Саша Фишер

Пионерский гамбит - 2

Annotation

Первая книга - https://readli.net/pionerskiy-gambit/

Началась вторая смена в пионерском лагере "Дружных", а я продолжаю оставаться в теле четырнадцатилетнего Кирилла Крамского. Обычного подростка в обычном тысяча девятьсот восьмидесятом году. Обычный взрослый из двадцатых годов двадцать первого века.

Уже немного освоился и даже начал получать удовольствие от так странно сложившихся обстоятельств.

Пионерский гамбит - 2

Краткое предисловие от автора

Глава 1, в которой еще ничего не началось, и все только ждут автобусов

Глава 2, в которой вожатые предвкушают смену, а потом приезжают долгожданные автобусы

Глава 3, в которой нам показали рыбов, случился тайный сговор и странная попытка захвата власти

Глава 4, о важности названия, общей волны и знания иностранных языков

Глава 5, про разные манипулятивных техники, хотя хотелось бы про спорт

Глава 6, в которой появляются старые и новые знакомые

Глава 7, про страшные истории, как инструмент влияния

Глава 8, про профпригодность, пионерское вуду и танцы

Глава 9, в которой есть спорт, пресса и вселенская несправедливость под маской как раз-таки справедливости

Глава 10, про пользу и вред дурного примера и внезапно возникшую экономику

Глава 11, в которой появляются какие-то тайны и секреты

Глава 12, в которой случается драма, а потом я узнаю новое значение слова "экспедиция"

Глава 13, в которой приходится делать выбор между буквой правил и желанием коллектива

Глава 14, в которой непонятно, что сложнее — работать или есть

Глава 15, в которой я наблюдаю городскую легенду в действии, а потом выслушиваю другую легенду

Глава 16, в которой становится одной тайной меньше. Даже двумя

Глава 17, в которой главную роль играет алкоголь

Глава 18, в которой мы узнаем, как работает цензура

Глава 19, в которой становится понятно, как рождаются городские легенды

Глава 20, в которой меня шантажируют, но я отношусь к этому легкомысленно

Глава 21, в которой погода в отряде портится

Глава 22, про успешную конкуренцию и неуспешную конфликтологию

Глава 23, в которой мы строим планы и не только

Глава 24, в которой я поступаю не очень хорошо и очень эгоистично

Глава 25, в которой я оказываюсь эпицентре ностальгии

Глава 26, в которой все начинается просто с танцев

Глава 27, в которой я практично подхожу к литературному творчеству

Глава 28, про такое равенство, когда некоторые равнее других

Глава 29, в которой я вижу первый луч солнца

Эпилог

Пионерский гамбит - 2

Краткое предисловие от автора

В старых советских фильмах часто было две серии. В первой — интрига, какое-то приключение и развязка. А во второй — сплошная философия, рефлексия и атмосфера.

Сначала я думал, что частей у "Пионерского гамбита" будет три. Потом, уже ближе к концу книги, мне вообще хотелось оставить только одну книгу. А потом практически в финале я вдруг понял, что за всей этой семейной драмой и личными отношениями, мне не хватило, собственно, пионерлагеря. Книга закончена, а я так и не написал про кружки и секции, про выдумывание приключений, про рыбалку, про встречу зорьки, про пионербол и футбол. Про тайный язык, про чирлидеров по-пионерски, про прикормленную собачку, про уроки плаванья и ещё про кучу всего.

Думаю, второй том будет и похож, и не похож на первый. Но приключений здесь будет больше, чем драмы.

Во всяком случае, мне хочется, чтобы их было больше, но герои, как мы знаем, иногда ведут себя своевольно и делают, что им вздумается.

А пока торжественно клянусь, что вторая часть, она же последняя в этом цикле.

В общем, погнали! Добро пожаловать на смену, совпавшую со скандальной Олимпиадой 1980 года.

Глава 1, в которой еще ничего не началось, и все только ждут автобусов

— Это нечестно! — голосил Марчуков, всем весом удерживая старую скрипучую стремянку, на вершине которой балансировал Мамонов. Одной рукой и зубами он держал край здоровенного красного транспаранта, а другой — пытался обвязать вокруг толстенный ствол сосны веревкой. — Мы же не нанимались, в конце концов! У них там что, соревнование, кто нам придумает занятие получше?! А я-то надеялся, что мы эти три дня будем как на курорте, а тут какая-то каторга!

— Олежа, не ной! — сказал сквозь зубы Мамонов. Не потому что злился, а чтобы транспарант не выронить. — Лучше держи крепче!

— А я что? — фыркнул Марчуков. — Я держу!

Это был уже третий здоровенный транспарант про олимпиаду, который мы сегодня вешали. На первом, у самых ворот, была надпись «Слава участникам Олимпиады-80». На втором, над козырьком столовой, — «Выше знамя советского спорта!» А этот нужно было растянуть у стадиона. Самый длинный. Вещать его было ужасно неудобно, он провисал, никаких специальных креплений у красной тряпки с надписью не было, так что приходилось что-то придумывать. Вот мы и пытались. В меру своих способностей и довольно вялого энтузиазма. По мне так уже давно надо бы вернуться к вожатым и сказать, чтобы они сами вешали. А то мы испортим им несколько часов работы, и им снова придется возиться с трафаретом и краской. Но Мамонов закусился. Или ему просто нравилось стоять на стремянке. Может он себя представлял кем-то вроде героического серфингиста, только покорял он не гребень волны, а старую стремянку, у которой половина ступенек уже едва держались. И чтобы ножки не разъезжались, нам с Марчуковым приходилось держать ее с обеих сторон.

Тут край ткани вырвался из зубов Мамонова и соскользнул на землю, потащив за собой веревку.

— Все, Илюха, слезай! — Марчуков топнул ногой и попытался принять гордую позу. Но стремянка предательски закачалась, так что он быстро схватился за нее обратно. — Нет, не правда! Пусть сами вешают!

— Они не могут, — ответил Мамонов, осторожно спускаясь вниз. — Они там вожатский танец репетируют.

— Тогда завтра повесят, все приедут только послезавтра же! — Марчуков с облегчением бросил наконец стремянку. Да и я тоже. Мы прислонили ее к дереву, но неустойчиво. Она съехала сбоку и упала в траву. — Да и пусть валяется… Пойдемте подсмотрим, что там вожатые пляшут!

Но они уже не плясали. Побросали на сцене всякие шляпы и куски цветной ткани и столпились кружком вокруг Марины Климовны.

— …а каждый отряд должен будет представить свой вид спорта, — немного гнусаво говорил один из парней-вожатых, подсматривая в бумажку. — Нужно будет сделать сценку или музыкальный номер, а потом курировать этот вид спорта всю смену.

— Что значит, курирует? — спросила Елена Евгеньевна.

— Должен устроить состязание или что-то подобное, — не очень уверенно ответил гнусавый вожатый. — Сделает стенгазету по этому виду спорта. И следит за успехами наших спортсменов на олимпиаде.

— Олимпиада откроется только девятнадцатого, — сказал кто-то еще.

— Критикуешь — предлагай! — вспылил первый вожатый.

— А эстафета олимпийского огня у нас будет? — спросил я, неожиданно даже для самого себя. Просто захотелось уже над чем-то поработать, ну или хотя бы принять участие в мозговом штурме каком-никаком.

— А вы что, уже все повесили? — окрысился гнусавый вожатый.

— А вы нам сломанную стремянку дали, — заявил Марчуков. — Мамонов упал и ногу сломал! Верно, Илюха?

— Ой-ой, — с фальшивым трагизмом проговорил Мамонов.

— Между прочим, эстафету можно очень прикольно сделать, — задумчиво проговорил я. — Огонь нужно пронести через все отряды, каждый отряд выбирает своего бегуна…

— Ты прямо горящий факел что ли предлагаешь нести? — спросил кто-то из вожатых.

— Не, — я помотал головой и на несколько секунд представил себе бесконечную возню с поддержанием пламени в течение всей смены. Задание могло бы быть интересным, конечно, но… — Языки пламени из бумаги. На каждом — что-то написано от каждого отряда. Эстафета начинается, например, с десятого отряда. Туда его приносит кто-то из вожатых. Там на факел доклеивают еще один язык пламени, и бегут к девятому отряду… А потом…

— Марина Климовна, а почему у нас посторонние на заседании? — снова прогундел первый вожатый. Вот ведь не повезло какому-то отряду с этим душнилой!

— Подожди, Вадим, — старшая пионервожатая встала и посмотрела на меня. — Ты же Крамской, верно?

— Ага, — я кивнул. — А саму чашу олимпийского огня можно поставить на стадионе… Хотя нет, там дождем может залить…

— Мне твоя идея нравится, — она шагнула ко мне и пожала мне руку. — Молодец, Крамской! Ребята, вы поняли, что он предлагает?

— Но вы же мою идею не дослушали! — возмутился Вадим.

— Разве? — Марина Климовна иронично изогнула бровь. — Ладно, ребята, я вас тут отвлекла от репетиции своими вопросами. Продолжайте!

Старшая пионервожатая направилась к выходу. Я, было, посторонился, чтобы выпустить ее и остаться в актовом зале, но почувствовал, что Марчуков дергает меня за футболку.

— Быстро тикаем! — прошептал он мне на ухо. — А то сейчас они придумают, чем еще нас занять!

Мы сидели на песочке, вытянув ноги. Если вытянуть ступню, то я дотягивался до воды. Мамонов лениво кидал в воду камешки.

— Там уже наверное обед, — сказал Марчуков.

— Сейчас еще раз купнемся и пойдем, — сказал я, но с места не сдвинулся. Вообще-то я уже пытался дать себе обещание больше заниматься спортом, бегать по утрам, подтягиваться и отжиматься. Но пока выполнить это обещание у меня не получилось. Я себя всячески оправдывал тем, что мы и так выполняем кучу физической работы, а если еще и бегать, то вообще будет ужас. Но надо было делать что-то с физической формой Кирилла. А то он так и останется болезненным дрищом. И если с кровотечением из носа мало что можно сделать, то помочь ему, то есть, себе, стать крепче и выносливее, мне вполне по силам. Осталось только заткнуть ироничный внутренний голос, который все время норовил мне напомнить то про бешено-дорогие беговые кроссовки, которые пылились где-то дома в двадцать первом веке, так ни разу и не использованные по назначению. То трижды купленный абонемент в спортзал. Один раз на год и два раза на полгода. Хватило меня в общей сложности на пять или шесть визитов в спортзал. Один раз меня взял в оборот тренер по кроссфиту, который самым легким разминочным упражнением считал отжимания в стойке на руках, и больше я в этот зал так ни разу и не пришел. Просто не смог встать на следующее утро. А потом как-то все было недосуг. Я откладывал-откладывал, и… Короче, со спортом у меня не сложилось в прошлой жизни. И это было так себе. Может, если бы моя физическая форма была получше, моя жизнь сложилась бы иначе… И не то, чтобы мне не нравилось быть мной тогда, но всегда ведь есть, что улучшить, да?

Так что через лень и не хочу я поднялся и бросился в прохладную воду.

Прислушиваясь параллельно к собственным ощущениям. Ну что, Кирилл Крамской, ты вообще как, любишь плавать?

Не похоже, кстати, что любит… Ощущение было такое, что кроме сопротивления воды мне приходится преодолевать сопротивление тела, которое не то, чтобы паниковало, но как-то напрягалось. Я сам плавать любил с детства. Научился, кажется, еще раньше, чем ходить. Не профессионально и спортивно, а просто так, для удовольствия. Чтобы держаться на воде, мне вообще не требовалось усилий. А тут вдруг такое… Мое нынешнее тело при входе в воду напрягалось. Похоже, что Кирилл Крамской плавать все-таки умел, но делал это через силу. Будто борясь с враждебной стихией. Шел в воду, как на битву. Я заставил себя проплыть наш пляжик из конца в конец. Сначала брассом, потом кроллем. Борясь с постоянным желанием перейти на стиль «по-собачьи». Это очень странное было ощущение, вот что.

Но зато оно навело меня на мысль, как можно наладить контакт с Кириллом и узнать о нем побольше…

— Кстати, а куда делся Игорь, кто-нибудь знает? — спросил я, поставив ноги на дно. Если встану, мне будет чуть выше пояса. — Он тоже уехал, или все еще живет там на чердаке?

— Не знаю, — буркнул Мамонов и нахмурился. — Если вернется, ему придется рассказать матери, что наврал про экспедицию.

— Ну может у него совесть проснулась, мало ли, — я пожал плечами и встал. По пояс. Эх…

— А я слышал, что в этой реке когда-то жил конский волос, — сказал Марчуков, сидящий от воды дальше всех. — И если долго быть в воде, то он заползет тебе под ногти на ногах и будет медленно выжирать все внутренности!

— Олежа, оставь эти байки для новеньких, а? — хмыкнул я. — Ерунда это все!

— Ничего не ерунда! — Марчуков вскочил. — Мне дед рассказывал, он в этом лагере был еще до войны! У них в отряде был мальчик, который очень любил купаться, прямо из воды не вылезал. А ему все говорили, что нельзя, когда дождь, потому что черви выползают из нор и плывут в поисках добычи. И вот он как-то сбежал купаться во время тихого часа, а потом вылезает, а у него волос из-под ногтя торчит. Он потянул, волос оборвался. Ну, он подумал, что все, амба, червяк сдох и можно не бояться. А потом у него зверский аппетит проснулся. Он ел и ел. Доедал за всеми, кто оставлял что-то на тарелке, хлеб забирал с собой весь в палату. И все равно худел. А потом вообще умер. Его привезли в морг, разрезали живот, а у него там нет ни кишок, ни печени, только один большой клубок шевелящихся волос! И тут больницу сразу — бац! — и на карантин! Чтобы эпидемия не случилась. Конский волос там внутри больницы всех сожрал, но наружу выползти не смог. А больница так и стоит заброшенная.

— Марчуков, ты откуда берешь свои жизнерадостные истории? — заржал я, чувствуя, как что-то щекочет мне большой палец правой ноги. Блин, ну я же знаю, что это все чушь, почему на всякий случай хочется проверить, не пытается ли мифический паразит заползти мне под ноготь?

— Так что я могу поделать, если это правда?! — Марчуков гордо выпрямил спину.

— Конский волос для человека не опасен, — хмыкнул я. — Это паразит для личинок насекомых.

— А почему тогда больницу на карантин закрыли? — запальчиво спросил Марчуков.

— Ну мало ли… — я пожал плечами. — Может, с какой-нибудь оспой боролись или еще чем-нибудь…

— Фу, какие-то темы вы обсуждаете, — Мамонова передернуло. — Оспой у нас уже давно не болеют. У меня, если что, прививка есть. Он продемонстрировал плечо, на котором красовалось два овальных пятна. Этой прививки у меня-настоящего уже не было, я родился в восемьдесят первом, а их перестали ставить в восьмидесятом. Я даже чуть не ляпнул, что у меня прививки нет. Покосился на свое правое плечо, которое тоже украшали две «оспины». Логично, так-то. Где-то в начале шестидесятых же случился новый бум повальной вакцинации, когда художник советского агитплаката привез из Индии давно забытое в Союзе заболевание. И умер от него.

— Да никакой холеры или оспы там не было! — Марчуков сделал обиженное лицо. — Говорю же, там конский волос был. А больница до сих пор заброшена. Только там территория запретная и охранники с пулеметами ходят, чтобы никто не пролез.

— Это какая еще заброшенная больница? — спросил Мамонов. — На Южной Веселке?

— Да не, — Марчуков мотнул головой. — На Валжановке. Там еще воинская часть рядом.

— Там же психушка была! — воскликнул Мамонов.

— Ну а психушка — это что ли не больница? — насупился Марчуков.

— А как этот пионер в психушку-то попал? — спросил я. — Тогда ему черви должны мозги есть, а не кишки.

— Хм… Марчуков задумчиво прищурился. Кажется, в его рыжей голове заработало записывающее устройство, перерабатывающее новую информацию. Кажется, с этого момента история про конский волос дополнится леденящими подробностями о том, что этот червь пожирает мозги и постепенно сводит своего носителя с ума. А потом ему вскрывают череп, а там вместо извилин шевелящийся комок спутанных волос. Фууу… Представил, и даже самому противно стало. Чтобы отвлечься от этой картины, я стал подкрадываться к Марчукову, собираясь утащить его в воду.

— Эй, пацаны! — негромко окликнул нас мужской голос с другой стороны реки. — И как рыба, клюет?

— Неа, — быстро ответил Марчуков. — А вы кто?

Серебристо-зеленые кусты ивняка зашуршали, зашевелились, и на берегу показался невысокий мужичок, одетый как-то совершенно нелепо. Кирзовые сапоги, грязно-черные штаны, подпоясанные куском веревки. Синий ватник на голое тело. И кепка в стиле «первый парень на деревне». Разве что гвоздички не хватает.

— Да я из Муравок, пацаны, не ссыте, — мужичок уселся на корявый корень, торчащий прямо из песка и стянул один сапог. Размотал длинную грязную тряпку и опустил ногу в воду. Стянул второй сапог. — А вы что ли из Верхне-Павловки?

— Мы из пионер… — начал Марчуков, но икнул, споткнулся, откашлялся. И снова заговорил. — Оттуда, ага! Этой, как ее… Верхне-Павловки.

— То-то я смотрю, рыжий, у тебя лицо знакомое, — мужичок опустил в воду вторую ногу. — Ты что ли сын председателя сельсовета?

— Ага, — неуверенно сказал Марчуков и отполз на заднице подальше от воды. Мне мужичок как-то тоже не очень понравился. Руки у него тоже тряпками замотаны. Только пальцы открыты.

— А я тракторист, — сказал мужичок. — Мы с мужиками на охоту пошли, так я заблудился и только что вот вышел к знакомым местам. Это же Сошка?

— Чего? — спросил Марчуков. Он уже сидел рядом с кучей своей одежды.

— Речка, говорю, Сошка называется? — мужичок встал в воде и сделал несколько шагов вперед. Грязные штанины стали не только грязными, но и мокрыми. Я неспешно вышел на берег. Фиг его знает. Не могу назвать себя крупным специалистом по советским трактористам. Может они именно так и выглядят. Но на всякий случай хотелось держаться от этого типа подальше. Мало ли, вдруг у него ствол в кармане.

— Ага, Сошка, — механически ответил побледневший Марчуков. Он уже сгреб свою одежду рукой, наклонился к Мамонову и что-то прошептал ему на ухо.

— Это хорошечно… — мужичок сделал еще шаг вперед и принялся разматывать тряпки на руках. — А пожрать у вас ничего нету, а, пацаны? А то я три дня по лесу блукал, жрать хочется так, что слона бы сожрал.

— Нннет, — Марчуков встал. А я как раз вышел из реки и подошел к нему. — Кирка, у него глаза разные, ты видел? Один серый, другой коричневый.

— Ну и что? — обалдело прошептал я. Можно подумать, невинная гетерохромия — это самое подозрительное в этом мужике.

— Потом расскажу, надо сматываться…

Глава 2, в которой вожатые предвкушают смену, а потом приезжают долгожданные автобусы

— И вовсе я не выдумываю, мне двоюродная тетка рассказала! — возмутился Марчуков, когда дрищ в очках усомнился в правдивости истории Марчукова.

— Значит твоя тетка тоже все выдумала, — гнул свою линию очкастый. — Не бывает никаких ходячих мертвецов, это сказки все. Для детишек.

— А почему тогда у него глаза разные, ну вот сам скажи, почему, а?! — Марчуков забрался на спинку кровати и нахохлился. И сразу стал похож на сердитого воробья.

— Это и у обычных людей бывает, — неуверенно сказал дрищ.

— Называется «гетерохромия», — сказал я негромко.

— Кирюха, ты что, тоже мне не веришь? — Марчуков обиженно шмыгнул носом.

— Нет, почему же? — я пожал плечами. — История отличная…

— Да говорю же я вам… — Марчуков шумно выдохнул носом и отвернулся. Пробурчал. — Сами дураки, раз не верите…

Не знаю даже, на ходу он эту историю сочинил, или и правда есть какая-то байка про людей с разными глазами… Но в этот раз он еще больше обычного перескакивал с пятого на десятое. Если вкратце, то когда его тетка овдовела, то у нее появился ухажер. Заезжий какой-то. Понаезжал не то из города, не то из соседнего села, гостинцы возил и всячески подкатывал на предмет «взамуж». А она носом крутила, так себе был мужичок, соплей перешибить можно. Был нормальный до поры до времени. А потом вдруг у него один глаз стал серым, а второй остался карим. И с тех пор все пошло наперекосяк. Тетка была дамочкой видной, вокруг нее крутились всякие желающие если не повести ее под венец, то хотя бы в ее доме поселиться. А тут вдруг сначала один полез на крышу, упал и шею сломал, потом второго бык забодал насмерть. А потом третий сгинул где-то. И каждый за день до несчастного случая разговаривал с этим, с разными глазами.

Она его подпоила и выведала, что оказывается, его на дороге машиной сбило, а водитель его просто в канаву оттащил и уехал. А на том свете ему предложили вернуться на землю и отправить туда вместо себя всяких других людей. По какому-то принципу, но это не точно. Может и просто мстить можно, а может у него была какая-то разнарядка. И когда жертв становится достаточно, глаза снова становятся одного цвета.

— Олежа, да не обижайся ты, — примирительно сказал я. — Мы же убежали. И даже следы запутали, так что если он за нами пошел, то подумал, что мы из дома отдыха, а не из лагеря.

— А еще твоя тетка тоже с ним разговаривала, но до сих пор жива, — сказал Мамонов.

— Надо в милицию позвонить, — подал свой рассудительный голос толстячок. — Мертвец он там или нет, но зачем он вокруг лагеря шляется?

В дверь тихонько поскреблись.

— Мальчики, а можно к вам? — на пороге стояла Ниночка, обнимая подушку. — Мне там страшно одной в палате, а вы тут истории рассказываете…

— После наших историй тебе еще страшнее будет, одной-то, — сказа Марчуков и злодейски захохотал.

— Ну зачем ты так? — обиженно насупилась девочка. — У меня конфеты есть. Вот.

Он потрясла шуршащим кульком. — И я страшные истории страсть как люблю! Хоть и заснуть потом не могу.

Болтали полночи. Спорили, рассказывали страшные истории. Смеялись.

Утром нас никто будить не торопился, так что завтрак мы проспали. Я виновато посмотрел в сторону стадиона, где спортивный отряд выполнял какие-то свои упражнения. Подумал, что надо будет сегодня обязательно пойти побегать.

— Явились, понеры, — буркнула «тетя Люба», вытирая стол тряпкой. — Тут не ресторан, чтобы я по десять раз вам накрывала!

— Так что нам теперь голодными ходить? — расстроенно протянул Марчуков. — Горна нет, часов у нас тоже нету…

— А вот и походили бы голодные, в следующий раз думали бы, прежде чем опаздывать, — «тетя Люба», переваливаясь по-утиному направилась в сторону кухни. — Остыла уже каша-то! Все равно будете?

— Да! — хором сказали мы.

Как на самом деле звали «тетю Любу», я так и не запомнил. Так что просто каждый раз мысленно подставлял к слову «тетя» любое женское имя. Не уверен, что я вообще отличал кухонных работниц друг от друга. Они все были дородные, непонятного возраста, когда бабушкой называть еще рано, а девушкой — уже поздно.

«Тетя Люба» шмякнула на белые тарелки с голубой каймой по куску застывшей манной каши, выловила из чана несколько кубиков сливочного масла и отпластала огромным ножом несколько кусков хлеба от буханки.

— Какао сами нальете, вон там в чайнике вроде осталось, — сказала она, поставив тарелки со всеми этими яствами на раздачу.

— Эх, вареньем бы полить, — мечтательно проговорил Марчуков, ковыряясь большой алюминиевой ложкой в своем куске каши. — И получился бы пудинг, как в Англии.

— Алиса, это пудинг, пудинг, это Алиса, — пробормотал я, убеждая себя, что такой завтрак все-таки лучше, чем никакой завтрак.

— А, вот вы где! — раздался звонкий голос Елены Евгеньевны. — А я вас везде ищу! Доедайте и приходите в клуб!

— Что, опять матрасы таскать или плакаты вешать? — вздохнул Марчуков.

— Надо покрасить стенд олимпиады и нарезать языки пламени для олимпийского огня, — сказала вожатая. — Таскать сегодня ничего будет не надо. А вечером будет чаепитие с тортом.

Насчет «ничего не надо будет таскать» — это Елена Евгеньевна лукавила. Пришлось перетащить еще несколько кроватей, потом сделать перестановку в помещениях всяких кружков и секций, разгрузить какие-то коробки… В общем, до вечера нам так и не удалось нигде спрятаться. За нами все время следила то сама наша вожатая, то длинный сутулый тип в полосатой футболке. Вожатый то ли восьмого, то ли девятого отряда.

А торт оказался самодельным. Из уложенного слоями печенья, промазанного кремом из сгущенки и сливочного масла. У вожатых сегодня был особенный день — завтра приезжают пионеры, значит сегодня надо отпраздновать последний свободный вечер. Нам выдали по куску торта и выпроводили из клуба. Мол, пионеров эта вечеринка не касается, маленькие еще.

Мы доплелись до своего медпункта и остановились на крыльце. Дрищ, толстячок и Ниночка тоже остановились и топтались рядом с нами. Им тоже выдали по куску торта, заврнутому в газету. Было видно, что им вроде как не терпится побыстрее вкусняху сожрать, но еще больше хочется тереться рядом с нами. Как же, чуть ли не единственная возможность чем-то заниматься со старшаками, даже если эти старшаки просто пинают балду и травят байки.

— Ну чего встали? — Марчуков дернул подбородком. — Хиляйте давайте по кроваткам, вам спать давно пора!

Спорить наши «младшие товарищи» не рискнули. Только тощий дрищ, которому было уже тринадцать, просто из-за своей общей «ботанистости» он выглядел совсем еще младшеклассником, что-то пробурчал себе под нос о том, что «где хочу, там и стою…»

— Айда позырим, что там у вожатых творится? — громким шепотом предложил Марчуков. Глаза его азартно заблестели.

— А торт? — спросил я, критично оглядывая липко-сладко-жирный кусочек.

— По дороге съедим… — Марчуков махнул рукой. — Или нет! Айда сначала в столовку, попросим у поварих чаю. Или может еще компот от ужина остался. А потом — к вожатым!

Пока мы уговаривали поварих налить поделиться с нами чаем, а потом торопливо запихивали к себя смесь курабье, сгущенки и масла, вожатые из клуба уже куда-то делись. Только Марина Климовна перебирала что-то разложенное на столе и записывала в тетрадку.

— Может, они спать ушли? — пожал плечами Мамонов. — Поздравили друг друга с новой сменой, тортика поели и баиньки.

— Нет, не может быть! — уверенно заявил Марчуков. — Я их штучки знаю! Сказали старшухе, что спать пошли, а сами где-то тайно собрались!

— Наверное где-то там, где остальные взрослые живут, — Мамонов кивнул в сторону жилых домиков.

— Не, если они там будут шуметь, то их Марина Климовна накроет, — Марчуков помотал головой. — Или Надежда Юрьевна.

— Так она еще из города не вернулась, — сказал Мамонов.

— Ну там все равно соседи, — Марчуков почесал в затылке. — Они засели в каком-то отряде, это точно! Какой у нас самый дальний?

— Четвертый, — Мамонов пожал плечами. — Ну и наш бывший еще.

— Во, спорим, что они в нашем? — Марчуков сорвался с места и поскакал по самой привычной дорожке.

— Ты же собрался тайно наблюдать, а топаешь, как слон, — заржал я.

— А, точно! — он замер, согнулся крючком и пошел дальше карикатурным шагом настоящего шпиона. Кривлялся, понятное дело. Все-таки, последний вечер свободы. Уже завтра в это время нам будет положено лежать в своих кроватях и хотя бы делать вид, что спим.

Не угадали. Ни с бывшим нашим, ни с четвертым. Вожатые нашлись в бывшем седьмом отряде. И мы бы даже могли их не заметить, но когда мы понуро плелись мимо, уже почти признав, что приключение не получилось, с окна палаты седьмого корпуса упало закрывающее свет одеяло, и кто-то из парней взялся торопливо прилаживать его обратно.

— Давайте смотреть по очереди, — шепотом предложил Марчуков, когда мы подкрались к окну и устроились под ним на корточках. — Чур я первый!

Он полез на приступочку, а мы с Мамоновым остались сидеть на корточках. Слышно все и отсюда было хорошо — стены тонкие, форточка открыта, а одеяло — крайне сомнительная звукоизоляция.

— Кружки подставляй!

— А если Климовна зайдет?

— Скажем, что чай пьем! Вот смотри на цвет? Кто скажет, что это не чай, пусть первым бросит в меня подушкой! Эй-эй, я ценный ресурс, у меня бутылка!

— Трепло…

— Еленочка, а тебе лучше не пить, у тебя тяжелый день завтра.

— Ой, не напоминай… А может можно этого лося куда-нибудь в другое место деть?

— Не лося, а Сохатого, понимать надо. Да ты не боись, он только с виду страшный. Ты его колбасой дрессируй.

— Ой, опять ты шутишь… Слушайте, ну нечестно же присылать взрослого в детский лагерь, а? А он и правда хулиган?

— Да никакой он не хулиган, просто у него лицо такое.

— Ага, но кобасу любит, страсть.

Все громко заржали. Потом раздался звон кружек. И все ненадолго замолчали.

— Твоя очередь, — Марчуков спустился и пихнул меня в бок локтем. Я тихонько забрался на приступочку и приник глазом к щели между рамой и одеялом. Ничего необычного не увидел. Вожатые раздвинули кровати, освободив немного свободного места. Вместо стола использовали несколько тумбочек. На тарелках — какая-то закуска, было не видно, что именно. И кружки. Бутылок на виду нет. Конспирация!

— Боюсь ужасно…

— А тебе-то чего бояться? Ты третий год вожатствуешь!

— И каждый раз все равно как первый. Каждый раз боюсь.

— Думаешь, в этот раз пионеры тебя точно зажарят на костре и сожрут?

— Ой, ну ты скажешь…

— Да я серьезно вообще-то! Мне раз сон приснился, как я приехал в лагерь, захожу в отряд, а там стол, на столе блюдо, полное всяких дефицитных деликатесов… А в центре место пустое. И вокруг сидят дети в галстуках. В руках вилки. И смотрят так кровожадно. И кивают на пустое место на блюде. Давай, мол, ложись, жрать уже хотим.

Все засмеялись.

— Да тихо вы! Давайте кружки!

Мы топтались в стороне от ворот, ожидая прибытия автобусов. Уже вот-вот должны были подъехать, радио «Маяк» как раз пропиликало через матюгальник свое полуденное «Не слышны в саду даже шорохи». Во всяком случае, у меня эти позывные именно с этой песней ассоциировались всегда.

Я вздохнул и подумал, что уже с минуты на минуту опять начнется пионерская муштра, речевки и хождения строем. За первую смену я к этому, конечно же, привык. Но все равно продолжал иногда ловить ощущение, что я шпион и вообще обманщик. И галстук с первого раза завязать не смог даже.

— Ага, едут! Едут! — заорал Марчуков и начал подскакивать на месте от нетерпения.

— Олежа, ты же тут из-за брательника остался, а сам он где? — спросил я.

— Приедет сегодня, его надо было к врачу сводить, вот родители его и забирали, — ответил Марчуков.

— А какой сегодня день недели, кстати? — я наморщил лоб. — А то я запутался что-то.

— Четверг вроде, — Мамонов пожал плечами. — А какая разница?

— Да никакой… Так, просто…

Двери автобусов с шипением открылись, и поляна перед воротами моментально заполнилась детьми разного роста и возраста. Сразу стало шумно и тесно. И лица, как у меня всегда бывает в таких случаях, слились в цветной калейдоскоп без возможности выделить какое-то одно.

Я выцепил взглядом группу самых высоких детей, наверняка это наши и есть. Они сбились в кружок вокруг Елены Евгеньевны. Картина была та же самая, что и у нас. Девчонки смотрелись уже практически взрослыми тетями, у всех уже были на месте все полагающиеся женщинам выпуклости. Ну, кроме тех, у кого их и через несколько лет не появится. А вот парни делились на два типа — высокие и тоже почти взрослые на вид и пацаны обычные, практически дети еще. Ну, такой уж возраст — четырнадцать лет. Переходный во всех смыслах.

— А где Бодя? — Марчуков вытянул шею.

— Вон тот, в синем костюме «Динамо», — кивнул Мамонов. — Ничего себе, он жирный стал!

— Ладно, потопали к нашим уже, — Марчуков направился к кучке вновь прибывших пионеров.

— …сейчас мы с вами пойдем в наш отряд, разместимся, познакомимся, а потом пойдем обедать, — излагала план действий Елена Евгеньевна. — А где Артур Георгиевич?

— У него что-то случилось, но он обещал до обеда приехать своим ходом, — объяснила рослая рыжая девушка, лицо которой было покрыто россыпью веснушек от лба до подбородка. — Сказал, чтобы мы вели себя хорошо и вас не обижали, Елена Евгеньевна.

— Ну что ж, тогда пойдемте в отряд без него, — вожатая махнула всем рукой, указывая направление, и наш новый отряд нестройной колонной потянулся вглубь лагеря. Только теперь мы были не вторым отрядом, как в прошлую смену, а первым. Спортсменов почему-то лишили статуса отряда. Может быть, потому что они в середине смены уезжают, а может Надежда Юрьевна поссорилась с их заносчивым тренером. Я пару раз видел, как они на повышенных оборотах разговаривают.

— Бодя — это вот этот? — спросил я, ткнул пальцем в самую жирную спину. Парень был не очень высоким, но в ширину явно удался. На коротко стриженом затылке — белая кепочка, вроде тех, которые любят носить на курорте.

— Ага, он, — кивнул Мамонов.

— Нам что-то надо про него знать важное? — спросил я.

— Ну… — Мамонов задумался. — Это сложно объяснить. Он такой… скользкий тип очень. Ты его, главное, не называй в лицо Бодя. Так-то он Борис.

— Ну вы чего плететесь-то? — возмутился Марчуков. — Там без нас все хорошие места займут!

— А почему Сохатый? — спросил я. — Прозвище?

— Фамилия такая, — Мамонов хохотнул.

Мне показалось, что эта версия отряда как-то спокойнее что ли. По палатам расселились безо всякой беготни, шума и воплей. В этот раз мы оказались не в первой палате, а во второй. Просто чтобы не оказаться в одной палате с Бодей. Дело даже не в его пока что не проявившихся личностных качествах, а в том, что он храпит, как трактор. Во всяком случае, так шепнул Мамонов. Так что мы устроились всей троицей возле окна.

Среди девчонок я обратил внимания на троих — та рыжая с веснушками, которая объясняла Елене Евгеньевне про Чемодакова. Явная заводила, уверенная, взгляд открытый. Активистка, не иначе. Невысокая черненькая девица со злым лицом маленькой собачонки. Одета в черное. Выделяется на фоне остальных. И худая девушка, похожая на самку богомола. Ярких красавиц, вроде Шарабариной, среди девчонок не было. Хорошеньких хватало, но выделялись на общем фоне вот эти три.

А среди парней… Честно говоря, на Бодю я бы сам не обратил внимания. Ну, толстый. Но ведет себя пока что скромно, не шумит, не качает права, никуда не лезет. Я думал, что приедет очередной хамоватый альфач, который будет нагибать всех, до кого дотянется. Но нет. Пока ничего такого.

Гораздо больше внимания привлекала парочка явно спевшихся приятелей — длинного и тощего и невысокого и коренастого. Я пока не мог определиться, на кого они больше похожи — на «тупого и еще тупее» или на Джея и молчаливого Боба.

— А вот и наш Чемоданов, — прошептал Марчуков, плюхнувшись рядом со мной на диванчик. — И у него здоровенный чемодан!

— А? — встрепенулся я и повернулся в сторону вновь прибывшего.

Глава 3, в которой нам показали рыбов, случился тайный сговор и странная попытка захвата власти

О, а этого парня я знал! Только без фамилии. Он был странным другом нашей семьи в начале девяностых. Черноволосый, с дурацкими усиками и хитрым прищуром. Когда он приходил в гости, мама всегда закатывала глаза и шептала что-то неразборчивое. Он был громкий, много хвастался, какой он всамделишный «новый русский», и как они с «братвой» бодро бабки рубят. И даже пиджак малиновый где-то достал. Мама говорила, что заказал у знакомой портнихи, чтобы было точь в точь как Версаче. Вот только с мобилой не срослось, ее за почти бесплатно добыть не получалось. Так что он ходил с пейджером и не уставал все время качать головой и охать, как же ему неудобно без своей моторолы, которая как раз в ремонте.

Вроде бы, он и правда пытался крутить какой-то бизнес, но он в этом смысле был каким-то патологическим неудачником. Нашел партию китайских кроссовок по «вкусной» цене, закупил, а пока товар ехал, точно такие же кроссовки начали продавать во всех ларьках по цене в полтора раза дешевле его закупочной. И так было во всем.

Единственное, что про него можно было сказать точно — он был совершенно неунывающим. Даже когда его «братва» сунула его зимой в холодный гараж за вовремя не отданные деньги, ухитрился оттуда вылезти, сбежать и затеять очередное провальное дело.

А потом он удачно женился и с горизонта нашей семьи пропал. Что ему делать, такому успешному и богатому с ними, нищебродами?

— Надеюсь, обед я не пропустил? — Артур Георгиевич поставил свой чемодан на пол и широко улыбнулся. — Ну как, вы уже устроились? А Елена Евгеньевна из вас кто?

— Вы Артур Георгиевич? — спросила вожатая, стоя в дверях палаты девчонок.

— Он самый и есть! — он снова улыбнулся во все пятьдесят зубов. — Прошу любить и не жаловаться. А вас бы я ни за что от пионерки не отличил, Елена Евгеньевна! Это вы так молодо выглядите или пионерки у нас в отряде слишком взрослые?

Он пробежал взглядом по тем девчонкам, которые были на веранде. Плотоядненько так. И я сразу понял, кого ещё он мне напоминает. Панкратова-Черного на минималках. Никогда не понимал, почему он в старых фильмах постоянно играл бабников и любимцев женщин. Он же мерзкий, неужели женщинам и правда такие нравятся?

— Обед скоро будет, — ответила рыжая-конопатая.

А я вдруг понял, чем эта смена отличается от прошлой. В прошлый раз почти все были друг с другом знакомы. А сейчас каждый был как будто сам по себе. Не было сложившихся отношений. Если бы им было лет по семь-восемь, то они бы ещё в автобусе перезнакомились и подружились. Но подростки пока ещё продолжали друг к другу приглядываться. Так что вели себя тихо, как будто каждый считал себя засланным шпионом в стане врага и старался раньше времени не высовываться.

— Это отличная новость, Лиля, — сказал Артур Георгиевич. — Ну что, кто-нибудь проводит меня в мои апартаменты, или мне на пороге до ужина стоять?

— Давайте я покажу вам вашу комнату, — сказала Елена Евгеньевна и повела нового воспитателя устраиваться.

— Какой-то он странный, — пробормотал Марчуков. — Нам какого-то артиста что ли в воспитатели прислали?

— Он в институте культуры учился, — сказал я.

— А ты его что, знаешь? — Марчуков повернул ко мне голову, перестав медитировать на коридор, в котором скрылись Артур Георгиевич и Елена Евгеньевна.

— У него на лбу написано, — выкрутился я. — Да не знаю я его! Просто подумал, что он должно быть из кулька… В смысле, института культуры. Какой-нибудь конферансье или, там… актер.

— Мальчики, а почему я вас в автобусе не видела? — перед нами остановилась пухленькая девушка в желтом ситцевом сарафане в мелкий цветочек.

— А мы в багажном отделении ехали! — заявил Марчуков. — Мы особо секретные агенты, поэтому нас из города вывозили тайно!

— Что, правда? — по ее лицу было понятно, что она не очень-то верит.

— Конечно, правда! — заверил я. — Мы только выглядим так молодо, а на самом деле нам уже по сорок лет. И нас отправили сюда выслеживать шпиона. Только тссс! Никому ни слова!

— Ой… — девушка отступила на шаг.

— Ты что, поверила? — я рассмеялся. — Да выдумываем мы! Просто мы с первой смены остались. Меня зовут Кирилл, а этого рыжего — Олег. А тебя?

— Я Оля, — сказала она и улыбнулась. На круглых щеках появились ямочки. — Я по дороге всех конфетами угощала, а вам, получается, не досталось. Это несправедливо! Вы какие конфеты больше любите, шоколадные, батончики или карамельки?

Четверг — рыбный день. По этому поводу сегодня в столовой нас кормили жареным хеком с сероватым пресным рисом на гарнир. И ухой из консервы. Тоже с рисом. Ненавижу рыбные дни. Это же надо так стремно готовить рыбу, что она становится практически несъедобной, а? Этим жареным хеком можно крыс травить же. Стрихнин какой-то… Может, поварам свою помощь предложить в рыбный день? Даже моих невеликих кулинарных талантов будет достаточно, чтобы соорудить из того же набора продуктов что-то более съедобное…

— Кирилл, когда пойдем в корпус, приотстань чуть-чуть, мне надо с тобой поговорить, — сказала мне на ухо Елена Евгеньевна. Я немного удивился, но, разумеется, согласно кивнул.

И вернулся к недоеденному хеку. Тушка несчастной рыбы была, судя по всему, обваляна в смеси соли и муки, а потом шмякнута в масло. И досушена до состояния «хлопья слипшейся ваты». Еще и на третье у нас сегодня был не компот, а мутный кисель из непонятно чего. Вода с крахмалом, подкрашенная свеклой? Я с отвращением запихал в рот кусок рыбы и стал жевать. А с киселем хотелось сделать что-нибудь… Что-нибудь… Я вспомнил, как когда-то в школе, когда мы учились классе в шестом, кажется, на уроке физики нам рассказали про атмосферное давление и показали фокус со стаканом и бумажкой. Это когда прикладываешь к наполненному стакану лист бумаги, переворачиваешь, убираешь руку, а вода не выливается. И вот после этого самого урока физики наш класс пришел в столовую, а там нам налили кисель. Вот в точности такой же, только, кажется, еще противнее. И подавали нам этот кисель уже четвертый день подряд. У нас даже появилась версия, что поварихи просто сливают его из оставленных на столах полных стаканах обратно в чан, на следующий день подогревают, разливают обратно по стаканам и — профит! — напиток подан, пейте, дорогие школьники, не обляпайтесь.

Не помню, кому в голову пришла светлая идея применить только что полученные знания на практике, но отнеслись мы к этому со всем энтузиазмом. Зашуршали тетрадками, вырвали листики. А дальше — как нам физик показал. Прикладываешь листочек, переворачиваешь… Только мы опыт чуть-чуть доработали. Ставишь стакан на стол дном вверх, а потом выдергиваешь листочек. Хоба!

Ох нам и влетело потом! Директриса на нас так орала, что штукатурка с потолка сыпалась. Да что там, ее голос, кажется, голубей на лету сшибал. Но мы ни о чем не жалели. Потому что треклятый кисель нам давать перестали. Вернули приторный чай, жидкое какао и напиток, который в меню называли кофе, вот только варили его явно из чего-то другого.

Я покосился на полный стакан киселя. Интересно, тут где-нибудь есть бумажка?… Хотя нет, тут не та ситуация. Убирают со столов дежурный отряд. А сегодня, в виде исключения, все сами справляются. Так что если я покажу этот фокус, то мне же самому придется потом решать другую задачку по физике — как этот самый стакан со стола поднять с минимальными потерями для своего достоинства.

Ладно, фиг с ним. Воды из фонтанчика попью. Я затолкал в рот еще один кусок жареного хека и принялся жевать.

В общем, из столовой я выскочил как из пыточной камеры. В смысле — вылетел на всей возможной скорости и в первых рядах. И поскакал к фонтанчику с водой, чтобы запить, наконец, все это безобразие, которое пришлось жрать всухомятку. Ну, потому что терпимый по вкусу суп я съел первым. На первое же…

— Кирилл, я за тобой наблюдала в прошлую смену, — сказала Елена Евгеньевна, когда я наконец отлип от булькающей струйки воды и отдышался. Вот блин, а я ведь чуть не забыл про разговор! — Ты очень одаренный юноша, но очень пассивно себя ведешь. Я понимаю, что тогда ты попал в уже сложившийся коллектив, и тебе было трудно. Но сейчас, я надеюсь, ты займешь более активную позицию.

— Я тоже об этом думал, Елена Евгеньевна, — соврал я. Ни черта я не думал, конечно. То есть, у меня было несколько идей на тему «как бы поинтереснее потратить время в лагере», но все они имели мало общего с активной жизненной позицией настоящего пионера.

— Может быть, ты предложишь свою кандидатуру на пост председателя совета отряда? — Елена Евгеньевна склонила голову на бок и с прищуром посмотрела на меня.

Я представил себе, как стою перед строем и командую всем строиться и равняться, потом как я бегу на линейке к дежурному вожатому и рапортую о том, что отряд, которому мы пока не придумали название и девиз, на утреннюю линейку построен в полном составе. Потряс головой.

— Не-не-не, Елена Евгеньевна, давайте без командования, — я засмеялся. — Давайте я лучше в совете дружины пойду заседать. Или буду редактором стенгазеты, например.

— О, стенгазета! — вожатая оживилась. — А ты умеешь рисовать?

Я прикинул… В детстве я закончил художку. К урокам относился наплевательски, как к унылой нагрузке, но кое-какие азы мне все-таки вбили. Интересно, сумею ли я применить эти навыки в теле Кирилла Крамского? На всякий случай, решил не рисковать.

— Я пишу, Елена Евгеньевна, — сказал я. — Вообще-то я писатель. В прошлой школе занимался в кружке юных журналистов. Так что…

— О, так это прекрасно! — вожатая хлопнула в ладоши. — Что же ты раньше молчал? В прошлой редколлегии не было настоящих профессионалов, вот газета и вышла всего два раза за смену. Значит, я могу на тебя рассчитывать?

— Конечно, Елена Евгеньевна! — я энергично кивнул, всем своим видом показывая энтузиазм.

Мы церемонно пожали друг другу руки, потом смеясь отсалютовали по-пионерски и побежали догонять ушедший вперед отряд.

— О чем вы там таком секретничали, — спросил Марчуков, когда я с ним поравнялся.

— Обсуждали тайный план по захвату мира, конечно, — серьезно проговорил я. Помолчал секунду и спросил. — Слушай, Олежа, а ты рисовать умеешь?

— Ну это смотря что! — Марчуков гордо задрал подбородок. — Вот если надо, например, Джоконду какую-нибудь нарисовать, то не смогу. А если на заборе что-нибудь… А что?

— Да так, есть одна идейка…

Я посмотрел на топающий как попало отряд. Да уж, второй отряд два точка ноль никакого пионерского рвения не проявлял. Шагали кто в лес, кто по дрова, девчонки вообще крутились стайкой вокруг Артура Георгиевича. А он им что-то рассказывал, размахивая руками. Иногда приобнимая кого-то, иногда как бы невзначай касаясь… Мне стало даже наблюдать противно. Фу, ну вот зачем они вокруг него толпятся-то? Неужели этот усатик с масляным взглядом реально им нравится?!

Вторым «центром притяжения» оказался Бодя Сохатый. Правда, рядом с ним тусовались в основном не девчонки, а парни. Мне было не видно, что там у них происходит, но, похоже, он что-то такое крутил в руках, а пацаны вытягивали шеи, чтобы получше это «нечто» рассмотреть. Говорил он негромко, так что слышно мне ничего не было.

Даже любопытно стало, чем таким занимается этот Бодя, что его как-то отдельно выделяют. И даже Елена Евгеньевна переживала, что он в ее отряде. И все остальные ей сочувствовали… И Мамонов как-то напрягся. А на вид — обычный толстяк. Ведет себя тихо, права не качает, превосходящим возрастом никак не бравирует. Вон, вполне дружелюбно что-то объясняет явному ботану на вид. И что-то даже ему дал такое… Мелкое, вроде брелока. Ботан аж засиял от радости.

Хм.

Так, надо, кстати, не забывать, что его зовут Борис, а не Бодя. Чтобы случайно его так не назвать в разговоре.

Как и в прошлый раз, вместо тихого часа сегодня было общее собрание на веранде, на котором нам предстояло друг с другом познакомиться, придумать название отряда и его девиз, выбрать всякий пионерский истеблишмент и все такое.

Все расселись по диванчикам и стульям и замолкли. Никто не торопился брать на себя ответственность и проявлять активность и захватывать власть. Мамонов сел, привычным образом развалившись и пожевывал принесенную с улицы травинку.

Не знаю уж, чему учат вожатых, но кажется в ситуации «все засунули языки в задницу» у них есть инструкция дать всем какое-нибудь очень простое указание. Во всяком случае, Елена Евгеньевна так и поступила, когда поняла, что призывы самим выдвигать свои кандидатуры, не работают, предложила каждому встать и рассказать о себе.

— Давайте начнем вот с этого края, — она ткнула в противоположный край веранды.

Ну да, ну да.

— Меня зовут Аня Семенова, я учусь в сороковой школе, мне нравится чтение и вышивание крестиком…

— Меня зовут Иван Оленев, я люблю выпиливать лобзиком…

— Я учусь в двенадцатой школе, у меня есть собака, кошка и два попугая…

— А зовут тебя как?

— Что? А, да. Меня зовут Андрей Иванов.

Я посмотрел на Артура Георгиевича, который как-то не проявлял рвения, чтобы помочь вожатой расшевелить собравшуюся в нашем отряде пассивную публику. Он сидел между двух девчонок — белокожей блондинкой с белыми бровями и бледно-голубыми глазами и азиатского вида брюнеткой с волосами, собранными в высокий хвост на макушке. И что-то им иногда шептал такое, что они глупо хихикали. И хлопал их по голым коленкам.

Я отвернулся, чтобы не смотреть на него. Надо же, а ведь этот хрен мне даже нравился, когда мне было лет десять-одиннадцать…

В этот момент поднялась одна из тех девочек, на которых я обратил внимание с самого начала. Маленькая, мрачная и в черном. Если бы дело происходило в моем времени, то я бы сказал, что она готка. Правда, тут никаких черных чулков сеточкой и пышных платьев из тронутых тленом кружев не было. Просто футболка была черной. И длинные шорты тоже черные.

