКАЯ НЕЖНОСТЬ»

Глава 17 ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ ГОД

Глава 18 ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Глава 19 «ГОЛОСУЙ ИЛИ ПРОИГРАЕШЬ!»

Глава 20 КРУГЛАЯ ДАТА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ НА ПОРОГЕ ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Глава 21 «ИЩЕШЬ ОДНУ — НАХОДИШЬ ДРУГУЮ»

Глава 22 «ГОСПОДИН СОЧИНИТЕЛЬ»

Глава 23 ЖИЗНЬ ПЛЕБЕЕВ

Глава 24 И СМЕРТЬ ПАТРИЦИЕВ

Глава 25 ДУРМАН

Глава 26 «ГРАД» ОТЕЧЕСТВА

Глава 27 ЛЮБОВЬ ИЗДАЛЕКА

Глава 28 САМОУБИЙСТВО ПОЛИТИКА

Глава 29 НОСТАЛЬГИЯ

Глава 30 АКМЭ

Примечания