— Здравствуйте, меня зовут Анастасия, и я хочу быть председателем совета отряда, — сказала она монотонным голосом. Глядя на нее я сразу подумал про Друпи. Ей не хватало только таблички «Ай эм хэппи» для полноты сходства.

— Почему ты считаешь, что справишься с этой должностью? — тут же оживившись, спросила Елена Евгеньевна.

— Я так поняла, что тут больше никто не хочет, — все тем же монотонным голосом проговорила девочка. — Но выбирать все равно придется, потому что по правилам у отряда должен быть председатель. Давайте им буду я.

— Ты понимаешь, что это большая ответственность, Настя? — вожатая беспомощно посмотрела в сторону Артура Георгиевича, но тот был занят шушуканьем с девчонками.

— Понимаю, — с тем же отсутствующим выражением в голосе сказала девочка. — И, кстати, у меня есть просьба не называть меня Настей. По свидетельству о рождении меня зовут Анастасия, и я хочу чтобы именно так меня все и называли.

— Хорошо, Анастасия, — Елена Евгеньевна кивнула. — Сейчас мы дослушаем остальных ребят и вернемся к посту председателя… Кто следующий?

Следующим встал какой-то пацан с очередным рассказом о том, в какой он школе учится и какие модели клеит. А я смотрел на девочку в черном. И правда ведь интересный персонаж… Это был бы очень прикольный председатель. На фоне бодро рапортующих звонкими голосами других-прочих это ее заунывно-замогильная манера говорить точно обратила бы на себя внимание.

Через еще двоих ничем не примечательных парней свою жирную тушу поднял наш самый старший член отряда. Интересненько, интересненько…

— Меня зовут Бодис Сохатый, — негромко сказал он.

Глава 4, о важности названия, общей волны и знания иностранных языков

— …и я надеюсь, что мы все с вами станем лучшими ддузьями и отличными товадищами, — закончил свою речь Бодя Сохатый и сел на место.

Кто-то тихо хихикнул. Потом с другой стороны раздался задушенный такой смешок. Маленькие глазки-локаторы Боди метнулись за звуками. Мне на миг показалось, что в голове этого жирного уже не пионера спрятан компьютер, в базу данных которого он тщательно занес тех, кто сейчас потешался над его выступлением.

— Здравствуйте, меня зовут Лиля Кравцова… — очередь дошла до ответственной рыжей девочки. Собственно, по результату нашего заседания, именно ее и выбрали председателем. А членом совета дружины — Анастасию. Отряд бы, наверное, не решился, но Елена Евгеньевна поддержала кандидатуру. Блин, а забавный троллинг! Теперь мне захотелось тоже поучаствовать в совете дружины, чтобы посмотреть, как эта друппи-пионерка будет выбешивать там всех, начиная от весьма эмоциональной и экспрессивной Марины Климовны и заканчивая всякими активистами с ясными глазами. Надо будет воспользоваться привилегией прессы и обязательно туда сходить. Правда, не припомню в первой смене, чтобы пресса здесь имела хоть какое-то значение. Ну да, газеты кто-то рисовал, вывешивал на отрядные стенды. Но общелагерной стенгазеты не было, только доска объявлений. В голове зашевелилась парочка озорных идей. Я скосил взгляд на скучающего Марчукова. Надо Олежке рассказать, думаю, ему тоже понравится…

И пока я думал о своем, отряд уже проголосовал за название и девиз. Предложила Лиля, все остальные просто согласились. По мне так дурацкое, но возгудать и предлагать что-то свое мне было лень, так что я тоже поднял руку, и большинством голосом было принято, что наш отряд называется «Сигнал». А девиз, соответственно: «Дайте сигнал, и мы придем, друзьям поможем везде и во всем!»

Над логикой девиза я старался не задумываться. Ну да, отряд называется «Сигнал», но мы вроде как его не подаем, а ждем, когда кто-то подаст. Чтобы явиться, как служба поддержки и помощи для друзей. Хм… А ведь еще слово «сигнал» означало, например, донос. А еще была такая штука — сигнал из милиции. Бумажка, которая доставлялась на место работы, если человек попадался на каком-нибудь мелком хулиганстве. Или не мелком. Или не хулиганстве. Я когда копался в документах, видел такую. На бланке было красным напечатано слово «СИГНАЛ», потом вписано имя-фамилия отца от руки, а потом напечатано, что он, мол, не помню точно, какого именно числа, находился в общественном месте в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство. Печать, подпись, все серьезно. Я тогда насел на отца и потребовал, чтобы он мне рассказал, каким образом он это самое достоинство оскорблял. А он смутился и поведал, что он когда учился в политехническом, устроился еще и на работу на полставки. И они с друзьями-студентами пошли как-то покутить. Купили бутылочку ркацители, распили ее в общественном саду тихо и в целом мирно. Но не позвали какого-то злопамятного типа, которой записался в народную дружину и пришел делать им внушение. Его подняли на смех, тогда он привел милиционера. Тоже без чувства юмора. Ну и на следующий день такие вот «сигналы» получили все пятеро участников «дебоша». А мой отец — дважды. И на работе, и в политехе. Декан устроил студентам выволочку и подшил сигналы к личным делам, а вот начальник автобусного депо, где мой отец работал, оказался мужиком мировым и понимающим, поржал и отдал бумажку отцу на память. Вот так она и сохранилась в документах. Гордиться, вроде как, нечем, а выкинуть жалко.

Так что слово «Сигнал» у меня вызывало крайне противоречивые ассоциации. С другой стороны, так даже прикольнее. В прошлый раз название было красивым, и девиз метафорическим, но вот эмоций никаких на эту тему не было. А сейчас вот я сижу и мысленно хихикаю. Историю вспомнил, опять же…

Собрание закончилось, все встали со своих мест и принялись как-то кучковаться. Анастасия неспешным шагом подошла к рыжей Лиле, законно избранному председателю совета отряда и протянула руку.

— Поздравляю, — сказала она все тем же монотонным голосом Друпи. — Я за тебя очень рада.

Понять по ее речи, правда она рада за Лилю или это такой сарказм, было решительно невозможно.

— Ай это хэппи, — пробормотал я. — Ну натурально же похожа на Друпи!

— На какого еще Друпи? — спросил Марчуков.

— Эээ… — замялся я. Вот блин, это же Советский Союз, я уже как-то так привык к своим приятелям, что как-то даже забыл, что у нас немного разный культурный контекст. — Ну это такой американский мультик… Про собачку.

— Ты что, смотришь американские мультфильмы? — глаза Марчукова засветились неподдельным интересом.

— Я сам не видел, — начал выкручиваться я. — Мне один мальчик рассказывал.

Блин-блин-блин… Кажется, в восьмидесятом году мультики про Друпи уже были. Вот только как я, советский подросток, мог про них узнать? Какая-то же связь с внешним миром у СССР все-таки была? Саманта Смит приезжала же… Хотя нет, она гостила в Артеке при Андропове, я читал. А сейчас у нас с трибуны шевелит бровями четырежды герой Советского Союза Леонид Ильич. Значит, визит американской девочки еще только предстоит… Что-то такое мне отец рассказывал… Про письма за границу. А, точно!

— Я просто переписываюсь с одним американским мальчиком, — уверенно сказал я. — Через клуб интернациональной дружбы. И он мне описывал мультик про собачку, которая говорит вот в точности как наша Анастасия. И открытку присылал еще.

Я схватил со стола листок бумаги и карандаш и попытался изобразить собачку с брылями и табличкой «I am happy!». Получилось даже вполне похоже. Ну что ж, значит мы с Кириллом рисовать все-таки мало-мало умеем…

— А я думал, что переписываться можно только с болгарами или, там, чехословаками… — Марчуков выхватил у меня листочек и внимательно рассмотрел рисунок.

— Ну там разные адреса бывают, — я пожал плечами. — Американцев мало, но они тоже бывают.

— Зыкински, — восхищенно резюмировал Марчуков. — Надо тоже зайти в кид, может мне тоже повезет. Я оставлю себе рисунок?

— Оставляй, конечно, — ответил я и мысленно выдохнул. Вроде выкрутился.

В общем-то, если видел одну торжественную линейку, то видел их все. Все в парадной пионерской форме, правда, со скидкой на пионерлагерь. Юбки и шорты у некоторых пионеров были не стандартного образца, а просто какие придется — в клеточку, в полосочку. Ну, разве что н в цветочек. Я надеялся, что суровая Анастасия появится на построении в черной рубашке и монотонным голосом будет качать права на самоопределение, но нет. Время таких протестов придет чуть позже. Наша темноволосая Друпи была одета как и все другие прочие — в белую рубашку с оранжевой нашивкой с красной звездой с костром, на груди пламенел галстук, а на темных чуть вьющихся волосах — пилотка. Юбка правда, не синяя, а черная. Но к таким мелочам в лагере не придирались. Все-таки лето, время расслабиться и получать удовольствие.

Галстук я теперь завязывал технично и автоматически, даже если меня среди ночи поднять и забыть разбудить, то все равно узел получится какой надо. Рубашку только где-то измазал, не заметил пятно в прошлый раз. Надевал ее за смену всего трижды, наверное, на закрывающей линейке о флагшток шерканулся. Надо бы постирать…

Приветственную речь Надежды Юрьевны я слушал вполуха. Кажется, за первую смену у меня в мозгах начал работать советский адблок, который автоматически превращал торжественные речи в белый шум. Но в отличие от первой смены, тут физрук не просто помахал приветственно рукой и встал на свое место, а вышел после нее на трибуну и откашлялся.

— Физкульт-привет всем, ребята! — сказал он, и я даже присмотрелся к нему чуть внимательнее. Это был невысокий пожилой дядька с наметившимся пузиком, предательски обтянутым синим спортивным костюмом с белыми лампасами. На шее болтается свисток, а в руках зачем-то футбольный мяч. — У нас с вами особенная смена! Она совпадает с великим событием для всей нашей страны — Олимпийскими играми в Москве. А это значит, что нам с вами надо не ударить в грязь лицом и провести здесь свои спортивные игры. В поддержку, так сказать, нашим спортсменам, которые будут защищать честь Советского Союза. Мы же с вами не ударим в грязь лицом?

— Да! — не очень стройным хором отозвалась построенная дружина. А я про себя подумал, что вопрос построен по-дурацки. Какого ответа ждал наш физрук, интересно? «Да, не ударим» или «Нет, не ударим!»?

Оратор из него был так себе, но к сожалению, он подготовил длинную речь о важной роли спорта в жизни каждого советского человека. И затянул ее минут на пять, не меньше. Потом он посмотрел на барабанщиков, махнул им рукой, и тут же рассыпалась тревожная барабанная дробь, под которую на центральную дорожку линейки вступили четверо вожатых. Они шагали медленно и торжественно, растянув за углы белое знамя с пятью разноцветными олимпийскими кольцами.

Внесли и вынесли, поднимать пока что не стали.

Потом заиграл гимн СССР, и я уже привычно вскинул руку в пионерском салюте.

Пока играла песня о том, как партия Ленина, сила народная, нас к торжеству коммунизма ведет, я незаметно рассматривал своих новых соотрядников. Каждый явно думал о чем-то своем, не выказывая ни позой, ни выражением лица пионерского энтузиазма и рвения. В первую смену ребята в самом начале были прямо-таки настоящие орлята, в глазах и сердцах — пламя мировой революции, и все такое. Правда, к концу смены я уже как-то или перестал это замечать, или энтузиазм и права чуть поугас… А сейчас не было никого, кто бы проявил рвение хотя бы ради показухи. Когда заиграл второй куплет, у многих на лицах появилась досада. Блин, это значит гимн будет целиком, и придется держать салют гораздо дольше…

Ну да, на утренних линейках гимн СССР играл в урезанном варианте, но это-то торжественное открытие, несолидно слушать только один куплет. Но рука от неудобного положения затекала, конечно, и ужасно хотелось поставить локоть на плечо рядом стоящего товарища. Мне не повезло, рядом со мной стоял Марчуков, а он ниже меня почти на голову. Так что пришлось держать, что уж…

Сначала я хотел улизнуть с собрания креативной команды, в которую, разумеется, опять затесался Марчуков. Просто пойти прогуляться по лагерю, поглазеть на остальные отряды, может быть, дойти до заброшенного корпуса и глянуть, не остался ли на вторую смену Игорь. А то я что-то давно его не видел… Но потом вспомнил, что я теперь представитель прессы, и мне надо бы держать руку на пульсе у дел своего отряда. Так что я взял тетрадку с сочинениями Кирилла Крамского про бравого космического капитана Зорина и тихонько устроился в уголке веранды, чтобы понаблюдать за тем, как рождается представление нашего отряда на открытии смены.

— …слушайте, ну зачем мы будем кривляться как клоуны? — вещала сутулая девочка с длинной русой косой. — Мы же не первоклашки вообще! Давайте просто выйдем все вместе, скажем наши название и девиз и споем хором песню.

— А какую песню ты предлагаешь? — ясные глаза Лили доброжелательно смотрели на девочку-душнилу, как ее зовут, я, конечно же, не запомнил.

— Раз мы называемся «Сигнал», значит и песня должна быть про сигнал, — уверенно заявила она и пропела. — Это навсегда, ребята, верить в то, что сердцу свято…

— Фу, это вообще тупая идея! — взвился Марчуков.

— Тебе что, песня «Сигнальщики-горнисты» кажется тупой? — девочка с косой перестала петь и уставилась на Марчукова хмурым взглядом из-под низких бровей.

— Нет, песня мне тупой не кажется, а вот ты — кажешься! — набычился он. — Это же представление! Оно веселое должно быть!

— Да ты сам тупой! — взвилась она и даже выпрямилась. — Предложи тогда что-нибудь свое!

— А и предложу! — Марчуков вскочил.

— Ну вот и предложи!

— Ребята, не надо ссориться, — примирительно сказала Лиля. — Мы с вами обсудим все идеи. Олег, у тебя тоже есть какая-нибудь идея?

— А то! — Марчуков стукнул себя кулаком в грудь. — Мы, такие, будто бы на космическом корабле. А капитан, ну то есть, капитанша, в смысле, ты, сидит за пультом. А на голове — космический шлем. И тут такое… Пи-пи-пи! Сигнал же! Это летающая тарелка терпит крушение. И надо срочно спасать зелененьких человечков, у которых… Тут должна быть песня, где зовут на помощь или что-то такое…

— Спасите, спасите, спасите, разбитое сердце мое, — пропел белобрысый парень в клетчатой рубашке.

— А сердце-то тут при чем? — спросила девочка с косой. — Если дело в космосе происходит…

— Он может вышел в открытый космос, а его тарелка — фьюить! — и улетела!

— А как он тогда сигнал передает?

— А у него передатчик в скафандре! А тут наш корабль, который этот сигнал ловит и отправляется на поиски! У нас же девиз, что мы придем и поможем везде и во всем.

— И как мы это все объясним?

— А давайте они все будут как будто на иностранном языке говорить, а я буду как будто переводить и озвучивать, — раздался монотонный голос Друпи-Анастасии.

Все замолчали. Марчуков бросил на меня короткий взгляд, потом воззрился на Анастасию. Которая уже снова переоделась в черное.

— А как мы будем говорить на иностранном? — опять начала душнить девочка с косой.

— Тысы просостосо тусупасаяса, — проговорила Друпи. В смысле Анастасия.

— Чего? — лицо девочки с косой вытянулось.

— Яса тесебяса посонясаласа, — сказала Лиля и подмигнула Друпи. Та медленно кивнула.

А вот мне было ничего не понятно. На каком языке они вообще разговаривают?

— Мне нравится, — сказала Лиля. — Давайте дальше придумывать!

В общем, творческий процесс сдвинулся с места. На роль «зеленького человечка» утвердили Марчукова. Капитаном звездолета «Сигнал», ясное дело, была Лиля. Штурманом — белобрысый. И еще двое — ничем не примечательные парень и девушка — обычные космонавты.

Сюжет в результате получился такой. Звездолет летит, ловит сигнал бедствия и спешит на помощь. Вылавливает из открытого космоса инопланетянина, который жалуется, что его тарелка улетела в неизвестном направлении, а там было что-то очень-очень важное.

Космонавты снова возвращаются за пульт, чтобы поймать сигнал от тарелки и отследить ее в космосе. Оказалось, что ее каким-то космическим ветром занесло в пояс астероидов, пришлось героически преодолевать опасности и ее оттуда вытаскивать.

А потом оказалось, что этот инопланетянин — посланник с далекой планеты, а в тарелке он вез подарки для жителей Земли.

Мораль — всегда надо помогать попавшим в беду!

— Осон посопасал в беседусу! — с серьезным выражением лица говорила Лиля. — Насадосо сросочносо высысласать есемусу посодмосогусу!

— Там космический пришелец, — монотонным голосом «переводила» Друпи. — Если мы ничего не сделаем, то он скоро превратится в космический мусор.

А что, это реально смотрелось и звучало довольно смешно! Я посмотрел на Друпи-Анастасию внимательнее. Похоже, мозги у этой девочки есть, не зря я на нее с самого начала обратил внимание.

Только, блин, что это все-таки за язык? Какой-то тайный шифр? Но вроде эти девчонки не были знакомы до лагеря. Я прислушался внимательно к тому, как они говорили. А, кажется, до меня начало доходить, как они это делают…

— Пдивет, — диван подо мной содрогнулся, потому что рядом приземлился объемистый зад Боди Сохатого. Настроен толстяк был явно дружелюбно, улыбался, из-за чего его глаза практически полностью скрывались за круглыми щеками. — Хочешь посмотдеть что-то интедесное, нда?

Глава 5, про разные манипулятивных техники, хотя хотелось бы про спорт

— Я услышал, что ты педеписываешься в амедиканцем, так интедесно, — сказал толстяк. А у меня дядя двоюдодный живет в Ленингдаде, и много даз был в Финляндии. Слышал пдо такую стдану?

— Конечно, — кивнул я. Хм, любопытно. Даже не знал, что питерцы еще в СССР много катались через границу. Или у него какой-то особенный дядя? — Он у тебя дипломат?

— Да не… — Бодя помотал головой. — Водитель гдузовика. Тоже много дассказывал интедесного. Знаешь, там оказывается, все школьники должны носить на одежде такие штуки, котодые в темноте светятся.

— С фосфором? — спросил я. Нда, когда разговариваешь с человеком с дефектом речи, приходится делать над собой немаленькое такое усилие, чтобы тоже не начать заменять «р» на «д». И ведь даже не специально чтобы передразнить, а как-то автоматически.

— Не… — он снова мотнул головой. Его круглые щеки затряслись. — Такие… Ддугие совсем. Счас покажу!

Он скособочился и полез в карман широких штанов. Потом рука вынырнула из кармана, зацепил несколько круглых поблескивающих штук. Светоотражатели, ну конечно. Забавные такие, на цепочках из шариков. На кругляшиках диаметром сантиметров семь — забавные картинки. На одном смеющаяся черепаха, похожая на ту, которая «я на солнышке лежу, я на солнышко гляжу…» На другой — какое-то насекомое. Наверное, муравей, но это не точно. Тоже мультяшный такой. На третьей — медвежонок.

— Здорово, — сказал я. Потом подумал, что проявил какой-то недостаточный интерес для неизбалованного всякими такими штуками подростка. — А как они светятся?

— Как катафоты на велосипеде, только ядче, — с охотой ответил Сохатый и сунул мне в руку один из отражателей. С черепахой. — В Финляндии ленты еще такие же на одежду нашивают, и бывают еще такие же штуки, только в фодме фигудок дазных. Возьми себе, у меня еще много!

— Ух ты! Спасибо! — сказал я, но подумал, что слегка переигрываю теперь. Интересно, что этот тип затеял? Его так все опасались, а он пока что ведет себя тихо и вполне дружелюбно. — Блин, а у меня ничего такого нету в ответ подарить…

— Да ничего, — он хлопнул меня по плечу. Рука была тяжелой, я даже слегка пригнулся. — Потом сочтемся, если будет надо. Тебе ндавится с чедепахой? Или медведя лучше дать?

— Да, черепаха в самый раз, — кивнул я. — Спасибо!

— Ладно, бывай, — сказал Бодя, оперся рукой на спинку дивана и тяжело поднялся. — Ты же Кидилл, да?

— Ага, — кивнул я. Он тоже кивнул и заковылял в сторону двери своей палаты. Интересно, а как он на зарядку вообще ходит с таким весом? Или может у него медотвод?

Он уже давно скрылся в своей палате, той, в которой я жил в прошлый раз, оттуда раздался жалобный визг сетки, на которую его туша обрушилась. А я все смотрел в ту сторону. Хмурился. Вообще-то, я обещал себе, что займусь собой. Побегаю по утрам, позанимаюсь спортом чуть более активно. А то моя физическая форма, точнее, конечно же, форма Кирилла, оставляет желать лучшего. Нет, он вполне бодр, у него отличный аппетит, и засыпает он, не успев донести голову до подушки. Но вот когда приходится пробежаться чуть больше, чем несколько шагов, дыхалка начинает давать о себе знать. В походе мне было так фигово, что я как-то даже перестал чувствовать разницу между оставленным сорокалетним телом и молодым парнем. Причем никакой принципиальной невозможности заниматься я не ощущал. Ну, кроме того случая, когда у меня хлынула носом кровь и я сознание потерял. Больным я себя не чувствовал. А вот дрищом — да. И с этим надо срочно что-то делать. Прямо вот завтра с самого утра.

— Кирюха, просыпайся! — Марчуков тряс меня за плечо. — На зарядку опоздаешь!

Как всегда бывает, как только решительно даешь себе обещание начать новую жизнь и вести здоровый образ жизни, проснуться утром этой самой «новой жизни» бывает труднее, чем какому-нибудь вампиру встать из гроба. Горн я, разумеется, не услышал, а первым порывом в ответ на тормошения Марчукова было пробормотать что-нибудь вроде «ещё пять минуточек» и натянуть на голову одеяло. Ну или сказать, что я заболел и покашлять для достоверности.

Ничего этого я делать не стал, конечно. Обреченно спустил ноги с кровати и принялся нашаривать под кроватью кеды.

Новый физрук перед тем, как начать зарядку, решил для начала разразиться мотивирующей речью. Минут пять он нам затирал о важности физической культуры в жизни каждого советского человека, а мы стояли и скучали, переминаясь с ноги на ногу.

Потом зарядка всё-таки началась.

Нда, по сравнению с занятиями моей мамы, это был прямо-таки расслабон из расслабонов. Руки в стороны, руки вперёд, три-четыре. И никаких репрессий за отлынивание и болтовню. Он просто прохаживался туда-сюда, даже не показывая, что именно нужно делать. Лицо самодовольное, пузико обтянуто олимпийкой, руки за спиной. В общем, являл собой идеальную иллюстрацию к фразеологическому обороту «ходить гоголем». Во всяком случае, я как-то так это себе и представлял.

Закончилась зарядка гораздо быстрее, чем я рассчитывал. То ли потому что большую часть отведенного на нее времени мы стояли и слушали чрезвычайно важную речь, а может она просто была слишком легкой.

Мой внутренний лентяй тут же возрадовался и устремился обратно к корпусу. Ну, там, чистить зубы, умываться, заправлять постель и шагать на завтрак. Ну а что? Я честно пытался начать новую жизнь, но тут такой физрук не очень, а у меня — жесткое расписание, шаг влево, шаг вправо считаются побегом, все дела. Одернул себя когда уже почти ушел со стадиона. Вернулся, нагнал тренера.

— Геннадий Борисович! — сказал я, обогнав гордо шагающего в сторону столовой физрука. — Я бы хотел заниматься спортом сверх зарядки.

— Ммм, ты спортсмен? — физрук с сомнением окинул меня взглядом с ног до головы. — Хочешь участвовать в Олимпиаде?

— Не уверен, — сказал я. — Я никогда всерьез не занимался. Просто хочу стать крепче, сильнее и все такое.

— Похвально, похвально, — покровительственно произнес он и похлопал меня по плечу. — Молодой человек, весь древний смысл олимпиады как раз в том, чтобы состязались на ней не профессиональные спортсмены, а обычные люди. Так что на вашем месте я бы непременно участвовал.

— Ну раз вы так считаете… — Я пожал плечами.

— Разумеется, я считаю! — он снова хлопнул меня по плечу. — Приходите после завтрака на стадион, посмотрим на вашу физическую форму.

Ха-ха, что вы знаете об унижении! Оказывается,я тоже не так много знал о нем раньше. В общем, я как-то запинал своего внутреннего лентяя, который после завтрака хотел собирать бумажки вокруг корпуса, искать желающих работать в редколлегии, да даже репетировать номер сегодня на вечер! А чуть позже оказалось, что это был не то, чтобы лентяй, а скорее интуиция…

Желающих заниматься спортом было не так уж и мало, даже если не считать тех пацанов, которые просто взяли мяч и пошли на поле гонять в футбол.

— Ну что ж, давай проверим, к какому виду спорта у тебя талант… — физрук сфокусировал на мне взгляд.

— Кирилл, — подсказал я, когда понял, что он мучительно пытается вспомнить мое имя, которое я назвал минуту назад.

— Кирилл, да, — Геннадий Борисович важно кивнул. — Давай начнем с бега. Ребята, кто хочет с Кириллом наперегонки?

— Я! — с готовностью вскочил невысокий белобрысый пацан года на два меня помладше.

— Хорошо, Сережа, — сказал физрук. — Давайте начнем со стометровки.

Дорожка стадиона была выложена квадратными резиновыми плитами. Кое-где в стыках пробивалась травка. Мы остановились у широкой белой полосы с буквами СТАРТ, а физрук потопал дальше. Хм, а что метров — это оказывается не так уж и мало! Почему-то в школе эта дистанция казалась мне короче… Или там были тридцать?

— На старт, — прокричал физрук. — Внимание! Марш!

Я побежал вперёд, что было сил. Вот только Сережа обошел меня, как будто я так и остался стоять на месте. Ну, преувеличиваю, конечно, но он реально бежал настолько быстрее, что ежу было понятно, что я обогнать его у меня не получится.

— Сережа — тринадцать с половиной секунд, Кирилл — двадцать одна, — подытожил физрук и насмешливо посмотрел на меня. — Даже на бронзовый значок для девчонок не заработал.

Столпившиеся рядом пацаны и девчонки заржали. Довольно зло. Я пожал плечами. Ну, так-то я без него понимал, что моя физическая форма скорее отсутствует.

— Есть шанс, что твои таланты…ээээ, — физрук пошевелил бровями и посмотрел на меня.

— Кирилл, — подсказал я.

— Да, — покивал он. — Что твои таланты в чем-то другом. Как насчёт… — взгляд физрука упал на турник. — Как насчёт подтягивания?

Я снова пожал плечами.

— Давайте, ребята, каждый покажет, сколько раз он может подтянуться! — физрук устремился к турнику, приглашающе махая всем рукой. Хохот после моего поражения в беге привлек к нашей компании любителей физкультуры ещё и тех, кто гонял мяч.

Кто-то подтянулся десяток раз и ловко спрыгнул. По нему было видно, что он может и ещё десяток. Кто-то пять, кто-то семь, кто-то четыре. Потом очередь дошла до меня.

Я подпрыгнул, чтобы ухватиться за перекладину. Пальцы скользнули по мокрому уже от предыдущих подтягивающихся металлу, и я упал обратно на землю. Не удержал равновесие и растянулся в пыльной прогалине под турником. Все, разумеется, заржали.

Так, ладно. В общем-то, мне было пофиг на этих ребят и девчонок. Я сюда пришел с определенной целью — понять, что я в принципе могу. Осознать границы своей тренированности.

Я поднялся. Потер ладони о шорты. Подпрыгнул ещё раз.

Получилось удачнее — за перекладину я уцепился.

Я напряг мышцы, но получилось только чуть-чуть согнуть руки в локтях. Ну же, Кирилл! Даже я в свои сорок с хвостиком до сих пор могу подтянуться хотя бы раза три!

Ни фига. Слабых силенок Кирилла не хватило на то, чтобы поднять его подросшее тело, как я ни пытался.

Снова сорвался, но на этот раз хотя бы устоял на ногах.

Такое себе…

— Нда, молодой человек… — насмешливо проговорил физрук.

— Слабак! — сказал пацан лет десяти, который подтягивался передо мной. Семь раз подтянулся.

— Как сосиска болтался! — засмеялась крепкая девчонка с короткой стрижкой. Она тоже подтягивалась. Пять раз.

— Сосиска! — заржали все остальные.

Я смотрел на их лица. Двойственное было ощущение сейчас. Как будто разделившееся. Вот прямо сейчас я очень четко ощущал разницу между своей реакцией и реакцией Кирилла Крамского. У Кирилла полыхали уши и щеки. Он хотел спрятать взгляд, а ещё лучше — провалиться сквозь землю. А я разозлился. Но не из-за того, что этот пузатый хрен в спортивном костюм конкретно меня унизил. Сколько вообще на саму ситуацию. Пришел парень с желанием заняться спортом. По нему видно, что никакой он не спортсмен ни разу. Нафига было устраивать тут шоу и топтаться по его самооценке? И как он в принципе после этого должен идти спортом заниматься? Или я просто прибыл из слишком рафинированного двадцать первого века? Где все стали слишком нежными фиалками и снежинками?

Нет, нафиг. По самодовольной роже Говнадия Борисовича вижу, что ему нравится, что надо мной смеются. Он тоже смеялся. И отпустил пару едких комментариев насчёт изнеженности современной молодежи. Как этого козла вообще пустили работать с детьми?

Впрочем, не мое дело… Хорошо было бы устроит этому коду какие-нибудь неприятности, но я сначала хотел закончить то, зачем пришел — потестировать свои физические границы. И для этого мне, на самом деле, физрук-то как раз не нужен. Но теперь уж позориться, так до конца.

— Что там дальше по программе? — спросил я. Физрук перестал смеяться и удивлённо посмотрел на меня.

— Как насчёт прыжков в длину? — сказал он.

— Огонь идея, — хмыкнул я. — С места или с разбега?

В длину я прыгнул на два с половиной метра. Для прыжков в высоту не было снаряда. Отжаться у меня получилось целых пять раз.

Каждый мой результат вызывал волны хохота и насмешек. Но я забил на это, ясен перец. Я уже закусился довести дело до конца, так что не обращал внимания ни красные уши, ни на все более изощренные подколы физрука. Пацаны и девчонки потеряли бы интерес к издевкам, уже после того, как я сам предложил отжиматься. А вот физрука это только разозлило. Видимо, по его сценарию я должен был признать себя чмом после перекладины и тихонечко уйти, оставив занятия спортом для тех, кто лучше подготовлен.

— Дааа, Кирилл, похоже, упражнения на брусьях лучше даже не пытаться, — физрук погладил себя по животу. — Должно быть, у тебя с математикой все хорошо. Или, там, с пением. Если хорошо поискать, говорят, в любом можно отыскать талант!

Публика послушно ржала. А я прислушивался к своему самочувствию. Вроде все было в порядке. Чувствовал я себя не круто, прямо скажем. От напряжения иногда темнело в глазах, от бега я задыхался и кололо в боку, но каких-то грозных симптомов я не ощущал. Не знаю, что там у меня был за диагноз, но умеренные физические нагрузки он вполне позволял.

Мысленно усмехнулся сам про себя. Похоже, у матери Кирилла тревожность за сына повышенная. И постоянное освобождение от физкультуры. И теперь он слабак. Ну и я вместе с ним тоже.

— Геннадий Борисович, так я и пришел к вам, чтобы заниматься и подтянуть физкультуру, — спокойно сказал я. — Вы инструктор по физической культуре в нашем лагере. Вот я к вам и обратился.

— В школе надо было физкультурой заниматься, — презрительно-насмешливо проговорил Геннадий Борисович. — Или ты думаешь, что я за одну смену в лагере должен из задохлика олимпийского чемпиона сделать?

— Почему именно чемпиона? — я пожал плечами. — Просто подтянуть физузу. Это же всегда лучше с инструктором делать, самостоятельно можно и травмы всякие заработать.

— Послушай…эээ.. Кирилл, — физрук сжал губы в ниточку, на скулах заиграли желваки. — Для таких как ты достаточно утренней зарядки. Прилежно делай упражнения, и все у тебя будет. До олимпиады ты, конечно, свою, как ты выразился «физуху» не подтянешь, чтобы это сделать, нужен волшебник, а не инструктор. А волшебников у нас в лагере нет, насколько мне известно. Хотя мы будем готовиться к состязаниям олимпиады, можешь приходить тоже. Хоть ребят повеселишь, верно, ребята?

Ребята с готовностью засмеялись.

— Сосиска! — вспомнил кто-то из мелких и спортивных.

— Понял — отстал, — сказал я и пожал плечами.

Я отошел к пустой трибуне и присел на край скамейки. Ее явно не так давно покрасили, похоже, между сменами, пока мы матрасы носили. Прямо поверх прошлой облупившейся краски. Подновили цвет, так сказать. Наверное, на олимпиаду в лагерь приедут какие-нибудь официальные лица. Или родители. Надо же придать стадиону праздничный вид…

Физрук и ребята снова откочевали к размеченной стометровке и принялись соревноваться в беге.

Приходить сюда после завтрака, чтобы соревноваться в беге, прыжках и всяком прочем с остальными — такой себе вариант. К состязаниям я, прямо скажем, не готов.

Блин, вот сейчас эмоции Кирилла прямо-таки мешали мне обдумывать план. Его прямо-таки распирало от желания прямо сейчас бежать тренироваться до самого вечера, но доказать толстопузому физруку, что я могу победить на олимпиаде!

Я от этих мыслей только поморщился. С одной стороны, подростки очень быстро тренируются. И если действительно упереться рогом, то не исключено, что к концу смены я…

Да не, ерунда, так только в кино бывает.

Да и вообще у меня так-то не было цели доказать что-то этому Говнадию Борисовичу…

— Козел он, правда же? — раздался рядом со мной знакомый девичий голос.

Глава 6, в которой появляются старые и новые знакомые

— Цицерона? Ты откуда здесь взялась? — я что-то так удивился, что даже не вспомнил, что ее зовут Аня.

— Вообще-то я говорила, что остаюсь на второй сезон, — криво усмехнулась она. — Но ты, видимо, был увлечен какими-то другими мыслями.

— Ну… эээ… может быть, — я почесал в затылке. — А почему я тебя в отряде не видел? Ты же в первом по возрасту должна быть…

— Я во втором, — Чичерина села на скамейку рядом со мной. — Приехала сегодня утром, на первой электричке. Сказали, что в первом мест нет, отправили во второй. Кстати, там почти всем по четырнадцать тоже.

— Давно ты… наблюдаешь? — спросил я, мотнув головой в сторону физрука, командующего бегом наперегонки.

— Где-то с отжиманий, — меланхолично ответила Цицерона. — Я сначала хотела подойти к физруку, но теперь что-то не хочу…

— А тебе зачем? — спросил я.

— Затем же, зачем и тебе, — огрызнулась Цицерона. — Позаниматься просто хотела. Для себя.

— И что, перехотела? — я криво усмехнулся.

— А ты отлично держался, — серьезно сказала она. — Я бы, наверное, не выдержала… Слушай, а давай вместе заниматься? Только я вдруг поняла, что стесняюсь вот так. Я серьезно, не смейся… Я когда начинаю бегать, все начинают ржать и пальцем в мою сторону тыкать.

— А почему… — начал я вопрос, но потом сообразил. У худенькой и высокой Цицероны весьма внушительный бюст. Когда она бегает, это стопудово привлекает довольно много внимания. — А, понял… И что теперь? После отбоя нам заниматься никто не даст.

— Зато до подъема можно, — Цицерона посмотрела на меня. — Ну, ты как?

— Ха-ха, — грустно усмехнулся я. — Я даже горн утром не слышу, просыпаюсь, только когда меня Марчуков трясет.

— У меня есть будильник, — сказала она. — Могу заходить за тобой и трясти тебя вместо Марчукова. Согласен? Да не смотри ты так странно, просто вдвоем не так страшно. Ну и я посмотрела на твои успехи, вряд ли ты будешь ржать над моими.

— Заметано, — я протянул ей руку, и она с готовностью сжала мою ладонь. — Давай только Елену Евгеньевну предупредим, что будем вставать раньше, ага?

Пока меня не было, мои соотрядники развернули довольно бурную деятельность. К доске объявлений была уже пришпилена полоса бумаги с нарисованным и раскрашенным словом «СИГНАЛ». А рядом с торцовой стеной корпуса это же слово было выложено из шишек и камешков. На веранде репетировали сценку на вечер. И сооружали из картона, фольги, лоскутков, веток и прочих подручных материалов костюмы космонавтов и инопланетянина и какие-то прочие очень нужные для выступления декорации. Все были при деле, только Мамонов сидел как всегда в сторонке в вальяжной позе и пожвывал травинку. Не уверен, что он хорошо подходит для редакции газеты, но с кого-то все равно придется начинать, а он как раз ничем не занят, и знаю я его уже давно.

— Слушай, Илюха, — я присел рядом с ним. — Мне тут поручили стенгазету вести в эту смену. Давай ты тоже будешь в редколлегии?

— Я в газете? — Мамонов даже выпрямил спину и перешел из положения полулежа в положение сидя. — Ну давай. Только у меня по русскому трояк, на меня уже все рукой махнули. И рисовать я не умею.

— Будешь креативить помогать? — я подмигнул.

— Что делать? — не понял Мамонов.

— Это от английского to creative, — объяснил я. — Творить, значит. Заниматься созидательным творчеством. Ну, типа вместе думать, предлагать идеи и обсуждать.

— А, ну это я могу, — Мамонов покивал головой. — А еще здесь фотокружок ведет мой сосед по лестничной клетке. Нужен фотограф?

— О, круто! — я хлопнул себя по коленкам. — А тут разве есть фотокружок? Я вроде смотрел, чем можно заняться, фотографии с списке не было.

— А это секретный кружок, — Мамонов хохотнул. — Он когда первый раз приехал, два года назад, и объявил, что , мол, можно всем желающим, там столько народу набежало, что получилась одна сплошная ерунда. Фотоаппарат моментально сломали, во время проявки пленок и печати фото туда сюда бегали, запороли кучу кадров… Ни то, ни се. В общем, он потом решил, что кружок этот всех желающих не выдержит. И теперь берет туда только по рекомендации и то не всегда.

— И как Надежда Юрьевна на такое согласилась? — я хмыкнул. — Это же какая-то шпионская конспирация просто. Разве не должно быть все всем доступно?

— А он технику всю свою привозит, — сказал Мамонов. — Но все равно не знаю, как там они договорились. Но кружок секретный. Хочешь, сходим поговорит к Илюхе.

— К Илюхе?

— Ну да, он мой тезка, — Мамонов покивал. — На самом деле, Илья Сергеевич, конечно. Он уже взрослый. Даже можно сказать, пожилой. Но он такой мировой мужик. И всегда просит называть его на ты и по имени.

Илья Сергеевич был личностью занимательной, конечно. Во всяком случае, если судить по рассказу Мамонова. Пока мы шли к зданию, где у нас в лагере располагались все кружки — длинное, одноэтажное, составленное из отдельных блоков с разными входами. Рядом с дверью, над которой красовалась табличка «Рукоделие» толпились только девчонки. Ну да, логично. Это же про всякое вязание, вышивание, шитье из лоскутков и прочее макраме. Парням в такое ходить нельзя, засмеют. Кружок чеканки пользовался успехом среди пионеров обоих полов. В драматический кружок дверь была закрыта. Наверное, пока не приехал преподаватель. Или он просто в другое время работает. Авиамодельный, кружок рисования, мягкая игрушка… Где-то народу было больше, где-то меньше. Но аншлаг понятен — первый день же. Пионеры исследуют, так сказать, доступное пространство.

Вот только Илья Сергеевич расположился не в основном помещении для кружков, а в небольшой сторожке ближе к забору. Я вообще думал, что это какая-то заброшенная постройка, потому что окна снаружи закрыты ставнями и еще и забиты крест накрест для верности.

Так вот. Илья Сергеевич. Как меня предупредил Мамонов, он человек многих талантов, в школе вообще был вундеркиндом, закончил с золотой медалью, ему пророчили большое научное будущее. Наукой он вроде занимался, но в какой-то момент не то разругался с руководством НИИ, не то что-то случилось по партийной линии, но, в общем, блистательная карьера Ильи Сергеевича закончилась. Он устроился работать в дом пионеров и ведет там два кружка — по фотографии и радиолюбительский. Ну и в лагерь вот еще приезжает летом.

— Дверь не открывать! Идет печать фотографий! — раздался голос сразу же, как только мы постучали.

— Илюха, это я, — сказал Мамонов.

— А, сейчас! — с той стороны раздались шаги, дверь приоткрылась и наружу высунулась светловолосая голова. В больших роговых очках. Илья Сергеевич подозрительно посмотрел по сторонам, потом обвел меня взглядом с ног до головы. Потом дверь полностью открылась. Руководитель фотокружка выглядел именно так, как я его себе и представлял. Как гайдаевский Шурик. Издалека его можно было даже принять за студента. Но вблизи было понятно, что это взрослый дядька. Просто он был того типа, который до старости смотрится старшеклассником.

— Заходите! — скомандовал он, пропустил нас внутрь, еще раз высунулся за дверь, подозрительно осмотрелся, и только потом ее захлопнул.

Внутри горел яркий свет, и явно никакой печатью фотографий в данный момент и не пахло. Громоздкий, похожий на космический корабль, фотоувеличитель стоял на столе, придвинутом к стене. На полках были расставлены пластмассовые кюветы разных размеров, стояли всякие скляночки и коробочки. Две круглых черных банки для проявки пленок, несколько пухлых фотоальбомов и картонных коробок.

— Кто-то разболтал про фотокружок, — Илья Сергеевич прошелся по своему невеликому «царству» заложив руки за пояс. — Ко мне ломился сегодня чуть ли не целый отряд разом. — Чаю хотите? У меня печенье есть.

— Давай, — сказал Мамонов, усаживась на один из стульев. Я вежливо примостился на втором и стал наблюдать, как бывший научный сотрудник готовит чай. Тоже в чем-то было предсказуемо. Он снял противно лязгнувшую крышку с коричневой эмалированой кастрюли, зачерпнул из нее ковшиком воды и наполнил литровую стеклянную банку. Потом сунул в нее кипятильник и воткнул вилку в розетку. На металлических завитках чуда советской техники тут же вспухли пузырьки воздуха. Илья Сергеевич пошарил на полке и добыл потертую жестяную банку. Черную, в желтых завитках. На передней стороне — расписной слон с всадником. На тронутой ржавчиной крышке крупными буквами было написано «чай индийский». И буквами помельче — черный байховый«.

Я улыбнулся. Вспомнил, что у мамы была такая же банка. Она ее берегла как зеницу ока. Насыпала туда чай из других пачек, но эту не выбрасывала. И слон уже почти стерся. И крышка стала отваливаться. Но мама все равно держалась за эту жестяную банку. И как я ни пытался ее выпросить, всегда получал категорический отказ.

Вода в банке закипела. «Шурик», в смысле, Илья Сергеевич, выключил кипятильник из розетки, потом достал его из банки и положил на тарелку. Такую же, как в столовой. Зашипел, когда брызнул себе кипятком на руку. Всыпал в воду на глазок черного крошева. Вода стала окрашиваться в коричневый.

— С чем пожаловали? — спросил он, прихватив горячую банку через полу собственной футболки.

— Кирюха у нас редактор стенгазеты, — сказал Мамонов. — Вот, пришли к тебе спросить, нет ли на примере толкового фотографа.

— О, газета… Газета — это хорошо, — чай полился в стаканы. Вместе с чаинками. Ситечка в хозяйстве у Ильи Сергеевича не водилось. Потом он поставил на стол миску с печеньем. Миска была эмалированная, металлическая. Снаружи коричневая, изнутри белая. Ну, то есть, она когда-то была белой, сейчас эмаль уже пожелтела и кое-где откололась. Печеньки были квадратными, и на каждой написано «к кофе».

— Есть у меня на примете один паренек, — Илья Сергеевич с грохотом придвинул к столу еще один стул и сел. — Он у меня в прошлом году занимался, в этом тоже будет. У него даже собственный фотоаппарат есть, родители купили.

— А мне мать отказывается покупать фотоаппарат, — хмыкнул Мамонов и потянулся за печеньем. — А сахар есть?

— О, точно, чуть не забыл! — Илья Сергеевич вскочил и снова полез куда-то за коробки. Извлек оттуда белую в красный горох сахарницу. — Так вот, парень отличный, только стеснительный очень. Вы же его не обидите?

— Обижать фотографа — это себе дороже, — я ухмыльнулся. — Потом на фотографиях будешь с козлиной мордой получаться.

— Молодец, что понимаешь! — Илья Сергеевич снял с сахарницы крышку и кинул себе в чай три кубика сахара. Кубики были непривычные. Очень плотно спрессованные, квадратные. Я, было, потянулся тоже, а потом передумал. Мне и так здесь все напитки кажутся чересчур сладкими, чуть ли не в первый раз появилась возможность попить чай без сахара. Так что я сменил курс и схватил печенье.

— Тогда я ему скажу, и он сам тебя найдет, — Илья Сергеевич кивнул. — Ты же в первом отряде, да?

— Да, пусть спросит Кирилла Крамского, — ответил я.

Мамонов и Илья Сергеевич принялись обсуждать каких-то общих знакомых, а я еще раз осмотрелся по сторонам. На самом деле, было интересно. Все вертикальные поверхности были заклеены черно-белыми фотографиями разного размера. В основном это были портреты мальчишек и девчонок. Довольно талантливые, на мой вкус. Смеющаяся девчонка с двумя хвостиками, в волосах — солнечные лучи. Надувшийся пацан в рваной и грязной футболке, на щеке — царапина. Жадно раскрытые клювы птенцов в дупле. Компания детей, вбегающая в воду в тучах брызг. Двое подростков, склонившихся над столом с почти готовым макетом самолета…. На одной из фоток была Вера. Моя мама была неожиданно одета в платье, смеялась и сжимала в руках букет полевых цветов.

— Эй, Кирилл, ты заснул? — громко окликнул меня Илья Сергеевич.

— Ой, я засмотрелся просто, — я тряхнул головой. — Можете повторить вопрос?

— Да какой еще вопрос, вам там горн на обед играет! — засмеялся Илья Сергеевич.

К столовой мы пришли раньше, чем наш отряд и остались их ждать на крыльце.

— Он когда-то за моей мамой ухаживал, — проговорил Мамонов, глядя в сторону. — Подарки дарил всякие. Велосипед мне на день рождения подарил. Мне тогда лет десять было. И я пытался маму уговорить, чтобы она за него замуж вышла. А она мне надавала подзатыльников и сказала, чтобы я в дела взрослых не лез.

— А ты? — спросил я.

— Ну я и не лез больше, — ухмыльнулся Мамонов. — Подумал, что так даже лучше. Так я у него прятался, когда мама была не в духе, а если бы они вместе жить начали, то куда бы я тогда бегал?

Первый отряд приплелся к столовой самым последним. Мы пристроились в хвост колонны, прокричали вместе со всеми:

— Раз, два! — Мы не ели!

Три, четыре — Есть хотим!

Открывайте шире двери,

А то повара съедим!

Руки? — Чистые.

Лицо? — Умыто.

Всем, всем — Приятного аппетита!

Пробираться к своему столу пришлось через битком набитую столовую, кое-где даже протискиваться. Малышня из десятого отряда устроил потасовку, несколько тарелок с супом разбилось. Шумиха, в общем.

Я плюхнулся на свой стул, схватил кусок хлеба и ложку. Куриный суп-лапша на первое, гуляш и пюрешка на второе. И компот. Почти идеальный обед.

— Кирка, ты куда пропал?! — рядом со мной уселся раскрасневшийся Марчуков. — Ты же репетицию пропустил!

— На стадионе был, — я зачерпнул ложкой суп. — Потом мы с Мамоновым ходили про фотографа для газеты договариваться.

— О! — Марчуков заерзал на стуле так, что металлические ножки застучали об пол. — А возьмешь меня в редколлегию, а? Я же год назад мечтал после школы пойти в газету работать, даже письмо писал в «Пионерскую правду»! И его там напечатали!

— Я сам хотел предложить, только ты был занят со сценкой, — сказал я.

— Видел уже Цицерону? — Марчуков отхватил зубами сразу половину куска хлеба и принялся энергично жевать. — Она фо фтором отфяде, пфедставляеф?

Я молча покивал, чтобы не говорить с набитым ртом. Только сейчас понял, что страшно проголодался после всех своих спортивных подвигов.

— А еще знаешь что… — Марчуков внезапно замер и сделал страшные глаза. Потом склонился ко мне ближе и зашептал на ухо. — Помнишь того… этого… на реке… У которого еще глаза разные?

Глава 7, про страшные истории, как инструмент влияния

— Ну, — сказал я.

— Я его видел! — драматическим шепотом прошипел мне в самое ухо Марчуков.

— Так мы же все его видели, — я пожал плечами и потянулся ещё за куском хлеба. Секунду подумал и взял два.

— Да нет, ты не понял! — Марчуков закатил глаза. — Я его в лагере видел. За столовой. После завтрака. Ему тетя Таня еды вынесла и ещё пакет какой-то с собой дала.

— Ну пожалела мужика, — я пожал плечами. — Он же сказал, что заблудился. Голодный, наверное, вот она и накормила, сердобольная тётенька.

— Вот ты непонятливый! — Марчуков бросил ложку на стол. Та глухо лязгнула. Лёгкий алюминий на полноценный грохот и звон не способен. — Мы его когда ещё видели! А он до сих пор тут трется. Если нашелся, то чего домой не идет?

Я задумался. С одной стороны, тревожности приятеля насчёт этого типа я вообще не разделял. С другой — в чем-то он был прав. Этот тракторист или кто он там бродит вокруг лагеря уже третий день.

— Я нутром чую, что дело пахнет керосином, — снова зашептал Марчуков.

— А может у тетя Тани спросим, кто это такой? — предложил я.

— Ага, так она и ответила! — фыркнул Марчуков. — Я у нее как-то хлебушка попросил, так она в меня луковицей швырнула. Это тетя Света добрая, а тетя Таня — настоящая фашистка!

— А вдруг это ее жених? — предположил я, размышляя о том, что обед был какой-то скудный… Ну, то есть, он был вроде какой обычно, вот только я бы съел ещё столько же.

— Да ну, какой жених, она же старая! — скривился Марчуков.

— Так и этот мужик вроде не юноша бледный со взором горящим, — хохотнул я. — Случшай, если ты так переживаешь, пойдем к Надежде Юрьевне и все ей расскажем. Она вызовет участкового, и он уже пусть с этим хреном разбирается.

— Нет, надо не так! — заговорщически зашептал Марчуков. — Что мы скажем директорше? Бе-ме, трется кто-то неизвестно где. Фу, как малышня какая.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Давай его выследим сначала! — выпалил Марчуков. — Найдем, где у него тут лежка.

— А если пока мы искать будем, он кого-то придушит? — я сделал страшные глаза. — А у тебя концерт сегодня. А потом нам надо газету делать. Когда следить-то будем?

— Ночью! — Марчуков важно поднял палец. — Ночью мы ничем не заняты, — потом выражение его лица стало умоляющим. — Киря, ну пожалуйста, давай выследим, а? Мне одному страшно!

— Ну давай, — вздохнул я. А про себя подумал, что сначала всё-таки спрошу у тети Тани. Как только соображу, которая из них Таня…

— Так, ребята, — Елена Евгеньевна остановилась на пороге нашей палаты и сделала строгое лицо. — Я понимаю, что вы уже взрослые, и заставлять вас спать в тихий час прямо-таки неприлично. Так что давайте с вами договоримся вот о чем… Во время тихого часа вы можете делать все, что хотите, только не выходя из корпуса. Ну и не шумим, конечно.

— Уоооо, Елена Евгеньевна, — проныл полноватый парень, стриженный «под горшок» с кровати возле самой двери. — Ну я понимаю, в детском саду тихий час, но здесь-то школьники. Зачем это вообще придумано? Ведь первоклашки дома уже тоже днем не спят!

— Когда ты подрастешь, ты еще позавидуешь самому себе сейчас, Семен, — рассмеялась Елена Евгеньевна. Больше она не была той затравленной девочкой, которой я увидел ее впервые. Первая смена ее закалила. Теперь она выглядела уверенной в себе, отвечала быстро, держалась гордо.

— И что нам теперь, просто лежать? — спросил «горшковолосый» Семен.

— Разрешаю лежать сложно! — командным тоном заявила вожатая. — Можно представлять себя античными философами и размышлять о смысле жизни. Можно читать книжки. Можно рассказывать истории.

— О, так истории можно? — круглое лицо Семена расплылось в улыбке. — Это же прекрасно, как я сразу не подумал!

— Больше вопросов нет? — Елена Евгеньевна еще раз обвела взглядом всех нас. Вопросов не было. Она кивнула, развернулась и прикрыла дверь.

— Вы слышали когда-нибудь про коврового душителя? — спросил Семен, как только она вышла.

— Неа, — за всех ответил чернявый парень с кровати по соседству с моей. Он лежал прямо на покрывале, а перед ним лежала какая-то книга.

— Между прочим, нам бы звеньевого выбрать, — как бы в воздух проговорил Марчуков.

— Ой, да это все скучища, — Семен скривился и махнул рукой. — Так вот. У нас на свалку выкинули ковер. Свернули в рулон и поставили рядом с мусорным баком. Ну, мусоровоз, такой, приехал, и собрались мужики этот ковер вывезти. А баба Миля такая: «Ой, сынки, погодите, не увозите, дайте посмотрю, может на дачу пойдет мне…» А они такие: «Фу, баба Миля, а вдруг там клопы? Зачем тебе на даче клопы нужны?» В общем, уговорили, и она отстала. Ковер закинули в машину и увезли.

Мои однопалатники молча внимали. Марчуков недовольно ерзал, сетка его кровати иногда натужно поскрипывала. Рассказывал этот Семен на самом деле неплохо. С выражением.

— Так вот… — он обвел всех взглядом. — Через неделю в тот же день на помойку выкинули еще один ковер. И та же история — приезжают мусорщики, а баба Миля им такая: «Ой, вот же удача! Мне как раз ковер нужен, а тут выбросили!» И тут мусорщики такие: «Ой, нет, баба Миля, это из туберкулезной больницы ковер, не надо его тебе!» И не дали. Опять увезли ковер.

Семен выдержал паузу. Лицо его стало довольным, как будто у собаки-улыбаки. Как они там? Акита-ину? Правда, кажется, такой породы в СССР не знали. Самой популярной сейчас следи пацанов был эрдель. Ну как же. Фильм «Приключения электроника» вышел совсем недавно, поголовье Рэсси в Советском Союзе увеличилось…

— На третий раз баба Миля вышла из дома пораньше, — продолжил свой рассказ Семен. — Стало ей интересно, кто это у нас ковры выкидывает.

— А откуда она узнала, что снова выкинут? — спросил Марчуков.

— Так две недели подряд в один и тот же день выкидывали же! — объяснил Семен. — Значит и в этот раз тоже выкинут. Метод дедукции! — он постучал согнутым пальцем себя по лбу. — Рассказывать дальше?

-Ага, — покивали однопалатники.

— Ерунда какая-то… — едва слышно пробурчал Мачуков.

— В общем, она засела в кустах и сидит там, — удовлетворенный всеобщим одобрением продолжил Семен. — Час сидит, два сидит. Ковра нет. А она рано вышла, еще даже пяти утра не было. И вот уже люди на работу пошли. И тут видит, крадется какой-то мужик в капюшоне. А на плече — ковер. Тяжелый, сразу видно, он едва справляется. Подошел он к помойке, а тут баба Миля такая: «Ага! Ну-ка посмотрим, кто тут у нас ковры выбрасывает!» А этот, в капюшоне, ковер бросил и бежать. Но она его успела своей клюкой по голове стукнуть. Прямо в лоб! Он закачался, но все равно убежал. Все-таки, бабушка! Сильно бить не умеет.

— Раз он уже убегал, то как она ему прямо в лоб попала? — язвительно спросил Марчуков.

— Так клюка же кривая! — Семен согнул руку, показывая крючок. — Она его со спины стукнула, а попала, получается в лоб. Вот этим вот крюком. Понимать надо!

— И как это она так попала? — Марчуков передразнил движение Семена, свернув руку в крюк. Потом заложил ее за шею и постучал себе по лбу. — Ерунда какая-то!

— Ну и не буду дальше рассказывать, раз ерунда! — Семен демонстративно скрестил руки на груди и надулся.

— Марчуков, ну чего ты привязался? Тебя надо тоже по голове стукнуть? — недовольно проговорил чернявый с книжкой. — Сеня, давай уже продолжай!

— Чего это меня по голове надо стукать? — обиделся Марчуков.

— А чтобы другим удовольствие не портил, — хмыкнул чернявый. — Всем остальным вот интересно. Да, парни?

Сопалатники одобрябще пробурчали что-то похожее на согласие.

— Сеня, ну что ты как этот самый? — нетерпеливо проговорил очень загорелый пацан с выгоревшими на солнце волосами. Видимо, весь июнь провел где-то в Крыму.

— Ну ладно, я добрый сегодня, — самодовольно сказал Семен и снова стал похож на собаку-улыбаку. — В общем, он убежал, а баба Миля подошла к ковру и дернула его за край. Ковер развернулся, а там — ТРУП! Молодая девушка, комсомолка. Даже значок есть! На нашу вожатку похожа. Баба Миля подняла крик, вызвали участкового, а тут мусоровоз подъезжает. А там только один мужик, второго нет. Ну, того, который все время бабе Миле рассказывал, что ковер нельзя трогать. А тут уже милиция с собакой, весь двор собрался. И баба Миля такая «А где же это твой напарник?» Ну мужик и отвечает, что тот заболел, мол, голова у него болит что-то«.

«В самом названии истории содержался спойлер, — подумал я. — Главное теперь не показать Марчукову, что мне интересно, а то смертельно обидится же!»

Семён выдержал драматическую паузу и победно посмотрел на всех. Все молча ждали. Никто уже не читал и не занимался ничем другим, всем хотелось услышать и так уже понятный финал.

— И тогда он говорит: «А я и знать не знаю, где он живёт, это надо у начальства спрашивать». Пошли к начальству. А там такой мужик сидит противный, хотел вообще на порог не пустить, милиционерам даже пришлось удостоверения предъявлять. Его спрашивают: «Где живёт вот этот мусорщик, который ковры забирал?» А он такой: «Надо в журнале посмотреть, у меня там все записано!» Открывают журнал, а страница вырвана!" Начальник такой начинает причитать: «Ах он нехороший такой человек, испортил мне журнал!» А баба Миля такая: «А вы обыщите тут все, что-то он не договаривает! Нутром чую!»

— Можно подумать, бабку кто-то на допрос взял… — прошептал Марчуков. Но перебивать рассказчика больше не стал.

— А начальник такой: «Вы не имеете права! Я буду жаловаться!» А милиция такая бах-бах его мордой об стол! И пошли обыскивать. Доходят до одной закрытой двери. Давай, говорят, ключ быстро! А начальник не дал, конечно! Кричал, что всех их засудит только. Ну они тогда начали дверь эту железную ломать. А таааам….

Семён снова замолчал. Лицо его стало настолько самодовольным, что он явно должен был скоро засветиться как прожектор.

— Ну, что там? — нетерпеливо выкрикнул чернявый.

— А там темно! — продолжил Семен. Они тогда принесли лампу, но собака туда идти отказалась. Там был спуск вниз, они спустились, а там ещё одна дверь! Они ее снова сломали и оказались в хранилище всяких ценностей. Золото, платина, валюта, и все такое. Ну они этого начальника сразу повязали и в тюрьму. И собрались уезжать.

— Эй, а как же труп?! — завопили сразу несколько пацанов.

— Воот! — Семён многозначительно поднял палец. — Им баба Миля это же самое прокричала. Ну, они, такие, вспомнили и давай дальше обшаривать. Нашли в мусорке вырванную страницу. А там — имя и адрес того, второго мужика, который на работу не вышел. Ну, они туда поехали, стучат в дверь. А он открывает, такой, в домашнем халате, голова перемотана полотенцем до самых глаз. Мол, температура у меня, мокрое полотенце только спасает. И тут баба Миля, такая: «А ну-ка покажи лоб!» А этот мусорщик такой: «Ой, нет, я если со лба полотенце уберу, то сразу сознание потеряю!» Милиционеры такие: «А ты быстренько!» Тогда, значит, мужик этот полотенце поднял и — оуэ… — на пол хлопнулся. А милиция скорую вызвала и пошла квартиру осматривать. А там… — Семён снова сделал драматическую паузу, но быстро продолжил. — А там куча ковров, а три ковра на полу лежат, и в каждый завернуто по девушке. Ну, милиция и баба Миля давай ковры раскручивать. А девушки там ещё живые, только без сознания. На них водой побрызгали, они пришли в себя и говорят, что тот мужик — маньяк. Заманил их к себе домой, коллекцию ковров посмотреть. А потом в чай что-то подмешивал и заворачивал в ковры. И каждый день затягивал все туже. И когда одна девушка умирала, он ее уносил вместе с ковром на помойку.

— А его так и бросили там в прихожей лежать? — спросил чернявый.

— Они тоже про это вспомнили и побежали туда, — ответил Семён. — А там врачи скорой в дверь заходят, а мужика того нет. Он прикинулся, что сознание потерял и сбежал. И его до сих пор не нашли! Так что теперь он где-то бродит и ищет новые ковры и новых жертв! И может быть он даже где-то здесь и только и ждет, чтобы схватить кого-то из нас!

— Свистишь, — лениво сказал Мамонов. — Об этом бы в газетах написали.

— А вот и не свищу! — Семен даже привстал с кровати. — Баба Миля — это подруга моей бабушки, я ее лично знаю и сам слышал, как она эту историю рассказывала!

— Ну тогда конечно, тогда никаких сомнений быть не может, — Мамонов ухмыльнулся. Марчуков заржал. А я подумал, что эффект от истории был бы лучше, если бы этот Семен немного потерпел и рассказал бы ее после отбоя. В темноте байки про маньяков как-то весомее звучат что ли, чем посреди тихого часа, когда лучи солнца пробиваются сквозь сосновые лапы и рисуют яркие узоры на морщинистой коре.

Семен обиженно замолк и отвернулся к стене. Его сосед взялся что-то шепотом ему втолоквывать. Очевидно, что-то о том, чтобы он не слушал всяких дураков, отличная история. Ну или выспрашивать подробности про этого маньяка, чтобы случайно не пойти за незнакомым дядькой смотреть коллекцию ковров.

— Вон те точно приехали из Москвы, — Мамонов кивнул на шумную компашку ребят, сидящих на камчатке.

— Ага, — кивнул я, болтая ногами. Сами мы заняли место на подоконнике. Хе-хе, вьетнамские флэшбэки. Видимо заранее подготовили себе путь к отступлению на случай, если кто-то еще припас серные шашки.

К середине я заскучал от номеров художественной самодеятельности и подумал, что наша сценка будет очень даже ничего на общем фоне.

К моему удивлению, Марчуков на сцене внезапно засмущался. Его инопланетянин сбивался на этом странном наречии, которое я вроде бы начал даже понимать, как образуется, но на слух воспринимал все равно пока что плоховато.

Но все наше шоу вытянул флегматичный голос Друпи-Анастасии. Зал покатывался со смеху от ее перевода. Особенно громко ржали те, кто понимал, о чем говорят космонавты и инопланетный пришелец.

— Какая она… необычная, — сказал Марчуков, когда представление закончилось, и на сцену снова вышла Марина Климовна.

— Старшая пионервожатая? — спросил я и посмотрел на сцену. Она была одета в красное платье в белый горох, на фоне которого красного галстука было не видно, а ее и так внушительная фигура стала еще шире.

— Да не, — отмахнулся Марчуков. — Наш переводчик.

Щеки его порозовели. Ах вот в чем дело! Я косо глянул на своего рыжего приятеля. Похоже, что он наконец-то начал обращать внимание на девушек. Точнее, на конкретно одну девушку. Ну что ж, она и правда довольно забавная, что уж. Я даже ее сразу запомнил, в отличие от всех остальных.

— Прикольная, ага, — ухмыльнулся я, — Смеялись все так, что чуть потолок не обвалился. Пригласи ее танцевать сегодня.

— О, точно, сегодня же еще танцы! — Марчуков повеселел еще больше.

— Ты давай не хлопай ушами, а то вокруг нее уже смотри сколько народу увивается, — Мамонов незаметно подмигнул мне.

— Может ей цветы подарить? — задумчиво проговорил Марчуков. — А то она сегодня звезда, а никто не додумался.

— Идея — огонь, — кивнул я. — Все девушки любят цветы.

— Я счас, — Марчуков соскочил с подоконника и стал пробираться к выходу. Марина Климовна, как раз вещавшая со сцены о том, что если кто-то говорит, что ему скучно, то это значит, что он сам скучный и просто не ждет, чтобы его развлекли. И чтобы мы все не были как этот гипотетический Вася, а вели активную и интересную жизнь, чтобы на скуку просто не осталось времени. Она проводила выскочившего за дверь зала Марчукова цепким взглядом, но с речи своей на сбилась.

Тут кто-то ткнул меня в бок.

— Чего тебе? — нахмурившись, спросил я.

— Мне сказали, что это ты Крамской, — сказал незнакомый долговязый парень с узким лошадиным лицом.

Глава 8, про профпригодность, пионерское вуду и танцы

Незнакомого парня звали Алик. Именно так он представился, хотя имя это не сочеталось с его унылой протокольной физиономией от слова «совсем». Он был длинный, выше даже Мамонова, худой и сутулый. Одет в брюки типа школьных, которые болтались на нем мешком и держались только на туго затянутом ремне. Полосатая футболка, тоже не особенно подходящая по размеру, заправлена в брюки. На ногах — изрядно стоптанные сандалии на босу ногу. На боку у него в черном кожаном чехлу болтался фотоаппарат «Зенит».

— Я сегодня еще поснимаю на танцах, а завтра проявлю пленку, — сказал он. — И фотокарточки напечатаю, а вы там сами выбирайте, которые вам нужны.

— Договорились, — сказал я.

— А когда у вас заседание редколлегии? И где? — спросил Алик.

— Эээ… — я посмотрел на Мамонова. Хм, а я ведь даже не подумал что-то, когда его устроить. — Завтра после завтрака сможешь? Илюха, где можно устроить заседание? На веранде как-то не очень, там же остальные ребята будут…

— Можно в библиотеке, там обычно никого нет, — пожал плечами Мамонов.

— О, в библиотеке, отлично! — я посмотрел на Алика. Тот оттопырил губу и кивнул. — Тогда до завтра, ага?

— Только я не сразу приду, а только когда пленка проявится, — сказал Алик, развернулся и походкой уставшего Буратино двинулся к выходу из клуба, где уже собралась небольшая куча-мала из желающих выйти.

— Он бы мог составить отличную пару с нашей Друпи, в смысле, Анастасией, — ухмыльнулся я.

— Только Олеже не говори, — хмыкнул Мамонов.

— Да не, я не в этом смысле, — отмахнулся я. — Тоже говорит так, что непонятно, радуется он или злится.

Марчуков нагнал нас рядом с волейбольной площадкой. Запыхался, аж красный весь.

— Ну как, подарил цветы? — спросил я.

— Не… — помотал рыжей головой Марчуков и крепко зажмурился. — Рядом с клумбой встали вожатки, важный разговор у них, нового инструктора по плаванью обсудить. Не куриную слепоту же дарить…

— А что, у нас новый инструктор по плаванью? — спросил я.

— Да блин! — Марчуков остановился и возмущенно всплеснул руками. — И ты тоже туда же!

— Да ладно ты, не злись, — я хлопнул приятеля по плечу. — Хочешь, завтра сбежим за территорию, полевых цветов ей наберём. Или в дом отдыха за пионами проберется. А?

— Слушай… Я это… А она точно нормально это воспримет? — лицо Марчукова стало озабочено-взволнованным. — Ну, там, решит, что я к ней это… Скажет, влюбился…

— А ты разве не? — хохотнул Мамонов. — Да ладно ты, Олежа, чего покраснел-то сразу? Это со всеми бывает…

— Тебе легко говорить…

Я отвлекся от разговора про любовь, потому что увидел в глубине лесочка дощатый домик, над крыльцом которого было написано «БИБЛИОТЕКА». Ага, значит именно там мы завтра и заседаем… Хм. Правда есть нюанс — я понятия не имею, как делаются стенгазеты. Все мои познания в этой области заканчиваются на сцене из «Понедельник начинается в субботу». Что-то там про букву «К» в заголовке «За передовую магию». Да и мой журналистский опыт… Я попытался вспомнить, писал ли я хоть когда-нибудь вообще хоть что-то для газеты. Навскидку вспоминалась только коротенькая заметка про разруху на лыжной базе, которую я писал для универовской газеты «Вестник науки». Интересно, как я собираюсь вообще выпускать газету с таким «внушительным» багажом знаний?

— Слушайте, а в нашей библиотеке есть газеты и журналы? — спросил я.

— А? — хором спросили Мамонов и Марчуков.

— Ну, «Пионерская правда», там… — я пожал плечами и неопределенно покрутил рукой.

— Ты вообще слушал, о чем мы говорили? — набычился Марчуков.

— Про цветы для Анастасии…. — осторожно сказал я.

— А ещё друг называется… — Марчуков обиженно отвернулся. Эх, всё-таки он ещё совсем как ребенок, конечно. Хотя иногда и рассуждает, как взрослый.

— Извини, Олежа, задумался, — примирительно проговорил я. — А про что вы говорили?

— Ни про что, — выпалил Марчуков, все ещё глядя в сторону. Помолчал продолжил. — Про мертвеца у столовой. Гриня из третьего отряда сказал, что у него бабка таких прогонять умеет. Шепчет что-то над водой, потом надо ее разбрызгать у порога, и тогда он пройти не сможет.

— Олежа, ты вроде уже взрослый, а в сказки веришь, — вздохнул я и посмотрел на Мамонова. Но лицо у него было на удивление серьезным.

— Ну почему сразу сказки? — сказал он. — Мне когда лет семь было, я постоянно болел, а врачи не могли ничего сделать. И тогда мама меня свезла к бабке. Та пошептала-поплевала, и я сразу на поправку пошел. И не болел больше потом ничем, кроме простуды.

— Вот! — Марчуков остановился рядом с крыльцом нашего отряда. — Фома ты невернующий, Кирюха!

— Так, спокойно! — я задумчиво почесал в затылке. — Допустим, бабка этого Грини и правда умеет что-то такое шептать. Но где мы, а где его бабка! Что нам теперь, из лагеря сбегать, чтобы ехать ее искать что ли? Она где живет-то хоть?

— В Ольховка или в Ореховке, я не запомнил… — Марчуков наморщил лоб. — Так Гриня говорит, что он ее заклинание подслушал и знает! Только надо воду из колодца и землю с могилы.

«Час, блин, от часу не легче! — подумал я. — Вроде пионеры же и все такое… Откуда эти дремучие суеверия?»

Впрочем, при чем здесь пионеры? Можно подумать, в моем собственном времени вполне взрослые люди не страдают такой же фигнёй, отдавая кучи денег разным тарологам, колдунам в двенадцатом поколении и прочим энергуям-шарлатанам. А тут… В каком-то смысле даже приключение — найти воду из колодца и сходить на кладбище. Авантюра не лучше и не хуже, чем за пионами в дом отдыха соседний пробраться.

— А где здесь, например, ближайшее кладбище? — спросил я.

— Наверное, рядом с Лисяновкой, — задумчиво проговорил Марчуков.

— Далеко это отсюда? — деловито поинтересовался я.

— Да нет, автобус же по дороге проезжает уже после поворота, — ответил Мамонов. — Ну может полтора…

— А в Лисяновке этой колодец есть? — я отошел от крыльца к скамейке, приятели последовали за мной.

— Там колонка, — Марчуков почесал в затылке.

— Есть там колодец, — Мамонов уверенно кивнул. — Старый, на отшибе.

— Отлично, годится, — уверенно сказал я. — Значит так, парни, есть идея. Пока все будут на танцах, выбираемся за забор и топаем к этой Лисяновке. А, да, надо только захватить банку для воды и что-нибудь, куда можно могильной земли насыпать…

— Кирюха, ты что, серьезно сейчас это предлагаешь? — глаза Марчукова стали большими и круглыми.

— А то, — хмыкнул я. — Приключение-то на час максимум, сбегаем за магическими ингредиентами, передадим их твоему Грине, пусть шепчет, что там нужно, потом прогоняем твоего разноглазого мертвеца. Профит. И даже можем еще потанцевать успеть.

— На кладбище ночью? — пробормотал Марчуков и помотал головой, будто отгоняя плохие предчувствия или сидящих на разных плечах плохого и хорошего советчика.

— А что такого? — я пожал плечами. — Там в это время никого нет. Ну, в смысле, живого, конечно.

— Ааа, ты шутишь так? — настороженно протянул Марчуков.

— Ничего я не шучу, — я глянул на приятеля исподлобья. — Олежа, я серьезен, как никогда! Меня этот разноглазый хрен вообще не беспокоит, если честно. Ну, шляется тут какой-то, со столовской тетей Любой какие-то шашни крутит…

— Тетей Таней, — поправил меня Марчуков.

— Ну да, тетей Таней, конечно, — исправился я. — Никак не могу запомнить этих столовских теть… Да неважно! А ты мой друг. И тебя этот хрен очень волнует. Ты считаешь, что он опасен, и надо от него избавиться. Я бы просто пошел и пожаловался Надежде Юрьевне на то, что тетя Таня привечает посторонних, но… Но ты считаешь, что так делать не надо, а надо его изгнать при помощи Грини из третьего отряда, которые заклинания знает. Ты мой друг, и я тебе доверяю. В конце концов, это ты специалист по бродячим мертвякам, а я-то вообще про них впервые слышу. В общем, ты предложил. А я готов вписаться в эту историю всем собой. И предлагаю план — пока все дрыгают ногами и прочими частями тела на танцплощадке, сгонять в эту Лисяновку, набрать воды и накопать могильной земли. И в чем я опять не прав? Это даже не ночь, сейчас после ужина еще светло.

— А если нас заметит кто-нибудь? — глаза Марчукова забегали. Похоже, ему совершенно не хотелось тащиться вместо танцев на какое-то там кладбище и искать где-то посреди незнакомой деревни старый колодец. А хотелось ему пригласить на медляк внезапную его зазнобу в черном с монотонным голосом и богатой фантазией. И сейчас он всей своей рыжей головой пытается придумать аргументы, почему танцы важнее, чем топать в ночь за компонентами для пионерского вуду. Ну и еще ему было немного страшно, конечно.

Я молчал и смотрел на него. Мамонов тоже молчал. Уголки его губ подрагивали, было заметно, что он едва сдерживает смех. Я подмигнул.

— А это который Гриня? — спросил Мамонов. — Который из тринадцатой школы? На щеке еще пятно такой, на Африку похожее, да?

— Ага, он, — кивнул Марчуков. — Мы с ним в геологическом кружке вместе занимаемся во Дворце пионеров.

— Так он же врун, каких мало, — Мамонов криво ухмыльнулся. — Его уже кучу раз ловили, даже бить пытались, а он говорит, что поделать ничего с собой не может, каждый раз только открывает рот, а оттуда небылицы. Чуть из пионеров не исключили, но потом пожалели. Вроде как, он и не со зла.

— Да? — глаза Марчукова засветились. — Так это значит, что у него нет бабки в Орехово? И про заклинание нашептанное — тоже туфта полная?

— Ну, я бы не стал ему на слово верить, — Мамонов пожал плечами.

— Уф… — Марчуков облегченно вздохнул. — Хорошо, что ты это вспомнил! А то ведь принесли бы могильную землю сюда, а это знаешь какая плохая примета?

Марчуков вдруг заметался на месте, как будто вспомнил что-то срочное, развернулся и бросился бежать обратно к клубу. Прокричав через плечо, что он на пять минуточек.

— А ты откуда этого Гриню знаешь? — спросил я.

— А я и не знаю, — хохотнул Мамонов.

Первые танцы с смену — это в чем-то очень забавное зрелище. В этот раз нас разделили — младшие отряды собрали в клубе и устроили там какие-то не о танцевальные веселые старты, не то конкурс «кто кого перепоет и перетанцует», а уличную танцплощадку полностью отдали на откуп старшим четырем отрядам.

Сначала я улизнул сразу после ужина и попытался ткнуться в библиотеку, чтобы газеты почитать, но обнаружил, разумеется, что она закрыта в столь позднее время. Так что пришлось, как и всем другим прочим, тащиться на танцплощадку. И пропустил я от всего действа от силы минуты три. Подходил в тот момент, когда из динамиков играл самый конец песни Верасы «Малиновка».

Как дорог край березовый

Малиновой заре

Но на освещенной площадке никто не танцевал. Все кучковались вокруг, особенные счастливчики оккупировали скамейки, а те, кому мест не хватало, просто топтались среди деревьев. Все ждали того смельчака, который решится первым выйти на танцпол. И шушукались, разумеется.

Я поискал Мамонова с Марчуковым. Потом Цицерону. А когда заиграл медляк, я решил, что надо, пожалуй, помочь стеснительным пионерам заняться уже тем, для чего они сюда пришли, и подошел к первой попавшейся девчонке:

— Можно тебя пригласить? — спросил я. На ее круглых щеках тут же проступил румянец, она испуганно-радостно оглянулась на подружек, но кивнула и подала мне руку.

А дальше можно было уже ничего не делать. Разрешенный пионерский танец — это когда девочка кладет мальчику руки на плечи, а мальчик девочке — руки на талию. И оба топчутся как бы в такт музыке. То, что моя случайная партнерша ни разу не раскованная Шарабарина, мне стало понятно еще пока я вел ее в центр площадки под всеобщий полувздох облегчения. Ну, то есть, старшие пионеры со всех сторон завыли: «Уоооо!» и захихикали, но уже через несколько секунд за нами последовали другие пары. Как будто стояли и ждали сигнала. И уже никто не вспомнил, кто там начал первый.

Мы танцевали молча. Девушка смущенно прятала глаза, я чувствовал, как на моих плечах подрагивают ее ладошки. Ей, наверное, лет двенадцать всего…

— Хорошо танцуешь, — соврал я. — Ты балетом занимаешься, да?

— Нет, — пискнула она. — Это как-то само получается…

— Значит у тебя настоящий талант! — я на секунду поймал ее взгляд и подмигнул. — Меня зовут Кирилл.

— А я Наташа, — ответила она. — Ты же из первого отряда, да?

— Ага, — ответил я.

Дальше я продолжать разговор не стал, просто дотанцевал танец, отвел свою «даму» на то же место, где взял, вернул в цепкие лапки подружек. Ну вот, теперь девчонкам есть о чем разговаривать на целый вечер. А то и на несколько.

Потом я сел на освободившуюся лавочку и подумал, что никогда не думал, что буду танцевать под «Эти глаза напротив» Ободзинского. Раньше я такую музыку слышал разве что в парках, где устраивались специальные танцевальные мероприятия для пенсионеров. Ну что ж, теперь я своими глазами увидел, что именно они пытаются таким образом воссоздать в памяти.

Краем глаза увидел Мамонова. Когда закончился один из медленных танцев, он вышел с танцплощадки, держась за руки с Еленой Евгеньевной. Незаметно так. Сцепившись кончиками пальцев. Хм, а ведь я как-то выпустил эту пару на прошлой смене из поля зрения. Мамонов в какой-то момент перестал страдать и вернулся к нормальной жизни, ну я и подумал, что как-то все само собой закончилось. А сейчас, глядя на то, как вожатая и мой приятель сидят, тесно прижавшись друг к другу, как блестят глаза Елены Евгеньевны, и каким взрослым выглядит рядом с ней Мамонов, я подумал, что может как раз ничего и не закончилось, а очень даже продолжается.

Впрочем, это не мое дело, на самом деле.

Я отвернулся и поискал глазами Марчукова. Может, у него тоже все на мази? Не нашел. Правда, Друпи тоже вроде не было.

Я зевнул. Интересно, если я прямо сейчас уйду спать, кто-то заметит?

Но как только я поднялся, как снова заиграл какой-то медляк, и передо мной возникла незнакомая девица. Слишком юная для нашего отряда. А значит подружка той моей партнерши. Наташи, ага. Ну или наоборот не подружка, кто ее знает.

Я пожалел, что не отшил эту девицу практически сразу. Она кокетливо хихикала, задавала всякие тупые вопросы и кидалась многозначительными намеками. А еще, каждый раз, когда она оказывалась лицом к своим подругам, она начинала подавать им лицом какие-то знаки. Ну, в смысле, гримасничать. Смотрелось ужасно. Хотелось ее послать, если честно.

С другой стороны, откуда у девочки возьмутся навыки флирта в двенадцать, если она не будет даже пытаться получить этот опыт? Как взрослый человек, я могу отнестись к этому более философски и дождаться, когда «Синяя птица» довоет свое «Поросло травой место наших встреч»…

— А я же нравлюсь тебе больше, чем Наташа? — спросила на последних аккордах моя партнерша. И тут я не выдержал быть деликатным и захохотал. Правда, потом сразу попытался попросить прощения, но было поздно. Девчонка густо покраснела с скрылась в самом надежном убежище — в стайке себе подобных.

Ну вот, блин, нанес ребенку моральную травму…

— Крамской! — кто-то настойчиво тряс меня за плечо. — Эй, Крамской, просыпайся!

— А? Что? — реальность фокусировалась медленно и почему-то болезненно. Я попытался отвернуться и закрыть глаза поплотнее. Может тогда получится вернуться в сон? Мне там как раз снилось что-то такое… приятное… Но меня продолжали тормошить. Одеяло куда-то делось, ухватить его за край привычным жестом мне не удалось.

Блин, почему у меня все болит-то?… Надо как-то открыть глаза, чтобы хотя бы понять, кто это меня пытается разбудить.

— Крамской, да просыпайся же ты, ну?!

Глава 9, в которой есть спорт, пресса и вселенская несправедливость под маской как раз-таки справедливости

— Еще же не было подъема, Елена Евгеньевна, — пробормотал я, но мозг уже проснулся. И напомнил о нашем договоре с Цицероной пойти на стадион пока все спят и потренироваться. — Да все, все, я уже проснулся, можно меня не трясти…

— За тобой пришла Аня, — прошептала вожатая. — Ты идешь?

— Да, конечно, — буркнул я и начал сползать с кровати. Тело отозвалось болью в… Да просто во всем мне! Что это еще за фигня вообще? Двигаясь, как состарившийся Буратино, и едва сдерживаясь, чтобы не стонать, я кое-как всунул ноги в шорты. Надевание футболки стало отдельным квестом — подниматься руки вообще отказывались.

Вчерашние спортивные «подвиги» дали о себе знать, ну конечно. Болело натурально все. Я своей довольно продолжительной прошлой жизни мне конечно приходилось сталкиваться с крепатурой, но про нее как-то быстро забываешь. Это же не травма, которая навсегда тебя инвалидом оставляет. Имеет значение ровно в тот момент, когда болит…

Когда я выполз-таки наружу, Цицерона сидела на скамейке.

— Что-то ты долго собирался, — она поднялась. — Ну что, пойдем?

— Ага, — я поморщился и похромал в сторону стадиона.

— Что с тобой? — спросила она. — Ты что, заболел?

— Ах, если бы! — хмуро усмехнулся я. — Мышцы болят после вчерашнего. Брусья и перекладина наносят, так сказать, ответный удар.

— Аааа, — понимающе протянула Цицерона. — Тогда даже хорошо, что мы сейчас пошли на стадион, к зарядке уже будешь как огурчик.

— Хорошо бы, — почти простонал я, оглядывая пустой стадион.

Поежился. Было прохладно. Кеды моментально промокли, стоило сделать несколько шагов по траве. Между деревьями все еще висели едва заметные клочья тумана, но косые лучи утреннего солнца с ними уже почти расправились. Мелкие пичужки устроили шумную перепалку писком и щебетом.

Красота!

— А сколько время? — спросил я.

— Пятнадцать минут восьмого, — ответила Цицерона, бросив взгляд на наручные часы. — Ну что, начнем?

Разминка сегодня далась мне с чудовищным трудом. Скрученные в тугие узлы мышцы работать отказывались и требовали прилечь и не шевелиться.

Оставалось только сцепить зубы и продолжать.

После махов руками и ногами и приседаний со скрипом во всем мне стало полегче. Боль в мышцах постепенно разжала свои тиски, и скоро я почувствовал себя почти что нормальным человеком. И даже первым предложил пробежать пару кружочков по стадиону.

Ну что ж, похоже, у Кирилла имелось постоянно действующее освобождение от физкультуры, которым он много и с удовольствием пользовался. Насколько я помнил свою школьную физру, то при всем своем несовершенстве эти уроки все-таки давали определенный уровень физухи. Во вском случае, пробежать два километра для пацана четырнадцати лет не было никаким запредельным испытанием. А вот я сдох уже на втором круге. Круг здесь был стандартной длины, как на школьном стадионе — двести пятьдесят метров. А значит, километр пробежать без передышек я пока что не могу.

Цицерона же на уроки физкультуры, похоже, все-таки ходила чуть побольше. Да уж, стремно как-то проигрывать девчонке. С другой стороны, я здесь именно потому, что хочу это изменить.

Я наклонился вперед и уперся руками в колени. Легкие горели, будто я по меньшей мере марафон пробежал на рекорд, в правом боку кололо. Да и в левом тоже, только слабее. Кто-то когда-то мне объяснял, что именно там болит, но сия информация как-то забылась за ненадобностью. Интересное, кстати, дело. Уже во взрослом возрасте я предпринимал несколько попыток начать бегать. И организм мне сообщал о том, что дальше не побежит, самыми разными способами — в легких заканчивался воздух, сердце начинало колотить в виски с обратной стороны, ноги, вместо того, чтобы делать очередной упругий шаг, начинали заплетаться. Но вот эта фигня с «колет в боку» реально была только в школе. Ну и сейчас вот еще. Когда я, в общем-то, тоже в школе. Интересно, это у чисто подростковая фишка или просто я во взрослом возрасте раньше переставал бегать, чем в боку заколет?

Я вытер выступивший пот, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Вспомнил старую фишку с восстановлением дыхания — нужно сначала выдохнуть из легких весь воздух до ощущения вакуума, а потом быстро и неглубоко вдохнуть.

Не сработало.

И тогда не работало, и сейчас не работает.

Ладно, нефиг прохлаждаться. Надо бежать дальше.

Чуть помедленнее.

Наверное, настоящему Кириллу заниматься с Цицероной было бы ужасно сложно. Все-таки, ее внушительный бюст, то подскакивающий на каждом шаге, то колышущийся во время упражнений — это даже для взрослого и все повидавшего дядьки, типа меня, волнующее зрелище, что уж говорить про подростка. Но может она именно поэтому мне и предложила заниматься вместе? Почувствовала, что я не смущаюсь и не хихикаю над ее природным даром, который здесь в СССР был на самом деле настоящим наказанием для школьниц.

Было видно, насколько скованно она держит плечи. Как сутулит спину, лишь бы скрыть свое богатство размера примерно четвертого… Нда.

Под конец я решился-таки залезть на монстра из столбов, перекладин и всяких прочих спортивных снарядов. Интересно, смогу пройти, вися на руках, от начала до конца? Это все-таки не подтягиваться, не мускульная сила требуется, а, скорее, ловкость…

Я качнулся вперед-назад и схватился за следующую перекладину. Перебросил вторую руку. Ну, пока терпимо. Еще раз повторить. Хоп. Получилось.

Прошагать обезьяньим методом мне удалось всего семь перекладин. На восьмой меня подвели мокрые от пота ладони, и я сорвался.

— Все, хватит для первого дня! — сказала Цицерона, наклоняясь то к одной ноге, то к другой. — Я и так завтра буду как ты сегодня.

— Это быстро проходит, — я поднялся с земли, потирая ушибленное бедро. Неудачно соскочил.

— Ты уже знаешь, куда будешь поступать? — спросила Цицерона, когда мы сели отдышаться после пробежки.

— Пока не решил, — ответил я. — А ты?

— Все сложно, — она уперлась острыми локтями в свои колени и склонила голову на бок. — Родители хотят, чтобы я поступала в новокиневский универ. На бухучет.

— Что-то я не вижу в твоих глазах боевого задора, — усмехнулся я. — Душа не лежит.

— В Москву поеду, — сказала она. — В Бауманку.

— Родители против? — спросил я.

— Я им даже не скажу, пока не уеду, — губы Цицероны дрогнули. — Они все равно не поймут. Мама считает, что девочке нужно теплое местечко в бухгалтерии или отделе кадров. А я хочу строить космические корабли. Ну или обычные.

— Понимаю тебя, — серьезно сказал я. Цицерона бросила на меня недоверчивый взгляд.

Хотела что-то сказать, но тут горнист заиграл подъем. Надо было возвращаться в свои отряды, чтобы потом вернуться сюда же, но уже вместе со всеми.

— Завтра за тобой заходить? — спросила Цицерона.

— Обязательно, — я энергично кивнул. — И если я буду утром бубнить что-то другое, то разрешаю вылить на меня ведро воды или ударить чем-нибудь тяжелым.

— Договорились! — она наконец-то широко улыбнулась, махнула рукой и побежала ко второму отряду.

Марине Ильиничне, библиотекарше, на вид было лет, наверное, сто. Она была крохотной сгорбленной старушкой, лицо похоже на сушеную грушу из набора сухофруктов. Она была одета в теплый коричневый костюм а-ля Людмила Прокофьевна, а сверху еще и укутана мохнатой серой шалью, несмотря на жару. Седые волосы гладко зачесаны в короткий хвостик на затылке.

Кажется, я ее никогда не видел вне библиотеки. А зайти сюда так за первую смену мне ни разу и не случилось. Мамонов сказал, что она мировая старушенция, так что могу смело идти выпрашивать у нее свободный стол для редколлегии.

Я понесся в библиотеку сразу же из столовой, после завтрака. Во-первых, надо было действительно поставить в известность местную хозяйку, что мы у нее намерены устроить свое заседание, а во-вторых, чтобы выкроить себе время познакомиться-таки со стилем настоящей пионерской прессы.

— Что, пионер, дверью ошибся? — раздался откуда-то сзади звонкий голос. Я даже сначала подумал, что это кто-то из вожатых. Покрутил головой, и вот тогда-то я первый раз Марину Ильиничну и увидел. Домик для библиотеки был старый, похоже, остался от прежнего лагеря, но потом его как-то отремонтировали, что-то достроили, и он превратился в такого… гм… франкенштейна из старого кирпичного корпуса с прилепленными к нему в самых неожиданных местах стеклянно-деревянными пристройками. И как раз в одной из таких пристроек и стояла Марина Ильинична у открытой рамы и курила папиросу.

— Доброе утро, Марина Ильинична! — бодро сказал я. — Тут такое дело… Меня назначили редактором стенгазеты, и ребята предложили собраться редколлегией здесь, в библиотеке. Это можно?

— А шуметь не будете? — выдохнув клуб сизого дыма на улицу, спросила библиотекарша. Да, выглядела она, конечно, как будто умерла еще десяток лет назад, а сейчас я зачем-то потревожил ее в склепе. Но вот глаза у нее были на редкость цепкие. Бледноваты, конечно, как часто бывает у стариков, но никаких консерв-очков или чего-то подобного. По тому, как ее взгляд цепко за мной следил, было ясно, что ни в каких дополнительных оптических приборах она не нуждается.

— Будем, Марина Ильинична, — вздохнул я.

— Ну слава богу, хоть кто-то тут будет шуметь, — библиотекарша затушила папиросу в консервной банке, помахала руками, похожими на птичьи лапки, чтобы дым выгнать, и прикрыла окно. — Наденька ругается, что я курю. Говорит, это вредно очень. Так значит, стенгазету будете делать?

— Ага, — кивнул я. — Где-то через час ребята придут. А пока… Можно почитать «Пионерскую правду»?

В детстве я читал «Пионерку». В школе еще. Помню, что там вроде Кира Булычева даже печатали, но каких-то цельных воспоминаний у меня на этот счет не сохранилось. Ну, такая, мол, лживая пропагандная газета, где из детей старательно выпекали свеженьких и румяненьких строителей гипотетического коммунизма в отдаленном будущем.

А тут я открыл газету и… зачитался. Хм, неожиданно оказалось, что авторы «Пионерской правды» писали вовсе даже не лозунгами и штампами. Статьи были бодрые, герои — забавные, немного наивные и целеустремленные. Были статьи про современную науку и технические достижения, короткие заметки про международные дела (НАТО мутит воду и наговаривает на СССР, на Ближнем Востоке — мрак и ужас, а Африке мы помогаем изо всех своих советских сил) и очень много жизненных историй пионеров с разных концов страны. Ну и письма в газету, как без них? Например, одна девочка из Харькова жаловалась, что ей ужасно скучно и нечем себя занять. Что вот лето. Ну, тепло. И что с этим делать целых три месяца? А в качестве ответа деликатный корреспондент привел историю двух парней откуда-то с Таймыра, которые только что вернулись с пастбищ северных оленей и у них всего полдня на сборы в поход по тундре. Ну и дальше скучающей барышне был поставлен диагноз — раз ты жалуешься на всю страну через главную пионерскую газету, что тебе скучно, то ты чего ждешь? Клоунов?

Или, например, пишет девочка, что она бы очень хотела иметь подтянутое тело, быть сильной и ловкой, но на физкультуре предпочитает сидеть в сторонке, потому что стесняется этой самой физкультуры. И все ее друзья — такие же. И что делать, дорогая «Пионерка», мол? А «Пионерка» со свойственной ей деликатностью спрашивает: «А математику вы, дорогие стесняши, еще не научились стыдливо прикрывать?

Я отложил один номер и взял другой. И только начал читать, как в дверях загрохотали шаги и раздался громкий голос Марчукова:

— Нет, ну вот ты скажи, а? — возмущался он. — Я понимаю, раздавать звездочки отличившимся, типа они молодцы. Но квадраты-то зачем придумали?

Мамонов ответил что-то неразборчивое, и тут они вошли.

— Кирюха, ты представляешь?! — Марчуков размахивая руками бросился ко мне. — Они на своем каком-то сборе активистов решили, что теперь будут раздавать за проступки белые квадраты. Это типа проколов в правах. Постель не заправил — получи квадрат, на зарядку проспал — квадрат.

— А я вместо чистого часа в библиотеку пошел, мне тоже квадрат? — спросил я.

— Ну ты же вроде как по делу… — задумчиво проговорил Марчуков и почесал в затылке. — Просто когда эта наша рыжая председательша про это рассказала, я на нее наскочил, мы поспорили, и мне влепили квадрат за брошенный мимо урны фантик. А я бы и не бросил его мимо урны, если бы не эти идиотское квадраты…

— А когда много квадратов накопится, то что? — спросил я.

— Из лагеря выгонят, наверное, — буркнул Марчуков. — Не знаю. Это светлые умы нашего отряда придумали, Надежда Юрьевна еще не знает.

— А Елена Евгеньевна? — спросил я. — Ой, слушайте, да и пусть их. Куда они эти квадраты, на лоб что ли будут клеить? И вообще, мы же газету делаем, значит можем про это как раз и написать.

— А! — Марчуков, красный от гнева, сразу повеселел. — Точно, газета! Мы их так всех пропесочим, что мало не покажется. Новаторы такие. Воспитательную работу они среди меня решили вести. А я сюда отдыхать приехал, а не чтобы среди меня воспитательную работу вели!

Чтобы Марчуков успокоился, потребовалось еще минут десять. И потом мы-таки приступили к обсуждению газеты. Назвать ее решили «Сигнальные огни», вроде как и красиво, и загадочно, и с названием отряда перекликается. И раз уж Марчуков так бурно воспринял нововведение совета отряда про квадраты, то я сразу же ему поручил опросить нескольких членов отряда, нескольких случайных ребят из лагеря и хотя бы парочку вожатых на тему «Нормально ли раздавать метки за проступки?»

Потом пришел Алик с фотоаппаратом и навис над столом. В основном он молчал, но изредка даже подавал интересные идеи.

— Надо обязательно колонку спортивных достижений. Только чтобы не просто скучные цифры, в духе комментатора!

— А может лучше что-то вроде «Крокодила»? Со смешными карикатурами, сатирой… У меня папа всегда «Крокодил» читает.

— А у меня — «Науку и жизнь», но про науку же мы вряд ли будем писать…

— За карикатуры между прочим и насовать могут…

— Ой-ой, пусть попробуют только! На правду не обижаются!

— А рисовать-то ты умеешь?

— А мы будем фотографиям усы пририсовывать и всякие там рожки-крылышки! Алик, ты же сможешь незаметно сфотать всех из нашего отряда?

— Олежа, смысл карикатуры вовсе не в пририсованных усах! Тут идея нужна!

— Да чего вы примотались к этим усам?! Я для примера сказал…

— А давайте на письма будем отвечать? — предложил я, когда все немного выдохлись спорить.

— В смысле? — все повернулись ко мне.

— Ну, повесим почтовый ящик, в который каждый сможет сбросить свое письмо, в котором он рассказывает что-то или спрашивает совета. А мы потом это письмо переписываем, чтобы никто не догадался по почерку, кто это писал. Или еще лучше на печатной машинке перепечатываем. И добавляем от себя совет или комментарий.

— Это ты сам придумал? — спросил Марчуков.

— Да не, я просто подсмотрел идею, на самом деле, — я помотал головой. — Во всех газетах есть такие ответы на письма. Но только письмо обычно одно на весь номер, а у нас можно сделать много.

— А первые письма где возьмем? — спросил Мамонов. — Или вместо первой газеты вывесим только почтовый ящик и над ним плакат. С надписью «Пишите письма в нашу газету»?

— Сами напишем, — я пожал плечами. — Мы же письма неподписанными будем публиковать, значит можно их сочинить для начала.

— Но это же будет обман, разве нет? — Марчуков наморщил лоб.

— А вот и нет, — ухмыльнулся я. — Это будет не обман, а об-ра-зец. Как на почте, где всегда есть заполненный бланк на имя какого-нибудь Иванова Ивана Ивановича. Мы просто покажем, что за письма примерно можно писать, и что мы потом с ними делаем. Ну, в смысле, как отвечаем и все такое…

— А… — начал Марчуков, но тут скрипнула дверь, он замолчал и обернулся.

Глава 10, про пользу и вред дурного примера и внезапно возникшую экономику

— Привет, — раздался невыразительный голос Друпи. — Вы тут газету делаете, да? Я принесла ватман, трафареты и краски. И карандаши еще.

— А тебя кто-то звал что ли? — недовольно буркнул Марчуков до того, как я вообще успел открыть рот.

— Если ждать, когда позовут, то можно вообще никуда не попасть, — монотонно заметила Друпи. — У меня хороший почерк. И я неплохо рисую. И ваша компания мне нравится.

— А у нас ты спросила вообще? — продолжал задираться Марчуков. Я удивленно посмотрел на него.

— Я видела, как вы уходили, и ватмана ни у кого из вас не было, — не обращая никакого внимания на нападки, продолжила Друпи. Ну, то есть, Анастасия. Надо бы уже перестать называть ее Друпи, даже про себя. — Парни всегда про мелочи забывают.

Девушка подошла к столу и развернула на нем лист ватмана. Тот с шуршание попытался скрутиться обратно в рулон. Тогда она невозмутимо взяла с ближайшей полки четыре случайных книги, снова развернула ватман и прижала углы. — Я хочу делать с вами газету. Могу писать от руки, могу печатать на машинке двумя пальцами.

— Да это наглость вообще… — Марчуков отодвинулся от нее подальше вместе со стулом.

— Олежа, остынь, — я хохотнул. — Что ты тут за фигню ещё устроил? Анастасия, спасибо огромной! Мы и правда не подумали про ватман. Собирались сегодня только обсудить, что будем писать, а за оформление потом…

— Тогда это очень медленно будет, — она подвинула к столу ещё один стул и втиснула его между моим местом и местом Марчукова. Который как раз удачно подвинулся. — Я готова выполнять любые задания. Редактор же ты, Кирилл?

— Ага, — я кивнул. — А письма ты можешь писать?

— Письма? — все так же без выражения спросила она.

Я в двух словах объяснил идею с почтовым ящиком и комментариями от редакции.

— Да, могу, — сказала она. Достала из своей сумки тетрадку, вырвала из середины двойной листочек и принялась выводить аккуратные круглые буквы.

Марчуков сидел красный и надутый. Ни на кого не смотрел и сопел.

— Олежа, пойдем-ка на пару слов, — я встал и толкнул его в плечо. — Давай-давай, шагай!

Мы вышли на крыльцо библиотеки.

— Это что ты за представление только что устроил, а? — спросил я. — Она же тебе нравится!

— А чего она приперлась вот так? — буркнул Марчуков, все еще не глядя мне в глаза. Красными теперь были не только щеки, но еще и уши.

— Олежа! — я хлопнул его по плечу. — Ты догадался сам про ватман? А про фломастеры и прочее? А вот она догадалась! В любой редакции нужен такой человек, отвечаю!

— Ты уже все решил, значит, да?! — Марчуков посмотрел на меня исподлобья. — А у нас спросить? А наше мнение, значит, ничего не значит, да? Ты главный, и все?

— Дурак ты! — я подмигнул. — Если я ее сейчас выгоню, она пойдет к какому-нибудь Боде или в какой-нибудь авиамодельный кружок. И как ты ее тогда будешь ловить? Ночью пробираться в палату девчонок, чтобы пастой ее намазать?

Марчуков молчал и сопел.

— Так что, мы возвращаемся, и я прошу Друпи уйти? — спросил я. — В смысле, Анастасию, конечно.

Черт, имя Анастасия совершенно ей не подходило! Анастасия должна быть такая утонченная принцесса в кружевах и прическе… Может, отчество у нее спросить? По имени-отчеству как-то серьезнее что ли…

— Ну? Чего молчишь? — я потряс Марчукова за плечо, как будто будил.

— И если я скажу выгнать, то ты выгонишь? — хмуро спросил он.

— Конечно, — серьезно ответил я. — Ты же мой друг.

— Пусть остается, — буркнул Марчуков. — Только это… не вздумай ей что-то про меня говорить!

— Как скажешь, — усмехнулся я и взялся за ручку двери.

— Подожди… — Марчуков ухватил меня за футболку. — Я… это… Извини, в общем…

— Ничего, бывает! — я хлопнул приятеля по плечу, и мы вернулись обратно к нашим.

Первое, что я услышал, когда вошел, это громкий смех Мамонова.

— Блин, я сдохну сейчас, — простонал он.

— Что такое? — спросил я, усаживаясь на свое место. Посмотрел по очереди на Мамонова, Друпи и Алика.

— Я читала письмо, — монотонно проговорила Друпи.

— О как, уже готово? — обрадовался я. — Тогда я тоже хочу послушать.

— Хорошо, я начну тогда с начала, — девушка кивнула. — Здравствуйте, дорогая редакция! У меня есть одна проблема — с тех пор, как я приехал в лагерь, меня преследует синий шимпанзе. И дело даже не в том, что он синего цвета, хотя порядочная обезьяна должна быть коричневого. Он носит шляпу, пионерский галстук и играет на валторне. До того, как он появился, я даже не знал такого музыкального инструмента. А еще он постоянно говорит всякие гадости. Например, про Алену из второй палаты девочек. Или про Илью из первой.

Дорогая редакция, если вы подумали, что я сумасшедший, то это неправда. Я нормальный. А шимпанзе мне просто снится. Зато каждую ночь. И ужасно надоела. Может быть, вы подскажете, как можно от нее избавиться? Раз у нее есть пионерский галстук, значит ли это, что она тоже пионер?

Мамонов опять прыснул. Я фыркнул тоже, представив синего шимпанзе в шляпе и с валторной.

— Если это не подойдет, то у меня есть еще одно… — Друпи перевернула листочек. — Мне не разрешили взять в лагерь мою собаку, хотя она очень добрая и воспитанная. Но написать я хотел не об этом, а про ботинки. Если составить всю обувь нашего отряда в форме круга, то это будет… Дальше я не дописала еще. Но там еще будет про соревнование по сбору грибов, чтобы разнообразить рацион столовой.

— Кгхм… Грибы — это да, — я снова фыркнул. — Слушай, эээ… Анастасия… — блин, чуть вслух не назвал ее Друпи! — Ты думаешь, что такие письма могут написать реальные пионеры?

— Ну я же смогла, — она пожала плечом. — Значит и другие смогут. Ты сказал, что первые письма надо написать, как образец. Чтобы все увидели, что можно написать в газету. Если там будут письма про пионеров-героев и спортивные достижения, то мы получим пачку таких же писем. А это скучно. Вот я и решила, что будет интереснее, если письма будут смешными.

Она ни разу даже не улыбнулась, а голос ее продолжал звучать все так же монотонно, как у диктора-переводчика.

— Ага, вы напишете это в газете, а потом вас всех на ковер к директорше и все, пакуйте рюкзаки, — сказал Алик. — И газету заставят снять еще до того, как ее кто-нибудь прочитает.

— Так мы же не собираемся писать ничего плохого, — проговорила Друпи. — И все равно вожатые не читают стенгазеты.

— Ага, практиканты в «Мурзилке» тоже так думали, — сказал Алик.

— Какие еще практиканты? — заинтересованно спросил Марчуков.

— Ну, была одна история, когда перед публикацией в детский журнал добавили всякие загадки… смешные, — Алик как будто смутился. — Например: «Волоса, волоса, посредине колбаса».

— Кгхм… Что?! — прыснул Марчуков. — Они это прямо в журнале напечатали?!

— Там много было всякого, — Алик снова пожал плечами. — «Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно». Или «У какого молодца вечно капает с конца».

— А, я что-то слышал такое! — Мамонов рассмеялся. — «Волосатая головка за щекой играет ловко». Только не знал, откуда эти загадки. И что случилось?

— Тираж напечатали, но до читателей он не дошел, — сказал Алик. — Машины с журналами остановили. И все экземпляры сожгли. А студентов-практикантов, которые это все устроили, больше никто так и не видел потом.

— А ты откуда тогда знаешь? — Марчуков вскочил со стула.

— Мне дядя рассказывал, — веско сказал Алик. Будто мы должны знать, кто его дядя, и почему его слово это однозначный авторитет. — Он сам читал этот журнал до того, как все уничтожили.

— А не свистишь? — недоверчиво покосился на Алика Мамонов.

Алик промолчал. Его длинное лицо стало похоже на обиженную лошадиную морду.

— Да ладно, мы же не всесоюзный детский журнал делаем, а отрядную стенгазету всего лишь, — я махнул рукой. — Дурацкие письма мне нравятся. Ну а если вызовут на ковер… Что ж… Мы уже там были, и ничего. Правда, парни?

Те закивали. Оба отлично помнили ту историю, когда Мамонова за драку со мной чуть не выгнали из лагеря, и что драки никакой не было, мне пришлось доказывать в окровавленной футболке.

— Как знаете, — пробубнил Алик. — Мое дело предупредить. А что, фотокарточки-то вам понадобятся? Я ваше выступление тоже снимал.

— Конечно! — я энергично закивал. — Мы же не только письма будем в нашей газете писать, про отрядные дела тоже надо.

До обеда мы успели нарисовать заголовок газеты. Получилось даже в чем-то художественно — буквы на фоне морских волн, а сбоку — красно-белый маяк. И распределить обязанности — мне досталось написать передовицу с просьбой писать в газету и общей концепцией. И интервью с Еленой Евгеньевной. Марчукову — написать репортаж про выступление на открытии. Изнутри. А Мамонов взял на себя рубрику головоломок и анекдотов.

Ну а Друпи пообещала написать еще писем и ответов на них.

Ну а потом запел горн, сообщающий нам, что распорядок дня никто не отменял, так что откладывайте, пионеры, свои великие творческие планы и шагайте обедать.

По пути обратно в отряд я задумался и чуть приотстал. Честно говоря, меня немного беспокоило то, что придется писать какие-то там статьи. Беглое чтение «Пионерки» показало, что там работают вовсе даже не лохи, и буквы складывать в слова они отлично умеют. Их все-таки этому в университете учат… А я? Когда я последний раз писал что-то, напоминающее литературный текст? Со стороны кажется, что это вроде бы просто. Но вот я пытаюсь сейчас представить хотя бы первую фразу, а в голове — звенящая пустота, как в барабане. Нда, дела. Надо было хоть газету из библиотеки захватить для вдохновения…

Я остановился и привалился спиной к дереву. Надо было идти уже в отряд, тихий час все-таки начинается. Но пять минуточек потупить все-таки можно.

— …ты же это понимаешь? — раздался совсем рядом голос Боди Сохатого. Звучал он вроде бы не угрожающе, но с некоторым явным нажимом.

— Понимаю, — пролепетал второй голос. Парень из нашего отряда, самый мелкий по росту. Он так странно буквы выговаривает, будто на каждой спотыкается, что по голосу его ни с кем не перепутаешь.

— Это хорошо, это правильно, — Бодя причмокнул губами, будто сосал леденец. — И как будешь отдавать долг?

— Не знаю, — еще тише проговорил мелкий. — Может как-нибудь отработаю?

— Как-нибудь отработаю… — передразнил Бодя. — А мне куда уперлась твоя отработка? И что ты делать умеешь?

— Я в шахматы играть умею… — проблеял мелкий. — Третье место на городском чемпионате…

Бодя заржал. Противно так, будто икая и задыхаясь.

— Я еще стихи писать могу… — почти шепотом проговорил мелкий. Как же его зовут? Я вроде даже запоминал…

— Вот что, Серый, — серьезным тоном сказал Бодя. — Ты сейчас на тихом часе списочек мне составишь. Того, что у тебя есть с собой. И что тебе смогут родители привезти. Понял? Ну и про шахматы и стихи тоже туда напиши. А после полдника мы еще поговорим. Понял, да?

— Да, — едва слышно выдохнул мелкий. Серый — значит Сережа. Бодя проковылял мимо меня, даже не заметив. Или я так удачно слился с обстановкой, или ему просто очень трудно вращать головой на толстой шее. Мелкий Сережа проплелся следом за ним. Да уж, не повезло пацану. За что он ему задолжал, интересно?

Ладно, тоже надо идти. А то увидит кто-нибудь из вожатых других отрядов, нажалуются, что я во время тихого часа по территории шляюсь. Да и незачем откладывать. Возьму ручку, тетрадку и вперед. Писать передовицу.

Я устроился прямо на покрывале, раскладывать постель было лениво. Все равно никто не следит за тем, чтобы мы спали. Елена Евгеньевна поставила только одно условие — сидеть в отряде и не шуметь. А воспитатель… Артур Георгиевич… Хм. Он как-то вообще мало отсвечивал. Такое впечатление, что занят вообще чем-то другим. Вроде показывался сегодня сразу после завтрака, а потом опять куда-то исчез.

Я вытащил из рюкзака тетрадку с недописанной фантастикой авторства Кирилла Крамского и ручку. Перевернул тетрадь другой стороной и задумался.

Первая фраза — это чуть ли не самое важное в статье. Во всяком случае, так утверждают разные самоучители, типа «десять правил, как написать хорошую статью». Очень хотелось сейчас загуглить хоть одно такое руководство, но до гугля еще… долго. А ничего, кроме правила первой фразы, я вспомнить не мог.

Еще бы придумать эту самую первую фразу…

Передовица стенгазеты. И я — редактор. Как начать?

«Здравствуйте, товарищи! На связи Кирилл Крамской, главный редактор газеты «Сигнальные огни»…

Как-то скучно. Как раз в духе тех самых текстов, которые я себе представлял в советских газетах. Надо как-то поприкольнее начать. Как Друпи свои письма. Синий шимпанзе в шляпе, пионерском галстуке и с валторной.

«Жизнь настоящего пионера складывается из трех вещей — умения отвечать за свои поступки, правильно питания и… семи правил тактической разведки в условиях крайнего севера…»

Я фыркнул. Мамонов и Марчуков, которые в этот момент о чем-то тихонько переговаривались, посмотрели на меня.

— Да не, ничего, я просто статью пишу, — отмахнулся я.

— В стихах? — хохотнул Марчуков.

— Почему в стихах? — удивился я. — Я же не Пушкин!

В голове сами собой всплыли строчки единственного стихотворения, которое я помнил. «Про Федота-стрельца».

Скушай заячий помет.

Он ядреный, он проймет.

И весьма полезней меду,

Хошь по вкусу и не мед.

Только вот кажется, эта поэма была написана сильно позже восьмидесятого года. Но уверен я не был. И вот, кстати, интересно. А если позаимствовать чужое произведение до того, как оно было написано, это будет плагиатом или нет?

По закону, конечно же, нет. Но я-то буду знать, что это не я придумал, так что…

Я выкинул из головы светлые идеи выудить из памяти всякие стихи и песни будущего и прославиться как гениальный автор.

Так.

Первая фраза, будь она неладна! Эффектная, хлесткая, цепляющая внимание.

«Сиськи!

И вот, когда вы обратили внимание, позвольте представиться, Кирилл Крамской, главный редактор газеты «Сигнальные огни».

Я повернулся на другой бок. На соседней кровати сидели трое парней и негромко, но горячо спорили.

— …а двести золотых — честно?

— За сладкую плитку и батончики?

— Да вообще! Я думал, там шоколадка и нормальные конфеты, а там — «Пальма». Это же гадость ужасная! Как будто пластилин жуешь. И батончики я вообще ненавижу, особенно белые…

— И ты что?

— А я что? Гони, говорю, обратно сто золотых, мы не так договаривались.

— А он что?

— А он говорит, что уже потратил, и у него только серебряные. А серебряные — фуфул, никому не нужны.

— Да, он же копил на удочку, точно!

— А сколько у тебя осталось? Может, если мы вместе сложим, то получится три сотни золотых?

Парни ненадолго разошлись к своим кроватям и стали копаться в рюкзаках. Потом каждый вытряхнул на тумбочку по горсти золотистых металлических кругляшей. Как монеток, только без всякой чеканки.

— Не, тут всего сто девять, — вздохнул один. — Может, фломастеры продать? Костян, сколько они могут стоить?

— Фломастеры?! Откуда взял?! — двое остальных уставились на первого.

— Брат из Москвы привез, чешские, — ответил первый.

— Да не, нельзя такую вещь продавать…

— Ага. Лучше уж косточки от компота копить…

— Эй, парни, — я сел на кровати, разглядывая металлические кругляшки на тумбочке. — А что это за монетки?

Глава 11, в которой появляются какие-то тайны и секреты

Три пары глаз внимательно уставились на меня.

— Да так, ничего, мы просто… — буркнул один, кругленький и коротко стриженный, и быстро сгреб с тумбочки звенящие кругляшикки. Кажется, его звали Дима.

— Эй, я на них не претендую, мне правда интересно, — сказал я, захлопнув тетрадку. — Это как будто деньги, да?

— Ну… — второй парень, похожий на первого, как будто они братья бросил быстрый взгляд на своих приятелей, потом на меня. — Это такая игра…

— Молчи! Его это не касается! — зашипел Дима.

— Да ладно, он же и так слышал, что секреты-то разводить? — третий пожал плечами, сунул руку в карман и высыпал на тумбочку горсть других монет. Белого металла и сильно больше в диаметре. Примерно с пятаки размером. Я протянул руку и взял одну. Она была практически невесомой. Понятно, алюминий. Похожи на отходы какого-то производства.

— Это серебряные монеты, — сказал третий. — А вот те, другие… Димон, верни монеты на базу! Это золотые. В одном золотом — тридцать серебрушек.

— А откуда они взялись? — спросил я, положив на место «серебряную» монету и взяв «золотую». Она была значительно тяжелее. Не золотая, конечно. Больше всего похоже на медь, красноватый такой металл. Диаметром всего пару сантиметров.

— С цветмета на Куйбышева, — сказал третий. Я напряг память, чтобы вспомнить, как зовут этого ничем особенно не примечательного парня. Андрей? Или Алеша? Что-то такое, да… — Это рядом с нашей школой. Там сбоку дыра в бетонном заборе, но перед ней куст, и ее не видно, так что можно забраться. А за ней — куча всяких металлических штук. У меня друган оттуда велоспед целый собрал…

В общем, история оказалась довольно забавной. В нашем отряде в этот раз оказалась куча ребят из одной школы, тридцать восьмой, которая находится в двух шагах от этого самого цветмета. Они сначала туда прилежно таскали металлолом, а потом кто-то хитрый догадался забраться с другой стороны и посмотреть, что там внутри. А посмотреть было на что! Там оказались груды настоящих сокровищ, за который Флинт душу бы продал, если бы был мальчишкой. Всякие старые и новые железяки, рамы от велосипедов, детали маших, проволока, какие-то вовсе уж непонятные металлические конструкции. И однажды туда привезли и высыпали множество вот таких вот кругляшей. Больше всего было алюминиевых и медных. Были еще другие, другого размера и материала, но они попадались реже и штучно, а эти прямо россыпью. Парни радостно набили ими карманы и улизнули с добычей. Охранялась эта свалка практически никак.

Какое-то время все просто радовались забавным новым штукам, но потом просто радоваться стало скучно, нужно было придумать, что делать с этим всем богатством. И постепенно появилась игра. Что-то вроде лендлордов. Правила сначала были довольно простые — как только у тебя появляется определенная сумма в золотых, ты становишься владельцем куска земли. Чем больше у тебя денег, тем больше земель ты можешь себе захапать. Потом пририсовывать новые земли стало скучно, в правила добавились фабрики и население. Потом стало можно купить охрану границ, чтобы у тебя не могли отрезать спорные земли, потом что-то еще. Какое-то время монеты добывали простыми походами на цветмет, но потом что-то случилось, и новые кругляши перестали там появляться. Сразу же появился банк и торговля.

В общем, как-то постепенно золотые и серебряные стали в школе этакими теневыми деньгами. За них покупали и продавали вещи, оказывали услуги и просто обменивали. Ну а в лагерь приехало довольно много ребят из этой школы, так что игра продолжилась и здесь. Правда, возможностей тут было поменьше.

— Классная затея, — сказал я. — Вот бы на весь отряд такую игру устроить…

Лица всех троих стали сразу замкнутыми. Стриженый Дима снова сгреб монеты с тумбочки. Одна упала на пол и закатилась под кровать.

— Мало на всех монет, — буркнул он. — И так уже один умный нашелся…

— Да ладно, не напрягайся ты, — примирительно сказал я. — Не претендую, правда. Просто идею похвалил. А что случилось?

— Да ну его, ничего… — Дима насупился и спрятал взгляд.

— Это Сохатый, — сказал не то Андрей, не то Алеша. — Он тоже вот так спросил, как ты. И какие-то свои правила предложил. Сначала вроде интересно, а сейчас вот получилось, что он захапал себе кучу монет и стал типа банкир. А мы его и не звали совсем.

— А почему вы просто не исключите его из своей игры и не вернете монеты? — спросил я.

— Ага, так он нам и отдал, — буркнул Дима.

Ребята всем своими видом дали понять, что разговор закончен, и обсуждать Бодю и мутные дела, с ним связанные, они не хотят. Ну ладно, и на том спасибо. Я снова открыл тетрадку и погрузился в творческий процесс.

На полдник давали какао и плюшку, посыпанную… Не знаю, что это такое. Как будто комья сладковатой муки. Когда кусаешь такую булку, она оказывается везде — на пальцах, на носу, на футболке, на столе. И как съесть ее так, чтобы потом не оказаться всему в этой посыпке, я так и не придумал. Может, ее надо в пакетик целиком засунуть, только самый край оставить?..

Надо же, какие удивительно важные вещи меня, оказывается, волнуют! Хотя вообще-то мне надо бы работать… Я поискал глазами Елену Евгеньевну. Она сидела в сторонке и разговаривала с русоволосой девочкой в очках. Девочка была грустной, смотрела в пол и то ли жаловалась на что-то, то ли просто говорила о чем-то грустном. Лицо вожатой было серьезным, она держала девочку за руку. Наверное, моральную поддержку оказывала. Но подходить к ней прямо сейчас насчет интервью — такая себе идея. По дороге в отряд ее поймаю.

Но в отряд она с нами не пошла, убежала куда-то в сторону административной части. Может, разговор с девочкой оказался серьезнее, чем просто нытье, а может другие какие вожатские дела.

Я остановился перед отрядной доской объявлений. Она уже не пустовала. Появилось название отряда, нарисованное на полосе бумаги. График дежурств по корпусу, график дежурств по лагерю и расписание кружков. И еще штук пять трогательных записок. Например «На завтра обещают жаркую и солнечную погоду, не забывайте про головные уборы!» или «Кто забыл в столовой ручку с фигуркой зайца, обратитесь в третью палату, спросите Веру». Или «После полдника играем в пионербол, приходите, кто хочет!»

Часть пацанов сорвалась на стадион. Стайка спортивно одетых девчонок направилась к волейбольной площадке. Кто-то деловито потопал в сторону здания, где у нас были всякие кружки. В общем, никаких централизованных мероприятий на сегодня у нас запланировано не было. Кроме вечернего киносеанса после ужина. Но просмотр «Неуловимых мстителей» предварительной подготовки не требовал.

Ждать Елену Евгеньевну пришлось около получаса. Я сидел на скамейке, рядом со мной валялась тетредка с зажатой между страниц ручкой. За тихий час я осилил написание клятой передовицы, но перечитывать мне ее не хотелось, потому что она мне не нравилась. Вот что за дела, вообще? Хочется написать легко, задорно и с шутками юмора, а выходит как-то громоздко и банально. Может меня просто серьезное слово «передовица» так настраивает? Может, если как-то по-другому этот текст обозвать, лучше пойдет? Ну, скажем, написать ее в стиле письма «на деревню дедушке». Только, ясное дело, не дедушке адресовать, а как будто каждому пионеру из нашего отряда. Хм… Если мы собираемся активно использовать тему писем, то может быть, тоже написать письмо будет правильно?

Я потянулся за тетрадкой.

— Кирилл? — вожатая остановилась рядом со мной. Надо же, задумался и пропустил момент, когда она пришла. — Ты что здесь сидишь?

— А я вас жду, Елена Евгеньевна! — я вскочил. — Дадите мне интервью для газеты?

— Ой, — Елена Евгеньевна смутилась. — Как-то неожиданно. Ты уже подготовил вопросы?

— Нет, я хочу попробовать формат импровизации, — ответил я. Потом смущенно усмехнулся. — На самом деле, я просто не знаю, как готовить этот самый список вопросов. Начал, но быстро все скатилось к каким-то девчачьим анкетам. Так что я подумал, что мы поговорим и вместе придумаем, как написать, чтобы получилось интересно. И чтобы вам тоже понравилось.

— Охх… — Елена Евгеньевна вздохнула. — А ты не видел Артура Георгиевича?

— Неа, — я помотал головой. — Он куда-то все время исчезает. Будто отдыхать сюда приехал, а не работать.

— Так, ладно, — вожатая тряхнула головой. — Сейчас я положу в комнату бумаги, и давай примемся за интервью. Все равно вроде бы все ребята куда-то разбежались, так что можно сказать, я свободна.

Вожатая быстро взбежала на крыльцо и скрылась в корпусе. А я схватил тетрадку. Надо было записать идею про письмо от редактора, пока она не забылась.

— Ну что, прямо здесь поговорим? — спросила вожатая.

— Ну нет, — усмехнулся я. — Если мы здесь останемся, то обязательно кто-то будет приходить и вас дергать. Давайте пойдем в беседку. Ну, ту. Которая недалеко от ворот, за кустами. Помните?

— Чтобы создать наш пространственно-временной континуум? — засмеялась Елена Евгеньевна. — А если меня кто-то будет искать?

— Так мы и именно от них и прячемся, — я подмигнул. — Ничего с ними не случится за полчаса-час, не маленькие уже!

— И то правда, — вожатая кивнула. — Ну, пойдем!

Честно говоря, я не очень себе представлял, какие именно надо задавать вопросы. Любимая песня? Любимый фильм? Но это ведь и правда больше всего похоже на анкету, а не на интервью. У интервью должна быть какая-то идея что ли… История, которую хочется рассказать в этих вопросах и ответах…

— Кстати, а куда делся Игорь? — спросил я, когда мы уже подходили к беседке.

— Ты про него хотел расспросить? — резко спросила она и бросила на меня косой взгляд.

— Нет, конечно, — я пожал плечами. — Просто он как-то внезапно исчез. Был-был, а потом делся куда-то.

— Он же здесь официально не работал, — сказала Елена Евгеньевна. — Уехал, наверное. Не знаю.

— Ну и ладно, фиг с ним, — я махнул рукой. Мне было любопытно, конечно, но раз она не хочет о нем разговаривать, то не расспрашивать же насильно. Тем более, что статья должна быть про нее, а не про Игоря.

— Давайте начнем с самого очевидного, — сказал я, усевшись на нагретую солнцем деревянную лавку. Чешуйки облупившейся краски кололи кожу, но это как-то не особо меня напрягало. Было в этой беседке что-то такое… классное. Романтичное, что ли. Будто и в самом деле пространственно-временной континуум. Здесь было тихо, от шума лагеря это место надежно защищали неприлично разросшиеся кусты черемухи, на которых уже начали темнеть мелкие ягодки. От одного взгляда на которые начинало вязать во рту.

— И что же у нас самое очевидное? — спросила она.

— Когда вы захотели стать вожатой? — спросил я.

— Ну, я не то, чтобы именно вожатой хотела стать, — рассмеялась она. — А учителем начальных классов. Об этом я, кажется, еще с детского сада мечтала. Знаешь, когда меня приняли в пионеры, то я уже точно знала, чем буду заниматься, какие обязательства на себя возьму. Я решила, что буду вожатой у октябрят. И прямо с четвертого класса меня направили в первый «Б». Наверное, их на всю жизнь запомню. Представляешь, я пришла тогда к первоклашкам знакомиться, и очень долго не могла запомнить, как их всех зовут, все время путала. Один раз вслух перепутала, мне так стыдно было! И знаешь, что я сделала, чтобы их запомнить?

— Что? — заинтересованно спросил я.

— Я попросилась у их учительницы прийти к ним в класс, когда там никого нет, — Елена Евгеньевна зажала ладони между коленями и смущенно рассмеялась. — Написала на бумажках имена и фамилии всех моих подопечных и разложила по партам. Там, где они сидели. И целый урок ходила между рядами и учила, кто где сидит. Первый ряд, первая парта — Редько Ира, Медведев Леша. Вторая парта — Синева Лариса, Калашников Илья, третья парта… И так далее. До сих пор всех помню. Как они сидели, сложив руки, и слушали, когда я им рассказывала что-то.

— И что вы с ними делали? — спросил я.

— Ой, да все то же, что и все остальные, — Елена Евгеньевна махнула рукой. — У тебя в младших классах разве вожатых не было?

— Были, конечно, — соврал я. Если и были, то я таковых совершенно не помню… — Но мы же про вас говорим.

— Ну, я помогала им в учебе, — вожатая подняла взгляд вверх. — Знаешь, всегда есть ребята, которые учатся лучше, а есть отстающие. И нужно было сделать так, чтобы успевающие помогали отстающим. И я старалась подобрать такие пары, чтобы ребята сдружились. Помогала учительнице вести классные часы. Про домашку меня спрашивали иногда. Мирила тех, кто поссорился. Я ими все три года занималась, пока их самих в пионеры не приняли. Мы очень сдружились, и вот тогда я сказала родителям, что хочу быть учительницей младших классов.

Елена Евгеньевна замолчала и нахмурилась.

— Они были против, да? — спросил я. Я помнил наш самый первый разговор. Родители хотели, чтобы она стала бухгалтером, а она поступила в пед.

— Они и сейчас против, — горько усмехнулась вожатая. — Считают, что нужно думать о перспективе, а не о какой-то там мифической мечте сделать мир лучше. Я даже из дома ушла и живу теперь в общежитии. Ой, только не надо об этом писать, пожалуйста…

— Не переживайте, Елена Евгеньевна, я напишу только то, что вы сами захотите, — заверил я.

— Ты не представляешь, как мне было обидно, — вздохнула она. — Мама каждый вечер высказывала мне, что она думает о моем выборе профессии. Говорила, что я к двадцати пяти годам с моим характером стану законченной неврастеничкой. А отец… А отец только смотрел свой футбол и ничего не говорил. Я однажды не выдержала и ушла вечером. Ночь просидела на вокзале, потом пришла на пары. И моя подруга предложила мне поселиться в общежитии. Ох, как это оказалось непросто! У меня прописка новокиневская, мне общежитие не полагается. Чтобы его получить, надо быть приезжим. А те, кто с родителями живут, должны и дальше жить с родителями и не занимать чужое место.

Я не перебивал. Понятно, что это была вовсе не та история, которую надо публиковать в газете. Но если Елене Евгеньевне захотелось выговориться, то зачем я буду ей мешать? Просто послушаю.

— Сначала меня провели в общагу тайком, — Елена Евгеньевна хихикнула. — Ой, целая шпионская история! Надо было отвлечь вахтера, чтобы мимо проскочить. А внутри была целая система сигналов, когда коменда шла с проверкой. Чтобы все «нелегалы» успели спрятаться. Первые, к кому она заходила, должны были петь в коридоре «Ой, цветет калина!» Слышишь песню — шухер! Надо прятаться! Но потом мне помог профессор Муросов, наш преподаватель истории СССР, и я получила путевку в общежитие на законных основаниях. Но на лето общежитие закрывается. Ну и, чтобы не возвращаться домой, я решила быть вожатой в лагере. Как раз на все лето. Не очень подходящая для газеты история, верно?

— Это смотря для какой газеты, — засмеялся я. — Некоторые как раз любят такие вот правдивые жизненные вещи…

— Это какая например? — Елена Евгеньевна хитро посмотрела на меня.

Да, действительно, какая? Вроде бы, в Советском Союзе все газеты были этакой «витриной», где не было места человеческим слабостям, только подвиг, только хардкор! Но я был тот еще знаток, конечно…

— Не знаю, — я пожал плечами. — Я бы почитал такую. Но не уверен, что если мы напишем статью про вас в таком ключе, у вас потом не будет неприятностей.

— Ой, нет! — глаза Елены Евгеньевны стали испуганными. — Скажи, что ты ничего этого не напишешь! Пообещай мне! Меня же заклюют за такое!

— Честное пионерское, Елена Евгеньевна, — серьезно сказал я. — Все останется только между нами.

— Секретничаете, значит? — ветки куста шевельнулись, и из-за них появился Мамонов. Он смотрел на меня с неожиданно-холодным прищуром. Недобро так.

— Илья? — растерянно сказала Елена Евгеньевна.

Глава 12, в которой случается драма, а потом я узнаю новое значение слова "экспедиция"

На лице вожатой мелькнула досада, потом она кашлянула, отвела глаза и натянуто улыбнулась мне.

— И что это вы тут уединились? — язвительно спросил Мамонов. Что за фигня? Он вообще-то в курсе, что я должен взять у Елены Евгеньевны интервью для нашей газеты, мы же план вместе писали! Но смотрел он не на меня, а на нее. Ага, значит тут какая-то драма опять…

— Илья, давай мы закончим разговор с Кириллом, а потом я поговорю с тобой, хорошо? — теперь досада была в голосе. А на лице — дружелюбное сочувствие.

— Ты от меня бегаешь, да? — прищурился Мамонов. — Ты вчера тоже обещала.

— Илья, к старшим вежливо обращаться на вы! — Елена Евгеньевна повысила голос и стрельнула глазами в мою сторону.

— Да? — Мамонов хмыкнул. — Как-то ты вовремя всегда об этом вспоминаешь…

— Думаю, мне для начала достаточно информации, — сказал я и встал. — Давайте я набросаю черновик статьи, а потом мы обсудим, что еще можно добавить…

— Подожди, Кирилл, мы еще не закончили, — сказала Елена Евгеньевна.

Ну да. Милейшая ситуация — если не уйду, то обидится Мамонов, а если уйду — то Елена Евгеньевна. Ну так-то выбор очевиден, конечно.

— Да не, Елена Евгеньевна, для начала правда хватит! — я шагнул к выходу из беседки. Вожатая сделала движение, чтобы меня остановить, но вовремя замерла. Похоже она и правда сильно не хочет разговаривать с Мамоновым. С другой стороны, не будет же она всю смену от него бегать? Раньше сядешь, как говорится…

Я прошел мимо Мамонова и незаметно хлопнул его по руке. Мол, я с тобой друг.

— Ой, мне же тоже пора! — спохватилась Елена Евгеньевна.

Мамонов проговорил что-то неразборчивое. Я скрылся за кустами и сделал несколько шагов на месте, чтобы звучало так, будто я ухожу. С одной стороны, подслушивать, конечно, нехорошо, с другой…

— Почему ты от меня бегаешь? — повторил Мамонов негромко.

— С чего ты решил, что я бегаю? — голос вожатой взволнованно подрагивал. — Ничего я не бегаю, просто у меня дел много, начало смены же…

— Ты не открыла мне дверь вчера!

— Наверное уже спала, день суматошный выдался…

— Уснула за минуту, ну-ну…

— Мне надо идти, Илья!

— Подождут твои дела! Нам надо поговорить!

— Илья… — вожатая громко вздохнула. — Илья, так больше продолжаться не может. Ты очень хороший парень, я… я очень тебе благодарна…

— Да что ты говоришь…

— Илья, нам надо все прекратить! Ты школьник, я вожатая. Ничего у нас с тобой не получится.

— Это из-за того кучеявого, да? С которым ты танцевала?

— Что ты такое говоришь?! Саша мой однокурсник, мы знакомы с детского сада!

— Ах еще и старый знакомый… Понятно, понятненько!

— Илья, ну что с тобой такое? Что ты от меня хочешь?

— Хочу, чтобы все продолжалось. И сейчас… И потом.

— Ты не понимаешь, я же тебя старше…

— Всего на пять лет, подумаешь!

— Сейчас это для нас с тобой очень много…

В общем, не нужно быть психологом, чтобы понять, что у них произошло. Их короткий роман начал тяготить вожатую, и она попыталась слиться. А Мамонова все устраивало. И вот сейчас он со всем своим подростковым изяществом закапывает свои и так небольшие шансы на продолжение.

Я тихонько двинулся по тропинке, стараясь не наступить ни на какие ветки. Пусть выясняют отношения дальше, вроде бы, Мамонов достаточно здравомыслящий парень, чтобы не начать применять к Елене Евгеньевне силу.

До ужина я возился со своими заметками и приводил их в порядок. Переписал начисто, насколько возможно дословно восстановил слова вожатой. Хм… В принципе, история с контрабандной общагой может быть неплохой отправной точкой, надо только акценты расставить так, чтобы Елена Евгеньевна выглядела не нарушителем, а героиней. Скажем, вложить в ее слова идею о том, что институт должен помимо академических знаний работать еще и над жизненным опытом, быть буфером между безмятежным детством, когда за тебя отвечают родители, и взрослой жизнью, когда отвечаешь за себя сам. И общага — как идеальный полигон для житейских навыков… Не слишком ли смело для восьмидесятого года?

Вернулся Мамонов. Мрачнее тучи. С размаху плюхнулся на кровать и зарылся головой в подушку. Я глянул на него, но лезть не стал. Все и так было понятно, безо всяких слов. В коридоре раздался голос Елены Евгеньевны.

— Ребята, внимание! Все здесь? — она несколько раз хлопнула в ладоши. — Лиля, собери всех на веранде, пожалуйста!

— Хорошо, Елена Евгеньевна! — раздался в ответ голос нашей рассудительной рыжей председательницы. Через несколько секунд в дверь раздался стук. — Ребята, вы слышали? Выходите все на веранду!

Я встал.

— Скажешь потом, что там, ага? — глухо проговорил Мамонов, не поднимая головы от подушки.

— Конечно, Илюха!

— Почти все в сборе, отлично, — Елена Евгеньевна не стала считать нас по головам, просто осмотрела. — Значит так, планы на завтра меняются! Мы с вами едем в энтомологическую экспедицию в совхоз «Путь Ильича!» Сразу после завтрака за нами приедет транспорт. Так что одевайтесь в удобное. Всем понятно?

— Нет, — раздалось сразу с нескольких сторон. — Какая-какая экспедиция?

— Энтомология — это наука, изучающая насекомых! — сказал кто-то из пацанов важным голосом.

— Мы будем что ли тараканов изучать? — с ужасом сказала одна из девчонок, с двумя короткими хвостиками.

— Все узнаете по дороге! — Елена Евгеньевна хитро подмигнула. — А сейчас уже пора строиться на ужин.

Хм, экспедиция? Это что-то новенькое! Я живо представил, как нам раздадут сачки и стеклянные контейнеры для «образцов». И седого всклокоченного профессора в пробковом шлеме. Хотя какой, к черту, пробковый шлем? Я вообще-то не в игру «Джуманджи» попал, а в Советский Союз. В лучшем случае, в панаме.

— Уооо… — проныл непонятно откуда взявшийся за моим плечом Марчуков. — Опять эти жуки…

— Какие жуки? — спросил я.

— Колорадские, — Марчуков оттопырил нижнюю губу.

— Елена Евгеньевна, а можно не ездить? — спросил Бодя. — Мне нельзя много времени проводить на солнце…

— Ничего такого в твоем личном деле не написано, Борис, — отчеканила вожатая. — Так что наденешь панаму и поедешь вместе со всеми!

— Подожди, так мы что, будем колорадских жуков изучать? — спросил я у Марчукова.

— Не изучать, а собирать, — вздохнул он. — Этих вредителей к нам американцы подбросили, и теперь они нашу картошку жрут. Мы прошлым летом уже их собирали… Ногу что ли подвернуть?

— Народному хозяйству надо помогать, Олежа, — назидательно сказал я и похлопал приятеля по плечу.

— А может скажешь, что нам надо газету рисовать? — он посмотрел на меня глазами котика из Шрека. — А то это на целый день, мы хорошо если к ужину вернемся…

— Значит после ужина порисуем, — легкомысленно сказал я. Не то, чтобы я был рад грядущим сельхозработам, но меня они пока что никак не задевали. Какая, в сущности, разница, чем именно заниматься?

На ужин Мамонов тоже не пошел. Когда на построение перед вечерней линейкой не вышел.

— А где Мамонов? — спросила Лиля, когда все рассчитались по порядку и выяснилось, что одного не хватает.

— У него голова болит, — бодро соврал я. — Он пошел в медпункт за таблеткой.

— А, ну хорошо! — председательница понятливо кивнула. — На первый-второй рассчитайсь! В две шеренги стройся!

Я поймал себя на мысли, что все эти строевые вещи и пионерская часть лагерной жизни уже перестала меня вообще отвлекать от своих мыслей. Я автоматически выполнял заученные команды, вовремя вскидывал руку в салюте — во время гимна, отзываясь на «Будь готов!» или на вынос знамени. Чеканил шаг, тянул носок, это вот все. Похоже, я-таки влился в тот самый коллективный разум, который так сбивал меня с толку в самом начале.

Вечером с неожиданным удовольствием посмотрел «Неуловимых». Хорошее кино, что уж. Несмотря на корявый звук и такое себе качество картинки. И неудобные стулья.

А утром меня снова разбудила Елена Евгеньевна. Обязательная Цицерона пришла за мной за час до подъема. Как мы и договаривались.

Боль в мышцах почти прошла. Эх, крутая все-таки штука — бешеный подростковый метаболизм! Еще вчера я еле волочил ноги и шипел от каждого неловкого движения, а сегодня уже ничего так себе. Так, небольшая скованность осталась.

— Скажи, а зачем ты вдруг захотела тренироваться? — спросил я, пытаясь сделать выход на брусьях. Локоть предательски дрожал, я по-дурацки сучил ногами, пытаясь зацепиться за воздух и помочь своим нетренированным рукам и спине вытолкнуть тело вверх.

— Я читала «Лезвие бритвы» Ефремова, — Цицерона раскачивалась на турнике. Не делая какое-то упражнение, скорее просто так уже. — Ефремов считает, что разум может развиваться только вместе с физическим телом. И он довольно убедителен в этом своем… считании. Хотя с другой стороны, общее место, что спортсмены тупые. А если верить тому же Ефремову, то должны соображать куда лучше бледных кабинетных доцентов и прочих докторов наук, — она соскочила с турника и несколько раз присела, вытягивая руки вперед. — В общем, я решила провести над собой эксперимент. Добавить в свое расписание больше физкультуры и проверить, улучшились мои умственные показатели от этого или нет.

— Звучит как грандиозная цель, — я держался, уперевшись в брусья прямыми руками. Попробовал чуть-чуть согнуть их в локтях и выпрямить. — А как ты собираешься проводить замеры?

— У меня есть несколько тестов на краткосрочную память, — сказала Цицерона. — Ну и просто внутреннее ощущение, конечно. Станет мне легче даваться учеба или нет.

— А есть какие-то специальные весы для замера легкости? — я хохотнул, потом понял, что зря, но было поздно. Рука соскользнула, и я упал с брусьев. На ногах удержался, но ударился ребрами. Вот блин, обидно!

К завтраку наконец-то изволил появиться Артур Германович. Вместе с физруком. Они вели себя как закадычные приятели и что-то весело обсуждали судя по их активной жестикуляции и смеху. Елена Евгеньевна тоже увидела парочку. Слегка потемнела лицом и стала выбираться из-за стола, когда поняла, что наш законный воспитатель направляется вовсе даже не к нашему столу, а в противоположную сторону столовой.

Разговора нашей вожатой и Артура Георгиевича слышно не было, но понять, о чем идет речь было не так уж и сложно. Она спрашивала его, какого, собственно, хрена тот не выполняет свои должностные инструкции, а шляется где попало в компании с пузатым физруком. А воспитатель возражал, что, мол, этих детей воспитывать уже поздно, так что нефиг мозолить им глаза, и вообще, детка, тебе не идет, когда ты сердишься. В конце концов Елена Евгеньевна топнула ногой и шагнула в сторону выхода из столовой. Что, скорее всего, означало: «Так, все! Меня задолбало, я иду к директору и попрошу себе другого напарника!»

Он тут же сменил выражение лица, ухватил ее за локоть и отвел в сторонку. И после коротких переговоров она ткнула рукой куда-то в нашу сторону и требовательно посмотрела на него. Тот вздохнул и кивнул. И направился к нам. А Елена Евгеньевна — на выход. Хотя свою манную кашу и бутер с маслом она так и не доела.

— Как ваши дела, ребятишки? — спросил Артур Георгиевич, гордо встав во главе нашего стола. — Готовы к трудовым подвигам?

— Что значит, к трудовым? — недовольно спросил один из моих соседей по палате. Из тех, которые мне про монеты рассказывали. — Мы же в экспедицию едем!

— А что, вы думаете, что в экспедиции трудиться не надо? — воспитатель подбоченился. — Именно там и есть самый суровый труд!

— Вообще-то не готовы, Артур… эээ… Григорьевич, — сказал Марчуков. — Я бы лучше в футбол погонял. Но кто же меня слушать будет…

— Вообще-то мое отчество Георгиевич, — назидательно напомнил воспитатель.

— Ну извините, — Марчуков развел руками. — Мы вас так редко видим, что память того… — он покрутил пальцем у виска. — А вы что, с нами поедете жуков в банки собирать?

— Получается, что так… эээ… как, говоришь, твоя фамилия, юноша? — Артур Георгиевич наклонился к Марчукову.

— А у меня разве на спине не подписано? — Маруков вытянул шею, как будто пытаясь рассмотреть собственную спину. — У меня на всех футболках специально имя-фамилия крупными буквами написана!

— Хм, ничего такого не замечаю… — Артур Георгиевич сделал шаг назад и посмотрел на спину Марчукова. Отряд начал посмеиваться. Никаких надписей на футболке у Марчукова, понятное дело, не было.

— Значит кто-то с утра мою футболку подменил! — возмущенно заорал Марчуков. — Кто посмел взять мою футболку и спрятать ее?!

Теперь все заржали громче.

— А, я понял, ребятки, — Артур Георгиевич осклабился. — Это шутка такая, да? Ты так меня разыграл, верно?

— Какие еще шутки?! — продолжал возмущаться Марчуков. — Надо собаку с милицией вызывать, у меня ценная футболка пропала! Теперь кто-то может прикинуться мной и наворотить ужасных дел!

— Так, хватит паясничать, — воспитатель хлопнул ладонью по столу. — Все доели? Тогда быстро двигаемся к отряду, собираемся и идем к воротам. Там уже должны стоять наши автобусы.

К отряду мы топали неторопливо, олицетворяя собой истину, что ребенок может или нестись, сломя голову, или плестись, едва переставляя ноги. Мы как раз были во второй фазе. По лице воспитателя было заметно, что он едва успел приступить к выполнению своих прямых обязанностей, а мы его уже бесим. Противный тип, все-таки. И дружит, как выяснилось, с противным же типом.

У ворот нас ждал обшарпанный желтенький автобус системы «пазик» и неожиданно грузовик. Пазик был явно заслуженный и побитый жизнью. На круглой вечно удивленной мордочке — следы недавнего столкновения с каким-то препятствием. Бока в неопознанных вмятинках и царапинках. На окнах — пыльные потеки. Дверь раскрылась быстрым движением с незабываемым совершенно бздямом-хлопком. Ни с чем не перепутаешь. Я на таком в деревню к дедам ездил в детстве. И те пазики тоже были побитые, заслуженные и пыльные. Кажется, что они прямо с конвейера такие сходят — с порезанным дермантином на сидушках и исцарапанными разными не очень цензурными словами и глубокомысленными изречениями, типа «Киса и Ося здесь были».

Грузовичок тоже был явно ветеран полевых дорог и нелегкого сельского труда. Заслуженный зилок имел кузов из потемневших от времени досок. Когда-то он был, наверное, покрашен какой-то краской, но те счастливые дни давно миновали, краска облупилась, а в тех местах, где ее чешуйки сохранились, определить цвет было нереально. И кабина пыльно-голубого цвета с белой мордой.

— Вы что с ума сошли? — раздался с дорожки голос Елены Евгеньевны. — Вы собираетесь везти ребят на грузовике? Говорили же, что будет нормальный автобус?

— А это вам что, девушка, ненормальный разве автобус? — высунулся из кабины пазика мордатый мужичок в сером кепончике, сдвинутом на одно ухо.

— В отряде сорок человек, в этот автобус столько не влезет! — Елена Евгеньевна вышла за ворота и остановилась между двумя транспортными средствами.

— Да вы не представляете, сколько на самом деле человек в мой автобус помещается! — водитель заржал. — Больше, чем в «Икарус», если надо!

— Еленочка Евгеньевна, здесь же недалеко совсем, — Артур Георгиевич положил руку рассерженной вожатой на плечо. — И только проселочными дорогами. Думаю, ничего страшного, если ребята покатаются в кузове. Лично я все детство об этом мечтал! А вы как?

— Ну вы будете грузиться или как? — спросил водитель автобуса, разминая в пальцах беломорину.

— Давайте в автобус посадим девочек, а мальчишки поедут в кузове, а? — Артур Георгиевич преданно заглянул Елене Евгеньевне в глаза. — Еленочка Евгеньевна, ну не будьте вы такой строгой, не детский сад же везете, не будут же они на ходу выпрыгивать, а?

Водитель грузовика тоже высунулся из окна и помахал рукой.

— Забирайтесь, давайте, молодежь! Доедем с ветерком!

Не знаю насчет всех, но большая часть парней уставилась на вожатую почти умоляюще. Она поджала губы, совсем как Надежда Юрьевна и скрестила руки на груди.

Глава 13, в которой приходится делать выбор между буквой правил и желанием коллектива

— Так чего ждем? — водитель автобуса зажал беломорину в зубах и принялся чиркать спичкой. — Девушка, вы только всех задерживаете! Смотрите, какие они здоровые лбы вымахали, незачем над ними трястись! У нас в совхозе все в грузовиках ездят, и ничего!

— Марина Климовна должна подойти, — Елена Евгеньевна посмотрела на часы на руке и оглянулась в сторону главной аллеи. Потом обратилась к дежурным на воротах. — Ребята, сбегайте кто-нибудь, позовите Марину Климовну!

— А нам пост покидать не положено! — заявил пацан лет одиннадцати в голубой панамке с добрым десятком нацепленных на нее разных значков.

— А ты разве не в пилотке должен быть, дежурный? — я подмигнул.

— А тебе-то что? — насупился он.

— Цепляюсь к букве правил, как и ты, — я пожал плечами. — Одни правила, значит, выполнять нужно, а другие нет?

— Уже бегу, ребята! — на дорожку вывернула массивная фигура старшей пионервожатой. — Ох, чуть не забыла ведь. Ну что, Еленочка Евгеньевна, у тебя все в сборе?

— Лиля, скомандуй построиться, — попросила вожатая. Рыжая председательница набрала в грудь воздуха, но старшая пионервожатая махнула рукой.

— Ее надо, и так уже вижу, что все на месте, — она подошла к питьевому фонтанчику, жадно попила из вертикальной струйки воды и принялась обмахиваться пачкой бумаг. — Ну что, ребята, готовы к свершениям?

— Марина Климовна, вы думаете, что это нормально? — спросила Елена Евгеньевна.

— А что такое? — спохватилась старшая пионервожатая.

— Что ребятам предлагается ехать в «Путь Ильича» на грузовике. Это же не по правилам!

— Хм… — лицо Марины Климовны стало задумчивым. — Это конечно же, безобразие! Вы же должны были прислать ещё автобус!

— Фу-ты, ну-ты, цаца какая, — водитель автобуса сплюнул. — Ну раз они у вас такие нежные, пусть лезут в один автобус. Кому-то придется постоять, но они же пионеры! Места старшим уступают, значит, стоять приучены!

— Уоооо! — заныли парни.

— Ребята, тише! — Марина Климовна похлопал в ладоши. — Ваш председатель, Егор Иванович, клялся, что в это раз все будет в порядке с транспортом!

— Женщина, ну что вы сепетите? Всегда же так ездили, ну! — водитель автобуса выплюнул еще тлеющую беломорину на землю. По техническим характеристикам вместимость моего автобуса — сорок пять человек. Пусть залезают, и поехали!

— Марина Климовна, а можно, можно мы на грузовике, а? — парни обступили старшую пионервожатую. — Ну пожалуйста! Всегда мечтали! Никому не расскажем!

Марина Климовна схватила пальцами подбородок и нахмурились. Потом повернулась к Елене Евгеньевне.

— Что думаете, Еленочка Евгеньевна? — спросила она. — Позволим им?

Хм, интересное дело… Честно говоря, я как-то не задумывался о регламентах транспортировки детей в СССР. В лагерь нас везла колонна автобусов в сопровождении двух машин ГАИ. Стоять никому не пришлось, мест на всех хватило. А вот в такой ситуации что? Я смотрел, как Марина Климовна торопливо проставляет галочки в бланке. Отмечает тех, кто едет, не устроив перекличку? Всех в лицо помнит?

Как-то очень легкомысленно все. Никакого порядка, о котором так много любило вспоминать старшее поколение, когда вздыхало о Советском Союзе.

Елена Евгеньевна с сомнением оглядела нас.

— Ребята, ездить в кузове очень опасно, — сказала она. — И если с кем-то из вас что-то случится, то нас с Мариной Климовной ждут крупные неприятности.

— Еленочка Евгеньевна, ну не будьте такой букой, — встал на сторону изнывающих от желания покататься на стареньком зиле парней Артур Георгиевич.

— Мы будем крепко держаться! — громко заявил Марчуков.

О, надо же! А ведь вчера он не испытывал ровным счетом никакого энтузиазма по поводу экспедиции имени колорадского жука! А сейчас, надо же! Глаза горят, улыбка до ушей, скачет, как мячик.

— Что, прямо все ребята хотят ехать в грузовике? — спросила Елена Евгеньевна.

— Я не хочу! — поднял руку Бодя.

— Кто еще не хочет? — вожатая обвела нас глазами. Остальные, похоже, хотели. А я? Ну, технически, если сейчас закуситься, то можно эту поездку саботировать. Скривить козью морду, заявить, что если нас положено перевозить только в автобусах и с сопровождением. А грузовик — это дичайшее нарушение правил техники безопасности, и когда где надо узнают, что у нас тут происходит, то кто-то явно потеряет тепленькое креслице старшей пионервожатой…

Я посмотрел на умоляющие лица, на радостное предвкушение и внезапно вспыхнувший энтузиазм и… промолчал. Мне-то что? Не сказал бы, что поездка в кузове грузовика — это что-то захватывающее и комфортабельное, но лишать сейчас своих соотрядников приключения мне не захотелось.

— Ладно, уговорили! — сказала Марина Климовна. — Но это все только потому, что ехать тут всего минут двадцать и по ровной проселочной дороге. Так, девочки могут садиться в автобус, мальчики — в грузовик. Если кто-то из мальчишек не хочет ехать в грузовике, то может тоже ехать в автобусе, там есть несколько свободных мест!

Кроме Боди никто из парней не подал виду, что не хочет лезть в кузов. А Бодя, тем временем, уже полез в узкие двери пазика, вперед девчонок. И плюхнул свой широченный зад на двойное сидение возле окна.

Водитель грузовика выбрался из кабины и ловко перемахнул через дощатый борт кузова. Лязгнули щеколды, и задняя стенка откинулась вниз. Никакой лесенки или чего-то подобного не было.

— Давайте, пионеры! — сутулый мужичок в белой кепке и с мятым загорелым лицом приглашающе махнул нам рукой. Кто-то запрыгнул сам, кому-то потом подали руку. С радостными воплями парни первого отряда начали занимать кузов.

— А если я тоже хочу в грузовике? — раздался монотонный голос Друпи.

— Но мы же решили, что девочки едут в автобусе! — сказала Елена Евгеньевна.

— Голосование мы не проводили, — веско сказала Друпи. — Но раз кому-то из мальчиков можно в автобусе, значит кому-то из девочек должно быть можно в грузовике. Я хочу в грузовик.

— Ну… Хорошо, Анастасия, можешь тоже ехать в грузовике, — Елена Евгеньевна вздохнула. Как мне показалось — беспомощно. Ей вся эта затея не нравилась, по ней было заметно. Но ее задавили большинством голосов.

— Давай я тебе помогу, — на краю кузова присел уже успевший забраться наверх Артур Георгиевич.

— Не надо, я сама, — монотонно ответила Друпи и залезла в кузов.

Сидеть нам пришлось на лавках из досок, приколоченных к бортам кузова. А тем, кто не поместился — на валике из брезента, валявшемся в середине. Наверное, это был тент на кузов. Или просто тряпка, которой укрывают содержимое грузовика, когда есть такая необходимость.

Я забрался одним из последних, так что место мне досталось как раз в середине. Но я как-то не особенно переживал по этому поводу. Сейчас мы двинемся, и те, кто сидит на лавках, будут завидовать тем, кто на брезенте.

Трясло нас нещадно, конечно. Водитель, только кто клятвенно обещавший Елене Евгеньевне и Марине Климовне, что вести машину будет с ювелирной аккуратностью, будто везет двадцать хрустальных ваз, забыл о своем обещании, как только мы отъехали за поворот. В нем явно умер гонщик всяких престижных ралли, не иначе. Нас мотыляло по всей дощатой коробке, приходилось вцепляться друг в друга, в пол, в брезент, зубами в воздух. Но зато было страшно весело. Куда там американским горкам!

Вот только закончился этот аттракцион довольно быстро. Грузовик резко затормозил и остановился. Хлопнула водительская дверь.

— Выгружаемся, пионеры! — скомандовал водитель.

Ряды картофельных кустов уходили куда-то за горизонт. Раздался визжащий хлопок открывающихся дверей пазика.

— И что нам теперь делать? — спросила Лиля, когда все мы высыпали на пыльную проселочную дорогу. Солнце слепило глаза. Я попытался натянуть свою панаму посильнее и пожалел, что у меня нет темных очков.

— А вооонт там едет Семен Палыч, сейчас он вам все и расскажет, — сказал водитель автобуса, разминая в пальцах очередную беломорину.

Навстречу нам по дороге пылил грязно-красный москвич с будкой. Натужно скрипнули тормоза, машина остановилась, и на дорогу выбрался грузный дядька лет пятидесяти. А может быть, и тридцати. Просто на лице его остались многочисленные следы злоупотребления алкоголем и всякие прочие элементы нездорового образа жизни.

— Салют понерам! — он помахал рукой. — Значит так, цель наших сегодняшних работ — колорадский жук! Значете, что это такое?

Энтузиазм моих соотрядников заметно поугас. Кажется, до них начало доходить, что у любого развлечения всегда есть цена. И вот как раз сейчас мы ее и будем платить, вкалывая на благо народного хозяйтсва.

— …это страшный вредитель! Он уничтожает картофель, и мало какая отрава эту сволочь берет. Да и не всякую отраву можно применять, ведь мы же с вами любим вкусную картошечку, а не напичканную всякими химикалиями, верно? Так что единственный наш с вами шанс спасти урожай, это собрать этих мелких полосатых поганцев вручную!

— Нам прямо рукам надо будет брать жуков?! — раздался испуганный голос одной из девчонок.

— А как же еще? — развел руками наш энтомолог-инструктор. Ловите этого поганца пальцами и садите в банку.

— А банки у нас откуда появятся? — спросила Лиля.

— Банки я вам сейчас раздам, — водитель москвича распахнул будку и вынул стопку ящиков с пыльными литровыми банками. — Разбирай инвентарь! Как выглядят колорадские жуки, все знают?

— Нет… — раздалось несколько неуверенных голосов.

— Тогда показываю! — он прошелся вдоль картофельных кустов, зорко вглядываясь в зелень. Через несколько секунд в глазах его загорелся охотничий азарт, он быстро наклонился и ухватил что-то мелкое пальцами. — Смотрим сюда.

Несколько моих соотрядников подошли ближе и вытянули шеи.

— Ой, какой хорошенький! — умилилась одна из девчонок.

— Полосатик! — сказала другая.

— Вот этих вот полосатиков и надо собрать с поля, — совхозный деятель назидательно поднял палец. — Ах да, крышки тоже возьмите! А то эти шустряки махом от вас разбегутся!

Я держал свои банку с крышкой и смотрел на бесконечный ряд картофельных кустов, который мне достался. Ну да, не о таком отдыхе я мечтал, конечно. С другой стороны, колорадские жуки и правда же вредители. Кто-то же должен…

— Ребята, подойдите все ко мне! — Артур Георгиевич похлопал руками над головой. — У меня есть предложение! Давайте, чтобы нам с вами веселее работалось, будем соревноваться! Та палата, кто соберет больше всего жуков, получит за ужином по дополнительному компоту!

Я ухватил пальцами первого жука и кинул его в банку. Посмотрел на него через пыльное стекло. Да, приятель, такой симпатичный жучок и такой вредитель. Биологическое оружие, можно сказать.

С одной стороны, вроде бы история о том, что колорадских жуков американцы сбросили на наши поля, чтобы устроить диверсию, была объявлена городской легендой и сталинской паранойей, с другой… Американцы даже кино какое-то снимали, где эта легенда фигурировала как вполне реальность. Так что фиг его знает, как там на самом деле все было. Разве что ЦРУ в припадке откровенности решит рассекретить какие-нибудь старые документы, где будет черным по белому написано, как забавных полосатиков грузили в бочки и в атмосфере строжайшей секретности переправляли через океан, чтобы нагадить стране советов в толченку. С другой стороны, даже если такие документы появятся, то доказать их истинность или ложность сейчас уже будет практически невозможно. И так мы и не узнаем никогда, был ли это реальный злой умысел или просто головотяпство на местах. Завезли случайно вредителей с другого материка, а тем никакой разницы нет, чью картошку грызть — капиталистическую американскую или социалистическую советскую.

Тут со стороны девчонок раздался хор из нескольких голосов.

— Расцвела картошка, зеленеет луг,

По полю шагает колорадский жук.

Он ещё не знает ничего о том,

Что его поймает местный агроном.

В баночку посадит, лапки оторвёт,

Голову отрежет и жучок умрёт.

Будет жучка плакать, слёзки проливать,

А его детишки папу вспоминать!

Мотивчик был знакомый, кажется, Леонтьев что-то такое пел, а вот песню я раньше не слышал. К хору присоединились, включая Артура Георгиевича. Ну, хоть музыкальное сопровождение, все лучше, чем в тишине.

Собирать жуков в банку по одному было той еще мукой. Капроновая крышка, которая мне досталась, была какой-то страшно неудобной и тугой. Чтобы ее открыть, приходилось помогать себе зубами. Так что я сначала собирал жучков в горсть, и они шевелили лапками в ладони. Бррр. А потом открывал банку, отправлял свежую партию полосатых арестантов в их стеклянную тюрьму и снова закрывал банку.

— На старых фотках у отца я видел, что раньше как-то все было по-другому устроено, — сказал Марчуков и уселся прямо между картофельных рядов.

— В смысле — по-другому? — спросил я.

— Да как-то это все… неправильно, — Марчуков почесал в затылке, и его панама съехала на глаза. — Где приветственные транспаранты? Хлеб-соль? Торжественная музыка? Привезли как этих самых, выкинули из кузова посреди поля. И компот пообещали. А еще туда же — экспедиция… Ну-ну.

— Ну мы вроде как пользу приносим, — я пожал плечами.

— Так и что, жалко что ли нас хлебом-солью встретить? — Марчуков скривился. — Нам вот на истори сказали, что человечество все время развивается и становится все умнее и лучше. А приходишь в кабинет инглиша, а там на партах какие-то тумблеры, штекеры, какие-то коробочки… Я к англичанке. Мол, а когда мы это все использовать будем? А она, такая, оуэ… Это мол, парты старые, когда к ним наушники подключались. Я, такой, ну? Так давайте же подключим! Технический прогресс на службе образования! А она, такая, нет, говорит. Наушники потерялись, сломались и вообще куда-то делись. И вот как после этого мне верить в то, что история — это развитие?

— А какая связь? — спросил я, чуть было не хохотнув. Но лицо Марчукова было серьезным и даже расстроенным.

— Да прямая же! — он схватил с картофельного куста колорадского жука и щелчком запулил его куда-то вдаль. — Я был в Ленинграде на экскурсии. А там дома такие красивые все. Дворцы всякие… Все такое… Я говорю, а почему сейчас так не строят? Почему какие-то скучные коробки сейчас вместо красивых домов? А историчка говорит, что человечество, мол, умнеет, поэтому отказывается от устаревших форм в пользу практичности. Что более важно, чем тратить кучу сил и человеческих ресурсов на бесполезные финтифлюшки. А я говорю, но ведь раз мы все такие идем семимильными шагами вперед, то сейчас нам должно быть такие дворцы построить — раз плюнуть, а не как раньше, уморив тысячи бесправных рабочих. А она говорит, садись, два, ты так ничего и не понял. И вообще, сходи-ка к директору, а то что-то поведение у тебя не очень… Эх!

Марчуков схватил еще одного жука и отправил его вслед за первым.

— А тумблеры на партах инглиша-то при чем? — снова спросил я.

— Да как ты не понимаешь? — Марчуков сорвал с головы панамку и помахал ей, как веером. — Раньше они сидели, такие, на уроках и слушали что-то через наушники. И смотрели еще слайды, я экран тоже видел. А мы? Раз мы по истории позже, значит более развитые. Но почем у нас инглиш проходит по-другому? И наша англичанка просто читает с учебника? Ху из он дьюти тудей…

— Какие-то сложные вещи ты обдумываешь, Олежа, — сказал я и оглянулся. У края поля стоял Бодя, а рядом с ним топталось несколько ребят, в том числе и те самые, из нашей палаты, которые мне про деньги рассказывали. Я пригляделся повнимательнее. Что это они там такое затеяли?

Глава 14, в которой непонятно, что сложнее — работать или есть

Они пошептались, потом Бодя подставил банку, а парень из моей палаты вытряхнул в нее содержимое горсти. Закрыл крышку и вручил монетку. Потом то же самое сделал второй. Затем третий. Ага, похоже, наш Бодя зарабатывает своей палате по второму компоту. Покупая колорадских жуков за монеты у парней из нашей палаты. Хитро!

— Ерунда какая-то, — рядом с нами плюхнулся Мамонов. — У меня бабушка жуков всегда в банку с какой-то жижей собирала. Чтобы они сразу дохли. А мы просто так в банки складываем. Вон они там, шевелятся…

Он потряс банку перед глазами. Полосатые жучки как бусинки отскакивали от стеклянных стенок.

— Так у твоей бабушки отрава в банке была какая-то, — сказал я. — Кто же нам станет отраву давать? Какой-нибудь дурак выпьет еще…

— Слушайте, а ведь если этих жуков нам американцы подбросили, то значит и мы их можем кому-то подбросить тоже? — глаза Марчукова загорелись азартом. — Может мы их поэтому живыми и собираем, что их потом сложат в самолеты и сбросят на вражеские поля.

— Это на чьи поля, например? — хохотнул я.

— На американские! — заявил Марчуков. — Чего они их нам привезли? Пусть сами разбираются. А то развели тут эмиграцию, понимаешь!

Марчуков вскочил и принялся обирать с куста картошки жуков. С явно возросшим энтузиазмом.

Вот ведь увлекающийся человек, а! Сам придумал, сам решил, что это правда, теперь сам же претворяет свою идею в реальность и мысленно уже грузит биологическое оружие в самолеты.

— А проверять качество работы у нас будут, интересно? — спросил я, глядя на деловито ползущего по картофельному листу жука. — Вот поделили нас на дорожки, но даже если всех жуков собрать, то новые же наползут…

— Да никто не будет ничего проверять, — махнул рукой Мамонов. — Вон, глянь на нашего Артура Георгиевича…

Я посмотрел в ту сторону, куда указал Мамонов. Наш воспитатель вместе с двумя водителями расположились в тенечке, расстелили какое-то драное одеялко и расставили кружки. Что они там употребляют, отсюда было не видно, но что-то мне подсказывало, что это вовсе не чай. И не вода из здоровенной металлической фляги, которая стояла рядом с ними на тот случай, если кто-то из детишек, в смысле нас, захочет попить.

— На глазок посмотрит, кто больше собрал, и все тут, — Мамонов сорвал травинку и принялся ее жевать.

— Работаем, работаем, не ленимся, — прикрикнул из тенька Артур Георгиевич, даже не глядя в нашу сторону.

— Палата Боди компот получит, — сказал я, глядя как очередная горсть жуков сыплется из горсти моего соотрядника в банку Сохатого.

— Тоже заметил, да? — хмыкнул Мамонов. — Но это вряд ли. Вон, смотри, как у девчонок дела.

Я привстал и посмотрел. Большая часть девчонок были уже далеко впереди. Пока мы тут рассуждали о глобальной истории, ловкие девичьи пальцы ловили полосатых жуков с устрашающей прямо-таки эффективностью. Банка Лили была заполнена копошащимся содержимиым примерно на четверть. У других девчонок тоже дела шли вполне бодро. А в Боди, несмотря на торговлю, жуки едва-едва скрыли дно. Я посмотрел на свою банку. Да уж, я прямо-таки ударник месяца! Десяток «полосатиков» ползали по стенкам и, наверное, с укоризной смотрели на меня. Мол, ну вот нафига? Оторвал, понимаешь, несчастных жуков от семьи и детей. Как там в песне? «Жучка будет плакать, слезы проливать…»

— Надо, что ли хоть чуть-чуть поработать…

День казался каким-то бесконечным. И жукам, и картофельным рядам не было конца. Пару раз я сгонял до фляги попить, обжегся крапивой, видел торопливо уползшего ужа. Набрал жуков… Ну, не очень много. Примерно так же я чернику в лесу как-то собирал. Ходишь с этим корытцем, ходишь. Складываешь туда ягодки, складываешь. А там все мало и мало. Но с черникой было понятно. Одну ягодку в корытце, две в рот. А жуков-то почему так мало? Их же я не ем… Кстати, а кто вообще ест колорадских жуков? Птицы какие-нибудь ими питаются?

Надо же, реально никогда не интересовался. Я рос стопроцентным «дитем асфальта», к сельским работам практически никогда никакого касательства не имел. Когда-то меня-подростка привезли к какой-то родственнице в деревню, а она отправила меня полоть морковку. «Выдергивай все сорняки!» — говорит. А я не решился признаться, что понятия не имею, что именно из этого сорняк, а что нет. Тем более, что дело было где-то весной, и корень морквы еще ну никак не походил на оранжевую морковку, а был просто тощеньким корешком, как и у всей прочей травы. Ну я и повыдергивал все подряд. А когда я гордо похвастался девственно чистой грядкой, тетка схватилась за голову. Потом за сердце. И больше меня к сельхозработам, требующим хоть какого-то навыка, не привлекали. Так и остался я на всю поездку «принеси воды» и «подай грабли». Впрочем, не сказал бы, что меня это как-то расстроило…

— Эй, пионеры! — заорал с края поля водитель автобуса. — Обедать-то хотите, а?

«Ну наконец-то!» — подумал я, натянул полностью крышку на банку и устремился к грузовику.

До столовой нас везли еще минут двадцать. Сначала вдоль возделанных полей, потом по деревне. На зубах скрипела пыль. Да и не только на зубах, она, кажется, вообще была везде. И банка эта еще дурацкая мешалась. С жуками. И каждый из нас свою добычу теперь так старательно берег, будто мы с золотого прииска возвращались. В салун, ага.

Интересно, а как именно Артур Георгиевич собрался считать, у кого больше жуков? Поштучно? На глазок? Или поставит четыре ведра, куда надо будет вытряхнуть всех набранных жуков, а потом поставить их рядом и сверить, докуда ведра заполнены…

Я представил нашего воспитателя в роли барыги из вестерна. Как он на весах взвешивает добытых жуков и торгуется на компоты.

О, надо будет нарисовать это для газеты же!

Вестерны в СССР восьмидесятых точно показывали, во всяком случае, про «Золото Маккены» мне в свое время отец все уши прожужжал, как они то ли в школе с уроков, то ли в институте с пар сбегали, чтобы посмотреть этот шедевр.

— Вновь, вновь, золото манит нас, золото как всегда обманет наааас, — промурлыкал я. Ха, надо же, даже песенку помню. Хотя смотрел один раз, когда мне было лет, наверное, двенадцать. Помню, что мы с отцом возвращались из магазина или откуда-то еще, а на обшарпанный стенд нашего районного кинотеатра наклеили афишу «Золото Маккены». Вот тут отца как раз и пробило на ностальгию, Мы купили билеты, и как были, груженые сумками, пошли смотреть кино. А потом мама еще ругалась, что пачка пельменей раскисла, а мы — два придурка…

Грузовик тряхнуло на очередном ухабе, а потом он остановился. Я чуть не выронил драгоценную банку, и только потом сообразил, что пока я витал в облаках, вспоминая свой поход в кино, мы приехали. Автобус хлопнул-взвизгнул дверями, Мамонов и еще один парень откинули заднюю стенку кузова.

Длинное здание с побеленными стенами и двускатной крышей я бы, честно говоря, принял за какой-нибудь коровник или… Ну, в общем, что-то такое животноводческое. Но это по незнанию, скорее. Никогда раньше не бывал в таких местах просто. С торца у этого самого здания имелось бетонное крыльцо, над которым темно-синей краской ровными трафаретными буквами было написано слово «СТОЛОВАЯ». Когда я попал внутрь, то за сравнение с коровником мне стало даже немного стыдно. Помещение было светлым, на каждом из множества окон с висела веселенькая занавесочка из белого ситца в мелкий цветочек. А в проемах между окнами — плакаты, разумеется. Куда же без них?

«Больше хлеба родной стране!»

«Мойте руки перед едой!»

«У нас в столовой порядок такой: поел — убери за собой!»

«Хлеба к обеду в меру бери. Хлеб — драгоценность! Им не сори!»

Кстати про помыть руки… Раковины обнаружились за загородкой-ширмой. А вот туалета там не было. Зато его было отлично видно в окно — дощатая будка с двумя дверцами с намалеванными краской буквами «М» и «Ж». И к этому домику уже выстроилась длинная очередь из моих соотрядников.

Да блин. Как-то все… гм… через «Ж». Вода в здании есть, а туалет все равно на улице.

— …кто еще такие? — раздался неприятно-визгливый женский голос.

— Так пионеры же! — водитель автобуса гулко захохотал. — Выехали на сельхозработы. Накормить надо теперь!

— Да какие они пионеры, лбы такие здоровенные! — хозяйка голоса соответствовала ему на все сто — матерая такая деревенская баба, слона на скаку остановит и хобот ему оторвет. — Я думала там дети будут, а этих я и не прокормлю…

— Не прибедняйся ты, Павловна! — водила похлопал ладонью по столу. — Давай уже, мечи на стол, что там есть…

— А тебя пусть жена кормит! — отрезала суровая Павловна. — У меня все порции под счет!

— Ну Пааавловна… — протянул водила.

— Давай-давай, шуруй отсюда! — женщина толкнула его в плечо. — Фуууу… Ты что ли набрался уже?

— Да нее, это тебе показалось! — отмахнулся водитель. — Контакты протирал, спирта на рубашку плеснул!

— Ага, знаем мы твои… контакты, — повелительница столовой величественно прошагала вдоль длинных столов к окошку раздачи. — Значит так, пионеры! Порядок такой — подходите к раздаче, получаете свою порцию и садитесь за стол! Потом доедаете, подходите за вторым. По столовой не бегать, едой не кидаться. А то знаю я вас… — она сфокусировала взгляд на банках в наших руках. — А эту гадость вы зачем сюда притащили?!

— У нас соцсоревнование, кто больше собрал, — объяснила Лиля, которая как-то уже оказалась рядом с ней. — Не волнуйтесь, все банки закрыты крышками.

— Ну вы их… на подоконники что ли поставьте, — проговорила она и посмотрела на пол. Пол был покрыт коричневой плиткой, как в общественных туалетах. Хм, понимаю ее беспокойство. Если банку на такой уронить, то она разлетится прямо-таки на крошечные осколки. И будет полная столовая полосатых жуков…

На раздаче стояла совсем молодая девчонка, вряд ли старше Елены Евгеньевны. Вид она имела замотанный и затравленный. Волосы прикрыты косынкой, несколько непослушных прядей, правда, из-под нее выбивались, так что было понятно, что девчонка блондинка. Одета она была в синий рабочий халат, а поверх него — оранжевый клеенчатый фартук. Никаких тебе белых халатов и пышных колпаков. Суровая практичность, как она есть!

Практикантка, наверное. Выпустили из кулинарного училища и отправили по распределению куда пришлось.

Когда очередь дошла до меня, она взяла очередную «солдатскую миску», зачерпнула великанским половником из здоровенного чана огненно-красного борща. Потом плюхнула сверху неслабый такой кусман разваренной говядины. Следом за мясом в суп упал ком сметаны по консистенции больше похожей на слегка размякшее сливочное масло.

— Ложки вон там, — она ткнула рукой на судок, в котором высилась гора ложек из вездесущего алюминия. Я взял тарелку за «крылышки» и потащил к столу.

Подождите-подождите… Она сказала, что нам может… не хватить? Да мне кажется, я от одной этой миски борща лопну. Порция была как минимум втрое больше, чем в лагере.

Ложка была склизкой и липкой, но к этому я уже привык. Мне вообще кажется, что отмыть алюминиевые ложки до ощущения чистоты просто нереально…

Итак, супчик! Густой, наваристый, невероятно вкусный и очень много. К середине тарелки с меня лил пот. Но останавливаться все равно не хотелось. Вкуснотища же! Наши повара готовили гораздо более пресные и жидкие супы.

А это было прямо-таки испытание борщом! Тот случай, когда понимаешь, что еды слишком много, но остановиться все равно не можешь, потому что это дело чести — опустошить миску до дна!

Уф. Хорошо… Я отвалился на щербатую спинку стула и посмотрел в сторону окна раздачи. Кое-кто из парней уже справился с порцией первого и получал свое «продолжение банкета».

Так. Сейчас. Надо чуть отдышаться. Я вытер со лба выступивший пот и встал.

А, блин, точно. Второе же в ту же миску накладывают. И хотел бы возразить, что, мол, это как-то неправильно, но подозревал, что меня отбреют чем-то вроде: «А посуду ты сам не помоешь, умник чистоплюйский?!» Так что возражать не стал. Вернулся за своей тарелкой и встал в очередь за вторым.

Тарелка наполнилась снова. Шмяк — чуть сероватое и неоднородное картофельное пюре. Сверху — кубик сливочного масла. А потом все это накрыли два циклопических шницеля. Которые по длине в тарелку чуть-чуть не помещались.

— Я же сейчас лопну… — простонал Марчуков и плюхнулся на стул рядом со мной. Он методично взялся разламывать ложкой шницели на кусочки, а потом перемешал их с толченкой и маслом в почти однородную массу. Зачерпнул полную ложку и принялся жевать.

Взрослый настоящий я эту гигантскую порцию не осилил бы. От одного взгляда на это количество еды у него бы начал ныть весь ливер во главе с желудком. Но молодому растущему организму это оказалось вполне по силам! Правда, пришлось сделать небольшой перерыв между первым и вторым шницелем и сбегать за стаканом воды. Но доел я все. Даже до цвета толченки докапываться не стал. Ну, ливанули в пюре холодного молока, делов-то.

— Так, кто доел, пустые тарелочки несем вот на этот стол! — снова возвысился над всеми голос суровой Павловны. Надо же, как меняется ощущение от женского голоса… Когда Павловна разговаривала с несимпатичным водителем автобуса, ее голос был противным и визгливым. А сейчас кажется властным, но заботливым. — Доедаем, доедаем, знаете, что такое «Общество чистых тарелок?»

Переваливаясь, как обожравшаяся утка, я доплелся до стола с грязной посудой, поставил свою пустую тарелку в общую стопку, кинул ложку в прямоугольный судок и с почти благоговейным ужасом увидел на раздаче два подноса — на одном полные стаканы компота, а на втором — гора румяных булочек. Здоровенных печеных кусков теста. Каждая больше ладони размером. И они головокружительно пахли свежей сдобой.

Я тяжело вздохнул и подумал, что сейчас сдохну. И на моем надгробии надо будет написать «убит свежей булочкой в сговоре с борщом и котлетами». Потому что вопреки всякой логике, рука уже тянулась за чертовой булкой.

Очень вкусной булкой. С хрустящей корочкой и нежной сладковатой мякотью.

Неужели в деревнях все время так кормят? Или это только для гостей так?

С другой стороны, а почему бы им так и не кормить? Они же это все у себя и выращивают. Начиная от картошки и заканчивая мясом…

— Вот бы нас в лагере так кормили, — Марчуков хищно глянул в сторону подноса с булками. Там их еще было довольно много.

— Тогда бы мы дома в двери не пролезли, — я хотел посмеяться, но вместо этого икнул. Надо бы написать про этот обед в столовой в газете тоже… Что-нибудь про «не посрамим честь советских пионеров в деле поедания борща и запивания булок компотом!»

Вообще, конечно, все доели далеко не все, несмотря на грозные увещевания про «общество чистых тарелок». И специально для таких вот «недоедков» рядом со столом для грязной посуды поставили кухонный чан, куда нужно было высыпать и выливать то, что не поместилось в желудках. Ну то есть, нужно было подойти, самостоятельно ложкой соскоблить все из своей тарелки в эту мешанину их супа, толченки, кусков мяса и компота.

Правда, кажется, эта кастрюля с помоями с том же зале, где все едят, смущала только одного меня. Да и как, смущала… Ну, просто я обратил на нее внимание. И потом никак не мог выкинуть из головы то, что она вообще здесь существует. Хотя, казалось бы, ну что такого-то? Там же не вчерашняя-позавчерашняя еда. Просто перемешанная…

Но и все равно как-то это… Как-то неправильно, что ли.

В дверях столовой появилась еще одна дама. Высокая, такая вся статная, с лицом модели для советских плакатов — распахнутые глаза, румяные щеки.

— Ребятишки, молочка хотите? — жизнерадостно спросила она.

Глава 15, в которой я наблюдаю городскую легенду в действии, а потом выслушиваю другую легенду

«А хорошо, что я молоко не люблю», — подумал я, глядя на очередь, выстроившуюся к дощатому домику с двумя дверями на заднем дворе столовой. В принципе, холодное молоко я иногда даже пью. Ну, точнее, пил. В той своей жизни. Как-то по настроению, что ли. Так-то я иногда его иногда просто в кофе добавлял, но где-то раз в полгода на меня что-то такое находило, я хватал с полки супермаркета литровую бутылку и выпивал ее всю прямо по дороге до дома. И ничего, в общем-то, не происходило. С деревенским молоком все было сложнее. Я вообще не помню, чтобы его пробовал. Наверняка, случалось, просто как-то не отложилось в памяти. Зато множество моих самых разных знакомых рассказывали мне, как этот божественный нектар «вышибает дно» у взрослого человека. Вроде как, дети нормально пьют жирное свежее молочко из-под коровки, а вот взрослому это вкусовое наслаждение грозит парой часов верхом на белом друге. Проверять, насколько взрослый Кирилл Крамской, я не стал. И когда половина моих соотрядников выстроилась в очередь к ясноокой ударнице коммунистического труда с бидоном холодного молока, я остался сидеть на своем месте, обудмывая, как бы вообще заставить себя встать, вместе с тонной съеденной на обед еды.

А вот сейчас я стоял на крыльце и смотрел на очередь в туалет. И мне даже отсюда был слышен концерт их их взбунтовавшихся внутренностей. Ну, такое…

Впрочем, далеко не все из тех, кто пил молоко, так отрегировали. Многие еще и по второму-третьему заходу за молочком подошли. И ничего.

Артур Георгиевич о чем-то тихо переговаривался с водилой автобуса. Потом к ним присоединился водитель грузовика, и переговоры явно пошли бодрее и жизнерадостнее. Глаза у всех троих блестели, они активно жестикулировали, но говорили негромко, практически голова к голове. Потом водитель автобуса хлопнул по плечам двух других мужиков, и наш воспитатель в обществе второго водили залезли в кабину грузовика. Старенький зилок зафырчал и упылили куда-то в сторону центра деревни.

Я присел на ступеньку крыльца и сорвал сухую травинку. Да уж, похоже, вторая смена — это как второй ребенок в семье в известном анекдоте. Если в первой смене нас довольно жестко контролировали и следили, чтобы мы вели себя как паиньки, то ко второй старшим стало как-то довольно явственно на нас пофиг. Вот сейчас наш единственный сопровождающий куда-то уехал, даже не потрудившись сообщить, когда вернется, бросив весь всех своих подопечных посреди совхоза «Путь Ильича». Или это колхоз? Когда-то давно я вроде интересовался, в чем разница между этими двумя терминами. Кажется, в колхозе начальство выбиралось самим крестьянским коллективом, а в совхозе — назначалось сверху…

— О, отличненько! — со ступенек лестницы торопливо сбежал мой сосед по палате, тот самый ничем не примечательный парень, которого звали то ли Алеша, то ли Андрей. Рядом с крыльцом стояла массивная урна в псевдоантичном стиле, которую сюда приволокли явно от какого-то дома культуры, настолько чуждо она смотрелась в окружающей обстановке. И вот в нее то и «нырнул» мой сопалатник с выражением крайнего азарта на лице.

— Ты сбрендил что ли, в мусорке рытья? — спросил я.

— Смотри, что нашел! — он гордо продемонстрировал мне две картонные пачки от сигарет космос. Потом стряхнул прилипший к одной из ней окурок и взялся сосредоточенно потрошить крышку.

— Все еще не понял… — пробормотал я.

— Оооо, везет! — простонал с верхней ступеньки лестницы Марчуков. Он выдул, наверное, стакана четыре молока, и с ним все было в порядке. Ну, если не считать надувшегося живота.

— Да что с этими пачками-то? — спросил я.

— Вот! Смотри! — Андрей-Алеша гордо продемонстрировал выдранный из крышечки картонный квадратик с цифрой 8 в середине.

— А второй? Второй? — Марчуков азартно подскочил к нему и попытался вырвать вторую пачку из рук.

— Руки убрал! Я первый нашел! — Андрей-Алеша спрятал пачку за спину.

— Да ладно, давай уже вскрывай, мне интересно! — Марчуков аж приплясывал от нетерпения.

Андрей-Алеша принялся потрошить вторую крышку, Марчуков чуть ли не носом ткнулся к картонные ошметки.

— Эх, пустая… — разочарованно протянули оба.

— Восьмерка у меня уже есть, — вздохнул Марчуков.

— И у меня, — тоже вздохнул Алеша-Андрей. — Надо сменяться с кем-нибудь.

— Да не, я слышал, что если собрать пятнадцать одинаковых номеров, то получишь пневматическое ружье, — сказал Марчуков. — Правда, не помню, за любой номер или какой-то конкретный.

— Я на велосипед собираю, — серьезным тоном сообщил Андрей-Алеша. — У меня «Орленок» и старый, цепь слетает почти все время. А родители новый покупать не хотят. «Кама» — моя мечта!

— А я хочу «Турист»! — радостно сообщил Марчуков.

— За «Космос» же «Каму» дают, — нахмурился Алеша-Андрей. — У моих знакомых из Куйбышева сын собрал всю комбинацию и ему привезли новенькую…

— Так можно получить «Каму», продать ее на барахолке и купить «Турист», — Марчуков мечтательно закатил глаза. — У меня есть уже девять номеров. Осталось всего шесть найти.

— А ты знаешь, что на самом деле номеров семнадцать? — Андрей-Алеша прищурился.

— Уоооо, как это? — разочарованно протянул Марчуков. Потом с надеждой добавил. — Свистишь?

— Неа… — вздохнул Андрей-Алеша. — Говорят, что на сигаретном заводе кто-то выпустил слишком много номерных пачек, начальство сосчитало и решило, что столько велосипедов раздавать будет слишком жирно. И выпустило всего несколько пачек с еще двумя номерами. И теперь надо семнадцать, а не пятнадцать.

— Вот блин, — Марчуков насупился и с видом обиженного воробушка уселся рядом со мной на скамейку. — Буду тогда на пневматическое ружье собирать. У меня скопилось четыре семерки уже… А то мой отец перестал курить «Космос» и теперь курит «Стюардессу»…

— Говорят, что цифры еще и в других пачках можно найти, — неуверенно сказал Андрей-Алеша.

— «Стюардесса» мягкая, там нет картонной крышки, — с недетской горечью проговорил Марчуков.

Я завороженно слушал диалог парней и не знал, то ли плакать, то ли смеяться. Интересно, какой Вилли-Вонка запустил эту городскую легенду про пачки сигарет и призовой велосипед?

— А куда эти цифры надо потом отнести, чтобы велосипед получить? — спросил я.

Оба парня посмотрели на меня с явным недоумением.

— В смысле? — Марчуков наморщил лоб.

— Ну вот соберешь ты все пятнадцать или, там, семнадцать этих вот квадратиков, — я кивнул головой в сторону урны. — И что потом с ними делать? Не закопать же их на поле чудес надо, чтобы утром на дереве велосипед вырос.

— На завод надо ехать сигаретный, — уверенно заявил Алеша-Андрей.

— Так они разве там велосипеды делают? — напустился на него Марчуков.

— Там дадут бумагу, с которой потом нужно будет пойти в спорттовары и получить велосипед, — с то же непрошибаемой уверенностью заявил Андрей-Алеша.

— Нет, все совсем даже не так! — Марчуков упер руки в бока. — Надо отправить их по почте по адресу на пачке сигарет, и в ответ по почте пришлют велосипед.

Они заспорили, как правильнее полагается поступить, чтобы получить вожделенный приз, потом к ним присоединилось еще несколько ребят, каждый предлагал свою версию, так что даже моя, с полем чудес, оказалась не самой фантастической. Потом кто-то сказал, что на самом деле нужно собирать не отдельные квадратики, а целые пачки, потому что квадратики можно подделать, а потом я и вовсе потерялся в этой дискуссии и махнул на нее рукой.

Тем более, что по дороге к нам уже пылил старенький зилок. Блин, неужели нас сейчас опять отправят собирать дурацких жуков? Вроде же не должны? Мы же еще несовершеннолетние, нам не полагается работать больше определенного количества часов…

— Ну что, ребятишки, будем считать, кто победил? — Артур Георгиевич выбрался из машины, сжимая подмышкой что-то продолговатое, завернутое в несколько слоев старой газеты.

Наша палата набрала меньше всех жуков. У троицы с монетами «полосатиков» было едва-едва на донышке, да и остальные тоже не отличились в деле сбора насекомых вредителей. Но и палате Боди, несмотря на все ухищрения, приз тоже не достался. Переплюнуть девчонок ему не удалось.

А вот выяснить, какая из палат девчонок победила, оказалось не так просто. Так что воспитатель принял волевое решение и пообещал по дополнительному компоту всем девчонкам. А нам, как самым ленивым, завтра предстояло за весь отряд делать уборку отрядной территории. Пока остальные могут заниматься своими делами.

В лагерь нас вернули уже после полдника. Не сказать, чтобы я расстроился. Я был не уверен, что после деревенского гостеприимства и ужинать-то захочу… Хотелось двух вещей — сходить в душ и смыть с себя сантиметровый слой пыли, до сих пор горящие пятна от крапивы, укусов мошки и слепней и пот. Или никуда не ходить, а завалиться на кровать и пролежать так до послезавтра. Потому что горячая вода в нашем санблоке была по расписанию, которое я не помнил, значит, скорее всего, именно сейчас она холодная. Кроме того, сегодня не наш постирчно-помывочный день, значит там толкутся ребята из какого-то другого отряда. Правда, если вода холодная, то нет…

— Кирюха, а мы же идем доделывать газету? — подскочил ко мне Марчуков.

— А… Точно, — я вздохнул, стащил со спинки кровати полотенце и потащился к санблоку. Жарко же. Ничего страшного в холодном душе нет, даже наоборот, поможет взбодриться… Правда, больше мой гигиенический порыв никто не разделил, так что я пришел к душевой совершенно один.

Ну да, все так. После обеда горячая вода бывает только один раз в неделю, и это не сегодня. Зато никого не было.

Я стянул с себя пыльную одежду и прошлепал по коричневой плитке к лейке душа.

«Да ладно, не такая уж и холодная вода…» — мысленно бурчал я, выбивая зубами чечетку. По началу вода и правда была не особенно холодная, нагрелась в трубах. Но это блаженство быстро закончилось, и из жестяной лейки под потолком полился прямо-таки жидкий лед. Ага, понятно теперь, почему когда горячей воды нет, народ не особенно-то сюда стремится. Похоже, водоснабжение у лагеря артезианское, поэтому и вода такая ледяная.

Я выскочил из-под душа, намылил мочалку и принялся оттирать покусанную-обожженную кожу. Зато от вялости и усталости не осталось и следа. Так, сейчас надо собраться силами и запрыгнуть под душ еще раз, смыть мыло, и можно будет уже свой моцион заканчивать.

Ух…

Я закрутил барашек крана и несколько секунд постоял в гулкой тишине душевой. Редкие капли звонко падали на пол. Пальцы на ногах ломило от холода. Но на самом деле было круто. Прямо как заново родился.

По идее, холодный душ и всяческие там обливания — это отличная идея. И даже вроде как чертовски полезная для всего организма. Но в своей прошлой жизни я так и не смог себя заставить что-то такое практиковать, насчет нынешней же жизни тоже был полон некоторого скепсиса. Да, конечно, Кириллу Крамскому с его явно слабыми сосудами, такие процедуры должны быть очень полезны. Но вот сумею ли я себя заставить кроме дополнительной утренней зарядки с Цицероной еще и принимать ежедневный холодный душ?

Тут в душевой стало темнее. Чья-то фигура перегородила дверной проем. Я обернул бедра полотенцем и шагнул к выходу, в сторону постирочной. Хорошо, что успел ополоснуться, пока никого не было, все-таки здесь в лагере редкие моменты одиночества — это прямо-таки удивительная редкость…

— Привет, пацан, — хрипло сказал вошедший. — Извини, если напугал. Думал, тут никого нет. Мне тут это… простирнуть кое-чего надо.

Голос показался мне знакомым, но узнал я его не сразу. Только когда тусклый свет упал на его лицо. Ну да. Один глаз карий, другой серый. Это же тот самый «зомби» с другого берега реки. Заблудившийся тракторист.

— Воды горячей нет только, — сказал я, натягивая одежду.

— Да я как-нибудь так, — мужичок как-то бочком подошел к стопке тазов и взял верхний. Подставил его под кран. Потом повернулся ко мне. — Ты это… пацан… только не говори, что меня здесь видел, а?

— А вы кто? — спросил я. Интересненько… Похоже, наша столовская тетя Таня, или как там ее, нормально так этого мужичонку подкармливает. Он выглядел явно лучше, чем в тот раз, когда мы его встретили. Щеки выбриты не сказать, чтобы идеально, но уже не были заросшими пегой щетиной. Да и приодела она его тоже, как я посмотрю… Тогда он выглядел как стопроцентный бомж, а сейчас — как вполне благополучный такой замухрыжечный мужичонка при суровой жене. «Орел-мужчина!» — вспомнился тут же пластилиновый герой, которого жена послала в лес за елкой.

— Так я это… — его разные глаза забегали.

— Давайте так, дяденька, — я усмехнулся. — Вы мне расскажете, что здесь делаете и кто вы на самом деле такой, а я про вас никому не скажу.

— Ишь ты, борзый какой, — набычился мужичонка.

— Ну или я убегу сейчас и заору, что тут чужак какой-то на меня напал, — я пожал плечами и сделал два шага к двери. Даже если он сейчас молниеносно кинется ко мне, то все равно не успеет меня перехватить. Вряд ли он спецназовец или ниндзя, вообще ни разу не похож.

— Пацан, ну ты чего… — мужичок замер и как будто стал еще ниже ростом. — Ты это… того… этого…

— Дяденька, да я сам не хочу орать и звать сюда кого-нибудь, — я развел руками. — Мне просто интересно, правда.

— Да чего тут интересного-то… — пробурчал он, пряча взгляд. — Ничего тут интересного и нету вовсе.

— Ну тогда я заору, — я подавил смешок. — Так что давай, жги глаголом, дядя. Ну, в смысле, жгите.

— Чего? — протянул «зомби».

— Дяденька, мне вообще-то надо стенгазету идти делать, — сказал я, сделав еще шаг к двери. — Так что давайте как-то быстрее решайтесь. Поболтаем или участкового вызовем?

— Да тихо ты, тихо… — он примирительно выставил ладони и бочком двинулся в сторону стены. На знею зачем. Вода перелилась через край таза и полилась на пол. — Я это… тракторист, в общем. В Делижановке. Был. Там колхоз «Луч октября», знаешь?

Я кивнул. Не знал, конечно, но, в общем-то, до названий деревень мне особенно дела не было. Скорее было любопытно, что это такое произошло с человеком, если он теперь нелегально в пионерлагере прячется.

— Ну и мы это… в общем… — он-таки сфокусировал внимание на перелившейся через край воде, которая как раз дотекла до его стоптанных ботинок. Шагнул в сторону таза и стал спешно закручивать барашек. — Выпили… немного. И поехали кататься. А возле Лежи, это речка такая, знаешь? Там на взгорке есть место такое коварное, где раньше была дорога, а потом берег осыпался… А я трезвый вродь как помнил всегда про это, а пьяный — забыл. И передними колесами на обрывчик и въехал. Из трактора я выскочить успел, а он вниз весь и ухнул. А там под обрывом омут глубоченный. И его вместе с крышей-то и скрыло. Ну я, это… даже протрезвел сразу. Что делать-то теперь, думаю? Ну и тут кум мой говорит, что надыть к председателю колхоза на поклон идти. Ну мы это… И пошли…

Мужик с лица как-то сник, рукой в воде поболтал. Шмыгнул носом. поддёрнул штаны. Великоваты, висят на заднице пузырем, подпоясаны дерматиновым ремешком с пряжкой с пионерской звездой. Ремень от парадной пионерской формы. Футболка поношенная, но чистенькая. Заштопана в паре мест, аккуратные такие стежки. Блин, не могу никак к этому привыкнуть. Здесь в СССР реально все штопают, даже носки. И даже приспособа для этого есть специальная, в виде грибочка. У девчонок много раз видел. Я как-то привык в прошлой жизни, что если носки порвались, их можно просто выкинуть в мусор…

Снова посмотрел на мужика. Похоже, все-таки, правда не зек. Слишком трусоватый какой-то. С другой стороны, почему-то же он прячется…

— А дальше что случилось? — спросил я.

Глава 16, в которой становится одной тайной меньше. Даже двумя

Мужичок помялся, пожевал губами, бросил тоскливый взгляд на дверной проем.

— Там потом того… этого… — он потоптался, несколько раз вздохнул. — Мы когда к председателю шли, завернули к бабке Фисе, чтобы она нам по писярику для смелости налила. Ну и когда пришли, значить… В общем… Иван Махалыч, он на того… на поворотах крут бывает. Когда про трактор услышал, ружье схватил. А потом. Потом Санек кинул чем-то, я бежать. Ружье бахнуло, потом грохот еще. В общем, я укрылся в перелеске, а потом Санек меня нагнал и говорит, что Иван Михалыч убился на крыльце как-то. И мне бежать надо, потому что меня участковый ищет, мол, я толкнул. Ну я и побежал сдуру. А потом и правда заплутал. А тут в лагере меня Татьяна приютила и кормит. В райцентр съездила, говорит, что мой портрет на доске «их разыскивает милиция» красуется. Вот я и…

Он беспомощно развел руками. Стало жаль мужичка. И даже стыдно немного за свой шантаж. Может, конечно, и не так все было. Может на самом деле он вовсе и не тракторист никакой, а рецидивист-домушник, из колонии сбежавший. Преступники совсем даже необязательно выглядят как здоровенные бугаи с перекачанными бицухами… Впрочем, мне-то что с того? Вроде совсем даже не опасный мужик…

— Тяжко тебе пришлось, — хмыкнул я. — Ну, в смысле, вам. Ладно, я пойду.

— Эй, ты это… — мужичок шагнул ко мне. — Никому не расскажешь?

— Я же обещал! — я гордо выпрямил спину. — Честное пионерское!

Я вышел из санблока и побежал к своему отряду. Надо было положить на место полотенце, взять свои заметки и нестись в библиотеку. А то меня моя же редакция проклянет за то, что тележусь так долго.

Еще на крыльце библиотеки я услышал взрыв хохота. Похоже, работа в самом разгаре! Распахнул дверь, и несколько секунд молча любовался на картину творческого процесса. Две парты сдвинуты вместе, на них развернут лист ватамана, углы его прижаты книжками. В стеклянной поллитровой банке — разномастные цветные карандаши и кисточки, коробка акварельных красок, полупрозрачные трафареты с ровными угловатыми буковками. Друпи монотонно читает что-то с двойного листочка, а Мамонов, Марчуков и Алик ржут.

Красота!

— …в общем, посоветуйте, как сделать так, чтобы надо мной не смеялись, когда я рассказываю про это пятно, — Друпи дочитала, подняла на меня глаза и заговорила дальше, опять же, не меняя интонации. — Я написала еще несколько писем, выберешь, какие тебе больше понравятся. А остальные или пригодятся потом, или новые напишу.

— Видел фотки, Кирюха?! — Марчуков радостно подскакивал на стуле. — Я прямо как настоящий инопланетянин получился!

— Сейчас все посмотрю…

Я уселся на свой стул, и работа закипела. Мы спорили. Мы раскладывали так и эдак листочки. Пару раз к нам заглядывала библиотекарша, молча смотрела, качала головой, не то ободряюще, не то осуждающе, но ничего не говорила, а просто исчезала молча, как привидение. Я зачитал свое «Письмо к читателям», всем понравилось, так что Друпи взялась переписывать его мелкими печатными буквами. Как и отобранные письма. Статью Марчукова про открытие смены мы много раз переделывали, поспорили, Олежа чуть не разрыдался и не сбежал. Пришлось его убеждать, что мы поставим сразу три его фотографии, а статья хорошая, но ее надо чуть-чуть переделать. Всего лишь самую малость. Убрать начало и финал, переписать оставшиеся три предложения и нарисовать ей воооот такенный заголовок. Интервью с Еленой Евгеньевной я так и не доделал, так что мы решили ограничиться анонсом его в следующем номере. Потом я взялся за карандаши и даже изобразил несколько сносных иллюстраций в карикатурном стиле. Про победу девчонок над колорадским жуком, пока парни, в смысл, мы, прохлаждались, спрятавшись под кустами картошки.

Потом я нарисовал толстяка Бодю, как он меняет жука на монеты. Потом мы все вместе сочинили репортаж из нашей «экспедиции»….

В общем, когда затрубил горн на ужин, газета была практически готова. И получилась она… ну… получилась. Не знаю, какого результата я ждал. Что в какой-то момент случится волшебство, и из нескольких наклеенных на ватман бумажек и фотографий вдруг сложится какая-то магия, которая превратит это все вместе в некое художественное совершенство. В общем, обычная получилась стенгазета. Не шедевр, но…

Мы примерили ее на стену и по очереди посмотрели издалека. Сошлись на том, что можно еще обвести каждую статью цветными карандашами, а так — все готово.

— Давайте же скорее вешать! — Марчуков сделал порывистое движение к двери.

И вот как раз в этот момент затрубил горн.

— Давайте я завтра до зарядки повешу, — предложил я. — Утром все встанут, а на стенде — газета. Отлично же!

— Уооо, дооолго! — заныл Марчуков.

— Так после ужина все равно все пойдут на танцы, кто читать-то будет? — пожал плечами Мамонов. — Утром самое то!

Марчуков еще немного побурчал, но в конце концов согласился с нашими доводами. Мы свернули наше творение в рулончик и помчались на ужин.

Зря я опасался, что ужин в меня не влезет после деревенского хлебосольства. Оказалось даже наоборот — гречки с котлетой и белесой подливой показалось как-то чертовски мало. Пришлось набивать все еще голодный желудок еще несколькими кусками хлеба сверху.

Артур Георгиевич свое обещание выполнил, и всем девчонкам налили по второму стакану компота. И некоторые парни даже громко этому факту завидовали. И даже бухтели, что это нечестно — вот так соревноваться. Мол, женщины с древних времен занимаются собирательством, поэтому каких-то там жуков набрать в банку им проще. И что вот если бы нужно было, допустим, копье в цель кидать, то мы бы тогда — ого-го! И компот бы выиграли, потому что ни одна девчонка не смогла бы копьем в слона попасть.

— А ты чего, на танцы не собираешься? — спросил откуда-то из-под кровати Марчуков. — Там сегодня третий отряд фанты устраивает!

— Мне надо интервью с Еленой Евгеньевной дописать, — отмахнулся я.

— Ой, да ладно! — Марчуков высунулся из-под кровати. Кажется, он что-то искал в своем рюкзаке. — Елена Евгеньевна тоже на танцы пойдет, можешь ее пригласить и интервью дописать!

— Когда танцуешь, писать неудобно, — я хохотнул. — А, ладно! Завтра допишу!

Я прислушался к своим ощущениям. С танцами они опять были как будто раздвоенными. Старый «я» — человек ленивый, никаких личных зазноб среди девчонок у меня так и не появилось. Ну не смог я заставить себя воспринимать ровесниц Кирилла Крамского как объект вожделения! Даже с учетом того, что у многих из них уже вполне так отросли неслабых размеров бюсты, а летние советские одежды довольно мало прикрывали их упругие юные тела. Но вот… не могу и все. Они же как Кара! Дети еще. Ну, может быть и можно было пригласить какую-нибудь девчонку на свидание, просто чтобы от коллектива не отбиваться. Но вообще-то коллектив здесь не был склонен к слишком уж активной романтике. Да, по ночам парочки шныряли по теням. Но это не было уж прямо-таки всеобъемлющим явлением. Пацаны все больше увлекались рыбалкой и футболом, а девчонки… Да, фиг знает, чем они увлекались. Как-то так получалось, что по большей части мы и не пересекались. Если не считать Друпи и Цицерону. Остальные девчонки не очень-то стремились к сближению с парнями. Хотя шушукались и строили глазки довольно много.

Я потанцевал с парой девчонок из нашего отряда, потом на меня опять напали те две девицы, одну из которых я неосторожно пригласил потанцевать. Одна пригласила меня на белый танец, а вторая сверкала на нас глазами и всячески строила первой рожи. В конце концов, первая дернулась, бросила меня посреди танцплощадки и ушла. Блин, какие-то непонятные испанские страсти!

Я пожал плечами и ушел на скамейку. И когда вторая девица подошла ко мне и жеманно подмигнула, я подмигнул в ответ и сообщил, что не танцую.

Она обиделась и ушла. И еще до конца этого медляка эти две подруги опять шушукались вместе, зло посматривая на меня. Видимо, какие-то коварные планы строили. О скорой мести, ага.

Артур Георгиевич появился где-то когда танцы уже перевалили за середину программы. Танцевальные фанты третьего отряда как раз закончились. Наш воспитатель рыскал взглядом по площадке, будто кого-то искал. Потом его глаза просияли, и он взялся проталкиваться через толпу дрыгающихся под бодрую песенку Бони-М пионеров. Я проследил направление и обнаружил с противоположной стороны вектора нашего физрука, Геннадия Борисовича. Тот пританцовывал, крутя своим животом, обтянутым все той же спортивной формой. А рядом с ним крутились две девушки. Вожатые малышни, то ли из девятого, то ли из десятого отрядов.

Наш воспитатель что-то прошептал физруку на ухо, тот широко и сально улыбнулся и показал большой палец. Потом приобнял обеих девушек и что-то им сказал. А потом все четверо направились к выходу с танцплощадки. В сторону домиков персонала.

Хм, интересно. Похоже, у них намечатеся вечеринка. Видимо, наш воспитатель привез из деревни в том свертке очень ценную добычу.

— Куда это наш Чемоданов повел физрука? — спросил Марчуков, плюхнувшись на скамейку рядом со мной.

— Ага, ты тоже заметил! — усмехнулся я. — Пойдем проследим за ними?

— Пойдем! — Марчуков с готовностью вскочил.

Мы тоже выскользнули с танцплощадки и направились в ту же сторону, куда ушли Артур Георгиевич и Геннадий Борисович. Было уже довольно сумеречно, так что следить незаметно было довольно легко. Кроме того, быстро стало понятно, куда именно направляются два престарелых ловеласа со своими молодыми подружками. К домику на два крыльца, который физрук делил с кем-то еще.

Они поднялись на крыльцо, в руке физрука звякнули ключи, дверь открылась. Компания, радостно похохатывая скрылась внутри. И почти сразу же окно засветилось.

Мы переглянулись и тихонько подбежали ближе. Затаились прямо под окном.

— Хоп-ля! — радостно сказал Артур Георгиевич. Звякнуло что-то стеклянное. — Это для девочек. А это для мальчиков.

— Ой, я не пью! — сказала одна из вожатых.

— Да что вы, Дашенька, это же почти безалкогольное! — заверил Артур Георгиевич. — Сладенькая, как варенье, вишневая наливочка! Самую капельку-то можно!

— Я подумаю, — жеманно ответила девушка, и все засмеялись.

— Сейчас я стаканы соображу, — спохватился Геннадий Борисович.

Я приложил палец к губам, поднялся и заглянул в окно. Через щель в неплотно задернутых шторах мне было отлично видно практически всю комнату. Она была больше, чем клетушка Елены Евгеньевны. Но не сказать, чтобы как-то особенно отличалась. Стены оклеены сероватыми обоями с довольно скучным растительным орнаментом, железная кровать, старая такая, старше наших. Видимо, сохранилась еще со старой версии лагеря — массивный каркас неровно покрашен темно-синей краской, на перекладине — металлические шишечки. Они явно были какой-то сложной формы, но разглядеть под несколькими слоями краски, что там изначально задумал дизайнер, было уже невозможно. Стандартное покрывало. На стене над кроватью — какие-то грамоты, три вымпела, красно-золотая лента. Впритык с кроватью — низенький холодильник «Саратов». Я такой с детства помню, сначала дома стоял, потом на дачу увезли. Неубиваемая какая-то штука, наверное, до сих пор работает… Стол, покрытый сверху клеенкой в бело-синюю клетку. На лампе — абажур из матового стекла в форме таблетки с тремя полосочками на боковой грани. Полка с книгами. Что там за книги — было не разглядеть. Картина-чеканка с крестьянской девушкой в сарафане и косынке. Простые настенные часы. Шкаф встроен в стену, дверцы его тоже оклеены обоями. Обе девушки скромно сидели за столом. На чем именно, мне видно не было. Наверное, на табуретках. Или на вездесущих здесь школьных стульях. Артур Георгиевич галатно нависал над одной из них, блондинкой с длинной косой. На столе стояло две бутылки — одна побольше, с высоким горлышком, другая поменьше, поллитровая «чебурашка». В той, что побольше, была мутноватая коричневая жидкость, а в той, что поменьше — темно-красная. Ну да, понятно теперь, куда наш воспитатель на грузовике гонял. За этой вот добычей.

Вообще, даже как-то немного странно. Вроде сейчас в СССР алкоголь ни разу не запрещен, его даже утром в ларьках продают. А за самогоноварение какие-то жесточайшие наказания. И все равно — самогон производят и покупают. Интересно, почему? Дешевле? Или вкуснее? Или?… Нда, с моей детской колокольни специфику производства и употребления алкоголя мне, конечно же, не видно.

— Между прочим, врачи говорят, что полный отказ от алкоголя для здоровья вреден, — авторитетно заявил физрук. — Исследование провели, в научном журнале печатали!

— «Наука и жизнь»? — заинтересованно спросила одна из девушек, вторая, не та, на которую положил глаз наш воспитатель.

— Нет-нет, что вы, Мариночка! — физрук подул в один из стаканов и поставил его на стол. Потом критически осмотрел второй. — В настоящем научном журнале. Которые для ученых печатаются. А «Наука и жизнь», это так, популистика!

— И что это было за исследование? — девушка с косой кокетливо отстранилась от прижавшегося к ее спине Артура Георгиевича.

— О, это я сейчас вам подробнейшим образом обскажу! — заявил физрук и умастил свой зад на кровати. Сетка взвизгнула под его весом и провалилась явно чуть больше, чем он рассчитывал. — Артур, начисли нам по чуть-чуть!

— Я не пью! — сказала Марина. У нее тоже были светлые волосы, но стрижка короткая.

— Иначе никакой научной лекции! — физрук наклонился к ней и сально улыбнулся. — Ну совсем капельку! Артур такую вкусную наливочку привез, ммм… Глоточек, а, Мариночка? За науку?

— Ну… ладно… — девушка бросила взгляд на подругу, нахмурилась, между ее бровей пролегла складка. — Только совсем чуть-чуть!

— Обещаю! — физрук схватил «чебурашку» с красной жидкостью, вытащил плотно вбитую пробку, свернутую из газеты и набулькал в два стакана наливки.

— Это много! — заявила девушка.

— Ну так все не пей, — сказала ее подруга. А физрук тем временем откупорил вторую бутылку, и коричневая жижа полилась в другие два стакана.

— Ну, за науку! Вздрогнули! — сказал Артур Георгиевич, поднимая свой стакан. Девушка с косой смело одним глотком замахнула свою порцию наливки и победно посмотрела на подругу. Та пригубила чуть-чуть.

— Эээээх, хорошо пошла! — сипло сказал физрук и закашлялся. — Надо глянуть, у меня там где-то кусочек сальца в морозилке вроде завалялся…

— Ну так что там с исследованиями-то? — требовательно спросила Марина, поставив свой стакан на стол.

— Дай теперь я посмотрю, — прошептал Марчуков и подергал меня за футболку. — Что они там делают-то?…

Я присел, уступив ему место. Но слышно мне все равно было. Хлопнула дверца холодильника.

— А дело все в том, Мариночка, что алкоголь уже встроен в человеческий организм, — покровительственным тоном начал вещать физрук. — И чтобы поддерживать здоровый его баланс, взрослому человеку необходимо выпивать по одному-два станачика вина в день. Ну или по стакану крепленого. Или водочка тоже сгодится, если под хорошую закуску.

— Про закуску тоже было написано в научном журнале? — иронично спросила девушка.

— Мариночка, ну я же на понятный язык сразу перевожу, — физрук расхохотался. — Там в статье сплошные формулы и эта самая, как ее… органическая физика.

— Химия, — подсказал Артур Георгиевич.

— Ну да, то есть химия, — поправился физрук. — Вот вы в каком институте учитесь?

— В педагогическом, — сказала девушка.

— Воооот! Разве же вы поймете все эти метил-бутил-пропил, а? — он снова захохотал. Блин, до чего у него смех противный. Может, испортить им вечеринку и камнем каким-нибудь в стекло запустить?

— У меня по химии пятерка, если что, — сказал девушка.

— О, значит ты отличница! Похвально, похвально, — кровать снова заскрипела. — Ну что, Артур, по между первой и второй, перерывчик небольшой? Начисляй! Аллочка, а тебе как наливочка?

— Вкусная, — девушка захихикала.

— Ну вот видишь, Мариночка, она совсем даже не пьяная, — промурлыкал Артур Георгиевич. Звякнуло стекло о стекло. Забулькала жидкость. — Ну сделай хоть глоточек, ради подруги, а?

Марчуков потоптался, облокотился локтем об деревяшку под окном, и тут она оглушительно треснула.

Глава 17, в которой главную роль играет алкоголь

В комнате замолчали. Сетка кровати взвизгнула, заскрипел под под тяжелыми шагами физрука. Шторы распахнулись.

— Тикаем! — Марчуков отпрыгнул от окна и рванул от домика на первой космической. Я даже чуть не «заразился» его страхом спалиться и не последовал за ним. Но остановился. Какого черта? Это они тут бухают в детском учреждении, мне-то чего убегать? Ну, разве что от некоторой щекотливости ситуации… Так-то я полностью в своем праве — отбой еще минут через сорок, слышно, как на танцплощадке все хором подпевают «Чингисхану».

Задребезжали стекла, раздался хруст

— Крамской? Ты что здесь делаешь? — грозно спросил физрук, высовываясь из окна.

— Мимо проходил, Геннадий Борисович, — спокойно ответил я.

— Подглядываешь, значит, — губы физрука презрительно скривились.

— Бдительность проявляю, — поправил я. — Как пионеру и полагается.

— Шел бы ты отсюда, пионер Крамской, пока я не разозлился… — физрук с шипением втянул воздух. Было заметно, что он немного удивлен, что какой-то пацан, пойманный на подглядывании, не прячет глаза сконфуженно, не мямлит что-то, оправдываясь.

— А то что? — спросил я и сунул руки в карманы.

— Ну ты, я смотрю, вообще обнаглел! — физрук высунулся в окно практически по пояс. — Ты, я смотрю, смелый стал, да?

— А чего мне бояться? — я пожал плечами. — Это же не я на территории пионерского лагеря алкоголь распиваю.

— И что, побежишь докладывать Надежде Юрьевне? — насмешливо выпалил физрук.

— Как раз об этом думаю, Геннадий Борисович, — я хмыкнул. В каком-то смысле хорошо, что я не взрослый мужик, вряд ли физрук сейчас кинется меня бить.

— А ты значит у нас стукачок, да? — язвительно проговорил физрук. — Слабачок-стукачок?

— Но вам от этого открытия ничуть не легче, правда? — я усмехнулся. Меня вообще всегда эта вот риторика умиляла. Сначала делают фигню, а потом начинают тебя тащить в сообщники, апеллируя к тому, что, если расскажешь, то стукач. Такая себе логика. Даже действительно захотелось пойти и доложить директрисе, пусть потом выкручивается, как хочет, хмырь пузатый…

— Гена, ну что ты в самом деле? — из-за спины физрука показался наш воспитатель. С широкой и приветливой улыбкой на лице. — Надо быть гостеприимнее что ли… Кирилл, а присоединяйся к нам, а? Ты же уже почти взрослый, да и время еще детское…

— Это ты что еще такое выдумал? — вспылил физрук. Но Артур Георгиевич успокаивающе похлопал его по плечу и что-то прошептал на ухо. Тот поджал губы, но замолчал.

— Давай, Кирилл, заходи! — воспитатель махнул рукой в сторону двери. — В тесноте, да не в обиде. Посидим, поболтаем, а?

— Хорошая идея, — я кивнул и шагнул к крыльцу.

— Вот и славненько, — голос воспитателя стал вовсе уж приторным.

Изнутри комната физрука никаких сюрпризов не принесла. Ну, кроме того, что я узнал, что стол у него тоже явно из прошлых времен, на толстенных ножках с каким-то даже подобием резьбы. И табуретки, а не школьные стулья.

— Девочки, знакомьтесь, это Кирилл, — наш воспитатель приобнял меня за плечи, как только я вошел. — Девушка с роскошной косой — Аллочка. Она, конечно, Алла Аркадьевна, но сейчас мы ведь без официоза, да. Все свои.

Разрумянившаяся Аллочка захихикала. Похоже, наливка начала действовать.

— А эта дама суровых нравов — Мариночка Сергеевна, — продолжил представление Артур Георгиевич. — А это Кирилл Крамской из первого отряда. Вы же не против, что он составит нам компанию?

Сдается мне, девушки были не то, чтобы за. Но возразить старшему не рискнули, поэтому просто синхронно кивнули. Марина поджала губы, Алла снова глуповато хихикнула.

— А что, молодое поколение, случалось тебе втайне от родителей выпивать, а? — Артур Георгиевич хитро подмигнул.

— Ну… — неопределенно промычал я. А фиг его знает, этого Кирилла, пробовал он или нет. Сам я к четырнадцати годам, разумеется, успел приобщиться и к пиву, и к портвейну. Но мои четырнадцать пришлись совсем на другое время и случились уже даже в другой стране. Кирилл же рос в самом что ни на есть настоящем Советском Союзе, а не на его осколках.

— Ага, я так и знал! — воспитатель хитро погрозил мне пальцем и широко улыбнулся. — Сообрази-ка еще один стаканчик, Гена!

— Вы собираетесь спаивать ребенка? — сурово сказала Марина и тряхнула короткими светлыми волосами.

— Не спаивать вовсе даже, а уравнять в правах! — заявил Артур Георгиевич. — Чтобы стереть все возрастные и социальные рамки. Самую капельку, Мариночка! Буквально один глоточек.

Я с сомнением смотрел на плещущуюся на дне стакана красную жижу. Свой первый опыт употребления алкоголя в прошлой жизни я, разумеется, помнил. И это были так себе впечатления. Нам было по двенадцать, и мы с парнями раздобыли где-то целую бутылку портвейна «Агдам» и распили ее за гаражами. На вкус это была жутчайшая бормотуха, но отказаться было нельзя — мы же настоящие мужики! Плохо было не потом, а прямо сразу. Сначала от вкуса этого пойла, а потом…

Хм, а Чемодаков прямо дипломат! Фактически, он втянул меня в этот «преступный сговор» и сделал сообщником. И теперь уже как-то не с руки бежать и жаловаться. Впрочем, если я сейчас пожалуюсь, то ситуация для этих двоих будет еще страшнее — мало того, что сами пили, так еще и малолетку споили.

Но кто же побежит жаловаться на хороших друзей, да?

Я осторожно взял стакан и понюхал содержимое. Кто бы ни был автором наливки, он был неплох в своем деле. Пахло вовсе даже не сивухой, а скорее вишневым вареньем.

— Мариночка, ну теперь тебе придется пригубить, — Артур Георгиевич дружески похлопал девушку по плечу. — За понимание и единство, так сказать. Вздрогнули?

Алла заглотила свою порцию наливки одним глотком. Марина снова пригубила. Скорее всего, даже на язык не попробовала, просто смочила в жидкости губы. Физрук и воспитатель жахнули свою самогонку залпом.

Я чуть помедлил. Но тут меня накрыло любопытством. Ну и немного нормальным желанием выпить, что скрывать? Все-таки в своей прошлой жизни трезвенником я ни разу даже не был. Я сделал глоток. Второй.

Очень сладкое, почти приторное пойло оказалось. Горячая липкая волна докатилась до желудка, упала в него, как кусок тяжелого желе и как будто завибрировала. Теплая слабость разлилась по всему телу. Я моргнул. И мир как будто подернулся рябью.

Казалось, будто я смотрю кадры цветной кинохроники очень плохого качества.

— Убилась, насмерть убилась! — голосила какая-то тетка. А народ со всех сторон уже бежал к распростертому на асфальте телу девушки с длинной светлой косой. Вокруг были типовые панельные девятиэтажки. В торце дома — скучный квадратный павильон с вывеской «КУЛИНАРИЯ». Деревья уже почти облетели, земля покрыта ковром желтых листьев. Значит это осень.

Потом снова рябь и муть.

Потом… Сквер. На постаменте из розового гранита — бюст бравого парня в папахе. На скамейке сидит благообразный старичок, на коленях у него желто-черный радиоприемник. Он сосредоточенно крутит колесики, пытаясь добиться, чтобы песня звучала без помех и шума. «Вечерний звон… Вечерний звон… Как много дум… Наводит он…» Другую скамейку оккупировала стайка девчонок в белых фартуках и с белыми бантиками в прическах. Первое сентября? Они стояли рядом с пышным зеленым кустом. Артур Георгиевич, в серьезном сером костюме, вишневой рубашке и галстуке. И Аллочка. В коротком темно-красном платье, легком плащике и беретике.

— Аллочка, ну что еще за нюни, тушь вот потекла, — Артур Георгиевич полез во внутренний карман пиджака за носовым платком.

— Ну пожалуйста, Артур! — в голосе девушки сдавленные рыдания. — Что мне теперь делать?

— Девочка моя, откуда же я могу знать, что тебе делать? — воспитатель развел руками. — У каждого должна быть своя голова на плечах…

— Но у меня же никого больше не было… — из глаз Аллы снова полились слезы, увлекая за собой кусочки туши.

— Милая, ну это ты так говоришь, — Артур Георгиевич вытер ей лицо. — Я же за тобой не слежу.

— Но что же мне теперь делать? — девушка почти кричала.

— Тише, тише, милая, кругом же люди, они в парк отдыхать пришли, а не истерики твои выслушивать, — воспитатель сложил платок и убрал его обратно в карман. — Как что делать? Жить. Другие же живут. У нас все-таки не капитализм. Существуют ясли, детские сады. И прочие… учреждения.

— Но это же… ваш… твой… ребенок… — прошептала она одними губами.

— Какой еще ребенок, милая? — он холодно усмехнулся. — Может там и ребенка-то нет никакого. Ты просто давишь на жалость, чтобы я дал тебе денег. Так вот. Денег я тебе не дам. Понятно?

Снова рябь, какие-то полосы, посторонние звуки…

Темная комната, луч фонаря косо падает на занавеску. Глупое хихиканье Аллочки и сальный шепот Артура Георгиевича. Пустая сетка кровати. Матрас в другом углу комнаты. Да уж, предусмотрительно, Артур Георгиевич.

— Нет-нет, не надо, — шепчет девушка и снова глупо хихикает. Слышна возня совершенно определенного толка. — У меня есть жених…

— А мы ему ничего не скажем, правда же? — шепчет Артур Георгиевич.

Я моргнул. И снова оказался за столом в комнате физрука. В стакане передо мной плескалась новая порция наливки. Щеки Аллочки заливал яркий румянец, она уже сидела на коленях у Артура Георгиевича, а его руки по-хозяйски блуждали по ее телу.

— А пионер-то наш поплыл с пары глотков, а? — захохотал физрук. — Осоловел совсем!

— Ничего-ничего, тяжело в учении — легко в бою! — воспитатель подмигнул мне и кивнул на стакан. — Давай вторую!

Меня затошнило. Не знаю даже, от чего больше — от мысли о новой порции самопальной приторной выпивки или от того, что тут могло или может произойти.

— Что, сдрейфил, пионер? — физрук снова захохотал. Кажется, я пропустил часть пьянки, и они успели тут порядком поднабраться. Ну да, в бутылке самогона осталось всего-то чуть-чуть.

— Тебе совсем необязательно пить, Кирилл, — сказала Марина. Она так и не допила свою самую первую порцию.

— Давай, Кирюха, ты же мужик! — хриплый смех физрука перешел в кашель.

Я взял стакан. Поднял его, покрутил в руке, глядя, как на дне перекатывается густая красная жижа. А потом выплеснул в лицо физруку.

Капли вишневой наливки повисли на его бровях и усах. Он несколько секунд молча открывал и закрывал рот.

— Ах ты мандюк мелкий! — он взревел, схватил меня за грудки, приподнял над табуретом и встряхнул. Я залился пьяным смехом. Ну а что? Они сами решили напоить подростка, действие алкоголя может быть непредсказуемым, кто им тут доктор?

— Гена, ну ты давай осторожнее там… — пробормотал Артур Георгиевич, запуская руки под футболку Аллы.

Физрук толкнул меня, я зацепил ногами табуретку и вместе с ней обрушился на пол. Довольно чувствительно треснулся затылком. Закрыл глаза, приоткрыл рот.

— Кирилл? — сказала Марина. — Кирилл, с тобой все в порядке?

Я молчал и не шевелился. Хорошо бы сейчас еще кровь носом пошла.

— Кирилл! — Марина вскочила и бросилась ко мне.

— Да прикидывается этот мандюк, точно тебе говорю, — пробурчал физрук.

— А если нет? — крикнула Марина. — Вы вообще в своем уме?

Она склонилась надо мной. Ее пальцы сжали мое запястье. Вроде бы сейчас те двое алконавтов не должны видеть мое лицо, его как раз должна закрывать от них спина Марины. Я открыл глаза и прошептал одними губами.

— Тише…

Брови девушки сошлись на переносице, но она ничего не сказала.

— Наклонись ниже, — сказал я, опять же одними губами. Но она поняла. И склонилась к моему лицу, будто слушая дыхание. — Марина, уводи отсюда Аллу!

— Да что ты говоришь… — прошептала она.

— Ты дура, да? Не понимаешь, к чему все идет?

— И как я ее уведу? Силой утащу что ли?…

— Вы там уже шепчетесь, да? — спросил Артур Георгиевич. — Ну что, Мариночка, живой там наш пионер?

— Живой, — буркнула она, поднимаясь. Бросила на меня непонятный взгляд. Досадливый и беспомощный. Протянула мне руку, я ухватился за нее и встал, пошатываясь. На самом деле, пьяным я себя вообще не ощущал. Меня слегка мутило, но это и все. Похоже, все опьянение ушло на «прозрение будущего». Которое теперь надо как-то предотвратить.

Я посмотрел на совершенно разомлевшую Аллочку. Глаза подернуты поволокой, розовые губы приоткрыты, пальцы перебирают распахнутый воротник рубашки Артура Георгиевича.

Как сбить с настроя нашего воспитателя, который явно решил, что у него сегодня будет секс, вне зависимости от того, что думает его партнерша? Сколько ей лет? Восемнадцать?

Пальцы Артура Георгиевича тем временем стянули под футболкой лифчик с груди Аллочки и игрались с ее сосками.

Меня снова замутило.

Я покачнулся и натянул на лицо пьяную улыбку.

Замутило.

Знаю я один стопроцентный антисекс…

Есть два способа вызвать рвоту, когда и так немного мутит. Можно сунуть себе в рот два пальца, а можно начать думать о блюющих людях. Представлять себе, как они исторгают из себя съеденное, издают утробные звуки. И запах этот неповторимый еще… То, что совсем недавно было аппетитной едой, с кислой примесью.

Я напряг живот, как бы показывая желудку, что, мол, давай-давай, внутри тебя куча лишнего, от этого нужно немедленно избавиться.

«Закусывать лучше манной кашей или винегретом, — подумал я. — Каша выходит легко, а винегрет — красиво».

Тут желудок рванул вверх, я повернулся к Аллочке, сидящей на коленях у нашего воспитателя, и весь мой почти переваренный ужин, чуть подкрашенный вишневой наливкой, оказался на ее футболке. Ну и немного еще на рубахе Артура Георгиевича.

— Б…! — Артур Георгиевич отдернул руки от девушки. — Е…. твою мать!

— Ой, — сказала Аллочка и сложила губы буквой «О».

— Упс, — сказал я, вытирая губы. — Простите, я не хотел…

— Надо быстро застирать это, Алла, пойдем к крану! — Марина схватила подругу за руку и попыталась поднять. На ногах девушка держалась неуверенно. Ее качнуло, в сторону, она схватилась за стол и опять захихикала.

— Да-да, Марина, надо отмыть… ик… — девушка сделала шаг к двери. — Мыло… Гена, у тебя есть мыло?

— Давай я помогу, — сказал я, подставляя Алле второе плечо.

Артур Георгиевич брезгливо вытирал пятна со своей рубашки носовым платком.

Мы вышли на улицу. Прохладный воздух моментально выгнал остатки тумана из моей головы. Впрочем, его и так было не особенно много.

— Да шагай ты, — шипела Марина, подталкивая Аллу в сторону ближайшего фонтанчика.

— Ой, там такие звездочки на небе! — Алла запрокинула голову и чуть не рухнула назад. Снова засмеялась.

— Да тише ты, дура! — зашипела Марина. — Снимай футболку! Кирилл, помоги мне!

Мы кое-как стянули с пьяной вожатой футболку, стараясь не заляпать ее уже порядком растрепанную косу.

— По небу плыть, роняя свет, им суждено сто тысяч лет… — запела Алла. — Вот вы скучные!

— Лифчик поправь, — прошептала Марина, кое-как натягивая уродливое изделие советской легкой промышленности на положенное ей место.

— Ты скучная! — заявила Аллочка. — Мы же вернемся обратно к ребятам?

— Ага, сто раз, — буркнула Марина и принялась отстирывать футболку подруги. А та снова взялась что-то петь и кружиться, глядя на звездное небо. Я тоже поднял голову.

Ну да, звезды и правда были ничего так себе. Даже мимоходом вспомнилось, как отец мне в раннем-раннем детстве показывал и рассказывал, что вот эти пять звезд — это созвездие Кассиопея. А вот те четыре — Орион. А три посередине — пояс Ориона.

Аллочка вдруг охнула, качнулась и схватилась за дерево.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотала она.

Я стоял рядом с корпусом десятого отряда в густой тени и прислушивался, как Марина укладывает ноющую Аллочку в кровать.

— Вот тазик, поняла? — шепотом наставляла она. — Если снова захочешь блевать, наклонись с кровати. Ты вообще меня слышишь?

— Слышу, слышу… Как все странно кружится…

— Алла, закрывай глаза и спи уже, — Марина фыркнула. — Блин, ну зачем ты столько пила, дура тупая?!

— Я уже сплю…

Раздались осторожные шаги, скрипнула закрывшаяся дверь.

Марина вышла на крыльцо и огляделась.

— Кирилл, ты здесь еще?

Глава 18, в которой мы узнаем, как работает цензура

— Куришь? — нервно спросила Марина. Я помотал головой. Марина чуть помедлила, потом махнула рукой и достала из кармана чуть мятую бело-голубую пачку «ТУ-134». — Да ладно, теперь-то уж что… Я вообще-то тоже почти не курю. У отца утащила. На случай, если…

Она зажала сигарету в зубах, чиркнула спичкой. Не очень умело затянулась и закашлялась. Маленький бревенчатый домик, в котором мы укрылись от случайных посторонних глаз, тут же наполнился кисловатым дымом.

— Так стыдно, ужас, — сказала Марина.

— Да ладно, чего тут стыдиться-то? — я хмыкнул.

— Слушай, ты же никому не расскажешь? — глаза Марины блеснули в темноте.

— Так нечего рассказывать же, — я подмигнул. — Посидели, пообщались, разошлись. Если без пары подробностей — скучнейшная история.

— Спасибо тебе, Кирилл, — серьезно сказала Марина, выдохнув еще порцию дыма. — Ой, как все-таки по-дурацки все получилось… Мы болтали когда с Геной и Артуром на танцплощадке, они казались такими интересными. Мы астрономию обсуждали, Артур много рассказывал про Тунгусский метеорит, про шаровые молнии, еще про всякое. А потом я прямо струсила. Понимаю, что Алка уже ничего не соображает, а сделать ничего не могу. Как замороженная. Ты выручил очень.

— Главное, что все хорошо закончилось, — сказал я. Перед глазами снова возникли кадры, которые мне привиделись, когда я выпил наливки. Распластанное на асфальте тело… Заплаканные и беспомощные глаза… Я тряхнул головой. Надеюсь, Алла больше не попадет вот так по-дурацки. Хотя тут сложно что-то предсказывать. Сегодня я ее вроде как спас от необдуманного шага, а завтра…

Ладно, завтра будет завтра.

Я поднялся. Время, наверное, уже было к часу ночи, если не позже. А утром меня, как всегда, разбудит Цицерона. Буду на стадионе ватный, как плюшевый медведь.

Разумеется, еле разлепил глаза. Не знаю, сколько Елене Евгеньевне пришлось меня тормошить, чтобы вытрясти из мутных обрывочных сновидений в реальный мир. Веки категорически отказывались подниматься, кажется, каждое весило целую тонну.

— Да-да, уже встаю… — пробормотал я и даже спустил ноги с кровати. Вот что, наверное, чувствовал Вий, когда громогласно требовал поднять ему веки… Я наощупь натянул шорты, нашарил ногами кеды и поплелся к выходу.

А, блин! Чуть не забыл! Газета… Вернулся, залез под кровать, вытащил свернутый в рулон ватман и коробочку кнопок. Прикрепить газету наощупь не получилось, пришлось все-таки продирать глаза, чтобы сражаться с плотной бумагой, категорически не желающей прикрепляться на доску.

— Ты чего такой сонный? — спросила Цицерона. — Давай помогу. Это ваша стенгазета, да?

— Ага, — вздохнул я, вдавливая кнопку изо всех сил. Зараза, Сколько же вас надо воткнуть, чтобы этот лист точно не упал? Вообще не держат же… Гвоздями что ли ее надо приколачивать?

В конце концов мы справились. Правда, чтобы газета прочно держалась, пришлось воткнуть по каждой стороне не меньше десятка кнопок.

— Уф, — я сделал шаг назад и еще раз осмотрел наше творение. — Ну вроде неплохо получилось…

— А у нас в отряде газета называется «Молния», — сказала Цицерона. — Там только про срочные новости всякие пишут… Ой, это реально ребята из отряда написали? Ночной кошмар с плюшевым медведем, надо же…

— Ладно, бежим уже на стадион, — буркнул я. — Полчаса тут уже провозились с этой газетой.

Разминка меня вернула наконец-то в мир живых из мира полуживых. На зарядке я уже практически был в норме. Пока собирались чистил зубы, умывался и собирался на утреннюю линейку, краем глаза отметил, что возле газеты все время кто-то кучкуется. Хихикает или даже в голос ржет. Ну, значит все нормально получилось.

Сюрприз ждал меня после завтрака.

Ну, и не только меня, в общем-то, всю нашу редакцию. Мы съели свою молочную рисовую кашу и по паре бутеров с маслом и сыром, запили все это дело жидким какао, и даже успели обсудить, что нужно писать во втором номере «Сигнальных огней».

Но когда вернулись к своему корпусу, то обнаружили, что газеты на месте нет.

Причем, сняли ее неаккуратно, а сорвали буквально силой — один угол ватмана оторвался и застрял под кнопками. Ничего себе, прочно мы их с Цицероной всадили…

— Эй, а где газета? — Марчуков остановился перед стендом и развел руками. — Утром же была, я видел! Кто снял?

— Не знаю, — я пожал плечами и оглядел слоняющихся вокруг ребят. По плану — «Чистый патруль». Вот все и делают вид, что старательно выискивают вокруг корпуса мусор. — Ты не видел Елену Евгеньевну?

— Неа, — Марчуков помотал головой.

— Ее Марина Климовна сняла, я видела, — раздался за спиной монотонный голос Друпи. — Я раньше ушла с завтрака. Она сначала стояла и читала, а потом рванула лист и унесла куда-то в сторону ленинской комнаты.

— Вот и делай после такого газеты… — Марчуков насупился. — Ей что, не понравилось что-то?

— А я знаю? — Друпи пожала плечами. — Выглядела она не очень довольной. Раскраснелась вся…

Елена Евгеньевна пришла минут через пятнадцать. Она приближалась к корпусу стремительно, лицо ее заливал румянец, даже уши были красные.

— Крамской! — бросила она, сразу же, как только меня увидела. — Где остальная редакция? Марчуков здесь, Анастасия тоже. Мамонов где?

— Не знаю, сейчас в палате посмотрю, — ответил я. «Похоже, нас сейчас будут бить, — подумал я. — Возможно даже ногами».

— Всех собери, и немедленно отправляйтесь в Ленинскую комнату, — сказала вожатая, не глядя на меня.

— А что случилось? — спросил я.

— Вот вам Марина Климовна и объяснит, что случилось, — буркнула Елена Евгеньевна и скрылась в корпусе.

— Что за шум? — спросил Мамонов. Он появился со стороны столовой, то есть, еще не видел, что газету сорвали. Собственно, она его, кажется, волновала постольку-поскольку, в редакции он был скорее за компанию. Ему было интересно, но без особого энтузиазма.

— Марина Климовна нашу газету забрала! — выпалил Марчуков.

— И теперь нас вызывают в ленинскую комнату, — добавила Друпи. — Елена Евгеньевна сказала, чтобы мы туда в полном составе явились.

— Ругаться будет? — хмыкнул Мамонов.

— Ну вряд ли нобелевскую премию вручать, — я криво усмехнулся. — Ну что, пойдем получать втык? Или спрячемся где-нибудь, чтобы бурю переждать?

— Да вот еще, прятаться, — Мамонов дернул плечом. — Давайте уж побыстрее получим, и займемся своими делами.

— Например, купаться пойдем, — мечтательно сказал Марчуков. — Жара такая сегодня опять.

Я почему-то был уверен, что в Ленинской комнате опять увижу совет дружины в полном составе. Но там была только Марина Климовна. Она восседала за центральным столом. Лицо ее было мрачным, как туча, глаза практически метали молнии. А перед ней на столе лежала наша газета «Сигнальные огни». С оторванным левым верхним углом.

Мы остановились перед ней и почти автоматически уже встали по стойке смирно. Правда изредка косо полягдывали друг на друга. Марина Климовна молчала, теребя пальцами кончики пионерского галстука. Сегодня она была одета в красное платье, и от этого ее гневное лицо казалось еще краснее.

Она подняла на нас тяжелый взгляд.

— Что это такое? — спросила она, хлопнув обеими ладонями по газете. — Что это такое, я вас спрашиваю?

— Это стенгазета, — ответил я, решив, что раз уж я главный редактор, то мне и быть Капитаном Очевидность.

— Нет, Крамской, это совсем даже не стенгазета, — Марина Климовна вцепилась взглядом в мое лицо. Казалось, что ее глаза способны оставлять царапины, не хуже ногтей. — Пионерская стенгазета — это рупор отряда, его лицо и его знамя. А вы что хотели показать этой своей мазней? Вы хотите сказать, что дикая история про рыбалку, деда и бутылки — это самое важное, что вас волнует? Ну, чего молчите?

— Так смешная же история, — я пожал плечами. — Что такого-то?

— Ах что такого, Крамской… — Марина Климовна поднялась. Медленно, как какое-то морское чудище из мультфильма. Сейчас у нее должна была появиться пасть, которая нас всех и сожрет… — Значит, тебе непонятно, что плохого в истории про пьянство?

— Так там же не было про пьянство, Марина Климовна, — влез в разговор Марчуков. — Бутылки кто-то другой оставил же, дед ни при чем!

Плотоядный взгляд переместился с меня на Марчукова, и тот сразу стал как будто меньше ростом.

Повисло недолгое молчание. Было слышно, как жужжит под потолком муха, как на волейбольной площадке кто-то тренируется отбивать мяч, как из радиоприемника в углу тихонько звучит песня. «…вот стою, держу весло. Через миг отчалю. Сердце бедное свело скорбью и печааалью…!

— Кто писал эти ужасные письма? — резко спросила Марина Климовна, снова упираясь в меня взглядом.

— Мы все вместе писали, — ответил я.

— Что значит, вместе? Все вместе ручкой по бумажке водили? — старшая пионервожатая уперла руки в бока.

— Ручкой по бумаге водил, конечно, один человек, — спокойно ответил я. — А придумывали мы все вместе.

— И как это такое вам вообще в голову пришло?! — Марина Климовна выскочила из-за стола, и каблуки ее застучали по деревянному полу Ленинской комнаты. — Нет, ну вы подумайте только, культ творожной запеканки… Ужасный плюшевый медведь… Толкование сновидений… Что еще за толкование сновидений?! Вам что, это сплошные хиханьки? Вы вводите своих товарищей в заблуждение, что эти письма были написаны другими их товарищами. Зачем? Для чего?!

— Идея была в том, чтобы показать, что в нашу газету можно и нужно писать письма, — сказал я. — Мы повесили почтовый ящик, чтобы каждый мог сбросить…

— Пример?! — лицо Марины Климовны покраснело еще больше. — Ты сказал, вы хотели подать пример, Крамской?! Пример чего, скажи мне пожалуйста? Бреда вот этого вот?

— Мы хотели, чтобы было смешно, — я пожал плечами.

— Смешно, значит?! — Марина Климовна остановилась передо мной и снова уперла руки в бока. Нависла, всем своим внушительным телом. — Смешно чтобы было?! По-вашему, редакция стенгазеты — это клоуны, чтобы всех веселить?!

Мы молчали. Марчуков смотрел в пол, на его щеках начал проступать румянец. Мамонов смотрел на портрет Леонида Ильича. Друпи смотрела на меня. А я — на Марину Климовну. Странно как-то. Она вроде не чурается всяких веселых номеров на выступлениях вожатых, такая, вроде со всех сторон дама прогрессивных взглядов. Чего она так взъелась на эти письма Друпи? Ничего антисоветского в них не было, бредовые немножко, но прикольные же. Наступили где-то ей на больную мозоль, видимо…

— Мамонов, — грозный взгляд старшей пионервожатой переместился на Илюху. — Ты можешь мне объяснить, почему когда в лагере творится какое-то безобразие, то ты всегда где-то рядом, а? Ты что, их притягиваешь? Ты же вроде умный парень! Мог бы столько пользы дружине принести, а занимаешься какой-то ерундой!

— Марина Климовна, но почему смешно — это плохо? — чуть ли не со слезами в голосе проговорил Марчуков. — Журнал «Крокодил» все любят. И «Фитиль» еще…

— Ты вашу эту мазню не сравнивай с журналом «Крокодил», Марчуков! — Марина Климовна шагнула к нему и нависла над его рыжей макушкой. Тот втянул голову в плечи.

— Почему еще? — упрямо прошептал он.

— Потому что стенгазета — это не юмористический журнал! — отрезала она и вернулась за стол. Села. Несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Положила руки на нашу стенгазету.

— Значит так, товарищи, — сказала она уже относительно спокойным тоном. — Это никуда не годится, вы поняли? Если вы собираетесь и дальше выпускать стенгазету в таком же ключе, то я вам это запрещаю. Вы все меня слышали? За-пре-ща-ю! Я хотела сначала созвать совет дружины, чтобы все полюбовались на ваши художества… Но потом решила, что никто этого видеть не должен. Так что я сейчас же это вот… ваше творчество уничтожу. Сразу же после нашего разговора.

— А можно мы ее заберем и оставим себе на память? — сказал я. Этот разнос казался мне каким-то абсурдным. Я действительно не понимал, что такого страшного мы написали? Ребятам нравилось, я видел. В «Пионерской правде», которую я бегло почитал, хватало всяких шуток и шутеечек. — Мы обещаем никому ее не показывать.

— Нет, Крамской, нелзя, — сказала она. — Но я дам вам еще один шанс. Сделайте стенгазету заново. Как следует. Но прежде чем вешать, принесите мне. Если все будет нормально, то вы останетесь редколлегией. Если же нет, то я вынуждена буду поставить перед советом дружины вопрос ребром…

Марина Климовна набрала в грудь воздуха, но потом просто выдохнула его. Не сказала, что за такой вопрос она намерена поставить перед советом дружины. Об исключении нас из пионеров? О досрочной высылке из лагеря? Или что еще?

— Вы меня поняли? — старшая пионервожатая подалась вперед, уперев кулаки в стол.

— Поняли, — сказал я. — Переделать стенгазету и показать вам.

— Убирайтесь с глаз моих, — уже почти шепотом сказала она. — Ох, как же с вами тяжело…

Мы вышли на улицу и остановились у питьевого фонтанчика.

— Чего это она так разозлилась? — спросила Друпи. — Там же не было ничего такого особенного…

— Да кто их разберет, — хмыкнул Мамонов. — Ну что, потопали в библиотеку опять?

— А может на речку сбежим? — предложил я. — Не все ли равно, где заседание редколлегии устраивать?

— Заметят, что без спроса за территорию ушли, орать будут, — сказал Марчуков.

— Ну хоть за дело получим, — хохотнул я. —

Мест для купания в лагере было два. Одно — официальный пляж, куда все ходили по расписанию, в сопровождении вожатых и инструктора по плаванью. Там были буйки, за которые нельзя было заплывать, металлическая вышка, на которую, правда, инструктор почти никогда не забирался, и даже одинокая скамейка. Но пошли мы, понятное дело, не туда, а во второе место.

Если выбраться из лагеря через дырку в заборе за корпусом седьмого отряда, то по едва заметной тропинке через кусты можно дойти до места, где река делала петлю и немного разливалась. Место было уединенным, заметить, что кто-то там есть, можно было только если прийти от лагеря. Ну или с другой стороны реки, но там был невысокий обрыв, а сверху — кусты.

С нашей стороны — между кустами и водой неширокая полоса песка. Идеально просто.

Я вышел из воды и растянулся рядом с Мамоновым. Почему-то тот сегодня накупался раньше всех. А сейчас лежал и задумчиво жевал травинку. Друпи купалась прямо в своей черной футболке. Заходить в отряд переодеваться мы не стали.

— Эй, народ! — я помахал ей и Марчукову. — Давайте что ли начнем работать!

— Уоооо… — Марчуков скривился. — Мне из-за этого пистона теперь даже думать про газету не хочется.

— А если мы не сделаем газету, то что будет? — Друпи вышла из воды, выжимая футболку на животе. — Если мы принесем на проверку ничего, будет это считаться, что мы исправились? Ведь в ничего трудно сделать что-то неправильно…

— Мне кажется, это Бодя нажаловался, — сказал Марчуков, плюхаясь на песок рядом со мной. — Он же на зарядку не ходит, ему врачи запрещают. Я видел, что он стоял у газеты утром.

— А ему-то с чего жаловаться? — спросил я.

— Так он же там на карикатуре был, с жуками, — напомнил Марчуков, подгребая под себя песок. — Ему не понравилось, и он пошел к Марине Климовне и нажаловался на всю газету сразу. И — хоп-ля! — нам вставили пистон, газету сняли.

— Ну может быть… — задумчиво проговорил я.

— И еще конфет ей каких-нибудь принес наверняка, — хмыкнул Мамонов.

— Взятка должностному лицу? — я ухмыльнулся. — Только вот доказать мы это не сможем.

— Эх, — горестно вздохнул Марчуков. — А какая карикатура могла бы получиться, прикинь? Толстый Бодя сует толстой Марине коробку конфет и тычет пальцем на стенгазету…

— У меня есть идея, — своим всегдашним монотонным голосом сказала Друпи. — Только она, наверное, Марине Климовне еще меньше понравится.

Глава 19, в которой становится понятно, как рождаются городские легенды

— В каком смысле — нелегальную? — спросил Мамонов, наморщив лоб.

— В прямом, — отозвалась Друпи. — Мы будем писать про всякие достижения, обгоним и перегоним и подавать всем пример в официальной газете, а про то, что нас на самом деле волнует, ну или, там, всякое смешное — во второй. И распространять ее так, чтобы вожатые не видели.

— Как-то это… как-то… — Марчуков взлохматил волосы. Я молчал и мысленно аплодировал Друпи. Я сам хотел предложить что-то подобное, если вдруг на приятелей нападет уныние. Но так было даже лучше.

— А что такого? — Друпи пожала плечами. — Между прочим, газета «Искра» тоже была нелегальной. А ее Ленин делал. Так что само по себе издание нелегальной газеты очень даже исторически оправдано.

— Так Ленин с царизмом боролся, — хмыкнул Мамонов. — Обличал пороки империлизма, и все такое. А у нас сейчас социализм. Пороков нет по определению.

— Ну если ты боишься, то можешь не участвовать, — Друпи снова пожала плечами.

— Ничего я не боюсь! — завелся Мамонов. — Просто не понимаю, как ты себе это представляешь вообще.

— Еще пока не знаю, — лицо Друпи стало задумчивым, но тональногость голоса была неизменной. — Нужно какое-то место, куда могут ходить ребята, а вожатые не ходят.

— Да они везде ходят… — приуныл Марчуков. — Ну или можно повесить в заброшенном корпусе… Только туда вообще почти никто не ходит, значит никто и не прочитает…

— Можно делать и не стенгазету, а как бы обычную, — Друпи посмотрела на меня. — А ты что молчишь?

— А я что? — я пожал плечами. — Мне нравится идея. Только типографии у нас нет, и если делать обычную газету, то придется ее от руки переписывать. Ну или на машинке печатать…

Да уж, ничего себе проблема! В моем родном двадцать первом веке все было бы просто — отправил на принтер печатать, а если недостаточно — то на ксерокс. А тут как поступить?

— Точно! Можно же на машинке! — глаза Марчукова заблестели. — Через копирку! В библиотеке есть, можно попросить!

Копирка, хм… Память подсунула воспоминание о первом курсе, как я переписывал через копирку лекции. Тонкая шуршащая бумажка, если положить не той стороной, то все написанное отпечатывалось на обратной стороне листа, а вовсе даже не там, где надо…

Вслед за копиркой вспомнилось лицо девушки, у которой я брал лекции… Грустное и сосредоточенное. Я тогда стеснялся пригласить ее на свидание, а она, оказывается, именно этого от меня и ждала, поэтому и грустила, когда я просто вернул ей тетрадки…

— …что у него в фотоаппарате была красная пленка! — закончил свою мысль Марчуков. Пока я был погружен в свои воспоминания, он делился какой-то очередной ценной информацией.

— У кого красная пленка? — спросил я.

— Да у Алика же! — Марчуков взмахнул руками. — Точно говорю, мой дружбан из третьего отряда его знает. И говори, что фотки видел, которые он на линейке снимал! Он всем сказал, что засветил пленку, что ничего не получилось. А на самом деле очень даже получилось! Кирюха, он тебя уважает, может попросишь показать фотографии?

— Что еще за красная пленка? — спросил я. Вроде была какая-то байка про это словосочетание, но она как-то в свое время прошла мимо меня.

— Это когда снимаешь людей в одежде, а на фотографиях они все голые! — выпалил Марчуков. Лицо его раскраснелось от азарта. — Представляешь, когда все на линейке голые стоят, а?

— Олежа, ты вроде уже взрослый почти, а в сказки веришь! — засмеялся я.

— В смысле, сказки? — вмешалась Друпи. — Я тоже слышала, что есть такая пленка.

— Ну и какой же научное обоснование у этого замечательного эффекта? — хмыкнул я.

— Пленка снимает тепло! — уверенно заявил Марчуков. — Тело теплое, поэтому на пленке только его и видно. А одежду — не видно. Поэтому на фотографиях все получаются голые и красные!

— Да вы что, ребят, серьезно в это верите? — я посмотрел на своих приятелей по очереди. Марчуков был возмущен до глубины души моей «дремучестью». Мамонов выглядел удивленным, Друпи смотрела недоверчиво, с прищуром. Интересно, откуда этот миф вообще взялся? Про историю создания тепловизоров я даже случайно знал, приятель увлекался ретро-приборами, и как-то по пьянке даже показывал фотографии синего ящика с ручкой с чемоданной ручкой. Самая ходовая модель советских тепловизоров выпускалась как раз где-то с семидесятых. Только весил этот прибор сомнительной портативности килограмм тридцать. Или даже больше. И его ну никак нельзя было зарядить в обычный фотоаппарат.

— Да не, свистят насчет красной пленки у Алика, — Мамонов махнул рукой. — Ее шпионы всякие заграничные применяют, кто бы ему такую дал вообще?

Ах вот оно что! Ну да, конечно, в магической загранице, конечно, уже все придумали.

— А шпионам-то эта самая красная пленка зачем? — спросил я, делая над собой усилие, чтобы сохранить серьезность.

— Ну как… — Мамонов пошевелил бровями. — Чтобы потом можно было в заграничные газеты продать фотографии, что в Советском Союзе на самом деле по городу голыми ходят… Блин, ну чего ты пристал? Не знаю я, зачем им красная пленка! Но это точно из шпионского арсенала. В Америке делают, а у нас нет. Так что, Олежа, либо твой дружбан свистит, либо наш Алик — американский шпион.

— Слуууушай! — Марчуков вскочил и обдал нас всех песком. — Илюха, ты же говорил, что этот дядька из фотокружка — твой сосед! Давай к нему сходим и расспросим про красную пленку с пристрастием! Кирюха, если он скажет, что все это правда, тогда ты поверишь?

— Тогда поверю, — хохотнул я.

— Айда к нему, а? Прямо сейчас! И в газете про это потом напишем. В нелегальной, потому что в легальной нам вожатые не позволят! — Марчуков принялся стряхивать с себя мокрый песок. Ну и мы все тоже встали, потому что когда Марчукову что-то втемяшилось в голову, он как-то очень ловко умеет всех заразить идеей.

Песок, ясное дело, так просто отряхнуть не получилось, так что он теперь был везде — в непросохших трусах, в волосах, в кедах и даже, кажется, за ушами. Так что у нас всех четверых сейчас разве что таблички над головой не хватало: «Мы ходили на речку без присмотра и разрешения!» Я скосил взгляд на целеустремленно шагавшего вперед Марчукова, у которого даже нос был в песке, и фыркнул. Наверняка, если сейчас нас остановит кто-то из вожатых или воспитателей и потребует объяснения, почему это мы выглядим так, будто ходили купаться совсем даже не в свою смену, то он на ходу сочинит занимательную историю о том, что мы на самом деле были вовсе даже не на реке, а проводили эксперимент по сравнительной устойчивости песчаных замков. В песочнице рядом с десятым отрядом. А мокрые, потому что…

— Не входить! Идет печать фотографий! — раздалось из-за двери фотокружка.

— Илюха, это мы, — негромко сказал Мамонов.

— Что еще за «мы»? — недоверчиво спросил Илья Сергеевич, но из-за двери послышался звук открывающегося шпингалета. А потом высунулась всклокоченная голова хозяина фотолаборатории. Он придирчиво осмотрел нас с ног до головы, потом повернулся к Мамонову. — Никого больше в кружок не возьму!

— Да не, Илюха, мы не в кружок, — Мамонов махнул рукой. — Твоя консультация требуется. Профессиональная.

— А… — Илья Сергеевич нахмурился. — Ну тогда ладно… Только внутрь я вас не пущу, там фотографии сушатся. Давайте тут поговорим.

Он вышел на крыльцо и прикрыл за собой дверь. Марчуков попытался заглянуть внутрь лаборатории, но у него ничего не вышло — дверной проем кроме двери был прикрыт здоровенной темной шторой. На веснушчатом лице Марчукова отразилось сразу две эмоции — подозрение и разочарование.

— Вот видишь, не дает даже заглянуть, — прошептал он мне на ухо. — Наверняка голые фотки не успел убрать!

— Илюха, у нас Кирилл говорит, что красная пленка — это сказочка для детей, — сказал Мамонов. — Ты же точно должен знать, скажи ему…

— Хм… — Илья Сергеевич посмотрел на меня. — Это ты, значит, у нас Фома неверующий, да?

— Вроде того, — усмехнулся я.

— И ты думаешь, что красную пленку выдумали какие-то бабки на скамейке, которые слышат звон, да не знают, где он, так? — его глаза за очками прищурились.

— Вряд ли бабки, — я пожал плечами. — Не бабковая тема какая-то.

— Ага, не бабковая, — лицо его стало таким серьезным, что хоть картины пиши аллегорические. На тему: «С таким лицом говорят правду, только правду и ничего, кроме правды!» — Значит так, ребят. Я расскажу вам, только по большому секрету. Чтобы никому и никогда, поняли?

Марчуков, Мамонов и Друпи кивнули. Я кашлянул, чтобы не рассмеяться. Но тоже кивнул, чтобы удовольствия не портить.

— Изначально это придумали в фашистской Германии, — без тени улыбки на лице начал Илья Сергеевич. — Только тогда это была еще не пленка, а специальный прибор, которым оснастили Гестапо, чтобы они могли выявлять тех, кто что-то скрывает под одеждой. Потом этот прибор в большой тайне забрали американцы и со всех сторон исследовали. Но не могли разобраться, как он работает. И вот тогда в институте оптики в Чикаго и появился шпионский злой гений — Отто Зигфрид. Он сбежал из Германии после войны и предложил американцам свои услуги. Он рассказал, как работает прибор, но потом предложил его улучшить, потому что немецкий был очень громоздкой штукой, его можно было только в воротах концлагерей ставить. Американцы дали Отто Зигфриду деньги на исследования, и вот тогда и появилась красная пленка. Старую версию красной пленки, самую первую, можно было заряжать только в определенные фотоаппараты. Из наших подходит только Зенит-Е, и никакой другой. И для печати нужна особая фотобумага, на обычной печатать не получится. Фотокарточки получались красно-черные. И на них видно, что человек был одет, просто одежда выглядит прозрачной. Потом к проекту подключился знаменитый американский оптик Джон Смитсон. И усовершенствовал пленку при помощи особого состава. Смитсоновскую пленку сразу же засекретили, и разработку забрало к себе ЦРУ. Вот на этой пленке одежды не видно совсем, как будто люди с самого начала голые были. И она бывает в двух вариантах — микропленка для шпионских фотокамер и обычная, которую можно заряжать в любой фотоаппарат. Только никто из простых людей получить такую пленку не мог. А если вдруг у кого-то обнаруживалась, то его немедленно арестовывали, и больше про него никто не слышал.

— А у нас в СССР как же? — спросил Марчуков, оттопырив губу. — Вообще что ли нету?

— Не гони лошадей, рыжий! — Илья Сергеевич уселся на крыльцо и закинул ногу на ногу. — Наша разведка — лучшая в мире! Так что, ясное дело, мы раздобыли как старую версию пленки, так и смитсоновскую. И сейчас наши ученые уже почти раскрыли ее секрет, — в конце фразы Илья Сергеевич перешел на зловещий шепот. Обычно так страшные истории рассказывают.

— Но ведь получается, что красная пленка есть только у ученых и разведки? — серьезно спросил Марчуков.

— Так ЦРУ тоже не дремлет! — Илья Сергеевич важно поднял палец. — Перед олимпиадой они подбросили в магазины красную пленку под видом обычной. И теперь любой фотограф должен проявлять бдительность, когда проявляет отснятые кадры. Любая пленка может оказаться красной. Среди фотографов распространили важное заявление. Что если они увидят на негативах голых людей, то им нужно немедленно звонить по особому телефону и сообщать об этом. И ни в коем случае не печатать фотографии, иначе их ждут большие неприятности!

— И тебе уже попадалась красная пленка? — спросил Мамонов.

— Мне нет, — покачал головой Илья Сергеевич. — Но моему хорошему другу попадалась. Он позвонил, куда следует, приехала черная волга, и два вежливых, но строгих человека изъяли пленку и взяли с него подписку о неразглашении. И он никому, кроме меня не рассказывал. Так что, я рассчитываю, что вы тоже будете молчать. Ясно вам?

Марчуков, Мамонов и Друпи завороженно покивали.

— Илья Сергеевич, признайтесь, вы же все это выдумали? — иронично сказал я. Если бы я точно не знал, что все им рассказанное — полнейший бред, то тоже бы поверил. Он с такой убедительной серьезностью рассказывал…

— Кирилл, — фотограф повернулся ко мне, его очки сверкнули. — Ты что, мне не веришь?

— Ни капельки, — хмыкнул я.

— Кирюха, ты же сам говорил, что поверишь, если тебе специалист расскажет! — возмутился Марчуков.

— Да блин… — я набрал в грудь воздуха, чтобы рассказать про тяжеленный ящик тепловизора, но посмотрел на лица своих приятелей. Они выглядели как дети, которым я пытаюсь доказать, что в роли Деда Мороза на каждый Новый Год к ним приходил сосед дядя Вася, а подарки от зайчика их мама просто покупает в соседнем гастрономе. Ну хочется им верить в шпионские чудеса и злокозненную американскую разведку! Всем всегда хочется верить в чудеса. Кому-то в волшебные таблетки для похудения. Кому-то в инопланетные летающие тарелочки. Кому-то в торсионные поля и психотронное оружие. А ребятам, вот, в красную пленку, на которой все получаются голые.

— Ладно, ребята, у меня еще куча дел, а обед уже через полчаса, — Илья Сергеевич поднялся, пожал нам всем руки. — Но только помните, что ни-ко-му! Молчок, ясно?

— Могила, — громким шепотом проговорил Марчуков.

К отряду мы возвращались молча. Марчуков иногда бросал на меня победные взгляды, по его лицу было видно, что он очень хочет обсудить то, что рассказал хитрый Илья Сергеевич, но он пока держится. Обещание же дал! Вдруг американский шпион прячется за каким-нибудь кустом и подслушивает.

На обеде обсуждались две новости — во-первых, наш отряд завтра дежурит по лагерю, а во-вторых — надо делать выступление на родительский день. Тема, конечно же, про спорт и олимпиаду, поскольку начало ее стремительно приближалось. И пока мы сидели у речки, группа подготовки уже была создана, и Марчуков в нее не вошел, чему теперь ужасно расстраивался. Пропавшую газету уже не обсуждали, как будто утром ничего странного не произошло. Ну или Елена Евгеньевна уже как-то это обсуждение пресекла, что мы, опять-таки, пропустили. Вожатая же выглядела и вела себя как обычно, только в нашу сторону совсем не смотрела. Как будто мы были пустым местом.

— А может быть, отпроситься на тихий час в библиотеку? — предложил Марчуков, держа покрывало за край. — Ну глупо же тратить столько времени в палате, когда нам надо газету успеть сделать, а? Скажем, что Марина Климовна разрешила.

— А Марина Климовна нас снова вызовет в ленинскую комнату и устроит втык до небес, — хмыкнул Мамонов.

— Но мы же не на рыбалку собираемся сбежать, — Марчуков все еще в задумчивости стоял рядом со своей кроватью. Видимо, ему не хотелось ее расправлять, а потом заправлять обратно. — Мы для дела. Чтобы… ну… сделать настоящую газету… рупор этот самый.

— Все должно быть по режиму, — хохотнул я и сдернул со своей кровати покрывало. И от неожиданности отскочил в сторону. С покрывала во все стороны разбежалась куча длиннолапых пауков-косиножек. Существ совершенно безобидных, но вот с внешним видом им не повезло, конечно.

Остальные парни в палате громко и синхронно заржали. Будто только и ждали этого момента. Ага, теперь понятно, почему кроме нас перед тихим часом никто не разговаривал. Я как-то мимоходом мысленно удивился, что все молча расселись по своим кроватям и старательно не смотрят в нашу сторону.

Прикол, значит, решили устроить. Такой себе прикол, кстати. Теперь у нас полная палата пауков, с моей кровати длиннолапые твари уже разбежались во все темные углы.

— А это что еще? — спросил Марчуков, поднимая сброшенный моим покрывалом листок бумаги.

Глава 20, в которой меня шантажируют, но я отношусь к этому легкомысленно

На бумажке в клеточку, явно вырванной из блокнота на кольцах, крупными печатными буквами было написано:

НАДО ПОГОВОРИТЬ. Б.С

Все остальные соседи по палате снова сделали постные лица, отвернулись, уткнулись носами в книжки или начали сосредоточенно сворачивать покрывала. Ну, понятно. Были в курсе. Скорее всего, кто-то из них банку с пауками мне под покрывало и вытряхнул. Не сам же Бодя незаметно пробирался в чужую палату. Нас тут, конечно, не было, но как-то не в его духе предпринимать самостоятельные действия, когда можно нанять какого-нибудь Андрюху или Алешу, заплатив несколько металлических кругляшиков.

— Ты куда? — громким шепотом спросил Марчуков, когда я шагнул к двери.

— Ну он же сказал, что хочет поговорить, — я пожал плечами. — Не вижу повода тянуть с этим. Зря что ли он пауков мне в постель подкладывал…

Я вышел из палаты и выглянул на веранду. Ну, мало ли, вдруг расчетливый парень Бодя прикинул все точно по времени и ждет меня на диване. Но там никого не было. Даж странно, обычно в тихий час на веранде кто-нибудь да был. Девчонки рукоделием занимались или парни что-то негромко обсуждали. Как самых старших, нас не загоняли в тихий час строго по своим кроватям. От нас требовалось только находиться в корпусе и делать это нешумно. Но валяться в кровати рекомендовалось все-таки не поверх покрывала. Хотя это правило мы тоже не всегда соблюдали. Обычно Елене Евгеньевне было все равно, но иногда, в плохом настроении, например, она могла докопаться и заставить собирать бумажки или, там, еще какую-нибудь пользу лагерю или отряду причинять.

Я заглянул в первую палату. Как-то получилось, что в эту смену я сюда ни разу не заходил.

Хм, надо же! Парни изрядно украсили унылый интерьер лагерной палаты. В отличие от нас, которые даже не задумались об этом. Над каждой кроватью висело по одному или несколько портретов, закрепленных кусочками изоленты. Цветные и черно-белые фотографии были вырезками из газеты или открытками. Лица были мне по большей части не знакомы. Некоторые, судя по форме, были спортсменами. А те, что без формы, кажется, актеры. Я опознал Янковского и Караченцева. Женских портретов, как ни странно, на стенах не было.

Над кроватью Боди глянцевых портретов висел добрый десяток. Похоже, эту моду именно он в первой палате и ввел. Сам хозяин сидел на покрывале. Перед ним суетился мелкий Серый и расшнуровывал его кроссовки.

— Борис, ты хотел поговорить, — сказал я.

— Кто это еще там? — недовольно-уставшим тоном спросил Бодя, поворачивая голову. Заглянуть за плечо у него не получалось, мешали лишние подбородки и необъятная шея. Серый вскочил и что-то шепнул. Бодя зашевелился. Кровать под ним жалобно заскрипела, спинки сделали движение друг к другу, будто сейчас конструкция сложится книжкой. Но кровать советской сборки выдержала, и Бодя поднялся на ноги. — А, это ты. Пойдем.

Он тяжело заковылял в сторону выхода. А я еще раз бросил взгляд на стены, украшенные портретами. И заметил то, что с самого начала не бросилось мне в глаза. К каждому портрету был приклеен маленький кусочек бумажки с цифрой. Похоже, этот декор имеет какое-то значение, а не просто кумиров налепили…

— Ну чего ты встал? — недружелюбно сказал Бодя и подтолкнул меня. Несильно. Просто из-за разницы в весе я чуть было не бухнулся на пол. Хорошо, что удалось удержать равновесие, а то как раз полетел бы под ноги Елены Евгеньевны. Она скользнула ко мне равнодушным взглядом, потом посмотрела на Сохатого.

— Борис, вы же не собираетесь бродить по территории в тихий час? — строго сказала она.

— Нет-нет, Елена Евгеньевна, мы правила соблюдаем, — запротестовал Бодя. — Посидим на вернаде, нам надо кое-что обсудить.

— Хорошо, — сказала она, снова глянула на меня, поджала губы, отвернулась и шагнула на крыльцо. Что-то она не в духе. Неужели эта выволочка с газетой на нее так подействовала? Или она опять потеряла нашего воспитателя, который опять куда-то запропал. С похмелья болеет и спрятался от своих обязанностей в каморке у физрука?

— Ты чего мой подадок не носишь? — спросил Бодя, умещая свой внушительный зад на диване.

— Чего? — не понял я.

— Я тебе подадил сувенид из Финляндии, светящийся, — напомнил он. — Но ни разу не видел, чтобы ты его пдистегнул на одежду. Тебе западло, да?

— Ты об этом хотел что ли поговорить? — хмыкнул я.

— И об этом тоже, — сказал Бодя и сцепил пальцы на животе. — Так почему не носишь?

— Забыл, — я пожал плечами. — Если для тебя это важно, то могу пойти надеть.

— Это для тебя должно быть важно, а не для меня, — Бодя поерзал, его круглое брюхо затряслось. — Я думал, мы с тобой ддузья, а ты кадикатуры на меня дисуешь. Как-то некдасиво это, не по-товадищески.

— Что-то не припомню, чтобы мы с тобой как-то особенно дружили, — я почесал в затылке. Кажется, начало проясняться, в чем тут дело. — Могу вернуть тебе светяшку, если ты считаешь, что меня на нее купил.

— Подадки — не отдадки, — сказал он. — Только ты… вот что… если вдруг с тобой начнут всякие непдиятности пдоисходить, не удивляйся.

— Вроде пауков в кровати? — хохотнул я.

— Всякое может случиться, знаешь ли… — философски заметил Бодя и посмотрел на потолок. — У кого-то пауки в кдовати, а кому-то и кидпичи на голову падают…

— Ты мне угрожаешь что ли? — я удивленно посмотрел на Бодю. Блин, да это же прямо настоящий шантаж, как я сразу не догадался! Но я, бейте меня веником, никак не мог воспринять медлительного толстяка Бодю как что-то опасное. Да даже я, дрищ, просто быстрым шагом смогу от него убежать!

— Как ты мог подумать такое? — на шее Боди проступили красные пятна. — Я пдосто пдедупдеждаю, что моим ддугом быть сильно выгоднее, чем вдагом.

— Слушай, Борис, — я вдруг понял, что все еще стою, как будто школьник перед учителем. Сел на диван тоже. — Если что, я редактор стенгазеты. И если считаю, что в отряде есть какая-то проблема, то буду писать об этом, что бы ты мне там ни подарил. Хоть луну с неба пообещай с луноходом впридачу.

— Что-то недолго пдовисела твоя газета, — толстые губы Боди скривились и стали похожи на двух толстых же червяков. — Может быть, ты пдосто не подходишь на должность дедактора?

— Может и не подхожу, — я пожал плечами. — Только ты все равно не будешь мне диктовать условия, что писать, а что нет.

— Посмотдим, долго ли ты еще будешь дедактором, — сказал Бодя.

— Ну это точно не тебе решать, — усмехнулся я.

— Как знать, как знать… — Бодя покачал головой. Теперь затряслись его подбородки. — В общем, я сказал — ты услышал. Будешь на меня бочку катить, жди непдиятностей.

— Ой, отвали, — фыркнул я, чтобы не засмеяться. — Играй дальше в свои монеты, я буду заниматься, чем хочу.

— Кстати, о монетах… — Бодя посмотрел на меня прищуренным глазом. — Тебе бы неплохо научиться уже не выдавать вздослым секдетные вещи. Знаешь, как это называется?

— Что именно? — я вздохнул. Какой-то мутный этот Бодя. И разговаривать с ним мне уже надоело.

— Ты, Кдамской, не только меня своей кадикатурой подставил, — сказал Бодя. — Ты кучу ддугих людей подставил.

— Ну надо же, как все серьезно, — я с притворной озабоченностью покачал головой.

— Ты вот что, Кдамской… — Бодя смерил меня злым взглядом. — Больше я дазговадивать с тобой не буду. А ты, когда захочешь извиниться и отдаботать, надень мой подадок. Чтобы я увидел. И тогда я подумаю, пдощать тебя, или нет.

— Что-нибудь еще? — спросил я.

Но Бодя уже опирался о спинку дивана рукой, чтобы подняться. Он тяжело отдувался, каждое движение давалось ему с трудом. Но на меня больше не смотрел. Проковылял мимо, как будто меня и здесь не было. Смотрел мимо, и мне пришлось отойти с его дороги, иначе он своей тушей весом с бульдозер меня бы просто снес.

Это было что-то вроде объявления войны, как я понимаю?

Хм.

Ну что ж, война так война.

Я пожал плечами и пошел в свою палату.

Делать настоящую пионерскую газету оказалось вовсе не так весело, как прошлую версию. Чтобы хоть как-то разнообразить творческий процесс, я предложил писать статьи как в игре Буриме. Сначала один пишет две строчки, потом складывает бумажку так, чтобы скрыть одну из них и передает другому. Другой тоже пишет две строчки, складывает так, чтобы на виду осталась только одна, и снова передает. Продолжать, пока лист не закончится. Главное правило — писать бравурным пионерским слогом, без всяких там хохмочек и страшилок. В результате у нас получилось четыре статьи. Одна про спорт и здоровый образ жизни, одна про активную жизненную позицию настоящего пионера, одна про открытие смены и одна про жизнь в лагере в целом.

— …чтобы сделать досуг пионеров разнообразным и увлекательным, нужно подходить к вопросу систематически и не упускать ни одной мелочи, — монотонным голосом читала Друпи. — Знаете, это мне напоминает речи Леонида Ильича. У меня родители всегда смотрят его выступления на разных пленумах. А я как ни пыталась слушать, я так и не смогла понять, о чем он там говорит.

— Значит в этот раз у нас получилось то, что надо! — хохотнул я. — Но четырех статей для газеты маловато. Может, стихи какие-нибудь сочиним по тому же принципу?

Мы снова пустили листочки по кругу, и через пятнадцать минут получили еще четыре текста. Правда, один вышел вовсе уж бредовым, так что мы его выкинули. Остальные друпи села переписывать ровными буквами. Я взялся снова рисовать маяк рядом с заголовком газеты, а Марчуков — писать названия статей по трафарету.

— Так о чем с тобой Бодя разговаривал? — спросил Мамонов, которому дел не досталось. — Ты отмахнулся на тихом часе, чтобы соседи не услышали?

— А, да, — я отложил карандаш. — Он был недоволен карикатурой и сказал, чтобы я больше на него не наезжал и пообещал неприятности. Сказал, что редактором я буду недолго и все такое. И что он больше со мной не разговаривает.

— И что ты теперь делать будешь? — спросил Марчуков и сосредоточенно высунул язык. — Слушайте, тут вот еще пустое место остается, только для статьи маловато. Может, картинку нарисуем какую?

— Лучше лозунг написать, — отозвалась Друпи. — «Пионер, всем пример». Или, там «В нашем лагере всегда нет прохода от труда». Ну, вы поняли, в общем.

— Ага… — Марчуков склонился еще ниже над ватманом. — «Пришел, увидел, победил» нормально будет?

— Сойдет, — кивнул я.

— Так что делать-то будешь? — поднял голову Марчуков.

— А что, надо что-то делать? — я пожал плечами. — Это же он мне пообещал неприятности, а не я ему. Вот он пусть и думает.

— И совсем-совсем не боишься? — Марчуков посмотрел на меня.

— Может и испугаюсь, когда узнаю, чего именно, — я снова пожал плечами. — За драки у нас из лагеря выгоняют. А пауков я не боюсь. Что там еще он может придумать из гадостей?

— Я еще когда учился где-то в третьем или четвертом классе, был в лагере, — Марчуков отвлекся от трафарета. — И у нас там был жутко противный зубрила. Задавака, еще хуже Верхолазова. Мы ему под простыню крапиву засовывали. А еще если рядом со спящим переливать воду из стакана в стакан, то он обязательно обоссытся.

— Ой, мы так рядом с одной девчонкой полночи водой журчали, сами чуть не обоссались, а она дрыхла, как бревно, и ничего, — сказал Друпи, не поднимая головы.

— Да не, надо не переливать, надо поставить перед кроватью таз с водой и незаметно опустить руку в воду, — сказал Мамонов. — Ну, того, кто спит на кровати, в смысле. И тогда он обоссытся точно. Мы так делали. Пацан уехал с середины смены, позор такой.

— А еще можно пришить одеяло к матрасу, — сказал Марчуков. — И кнопок в обувь насыпать… Или… Шнурки связать вместе… Но это как-то по-детски совсем, не. Лучше уж прибить гвоздями к полу. Мне отец про такое говорил, но я пока не смог придумать, как это сделать тихо, чтобы тот пацан не проснулся.

— Да ну, ерунда это все, мне кажется, — Мамонов махнул рукой. — Бодя из возраста мелких пакостей уже вышел.

— Если пакостить, то по-крупному? — хохотнул я. — Жалобы в совет дружины на меня будет писать?

— Да кто его знает… — Мамонов пожал плечами.

— В эту игру можно играть в обе стороны, — сказал я и снова склонился над маяком. Надо уже было быстрее закончить эту номенклатурную газету. Она получилась скучной, как философский трактат о пользе добра. И ни о чем совершенно. Марина Климовна должна быть довольна. Хотя, кто ее знает? Докопаться до чего угодно можно. Вот спросит она меня, какую мораль я вкладывал в статью под названием «Большие рекорды начинаются с маленьких побед», что я ей отвечу?

Хм…

Что-то такое у меня нозило в памяти о разговоре с Мариной Климовной в ленинской комнате. Что-то там такое было, что я заметил, но не обратил внимания. Мелочь какая-то, совсем-совсем незначительная…

Я занес красный карандаш, чтобы обвести пламя в фонаре маяка, и так с ним и замер.

Точно. Брелок. Она крутила в руках такую плоскую штучку на металлическом колечке. С поблескивающим котиком в середине. Почти такая же, как у меня в рюкзаке валяется. Сувенир из Финляндии, штука, которую должны носить на одежде финские дети, чтобы длинными и темными северными ночами водителям их было издалека видно.

Успели до ужина.

Я даже сам удивился нашей эффективности. Мне почему-то казалось, что делать стенгазету — это долгий процесс, а у нас ушли на все про все часа три всего. Просто руками, без принтеров, верстки и прочих технических штук далекого будущего.

— Ну что, мы молодцы, а? — сказал я, оглядев свою команду. — Был бы Артуром Георгиевичем, пообещал бы нам по второму компоту. Осталось получить одобрение Марины Климовны, и можно выдохнуть.

— А нашей газетой займемся после ужина? — спросила Друпи.

— Нашей? — переспросил я.

— Ну, настоящей нелегальной газетой, — монотонно сказала она. — С письмами в редакцию и смешными историями.

— А… Ну да, — я покивал. Блин, еще и эта газета! Что-то пионерская пресса стала мне немного поднадоедать. Но обсуждали же, надо выполнять.

— Давайте устроим штаб на том чердаке! — глаза Марчукова загорелись азартом. — Ну, там же, где Игорь…

— Да понял я, ага, — я снова покивал. Прямо-таки штаб сопротивления рождается на моих глазах. И даже с моим участием. С другой стороны, ну а что? Тоже в каком-то смысле жизненный опыт. Учитывая, что в нашей стране начнется совсем скоро, может даже и пригодится.

Ладно, штаб так штаб.

— Ну что, к Марине Климовне опять вместе пойдем? — спросил я.

— А ты куда-то торопишься? — Мамонов посмотрел на меня.

— Хочу с Еленой Евгеньевной поговорить, — сказал я. — Но могу и после ужина…

— Что у тебя к ней за дело? — Мамонов помрачнел. Вот черт, я совсем забыл, что между ними черная кошка перебежала.

— Да есть у меня одно подозрение, — я прищурился. — Видели в руках у Марины Климовны такой круглый брелок? Вроде того, который мне Бодя подарил?

— Я на нее не смотрел, когда она орала… — смутился Марчуков.

— Такая блестящая штучка? — спросила Друпи. — Как будто светилась, да?

— Ага, значит мне не показалось, — я усмехнулся. — Хочу спросить у Елены Евгеньевны, рассказывала ли она Марине про нашу газету. Или как-то по-другому дело было.

— А какая разница? — спросил Мамонов.

— Наверное, никакой, — я пожал плечами. — Просто интересно.

— Давайте я отнесу, — предложила Друпи. — А вы идите к вожатой. А то уже скоро горн.

— Я с тобой! — Марчуков вскочил. — Мы вдвоем к Марине, вы — к Елене!

Друпи и Марчуков выскочили из библиотеки. Мамонов сидел мрачный, как туча.

— Илюха, ты как? — спросил я. — Вы поссорились?

— Лучше иди один, так у тебя больше шансов ее разговорить, чем со мной, — проговорил он.

— Рассказать не хочешь, что произошло? — спросил я.

Глава 21, в которой погода в отряде портится

— Да я сам не знаю, что рассказывать, — Мамонов мрачно усмехнулся. — Было все хорошо, а потом в один момент стало все плохо.

— Вы же встречались? — спросил я. — Ну, я помню, что ты таинственно исчезал и возвращался с видом счастливым и мечтательным.

— Ага, — Мамонов покивал.

— Это самое? — подмигнул я. Потом смутился. — Прости, не мое дело…

— Да нет, ничего такого, — Мамонов разглядывал свои руки. — Мы разговаривали. Гуляли. Целовались. Все было как в кино. А потом она вдруг стала от меня убегать. Попытался поговорить — поссорились. Мол, мы не пара, это все надо закончить, ты школьник, я студентка, и прочий свистежь. Будто кто-то ей где-то мозги прополоскали.

— Может, вас кто-то увидел? — я посмотрел на Мамонова. — А потом припугнул ее, что, мол, смотри, Еленочка Евгеньевна, как бы я в комитет комсомола не капнул. Вот она и отморозилась сразу.

— Да ладно, все равно теперь уже, — Мамонов махнул рукой и низко склонил голову.

— Хочешь, я с ней поговорю? — предложил я. — Распрошу осторожно, может что расскажет?

— Это почему она будет тебе что-то рассказывать? — Мамонов бросил на меня недоверчивый взгляд.

— А у меня личная магия, — усмехнулся я. — Мне часто выбалтывают то, что вроде бы не собирались.

— Ты же хотел до ужина с ней поговорить, вроде? — Мамонов встал.

— А, точно! — я хлопнул его по плечу. — Ладно, я побежал, может успею еще.

Я выскочил из библиотеки и понесся к нашему корпусу напрямик, прямо через лес, а не по дорожкам. Рядом с третьим отрядом происходил какой-то движняк — почти все ребята собрались вокруг беседки и смотрели, что там происходит внутри. Я вытянул шею и даже подпрыгнул повыше. А, понятно, там готовят номер к родительскому дню. Девчонки в травяных юбках и гирляндами бумажных цветов репетируют папуасский танец. Интересно, какое отношение это имеет к спорту? Спортивная же тема. Будут показывать серфинг и играть на воображаемых укулеле?

— Чего подглядываешь? — недружелюбно спросил полноватый пацан. — Хочешь наш номер украсть?

— Больно надо, — огрызнулся я и помчался дальше.

Судя по шуму, наш отряд тоже был занят подготовкой номера. Только внутри корпуса, на веранде. Нашему отряду не повезло с беседкой. Когда-то она явно была, но потом что-то с ней случилось, и сейчас от нее остался только заросший травой контур.

Я одним прыжком заскочил на крыльцо и пробежал по коридору к комнате вожатой. Остановился перевести дыхание.

Хм, а хорошо быть подростком! Всего-то несколько дней дополнительных пробежек — и вот я уже не сдыхающий от недостатка кислорода Дарт Вейдер, а так, немного запыхался. Быстрые результаты — это всегда приятно.

— Да ты ничего не понимаешь, это все будет глупо выглядеть!

— Ничего не глупо! Вот возьму и уйду, делайте дальше все сами!

— Ну и уходи!

— Да и пожалуйста! А твоя идея вообще никуда не годится!

— Ой, да много ты понимаешь!

— Это вообще на медведя не похоже!

— А медведь-то здесь при чем? Это лев!

— На льва тем более.

— Фу, все равно ужасно. Что мы, малышня что ли?

— Тебе не нравится — уходи.

— Я а и не собиралась участвовать!

— Ребята, давайте не будем ссориться…

— Пусть она сначала уйдет!

— А чего это я должна уходить? Это что ли только твой отряд?

— Ты мешаешь репетировать!

— Ой-ой-ой…

Нда, что-то не клеится у наших творческий процесс. Вроде раньше все как-то азартнее получалось. Может, Марчуков благотворно влияет на такие вот заседания? И его бьющей через край энтузиазм в комплекте с не всегда здоровой фантазией в зародыше гасят любые ссоры?

Я занес кулак, чтобы постучать в дверь, но тут она распахнулась сама.

— Крамской? — Елена Евгеньевна сначала чуть не налетела на меня, потом замерла и посмотрела исподлобья. — Ты чего здесь?

— Поговорить хотел, — быстро сказал я.

— О чем еще? — устало вздохнула вожатая с видом «блин, тебя еще только не хватало!».

— Если вы не в настроении, Елена Евгеньевна, то ладно, — я пожал плечами и отвернулся, будто собираясь уходить. — Мне показалось, что вы на меня сердитесь, хотел как-то исправить положение…

— Ладно, — вожатая поджала губы. — Заходи. Только совсем скоро ужин, ты же помнишь?

— Да, конечно, — я шагнул в комнату Елены Евгеньевны. — Я недолго.

В комнате ничего особенно не изменилось. Разве что на полке книжек прибавилось. Только теперь не учебников, а обычных, художественных. Из библиотеки. «Парень с космодрома», «Таинственный остров», «Собака Баскервилей»… И на шторах на окне появилось несколько бабочек из проволоки, обтянутой тонким чулочным капроном. Ну да, кто-то из девчонок эту моду привез, теперь у нас эти бабочки разной формы попадаются в самых неожиданных местах.

— Так о чем ты хотел поговорить, — нетерпеливо спросила Елена Евгеньевна.

— Про газету… — начал я.

— О, господи… — вырвалось у вожатой.

— Да нет же, не буду я тут ничего доказывать, — сказал я. — Мы уже переделали газету, и Друпи с Марчуковым пошли ее Марине Климовне показывать.

— Кто пошел? — нахмурила брови Елена Евгеньевна.

— Ну… Анастасия, — исправился я. Вот черт, так и знал ведь, что вырвется когда-нибудь! Но ничего не могу с собой поделать, чем больше с ней общаюсь, тем больше она становится похожей на Друпи. — Я про другое хотел спросить. Елена Евгеньевна, а расскажите, как все получилось — это вам сразу газета не понравилась, и вы Марину Климовну позвали или она вас вызвала ни с того, ни с сего?

— Мне кажется, это тебя не касается, — отчеканила вожатая.

— Да бросьте, — хмыкнул я. — Как раз очень даже касается! Просто мне кажется, что если бы вам не понравилось, то вы бы просто подошли ко мне и тихонько попросили бы немедленно снять эту гадость. И вряд ли пошли бы жаловаться старшей пионервожатой. Я прав?

Елене Евгеньевна молчала.

— Ну а Марина Климовна обычно у нас не имеет привычки ходить ранним утром по отрядам и разглядывать, что там они повесили себе на доски объявлений, — я прошелся по комнате с видом следователя уголовного розыска из какого-нибудь типичного сериала девяностых. — Из чего следует, что кто-то сходил к Марине Климовне и нажаловался. А теперь газету сняли, вам устроили выволочку, ну и нам тоже. Так ведь все было, да?

— Вроде того, — вздохнула вожатая. — Марина Климовна устроила мне разнос за то, что я совсем не слежу за своим отрядом. И они, то есть вы, развели тут балаган и превратили стенгазету в Содом и Гоморру. А я даже прочитать ничего толком не успела…

— Да не было там никакого Содома и Гоморры, Елена Евгеньевна, — усмехнулся я. — Но я бы правда не обиделся, если бы это вы пожаловались.

— Но с новой газетой никаких проблем не будет? — спросила она.

— Точно нет, — я засмеялся. — Мы постарались, чтобы она была похожа на философский трактат о пользе добра. А интервью ваше будет в следующем номере. И я вам его покажу, прежде чем публиковать.

— Обещаешь? — Елена Евгеньевна хитро посмотрела на меня.

— Честное пионерское! — сказал я.

Уф. Кажется, лед сломан. Это хорошо. Но разговаривать про Мамонова еще рановато. Не стоит злоупотреблять только что восстановленным равновесием.

Ну и как раз в этот момент заиграл горн, призывающий нас на ужин.

Нелады в отряде были заметны теперь уже невооруженным глазом. Никакого тебе общего строя и бодрого чеканного шага, все разбились на кучки, напряжение повисло прямо-таки отчетливым маревом. В самом начале шла Лиля, практически в гордом одиночестве. Потом стайка девчонок вокруг другой девушки, до сих пор не запомнил, как ее зовут, но она точно принимала участие в споре вокруг сценки на родительский день. Потом компашка из нашей палаты, которые из одной школы. Потом мы, а в хвосте — Бодя и его миньоны. В этот раз дело было явно с нами никак не связано, похоже, разругались как раз пока мы газету переписывали в библиотеке. И кусочек этой ссоры я даже застал. Неужели дело в выступлении на родительский день?

— Неладно что-то в датском королевстве, — пробормотал я.

— Чего? — встрепенулся Марчуков, увлеченно спорящий с Друпи про степень ядовитости гадюк.

— Да так, ничего, — отмахнулся я и ускорил шаг. Обогнал всех других-прочих и пристроился к нашей рыжей председательнице.

— Лиля, что-то случилось? — спросил я.

— На меня обиделась Светка из-за роли, — спокойным, но напряженным голосом сказала она.

— И поэтому сейчас все… такие? — я мотнул головой через плечо.

— Какие такие? — дернула плечом Лиля.

— Слушай, ну не прикидывайся, что не понимаешь, а? — скривился я.

— Ну, у нас было два варианта выступления — про спортивное королевство и про олимпиаду в лесу, — начала рассказывать она. — Мы проголосовали, победили звери. А Светка должна была играть спортивную принцессу в крпроевстве. И начала качать права. Я ей предложила роль обезьянки. Она обиделась, и все поссорились. Но я ничего плохого не хотела, обезьянка же самая ловкая среди зверей…

— А остальные? — спросил я. — Тоже обиделись?

— Ну… вроде того, — Лиля дернула плечом и всхлипнула. — Мы же проголосовали. И решили, что будем делать про зверей. Чтобы было весело и как будто мы малышня. Ну, это же забавно — первый отряд, а изображает мультики. Но потом выяснилось, что те, кто голосовал против, не хотят играть зверей, а хотят спортивных придворных. И вот…

— Да уж, беда, — я покачал головой. — И что теперь?

— Не знаю, — она пожала плечами. — Меня вообще никто не слушает, даже те, кто с самого начала вроде бы был за мою идею.

— А Елена Евгеньевна? — спросил я.

— Ой, она и так задерганная, не хотелось еще и с этим на нее наседать, — отмахнулась Лиля. — Мы же уже взрослые, должны сами разобраться. Ой, слушай, это же ты делал газету, да?

— Ну… да, — я кивнул.

— А почему ее сняли так быстро? — лицо девочки стало расстроенным. — Я не все успела прочитать, но мне так понравилось!

— Марине Климовне не понравилось, — сказал я. — Попросила переделать.

— Ой, как жалко! — она вздохнула. — Так необычно было… А идею с письмами вы оставите? У нас девчонки уже обсуждали, что надо тоже написать. Идеи придумывали.

— Передай им, пусть пишут, — я подмигнул.

— Хорошо, — она вздохнула. — Только со мной никто не разговаривает.

— Ничего, это пройдет, — я дружески хлопнул ее по плечу. — Ты же председатель совета отряда.

— Председателя могут и переизбрать, — она снова вздохнула. Как-то так горько, по-взрослому. — Борис уже что-то на эту тему говорил. Мол, я не справляюсь, нам нужен более жесткий лидер.

— На себя что ли намекал? — хохотнул я.

Лиля промолчала и посмотрела на меня с укоризной. А я подумал, что некоторые девочки как будто сразу рождаются тетеньками. Еще в детский сад ходят, а на плечах уже вся тяжесть бытия и мировая скорбь на лице. Лиля вроде бы была не из таких, но когда она вздыхала и вот так смотрела, у нее как будто отрастала шапка химических кудрей на голове и строгое плохо сидящее платье с пояском из кожзама. И бухгалтерия вокруг.

— Если что, я буду опять голосовать за тебя, — сказал я и быстро ретировался на свое место, увидел, что Марчуков изо всех сил корчит рожи, давая понять, что хочет сказать что-то важное.

— Кирюха, я же совсем забыл! — громким шепотом сказал он, когда я подошел. — Марина все одобрила! Сказала, что вот теперь у нас получилась правильная газета, надо было с самого начала так делать!

— Почему меня это не удивляет… — протянул я.

— Мы ее к тебе под кровать положили, после ужина повесим, ладно? — Марчуков посмотрел на Друпи. — И это… мы же идем потом в заброшенный корпус?

— А ты не хочешь помочь ребятам с выступлением? — спросил я.

— Они меня вычеркнули, так что не хочу, — насупился Марчуков. — Пусть сами справляются.

Тут мы подошли к крыльцу, и с отрядом случился еще один конфуз. По цепочке нам передали, что речевка сегодня: «Солнце спряталось за ели, время спать, а мы не ели».

Вот только у части отряда на этот счет было свое мнение. И они начали кричать что-то совсем другое. Получилась неслаженная какофония. Дежурные на столовой даже пропускать нас не хотели, пока мы не скажем речевку все вместе. Но это был пятый отряд, так что особо на их протесты никто внимания не обратил.

Я сел за стол и придвинул к себе тарелку с сероватым рисом, залитым сверху подливой с кусочками мяса. Привычно уже сунул в карман пару запасных кусочков хлеба, скривился, увидев кисель вместо компота. Сцапал пирожок. С печенью, фу… Но поскольку выбора особого не было, взялся за ложку.

В этот момент на стул рядом со мной плюхнулся Мамонов.

— Опаздываешь, — пробурчал я, пережевывая рис с мясом.

— Да там такое было, не мог пропустить, — ухмыльнулся Мамонов. — Артура Георгиевича и Петровича директриса застукала в беседке.

— И они там явно не стихи друг другу читали, — фыркнул я.

— До стихов еще не допились, это факт, — Мамонов проделал те же манипуляции, что и я — притянул к себе свободную тарелку, сунул в карман пару кусков хлеба, надломил пирожок и сморщил нос. — Лучше бы с яблоками…

— Так и что с Петровичем и воспитателем нашим? — спросил я. — Разнос устроила? Бутылку отобрала?

— Разнос, ага, — Мамонов перемешал ложкой содержимое своей тарелки. — До небес прямо. Разве что не материлась, хотя было видно, что ей хотелось.

— И что теперь? — я посмотрел на Мамонова. — У нас будет новый воспитатель?

— Неа, — Мамонов помотал головой. — Нашему дали второй шанс и неделю на исправление положения. И если кто пожалуется, то его мигом вытурят. Он говорил, что замену ему не найти, а Надежда Юрьевна такая: «Вас не это должно волновать сейчас!»

— Вообще-то, если его просто выгонят и никем не заменят, никто и не заметит, — я хмыкнул. — Мы его за все время видели всего раза два. На колорадских жуков он с нами поехал, только потому что Елена ему втык дала. О, а вот и он, явился.

Артур Георгиевич пробирался между столами, пригнув голову. Как будто старался казаться ниже ростом и незаметнее. Сел с краю стола, наклонился к Елене Евгеньевне и принялся ей что-то шептать на ухо. Та морщилась.

— Они не могут его без замены выгнать, — сказал Мамонов. — У каждого отряда должен быть воспитатель.

— Анну Сергеевну заменили же, — я пожал плечами. — Может и Чемодакову найдут замену. Реально, пользы от него никакой же…

Некоторое время мы молча орудовали ложками, поедая наш ужин. Было не очень вкусно, но как-то не до капризов. Честно говоря, я бы и еще тарелочку этого же хрючева умял за милую душу. Так что пирожок, от которого я сначала думал даже отказаться, я тоже сожрал. Несмотря на невкусную сухую начинку. Блин, вот как так, а? Печень же запросто можно приготовить вкусно, ну что они такое с ней делают, что она превращается в какие-то ржавые стружки со вкусом… Да, блин, даже не знаю чего… А вот кисель я не осилил.

— Ты торопишься опять куда-то? — спросил Мамонов, когда я вскочил.

— Ну как, надо же газету повесить, — сказал я. — Марина Климовна одобрила наше творчество.

— Да? — Мамонов удивленно приподнял бровь. — А я думал, что ее уже повесили…

— В смысле? — удивился я. — Олежа сказал, что они мне под кровать ее положили…

— А на доске тогда что за газета? — Мамонов тоже встал. — Я не разглядывал, но когда мимо корпуса пробегал, видел.

— Хм, Олежа, ты не видел? — я повернулся к Марчукову.

— А я не смотрел, — Марчуков задумчиво смотрел на тарелку с несколькими оставшимися кусочками хлеба. Видимо, думал, влезет ли в карманы еще парочка. — Но наша под кроватью, честно. Я не вешал.

— Так пойдемте посмотрим, что тут-то обсуждать? — я пожал плечами и шагнул к выходу. — Может там и не газета вовсе, а объявление какое-нибудь.

Глава 22, про успешную конкуренцию и неуспешную конфликтологию

Но это была газета. Каноничная такая, можно даже сказать, эталонная. С заголовком, вычерченным широким пером, лист ватмана поделен на три колонки-рубрики, картинки-фотокарточки…

— Что еще за «Молния», я не понял? — Марчуков озадаченно почесал в затылке. — Мы же должны были газету делать…

— Внезапные конкуренты… — я пожал плечами.

— А, вы уже повесили газету? — раздался за спиной голос Елены Евгеньевны. — Я заметила, но прочитать не успела еще.

— Так это не наша… — начал Марчуков.

— Это мы с дебятами сделали, — не узнать гнусавый голос Боди было сложно, конечно. — Вам ндавится, Елена Евгеньевна?

— Эй, что еще за «мы с ребятами»?! — возмутился Марчуков. — Это мы редакция газеты!

— Вы в сдок не уложились, Мадина Климовна попдосила меня поддеджать, — Бодя тяжело дышал, видимо торопился, чтобы успеть к разборке перед стендом. Ну или устроить ее. — Как самого стадшего и опытного.

— Не надо ля-ля, во все сроки мы уложились! — насупился Марчуков. — У нас уже все готово, она проверила! Снимай свою газету быстро!

— Если бы мы на вас дассчитывли, то отдяд мог бы остаться вообще без газеты, — Бодя скособочился и облокотился на стену. Если бы не одышка, то вид бы он имел гораздо более победоносный.

— Это нечестно! — Марчуков подступил к Боде и сжал кулаки. Олежа и так-то был роста невысокого, а рядом с высоким толстяком Сохатым выглядел совсем уж первоклассником.

— А по-моему очень даже честно, — Бодя в упор посмотрел на меня.

Я еще раз пробежал глазами по висящей на стенде «Молнии». Статья-опрос, что для ребят значит название нашего отряда. Статья про вред колорадского жука и героическую борьбу с ним. Колонка о спорте с рисунками в духе «детский соцреализм». И даже маленький блок с анекдотами про Гену и Чебурашку. А мне ведь даже в голову не пришло, что можно разделить лист ватмана на колонки. Мы просто наклеивали статьи в случайном порядке…

— Олежа, остынь, — тихо сказал я и повернулся к Боде. — Хорошая газета, ты настоящий талант!

— Кирюха, ты вообще уже?.. — Марчуков аж раздулся от возмущения. — Да он же… Да он!!!

— Ты молодец, — я незаметно ткнул Марчукова в бок, а смотрел на Бодю, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе не сквозила ирония. — Отличный пример подал, теперь я знаю, к чему стремиться.

На лице толстяка отразилась растерянность. Ну да, логично. Он же явно все это затеял, чтобы мы начали орать и возмущаться, вот как Олежа начал. Наверное, настоящий Кирилл Крамской тоже был бы обижен. И наверняка ввязался бы в свару. А у меня такого желания не было. И даже не столько потому что подросткового максимализма, требующего перетягивания лидерского одеяла и беспощадной борьбы за справедливость, во мне уже как-то не осталось. Сколько потому что я отлично понимал, что именно этого Бодя и ждет. Как любой интриган, убежденный, что он, такой, дергает за ниточки, как в марионеточном театре, а все остальные слушаются.

— Спасибо тебе! — я легонько подтолкнул Марчукова в сторону, шагнул к Боде и протянул руку. Губы Сохатого зашевелились, как будто червяки. Он явно пытался придумать, что бы такое сказать, чтобы ссора, к которой он так бежал, что даже запыхался, все-таки произошла. Вокруг уже толпились ребята из отряда. Кто-то читал газету, но большинство явно следили за нашим разговором.

— Да пожалуйста, — буркнул Бодя, сунул руки в карманы и проковылял к крыльцу. Оттолкнув меня плечом с дороги. Я усмехнулся.

— Ты чего, вообще?! — Марчуков налетел на меня. — Он же…

— Тсс, — я подмигнул. — Давайте позже это обсудим, ага?

Но улизнуть у нас не получилось. Елена Евгеньевна похлопала в ладоши и потребовала, чтобы весь отряд собрался на веранде. И судя по выражению ее лица, повод для общего сбора был какой-то невеселый.

— Ребята, я правильно понимаю, что у нас с вами нет представления на родительский день? — спросила она.

По притихшему отряду прошуршали смешки и шепотки, все взгляды обратились в сторону рассорившейся творческой группы. Те угрюмо молчали.

— Лиля, — Елена Евгеньевна посмотрела на нашу рыжую председательницу. — Что произошло?

Девушка встала, гордо вздернула подбородок, поправила выбившуюся прядь волос и отчеканила вкратце историю, которую я уже знал. Про лесных зверюшек и принцессу спорта. Я переглянулся с Мамоновым, лицо которого стало откровенно скучающим. Ну да, на сцену он никогда не стремился, так что и эта разборка ему, прямо скажем, до фонаря. А вот глаза Марчукова азартно заблестели. Ну да, эта группа подготовки к выступлению его в свой состав не взяла, так что его это практически напрямую касалось.

Поднялась та самая Света, которая хотела играть принцессу, а не обезьяну. В рука она крутила небольшой круглый предмет. «Светяшку» из Финляндии.

Я откинулся на спинку дивана, подавил желание зевнуть и задумался. Внезапно о будущем. Мне давно не снилась Карина. Интересно, значит ли это, что у нее все хорошо? Или это я просто теряю связь со «своим» временем? И что дальше? Что будет потом, когда настоящий я появлюсь на свет? Я просто исчезну, вернув тело обратно законному владельцу? Вернусь в свое время? Или продолжу жить, глядя на мир глазами Кирилла Крамского?

Интересно, а когда я глотнул алкоголя и «поплыл» в видение о будущем легкомысленной Аллочки, это что было? Что-то вроде сна, основанного на моем жизненном опыте или настоящее прозрение будущего? Может, повторить эксперимент в другой компании? Любопытно же посмотреть, что ждет, например, того же Марчукова, который прямо сейчас вскочил и горячо доказывает, что-то насчет будущего выступления. Или Мамонова… Я бросил косой взгляд на Илюху. Он смотрел на Елену Евгеньевну. Как-то очень грустно и по-взрослому.

А что насчет Кирилла Крамского, например? Со мной в его голове или без меня? Что его ждет? Скоро опять приедет его отец, возможно со своей юной пассией. Или без нее, фиг знает.

— Кирюха, ну скажи им, чего ты отмалчиваешься! — Марчуков тряхнул меня за плечо.

— Что? — опомнился я.

— Насчет газеты! — Марчуков выпучил глаза.

— А что насчет газеты? — я незаметно вздохнул. Блин, вот стоило отвлечься, он опять поднял эту тему, а объяснить, что Бодя от нас именно этого и ждет, я просто не успел.

— Если газету может делать кто-то другой, то и представление тоже, — Марчуков насупился.

— Вообще не про вашу газету сейчас разговор! — выкрикнула «принцесса спорта».

— Да я же говорю, как нам быстро сделать представление! — Марчуков всплеснул руками, совсем как сердобольная тетушка над толпой несмышленых племянников. — Да и ладно, как хотите…

Марчуков плюхнулся на свое место рядом со мной и картинно скрестил руки на груди.

Разборка продолжалась до самого отбоя. И не привела ни к чему. Уступать ни одна из сторон конфликта не желала, все только еще больше накалились.

— Ну что ж, значит представления у первого отряда не будет, — подытожила вожатая, прежде чем отпустить всех спать. Сжала губы и посмотрела на дверь отряда. Ну да, конечно, Артура Георгиевича опять не было на месте. А ее не особенно большого жизненного опыта не хватало, чтобы залатать внезапно возникший в отряде раскол.

— Кирилл, просыпайся! — шепот Елены Евгеньевны вырвал меня из небытия. Я продрал глаза и сел. На самом деле просыпаться раньше было все легче. Я уже не чувствовал себя восставшим из мертвых, просто слегка не выспался. Да и то потому, что Марчуков после вечерней разборки был на взводе и жаждал рассказывать нам всякие жуткие истории, в которых фигурировали могилы, трупы и прячущееся в лесу злище.

— Ага, — буркнул я, нашаривая под кроватью кеды. — Чичерина уже пришла, да?

— Ждет у крыльца, — прошептала вожатая.

Я поднялся и поплелся к выходу. Душераздирающе зевая и потягиваясь. Ничего уже не болело, и даже предстоящая пробежка с позорищем на брусьях и турнике не вызывала никаких отрицательных эмоций. Наоборот даже. Что-то начинало получаться, кое-какие крохотные результаты своих героических усилий я уже начал ощущать…

— Ребята, а вы не будете против, если я к вам присоединюсь? — спросила вдруг вожатая, когда я вышел на крыльцо.

— Ну… — замялась Цицерона. — Мы же не спортсмены, Елена Евгеньевна…

— Нет-нет, если у вас свидания так проходят, то я не буду вам мешать, конечно! — заволновалась вожатая.

— Да нет же! — хором ответили мы.

— Мы просто бегаем и тренируемся, — сказал я. Блин, как-то неудобно прямо. Вроде бы, и отказать неудобно, а соглашаться… Я посмотрел на Цицерону. Она опустила глаза и ковыряла хвою носком кеда.

— Ребят, все нормально, — примирительно сказала Елена Евгеньевна. — Просто мне кажется, что я совсем неспортивная, и тренироваться, когда все видят, стесняюсь. А вы так хорошо придумали, вот я и захотела… тоже.

— Стадион же общий, Елена Евгеньевна, — сказал я и пожал плечами.

— Я не против, — быстро сказала Цицерона, поднимая глаза. — Простите, Елена Евгеньевна. Давайте уже пойдем?

Мы потопали к стадиону. Прогулка по спящему утреннему лагерю под безудержный щебет пичужек за эти дни стал уже практически привычным приятным ритуалом. Я смотрел на косые лучи солнца, золотящие зеленые листья и опавшую прошлогоднюю хвою на тропинках. Провел рукой по постаменту статуи гордого пионера-горниста. Крутанул карусель-вертушку, отозвавшуюся привычным уже скрипом.

— Кирилл, а что у вас все-таки произошло с газетой? — спросила Елена Евгеньевна.

— А, — я махнул рукой. — Ничего. Наверное, Бодя обиделся, что его в редакцию не позвали.

— И что ты будешь дальше делать? — осторожно спросила она.

— Я? Ничего? — хмыкнул я. — Нормальная же газета, пусть делает и дальше…

— А ты не думаешь, что такая безынициативность — это не очень хорошо? — вожатая склонила голову.

— А что, нужно устроить в отряде еще одну разборку вроде вчерашней? — я усмехнулся. И мне тут же стало стыдно, потому что лицо вожатой стало вдруг замкнутым и отрешенным. — Простите, Елена Евгеньевна. По-дурацки как-то сказал. Просто не хочу раздувать бессмысленный конфликт.

— Я вчера после отбоя разговаривала с Мариной Климовной, — сказала вожатая. — Она показала мне вашу газету.

— Скажите честно, вы пошли с нами, чтобы со мной это обсудить? — я остановился и посмотрел на вожатую.

— Нет, конечно, — сказала она. — Просто к слову пришлось…

Я посмотрел на Цицерону. Она с независимым видом смотрела вперед. И ее лицо выражало собой фразу «я же говорила!»

— Тогда давайте уже заниматься, — я подмигнул. — Поговорим как-нибудь потом, ладно?

Четыре круга бега дались мне сегодня уже почти легко. Я, конечно, взмок, но в боку больше не кололо так яростно, как в первый раз. Да и ноги больше не норовили споткнуться об каждый резиновый коврик под ногами. На четвертом круге я даже ускорился и подумал, что можно увеличить дистанцию, но решил не рисковать. Кто его знает, этот организм Кирилла, вдруг ему вредно перенапрягаться?

И выход на брусьях у меня начал получаться гладко. До гимнастов далеко, конечно, но уже хоть что-то.

Краем глаза я следил за вожатой. Она тоже бегала и делала всякие упражнения, но лицо ее было напряженным. Похоже, ей больше хотелось поговорить, чем позаниматься. И возможно даже не про эту дурацкую газету вовсе, а так, вообще. Расслабиться, пожаловаться на жизнь, просто поболтать. Нда, ее можно понять. Напарник-воспитатель ведет себя как кусок говна, постоянно где-то пропадает, бухает напропалую с физруком, а отряд ей в этот раз достался сильно хуже предыдущего. С какими-то интригами, возней подковерной, да и особых талантов не завезли. А успехов требуют именно с нее. И стыдят, наверняка, на вожатских сборищах, что она такая тряпка, что не может всех вдохновить и организовать.

Я подошел к Цицероне.

— Ань, — прошептал я. — Кажется у нашей Елены Евгеньевны какие-то проблемы. Может, окажем человеку моральную поддержку, ты не против?

— У вас вчера что-то случилось в отряде? — шепотом же спросила Цицерона.

— Ага, все переругались и не помирились, — хмыкнул я.

— Классика, — усмехнулась Цицерона. — У нас есть москвичи в отряде, так что я очень хорошо это понимаю.

— Елена Евгеньевна, — позвал я. — Идите к нам, давайте отдохнем!

Вожатая прервала свои приседания, стерла со лба пот ладошкой и подошла к нам.

— Вы такая грустная, у вас что-то случилось? — спросила Цицерона.

Вожатая облокотилась на столб брусьев. Посмотрела сначала на меня, потом на Цицерону.

— Вы что, думаете, что я сейчас буду вам жаловаться? — спросила она не то с вызовом, не то с поддельной строгостью.

— А кому же вам еще пожаловаться? — я пожал плечами. — Артур Георгиевич где-то опять загулял, у других вожатых есть свои проблемы. А мы… Ну, согласитесь, не самый худший вариант, а?

— Жаловаться плохо, — вожатая вздохнула и села прямо на землю.

— Мы никому не расскажем, Елена Евгеньвна, — сказала Цицерона и понимающе улыбнулась. Умная девочка, она мне сразу понравилась. Еще с момента нашего знакомства.

— Я думала, что вторая смена будет легче, — грустно сказала вожатая. — Но получается почему-то только хуже. У Сережи… Ну, в смысле, Сергея Сергей Петровича опыта особого не было, но он хотя бы старался. А Артур Георгиевич… Его никогда нет на месте. Я просто не знаю, что теперь делать. Если наш отряд не выступит, мне объявят выговор. Газета… Ой, ладно, газета тут вообще ни при чем… Как-то все вместе навалилось, теперь просто из рук все валится, кажется, что не получается вообще ничего… А еще эти записки непонятно от кого…

— Какие записки? — спросил я.

— Кто-то под дверь подсовывает, — Елена Евгеньевна крепко зажмурилась, будто пыталась не заплакать. — Гадости всякие пишет. Ой, нет-нет. Если буду продолжать жаловаться, то вообще расклеюсь и расплачусь.

— Вообще-то записки с гадостями — это не совсем жалоба, — серьезно сказал я. — Это же значит, что кто-то в нашем отряде намеренно портит вам жизнь. Этого человека надо за руку поймать и наказать, а не терпеть выходки.

— А почему ты думаешь, что это кто-то из отряда? — вздохнула Елена Евгеньевна. — Кто угодно может быть…

— Такие вещи обычно делает лицо заинтересованное, — я пожал плечами. — Кому угодно незачем.

— Да глупости это все, — вожатая махнула рукой. Как-то нервно. — Просто кто-то по-дурацки пошутил, зачем раздувать…

Ее лицо было и так разрумянившимся после упражнений, но тут явно покраснело еще больше. Как будто она сначала сказала, а потом пожалела, что сказала. А в каком случае у нас боятся ловить преступника за руку? Ну, если это не вооруженный до зубов громила, конечно… Похоже, что в одной из записок был тот самый компромат, который и вбил клин между Еленой Евгеньевной и Мамоновым. Это пока догадка, конечно… И обсуждать ее лучше не при Цицероне. Она, конечно, «свой парень», но личные секреты — дело такое…

— А вам понравилась наша газета, Елена Евгеньевна? — решил я сменить тему.

— Что? — встрепенулась вожатая.

— Ну, вы сказали, что Марина Климовна вам показала наши «Сигнальные огни». И как вам?

— По-моему, очень здорово, — серьезно сказала Елена Евгеньевна. — Не понимаю, что ее так взбесило. Да, получилось немного непривычно, шутки странноватые. Но это так необычно и оригинально. Я бы на ее месте похвалила вас за творческий подход, а не срывала бы тайно газету со стены.

— Она все еще злится? — спросил я.

— О, шипит, как кипящий чайник! — вожатая фыркнула. — Только я вам ничего не говорила, ладно?

— Да там же вроде ничего такого не было, — я задумчиво почесал в затылке. — Не на картинку же о покупке колорадских жуков она выбесилась…

— Нет, не на картинку, — Елена Евгеньевна снова фыркнула. — Там было письмо про мальчика, который боится белых танцев и все время убегает. Мне кажется, дело именно в нем.

— Что-то такое припоминаю смутно, — сказал я. — А при чем здесь Марина Климовна?

Глава 23, в которой мы строим планы и не только

— Ой, наверное такое некрасиво рассказывать, — Елена Евгеньевна захихикала, прикрыв рот ладошкой. Глаза ее заблестели. — Это же взрослые дела.

— Да ладно, вы уже проговорились, — я подмигнул. — Так что молчать тоже некрасиво.

— Ну, в общем-то, ничего такого… — вожатая смущенно потупила глаза. — После первой смены у нас были в клубе танцы только для вожатых. Ну и Марина Климовна немного… выпила. А там еще был один парень, вожатый пятого отряда. Кудрявый такой. И она взялась его на белые танцы приглашать. И к третьему он от нее начал убегать и прятаться. Как в том самом письме практически.

— Надо же, какое совпадение, — хмыкнул я.

— А точно только совпадение? — хитро спросила вожатая.

Я пожал плечами, обдумывая, как бы ответить, чтобы это не показалось намеком на то, что мы эту историю уже от кого-то слышали и написали в газете для прикола. Обычное же дело — отрицаешь, значит точно виновен. Но мне на выручку пришел горн, возвещающий о начале нового дня в лагере.

Все-таки, хорошая штука — строгий распорядок дня. Почти в любой момент времени можно точно сказать, где ты будешь. Ну, если ты не злостный нарушитель, конечно. Дежурить нам с Мамоновым досталось на подсобных работах. Кругленький завхоз Иван Денисович забрал нас на склад, понадобились дополнительные руки переставить какие-то коробки, тюки и ящики, чтобы освободить один из стеллажей, потому что у него что-то там сломалось… В общем, это было даже неплохо. Работы было не то, чтобы очень много, большую часть времени мы просто валялись на травке и ждали, когда починят стеллаж. Ну и пионерскую форму можно было не надевать и по стойке смирно не стоять, опять же.

— Петрович, ты случаем, в город не собираешься? — спросил Иван Денисович, когда они оба с водителем вышли из склада перекурить.

— На следующих выходных только, — Петрович вытряхнул из красной квадратной пачки «Примы» сигарету без фильтра и горсть табачной трухи. — Тьфу, бляха, опять полупустая… А тебе надо в Новокиневск?

— Да не то, чтобы надо, — замялся Иван Денисович. — Фильм новый хотел посмотреть.

— Ну-ка, ну-ка, это какой еще? — заинтересовался Петрович.

— «Пираты двадцатого века», — ответил завхоз.

— Далеко до Новокиневска-то… — Петрович задумчиво почесал в затылке. — О! В Закорске есть кинотеатр, может там тоже показывают? До Закорска можем за час туда-обратно смотаться.

— Надо это как-то обмозговать вечерком, а? — Иван Денисович затушил свою сигарету, и они оба опять скрылись в складе.

— Эх, а я бы тоже в кино сгонял! — мечтательно протянул Мамонов.

— Можно напроситься с мужиками, — я кивнул в сторону открытой двери склада.

— Да ну, какое там, — Мамонов махнул рукой. — С чего бы им нас брать?

— А если так просто сбежать? — предложил я. — Тут вроде станция электрички недалеко…

— До Новокиневска два часа ехать, — Мамонов отбросил травинку, которую жевал.

— А до этого, Закорска? — спросил я.

— Туда электричка не ходит, — Мамонов поднялся и потянулся. — Автобусом разве что, рядом со станцией есть остановка.

— Далеко это? — я тоже встал.

— Не очень, — Мамонов задумался. — Но все равно не получится до обеда крутануться, если сразу после завтрака сбежим. Будут искать, шум поднимут…

— Можно что-нибудь придумать…

— Эй, моложежь! — раздался из склада голос Ивана Денисовича. — Готово все, можно загружать все обратно!

Почему-то идея сгонять в кинотеатр в соседний город зацепилась в моей голове и отпускать не хотела. И не то, чтобы я прямо мечтал посмотреть еще раз первый советский боевик, просто… Просто я допускал мысль, что мои каникулы однажды закончатся. Может, я вернусь в свое время, а может просто исчезну. И как-то глупо будет не воспользоваться случаем устроить себе экскурсию в город. Новокиневск я практически не посмотрел, короткая прогулка по улицам и выезд на автобусе в сопровождении ГАИ как-то не тянет даже на краткий туристический визит. Нет, может я и насовсем, конечно… Но…

В общем, весь день до самого вечера мозг прокручивал разные варианты, как бы так тайно скататься в Закорск, и чтобы еще мне за это потом ничего не было. Первым вариантом все еще оставалось поговорить с завхозом и водителем, чтобы они захватили меня, ну или нас, с собой, когда поедут кино смотреть. Скорее всего, Мамонов прав, и я услышу категорическое нет, но вдруг попаду под добрый стих?

Вариант второй был сложнее и требовал некоторых шпионских навыков. Подслушать, когда мужики соберутся в город, пробраться тайно в гараж и спрятаться в машине. Хотя нет, не вариант, конечно. Хотя бы потому, что проблема вовсе даже не в том, чтобы добраться до Закорска, а потом вернуться обратно, а, скорее, в том, как сделать это незаметно для распорядка дня. Потому что поездка эта, как ее ни устраивай, все равно захватывала какой-нибудь из обязательных пунктов, где необходимо присутствовать. Кроме того, нужна была хоть какая-то наличка, а деньгами меня родители не снабдили, разумеется. Что, в принципе, было вполне логично. Зачем в лагере деньги? Здесь же ничего не продается, полный пансион, практически, олл инклюзив. Впрочем, уже завтра приедет отец, можно у него с невинным видом попросить рубль-другой…

От построения планов нарушения режима меня отвлек Марчуков.

— Кирюха, давай после тихого часа сходим на разведку в заброшенный корпус? — тихо проговорил он.

— А? — я вернулся к реальности и посмотрел в сторону наших соседей по палате. Все-таки, штаб нелегальной газеты обсуждаем, надо не привлекать внимания. Но соседям до нас, кажется, никакого дела не было. Они считали свои монеты и что-то обсуждали свистящим шепотом. — Ага, давай. А у тебя разве дел по дежурству нет?

— Да ну их, — Марчуков скривился. — Если на глазах крутиться не буду, то никто и не вспомнит. А у тебя?

— Мы еще до обеда все сделали, — сказал я.

После полдника мы поступили как заправские шпионы. В смысле — не поперлись сразу всей толпой от столовой не туда, куда весь отряд. А отделялись от строя по одному. И как бы по делу — Мамонов остановился у фонтанчика попить. Марчуков умчался в сторону с криком «Счас приду!», сделав вид, что заметил какого-то очередного своего дружбана. Я задержался рядом с волейбольной площадкой, где топтались какие-то девчонки из третьего отряда. А Друпи догнала нас практически у клуба. Она дежурила в столовой, а после полдника особой уборки там не было.

— А тут даже уютно… — сказала Друпи, оглядывая чердак. Никаких сюрпризов по дороге к заброшенным корпусам не случилось, хотя у меня были опасения, что где-то там обосновался прикормленный тетей Таней разноглазый мужичок. Игорь явно съехал, книжек и рюкзака не было. Зато на остались несколько матрасов, и все еще было довольно чисто. Не успело покрыться пылью. — Только темно. Не очень удобно будет что-то тут писать.

— Можно внизу, — Марчуков навис над люком вниз. — Но там могут заметить в окнах.

— А может тут электричество работает? — Друпи покрутила головой в поисках выключателя.

— Неа, мы уже давно проверяли, — Мамонов плюхнулся на матрасы. — Ну что, наше тайное заседание объявляем открытым?

— Илюха, ты же этого Бодю знаешь? — я выглянул в чердачное окно, выходящее на старый стадион. Трава стала выше, так что теперь очертания круга уже почти не угадывались. — Расскажи про него, это же он мутит воду в отряде, похоже.

— Да чего там рассказывать-то? — Мамонов сморщил нос, будто учуял что-то вонючее. — Он раньше не был таким толстым просто. Заболел, наверное. Раньше он был обычным хулиганом. Деньги тряс с малышни, стращал всех. Сейчас он странный какой-то стал, тихо очень себя ведет.

— Надо про него еще карикатур всяких нарисовать, — Марчуков шумно засопел. — Он нашу газету отобрал, жук жирный!

Но обсуждения газеты у нас не вышло. Сначала Друпи спросила что-то про этот корпус, и Марчуков с Мамоновым взялись ей, перебивая друг друга, рассказыать, как они раньше сюда лазали, а потом про поселившегося здесь Игоря. Потом я сказал про кино, и мы снова отвлеклись, потому что оказалось, что строить планы тайного побега даже интереснее, чем делать тайную газету. Самый интересный и, кажется, даже рабочий вариант предложила Друпи — прикинуться, что заболели, но до медпункта не дойти. И тогда у нас будет время от завтрака до ужина. Правда, скорее всего, Елена Евгеньевна зайдет в медпункт, чтобы проверить, что стряслось с ее подопечными… И тут есть два варианта — либо нужно по-тихому поставить ее в известность о нашем плане, либо кто-то должен ей сообщить, что фельдшер задержал нас до ужина, чтобы понаблюдать, не инфекционная ли болезнь с нами приключилась. Либо можно попросить фельдшера нас прикрыть, осталось только придумать, что ему за это пообещать… Сошлись на том, что надо бы под благовидным предлогом выпросить у родителей немного денег, а там посмотрим.

— Мне кажется, вмешивать взрослых в планы — это плохая идея, — своим всегдашним монотонным голосом сказала Друпи. — Лучше уж просто так сбежать через дырку в заборе, как мы купаться уходим. А когда вернемся — наврать что-нибудь. Если заранее скажем кому-нибудь, то он обязательно постарается нам помешать. Елена Евгеньевна за нас отвечает, так что ни за что не отпустит. Завхоза я не знаю, а фельдшер такой старый, что вообще не понимаю, как с ним можно разговаривать.

— Не явимся на обед и тихий час, могут из лагеря выгнать, — сказал Мамонов.

— Можно же сказать, что территорию мы и не покидали, — сказала Друпи. — Сидели в кустах, и все такое.

— А еще можно родителей попросить сгонять в кино, — сказал я. — В родительский день можно не появляться на обеде и тихом часе… И никто особо не проверяет…

О том, что мой отец приехал, я узнал вообще практически случайно. После завтрака, когда народ потянулся к главным воротам, я заглянул в библиотеку, схватил с полки первую попавшуюся книжку и устроился на скамейке рядом с корпусом. Не могу сказать, что я как-то особенно соскучился по отцу. Даже больше скажу, я уже и лицо-то его очень мог вспомнить. С прошлого родительского дня он меня ни разу не навестил, впрочем, я не очень-то и скучал.

Книжка называлась «Парень с космодрома». Я думал, что это какая-нибудь советская фантастика в духе «ты лети моя ракета», но оказалось что там про жизнь молодежи в казахской деревне, рядом будущим космодромом Байконур. Про космос там ровным счетом ничего не было, но написано было все равно неплохо, так что я даже зачитался и не заметил, что ко мне подошла Цицерона.

— Там, кажется, твой папа приехал, — сказала она.

— Кажется? — я отвлекся от приключений Лешки Новожилова и посмотрел на девушку.

— Ну, вроде бы да, — она пожала плечами. — Он там с вашим воспитателем болтает.

— С Артуром Георгиевичем? — я захлопнул книжку и встал. — Ну тогда пойду проверю. А твоя родня что?

— Мои уже уехали, — Цицерона криво улыбнулась. — Так что я отстрелялась.

Я посмотрел на обложку. Не знаю, с чего я решил, что книжка про космос. Там был задумчивый подросток на фоне каменного идола. Хотя обложки книги — это такая себе штука… Надо будет дочитать, интересно, к чему там дальше ведет автор. Я заскочил в к палату, бросил книжку на свою кровать и направился к воротам.

Отца я заметил не сразу. Я честно пытался по дороге вспомнить, как он точно выглядит, но память подсовывала мне только какие-то малозначимые подробности. Про выпивку в стекляшке у вокзала. Про заправленную под ремень футболку. Про дурацкую кепочку. В круговерти родителей и детей проще оказалось искать Артура Георгиевича. Его-то я вряд ли с кем-то перепутаю. А то глупо получится — найду похожего мужика в голубой футболке и белой кепке, а это окажется отец какого-нибудь шкета из десятого отряда. Тем более, что мужчины тут одевались примерно в похожем стиле.

Ага, вот он… Когда я его увидел, то вспомнил, конечно же. Сегодня он приехал без своей юной невесты. Но, такое ощущение, что не особенно как-то по мне и соскучился. Они с Чемодаковым стояли возле забора и о чем-то оживленно болтали. Руками размахивали, смеялись. И вообще смотрелись хорошими друзьями.

— О, Кирка, здорово! — отец обратил на меня внимание, спустя примерно минут пять. Я стоял рядом и слушал, как они с Артуром Георгиевичем обсуждают какого-то общего знакомого и его стерву-жену, с которой он не разводится только потому, что у той квартира хорошая. А что делать? Двое детей, подашь на развод — всю жизнь будешь горбатиться на алименты, дело такое… — Ты что ли вырос тут у меня?

— Кормят хорошо, — ухмыльнулся я. А ведь, похоже, я и правда подрос со времени нашей последней встречи. В прошлый раз отец казался мне выше, а сейчас я, кажется, уже был с ним одного роста.

— Ну и как он тут поживает? Не хулиганит? — отец повернулся к Артуру Георгиевичу.

— Какое там хулиганит, — пренебрежительно махнул рукой наш воспитатель. — Он же всегда был рохля и мямля у тебя. Хорошо еще, что хоть писюльки свои вслух не читает!

Они оба весело заржали. Хм, интересно. Получается, мы с Чемодаковым давно знакомы. И настолько хорошо, что он даже знает про мое, в смысле, кириллово, творчество?

— Это мать ему все потакает, — отец покивал. — Моя бы воля, я бы сжег к чертовой матери все эти его произведения! А то уже вырос вон какой лоб здоровый, а все какие-то сказки сочиняет. Позорище!

— А помнишь, помнишь, как тогда он нам с выражением читал что-то про звездолет, бороздящий просторы космического пространства, а? — Артур Георгиевич толкнул моего отца в плечо и они снова засмеялись. — Ты, Кирюха, поди думал, что мы тебе хлопаем, потому что нам интересно, а? Но теперь-то ты уже большой, понимаешь, чему надо верить, а чему нет, а?

— Так сейчас-то он уже поди и не пишет больше, — отец посмотрел на меня. — Или все еще пишешь? Ты давай бросай уже, тебе о будущем пора думать, а не про космические ракеты!

— А помнишь, как тогда еще твоя Люба нам нагоняй устроила, а? — язык Артура Георгиевича слегка заплетался. Он что, уже бухой с утра?

— Ну так еще бы, — мой отец поддернул штаны. — Она с него пылинки сдувает, он же сыночка-кровиночка. Вот он и занимается черте-чем, вместо того, чтобы в футбол гонять.

Я переводил взгляд с одного на другого. Да уж, Артур Георгиевич просто педагог уровня «бог», ничего не скажешь. Насколько я успел почитать, Кирилл писал довольно неплохо. Наивно немного, но вполне грамотно. И даже какой-никакой сюжет присутствовал, да и приключения не были просто содраны с какого-нибудь известного кино. Так что претензии этих двух алконавтов были, мягко говоря, странными. Я, конечно, тоже такой себе педагог, но что-то мне подсказывает, что пинками и шпынянием они вряд ли смогут воспитать из подростка того самого «настоящего мужика», идеал которого они где-то в воображении нарисовали.

— А может мы зря на парня напустились? — с притворным сиропом в голове проговорил Артур Георгиевич. — Может у него талант? И он еще писателем знаменитым станет, а?

— Да брось, Жорыч, посмотри ты на него, какой из него писатель? — отец скорчил презрительную мину. — Достоевский, ага. «Каштанку» новую напишет, ну… Я с ним как-то уже разговаривал серьезно по этому поводу, сказал, что выкину его писюльки, если еще раз увижу, так он знаешь что?

— Что? — воспитатель подался вперед от любопытства.

— Нюни распустил, как девчонка! — отец всплеснул руками. — Ты представляешь, да? Развел сырость, тетрадки свои у меня из рук вырывал. Тьфу ты…

Бить людей нехорошо. Ну, есть у меня такая жизненная установка, что если можно решить спор без драки, то лучше так и сделать. Но тут был тот случай, когда по-другому я поступить просто не мог. Лично меня эта вот насмешливая критика задевала слабо. Но за Кирилла нужно было вступиться, сам бы он вряд ли решился бы на подобный шаг. Судя по подкатившему к горлу комку, бывший хозяин тела готов был расплакаться. И я его, кстати, отлично понимал. Творчество — это вообще материя довольно хрупкая, а когда еще и близкие люди ведут себя как мудаки…

Я сжал кулак и со всего маху двинул своему отцу в нос.

Глава 24, в которой я поступаю не очень хорошо и очень эгоистично

— Кирюха, стой! — Мамонов нагнал меня уже у самого отряда. — Твой отец просил передать…

Он протянул мне бумажный пакет с закрученным верхом и слегка помятый конверт. На картинке — силуэт военного корабля на фоне флага и надпись «Слава советским морякам». Штамп Новороссийска, домашний адрес Кирилла, написанный крупным разборчивым почерком. Четкие циферки почтового индекса. И обратный адрес. Понятно, письмо от мамы. Я перевернул конверт. Он был неровно вскрыт. Ну да, тоже понятно.

— За что ты его? — спросил Мамонов, качнув головой в сторону ворот.

— Было за что, — хмыкнул я.

— Он еще на словах просил передать, что… — сказал Мамонов, но я его перебил.

— Да пофиг, что он там передать хотел, — я вынул из конверта сложенный листок и развернул. Пробежал глазами по строчкам. Улыбнулся. — Кстати, кажется, у меня есть идея, как нам посмотреть «Пиратов двадцатого века»…

— И как? — оживился Мамонов.

— Сначала надо кое-что проверить, — я подмигнул. — Но если выгорит, то мы обязательно сгоняем в киношку. Может даже в Новокиневск, а не в задрипанный Закарск.

— Это было бы вообще отлично, — Мамонов хлопнул меня по плечу. — Кстати, если что, денег на билеты мне мама дала.

— Значит у нас, если что, есть запасной вариант, — я подмигнул.

Я подумал и не стал заходить в палату. Сунул письмо от мамы в карман, благо оно все равно уже было мятым и развернул пакет. Заглянул. О, а ведь я уже почти забыл про существование этой радости стоматологов! В этот раз были не карамельки, а ириски «Золотой ключик».

— Будешь? — я протянул пакет Мамонову. Ну и себе тоже достал конфету. С фантиком пришлось повозиться, потому что он намертво приклеился к ириске. Но кусочек бумажки мне отклеить так и не удалось. «Да и фиг с ним», — подумал я и сунул конфету в рот. Зубы моментально завязли в клейком месиве, рот наполнился сладкой слюной. Были бы у Кирилла пломбы, обязательно бы повылетали. Кстати, интересно, а если ли у Кирилла пломбы? Зубы у меня вроде ни разу за это время не болели, но это не значит, что их не лечили раньше.

— Влетит Елене Евгеньевне сегодня, — не очень внятно из-за склеившей зубы ириски проговорил Мамонов.

— Из-за выступления? — спросил я.

— Ага, — Мамонов кивнул. — Слышал, как она с рыжей разговаривала. Все уперлись, ка бараны.

— А где Олежа? — встрепенулся я.

— В комнату отдыха побежал, — Мамонов мотнул головой в сторону клуба. — Там сегодня «Этот фантастический мир» повторяют.

— К нему никто не приехал что ли? — я попытался отлепить ириску от зубов, но безуспешно.

— Неа, — Мамонов сосредоточенно пожевал.

— А Друпи? — спросил я.

— Последний раз видел у ворот, — сказал Мамонов. — К ней старшая сестра приехала. Такая прямо фифа суринамская…

— Помчали найдем Олежу, — я вскочил.

— Зачем? — нахмурился Мамонов.

— Надо же как-то спасать положение, — я усмехнулся. — Раз газету можно делать кому попало, значит и выступать тоже.

В комнату отдыха набилось человек десять. В основном, вожатые, пионеров, кроме Марчукова было всего двое, из второго отряда, парочка типичных таких ботаников, тощих, сутулых и в очках.

— Олежа, — шепотом позвал я. Но он никак не отреагировал, увлеченно глядя на черно-белый экран телевизора. — Олежа! Да, блин…

Я пробрался между стульями и потряс его за плечо.

— Давай потом! — отмахнулся от меня Марчуков.

— Олежа, ты ведь уже видел этот выпуск, — прошептал я, приглядываясь к изображению. — Пойдем, дело есть!

— Не мешайте смотреть! — визгливо возмутился один из «ботаников».

— Олежа, пойдем, это важно! — я навис над Марчуковым, всем своим видом давая понять, что никуда не уйду, пока он не отлипнет от телевизора. Тот горько вздохнул, насупился и встал. На его место тут же устроился тот из ботанов, который возмущался.

— Самое интересное осталось! — Марчуков снова вздохнул.

— Ой, да ладно тебе, — махнул рукой я. — Слушай, какое дело… Наши выступление же не подготовили. А если отряд не выступит, влетит Елене Евгеньевне. А она тут вообще ни при чем, они же сами разругались…

— Ну, — Марчуков посмотрел на меня исподлобья.

— Если кто и может спасти ситуацию, то это ты, — сказал я.

— Так времени готовиться уже почти нет, — Марчуков задумчиво поковырял кедом землю.

— Да ладно, — я хмыкнул. — Много ты готовишься, чтобы свои истории жуткие рассказывать. Про жрущий мозги конский волос или, там, про мертвецов с разными глазами…

— Так это же совсем другое! — взвился Марчуков.

— Ничего не другое, — я махнул рукой.

— У других будут всякие танцы и песни, а это я совсем даже не умею, — растерялся Марчуков.

— Ну и пусть себе танцуют, — сказал я. Блин, ужасно не хватает Друпи сейчас, думаю, она бы поняла еще до того, как я начал объяснять. Кажется, в Советском Союзе было не в ходу понятие «стендап». Но юмористы, вроде как, выступали… Жванецкий, там… Петросян… — Мы же уже взрослые, Нам необязательно кривляться на сцене. Короче, идея такая. Вы с Друпи выходите на сцену и начинаете рассказывать всякие байки. Как только один замолкает и начинает теряться, второй подхватывает.

— Ааа! — глаза Марчукова блеснули пониманием. — Как в «Вокруг смеха»?

— Да, точно! — я покивал. — У нас есть еще до полдника время, чтобы чуть-чуть подготовиться, надо только Друпи найти…

Глаза Марчукова загорелись. От нетерпения он даже подпрыгивать начал, так что стало понятно, что моя помощь тут больше особенно не требуется. Нашему Олеже только повод дай проявить безудержную фантазию, и он тут же начинает фонтанировать идеями. Он рванул к воротам искать Друпи, что-то пробормотав про то, что она говорила, что до обеда освободится. А мы с Мамоновым остались стоять рядом с входом в комнату отдыха.

Хороший человек Мамонов. По нему было заметно, что он хочет задать на меня насесть с вопросами. Или про мою ссору с отцом, или про то, поговорил ли я с Еленой Евгеньевной. Но я уселся прямо на траву, завис и задумался, а он просто сел рядом, сорвал травинку и стал молча делать вид, что ничего такого особенного его не интересует.

Занятное дело… Похоже, Чемодаков меня давно знает. Ну, в смысле, Кирилла. Я-то сам тоже давно знаю Чемодакова, но уже как я сам, а не как Кирилл. Интересная точка пересечения двух наших судеб. Второе рукопожатие, практически. Но сам я никакого Кирилла Крамского в собственной жизни не помнил. Как и его родителей. А это значит… Да ничего это не значит! Ровным счетом, ни-че-го. Мы уехали из Новокиневска, когда я был еще совсем мелким. И практически со всеми здесь связь прервали. Ну, кроме, например, вот этого самого Чемодакова, который у нас дома появлялся. Могли ли мои родители дружить с родителями Кирилла тоже? Да запросто! Просто у нас разница в возрасте — четырнадцать лет. Даже пятнадцать. И подростку Кириллу до меня, и мне до Кирилла было так же далеко, как… Ну, не знаю. До туманности Андромеды какой-нибудь. В детской среде разница в возрасте довольно сложно преодолимый барьер. И даже если предположить, что мои родители ходили в гости к родителям Кирилла и брали меня с собой, то для Кирилла я был надоедливым сопляком, за которым его, наверняка, заставляли присматривать, пока взрослые застольничают, а Кирилл для меня — угрюмым взрослым дядей, который не хотел со мной играть в машинки, а хотел читать книжку. Какую-нибудь «Планету бурь». Или, там, «Марсианские хроники».

Мысль автоматически перескочила с чужого творчества в твердом переплете на мое собственное. В тетрадке. Той самой, из-за которой сегодня и случился… гм… инцидент. Отец не дал мне сдачи. Я ударил и отступил. Опустил руки и ждал его реакции. А он размазал каплю крови под носом и посмотрел на меня так… удивленно. Потом возмущенно. Потом испуганно. Потом Артур Георгиевич возмутился, мол, что этот сопляк себе позволяет?! А мой отец одернул его за рубашку. Дальше я смотреть не стал. Развернулся и пошел в лагерь. В принципе, отец должен быть доволен. Он же хотел, чтобы Кирилл стал настоящим мужиком… Впрочем, на самом деле, мне было все равно, какие выводы сделает этот незнакомый дядька. Мне хватило выражения его лица. И еще — железобетонной уверенности в том, что я поступил правильно. Жалко, что накачался я еще недостаточно, чтобы удар получился посильнее. Но и так тоже неплохо вышло. Я потер правую руку с парой ссадин на костяшках.

— Пойдем найдем Елену Евгеньевну, — сказал я, вернувшись к реальности. — Надо ее предупредить про наш план.

— Что-то мне кажется, что после выступления этих двоих ей все равно влетить, — хохотнул Мамонов.

— Ну пусть лучше так, — я недоуменно посмотрел на все еще зажатый в руке пакет с ирисками. — Хотя бы будет за что.

Артур Георгиевич попался мне сразу после полдника, как раз в тот момент, когда родители и дети потянулись к клубу. Наш воспитатель с деловым видом вышагивал в сторону жилой зоны лагеря. В руках — бумажный сверток продолговатой формы. Опять тащит к физруку бутылку? Мой отец привез ему из города «гостинец»?

— Артур Георгиевич! — я ускорился, чтобы догнать нашего неуловимого воспитателя.

— Чего тебе? — раздраженно бросил он, даже не подумав остановиться. — Мне некогда!

— Я займу совсем немного вашего времени, обещаю, — я широко улыбнулся и подмигнул.

— Ты хочешь поговорить о своем безобразном поведении с отцом? — воспитатель остановился и бросил тоскливый взгляд в сторону домика физрука. Ну, наверное, именно в ту сторону. Хотя может я просто не знаю, что у него сейчас на личном фронте. Вряд ли после конфуза с Аллочкой он перестал обращать внимание не прекрасный пол. — Я ничего никому не рассказал, только потому что он меня просил клятвенно пообещать, что…

— Вовсе нет, — сказал я, глядя в лицо воспитателя честным и открытым «пионерским» взглядом. — Артур Георгиевич, мы с друзьями очень хотим посмотреть фильм «Пираты двадцатого века». Но к нам в лагерь его вряд ли привезут. Думаю, вы можете нам в этом помочь.

— Что?! — воспитатель несколько раз открыл и закрыл рот. Ну что ж, его лицо можно смело добавлять в сегодняшнюю подборку, под кодовым названием «выражение, которое того стоило». — Ты совсем уже стыд потерял что ли?!

— Я думаю, что мы с вами сможем убедить Елену Евгеньевну, чтобы она отпустила нас из лагеря после завтрака и до ужина, — рассудительным тоном продолжал я. — Например, можно сказать, что мы узнали, что бедной и больной старушке требуется помощь по хозяйству, и как честные тимуровцы…

— Кирилл! — наверное, Артур Георгиевич хотел, чтобы его голос прозвучал как грозный рев. Но эмоции все испортили, возглас получился визгливым, как у трамвайной хамки. — У меня просто слов нет от такой наглости! Ты вообще понимаешь, с кем ты разговариваешь?

— Хм… Дайте-ка подумать… — я прищурился, глубокомысленно поднял взгляд и взялся рукой за подбородок. — С воспитателем первого отряда, который совершенно не исполняет своих обязанностей и с собутыльником моего отца. Так я продолжу? Короче, идея такая. После завтрака мы идем до автобусной остановки и едем в Закорск. Покупаем билеты в кино, едим мороженое, сколько-то там гуляем в ожидании сеанса. Потом смотрим кино, жуем попкорн… — я закашлялся. Осторожнее надо быть в высказываниях! Какой, к чертям собачьим, попкорн в советском кинотеатре, да еще и в крохотном городке, который недалеко ушел от рабочего поселка? Я бы еще макдональдс вспомнил… — Значит… Смотрим кино, потом снова едим мороженое. А потом садимся на автобус и возвращаемся в лагерь. И Елене Евгеньевне привозим шоколадку за беспокойство. Как вам план?

— Ты на солнце перегрелся, я не понимаю? — Артур Георгиевич тревожно огляделся, чтобы убедиться, что наш разговор никто не подслушивает. — Вот что, Кирилл… Иди-ка ты… по своим делам. Я не знаю, что с тобой такое сегодня творится, но ни в какое кино я тебя, а особенно с какими-то там друзьями, не повезу…

— Ладно, — сговорчиво кивнул я. — Тогда вы не будете против, если я пойду к Надежде Юрьевне?

— К директисе? — прищурился Артур Георгиевич. — Это еще зачем?

— Хочу рассказать историю, как два взрослых человека и педагога заставляли несовершеннолетнего подростка употреблять алкоголь, — сказал я и мысленно скрестил пальцы. Вообще шантаж — довольно скользкий путь. И вот так наобум угрозами лучше не швыряться. Я ведь даже не подумал уточнить, в каких отношениях находится наш воспитатель с директрисой. Может быть, он так себя ведет не потому что по жизни разговоздяй и просто до поры до времени о последствиях не задумывается. А потому что имеет на это какое-то моральное право. В том смысле, что директриса ему чем-то обязана, поэтому сейчас просто вынуждена терпеть такое вот его отношение к работе. Включая практически неприкрытое пьянство. — А еще хочу написать о своих приключениях в пионерском лагере в газету. Наверное, даже не в «Пионерку», а…

Я замолчал, вспоминая название какой-нибудь подходящей советской газеты, куда можно было бы направить скандальное письмо со срыванием покровов.

У моего демарша была одна важная гарантия — я действительно собирался сделать то, что обещал, если он меня отошьет. Не знаю, насколько у меня получится испортить ему жизнь, но устроить так, чтобы из него попили крови на разных там народных судах и товарищеских разборках, я вполне даже смогу.

Ага! Есть! Глаза забегали, пальцы сжались на пакете, сминая коричневую неровную бумагу, через которую отчетливо проступили контуры гладкого продолговатого предмета.

— Ой, да кто тебе поверит… — губы презрительно скривились, но было заметно, что он здорово напрягся.

— Может быть и так, — сказал я и пожал плечами. — Но кроме меня там были еще две девушки. И по крайней мере одна из них была абсолютно трезва… Или, еще лучше, пожалуюсь маме. Валяйте, ваша реплика насчет маменькиного сынка или что вы там хотите сказать. Но лучше подумайте, какой шум до небес поднимет моя мать, когда узнает, что друг семьи, серьезный человек, заставлял парня с больными сосудами пить какой-то алкогольный шмурдяк. Вы же партийный, да?

— Кирилл… — тон его голоса сменился. В глазах появилось непонимание, потом сомнение. — Кирилл… Эээ… Ты мне что, угрожаешь?

— Мне ужасно неудобно, правда, — сказал я, честно глядя ему в глаза. — Я вообще не хотел бы такого развития событий. Поэтому и начал с предложения насчет кино и мороженого.

— Надо же, как ты изменился… — кажется, к воспитателю начало возвращаться ненадолго утраченное присутствие духа. — Кирилл Крамской, которого я знал прежде, был тюфяк и мямля, и со мной никогда так не разговаривал.

«Эх, знал бы ты, мужик, правду, — подумал я и фыркнул, чтобы не засмеяться. — Хотя я тоже тюфяк и мямля, будем честны… Несмотря на то, что стал целым директором».

— Люди меняются, — нейтрально сказал я и пожал плечами. — Может я просто вырос.

Артур Георгиевич молчал и смотрел на меня. Странным очень взглядом. Пристальным, будто пытался сделать МРТ моему головному мозгу и понять, с чего вдруг сын собутыльника, тихоня и маменькин сынок, вдруг разговаривает с ним вот так. Лоб расчертили длинные морщины. Интересно, а может он догадаться, что перед ним не Кирилл? Такое вообще возможно — понять, что знакомый тебе человек — это вообще не он, а кто-то другой в его голове? Вдруг с ним сейчас от переизбытка чувств случилось этакое «прозрение»? Ну, типа моего видения печальной судьбы глупенькой Аллочки?

Потом он тряхнул головой, будто отгоняя наваждение.

— Артур Георгивич? — спросил я, продолжая честным и открытым взглядом смотреть на воспитателя. — Ну так как, мы договорились насчет кино?

Глава 25, в которой я оказываюсь эпицентре ностальгии

Я помешивал ложечкой мешанину из подтаявшего мороженого и приторного горько-сладкого мандаринового джема. Слушал вполуха, как Мамонов, Марчуков и Друпи громко делятся эмоциями от только что просмотренного фильма.

Хорошо получилось.

Артур Георгиевич довольно быстро прошел стадии гнев-отрицание-депрессия-торг-принятие, и устроил все в лучшем виде — рассказал Елене Евгеньевне про клуб тимуровцев, в котором он председательствует в свободное от работы время, и про подшефную старушку, в одиночку пурхающуюся с хозяйством. И что его попросили оказать посильную помощь только и исключительно потому, что знают, что работает он в лагере по соседству с ее деревенькой. «Ребята все равно завтра не заняты, так что давайте мы устроим одинокой старушке добрый сюрприз и наведем порядок, почистим курятник, дров напилим, еще там всякое…» В общем, даже если Елена Евгеньевна и не поверила в эту легенду, но все равно не стала возражать, что мы четверо, в сопровождении воспитателя, после завтрака покинем территорию лагеря до самого ужина. Хотя расписку написать она его заставила, хоть он и пытался отнекаться.

Потом был автобус. Ближайшая к нам станция электрички оказалась всего лишь безымянной платформой даже без перрона. Из электрички нужно было выпрыгивать практически на насыпь. Зато автобусная остановка была прямо-таки монументальной. Не знаю, что должна была символизировать железобетонная конструкция — космический корабль далекого будущего или сюрреалистичную копию Тадж-Махала, но краска с нее облупилась, а в тень набилось несколько овец. Наверное, им стало жарко в их пыльных кучерявых шубах, вот они и искали густую тень. Откуда они тут взялись — фиг его знает. Так-то места вполне обитаемые, всяких колхозы-совхозы в количестве. Это просто для меня, как для потомственного городского обитателя, такие места кажутся пустынными.

На выщербленном бетоне висел побитый временем плакатик расписания движения автобуса номер тридцать восемь, Новокиневск — Закорск. Но мои компаньоны, как ровестники, так и представитель старшего поколения, к информации на этом плакате отнеслись скептически.

Впрочем, нам повезло. Пыльный желтый пазик появился из-за поворота всего-то минут через десять.

Ехать пришлось стоя, повиснув на поручнях, все сидушки были заняты, кажется от самого Новокиневска. Трясло, конечно… Нда. Какой-то нечеловеческий садизм. Ехать от Новокиневска для Закорска что-то около двух часов. Или даже больше, остановки же еще. А пазик… Ну, может быть, у этого транспортного средства есть какие-нибудь особенные достоинства, но его нещадно трясет на неровной дороге. На грунтовке салон наполняется пылью, как будто снаружи у него установлены специальные пылесборники, закачивающие воздух из-под колес внутрь, сиденья проектировал человек, не особенно любящий других людей. Ну или, может, он хотел, чтобы пионеры с готовностью уступали сидячее место вошедшим старушкам. Потому что висеть на поручнях, сдается мне, было удобнее, чем сидеть. Да и для спины безопаснее…

Закорск оказался не такой уж и деревней, как я сначала опасался. Сначала мы проехали бетонную громаду какого-то завода, потом потянулись скучные серые четырех-пятиэтажные хрущобы, а потом пазик высадил нас рядом с кубом из стекла и бетона, украшенном буквами «Автовокзал». От небольшой круглой площади с торчащими из центра клумбы мачтами флагштоков в центр вела симпатичная аллейка. Несколько домов в стиле «сталинский ампир». Типовой советский кинотеатр «Салют», Кафе мороженое с очень креативным названием «Кафе-мороженое». Ресторан «Октябрьские зори», ну и дальше по улице что-то там еще было. Наверное, центральный универмаг, книжный магазин и хозтовары.

На наклонном стеклянном «лбу» кинотеатра — три афиши. «Седьмое путешествие Синдбада», «Зита и Гита» и, собственно, то самое, зачем мы сюда приехали — «Пираты XX века». Афиши явно рисовал художник-оформитель, и у него был избыток синей краски и недостаток всех остальных. Или ему очень хотелось на море, я не знаю. Но синим на афишах было практически все — лицо Синдбада, одна из индийских сестер, не знаю уж, которая, однорогий и одноглазый монстр…

Я тогда еще подумал, что вот будет зашибись, если сейчас по расписанию идет какая-нибудь «Зита и Гита», а премьеры нашего боевика придется ждать еще часа полтора.

Ждать, конечно, пришлось, но не так долго, как я боялся. Всего минут сорок. За это время мы успели несколько раз обойти все мало-мало примечательные здания, покопаться в книжках в книжном, Артур Георгиевич купил газету в «Союзпечати» и устроился на скамейке на аллейке. В тени толстенных тополей.

Потом был фильм, который мне, лично, показался немного скучноватым, зато мои друзья были в восторге. Каковыми эмоциями сейчас и делились в кафе-мороженом.

Под поедание пломбира и распивание молочного коктейля. Вообще, конечно, кафешка оказалась примерно такой, как я себе и представлял. Помнил еще с детства подобные заведения — прилавок, за которым одна или две полноватые неприветливые тетеньки в белых халатах и белых же шапочках, меню на стене, написанное на века. Пломбир — двадцать копеек сто грамм, сливочное мороженое — пятнадцать копеек. Молочный коктейль — пятнадцать копеек. С шоколадной крошкой или орехами — плюс пять копеек, с мандариновым джемом — плюс три копейки. И черт меня дернул взять именно этот дурацкий джем! На поверку это вещество оказалось тошнотворно-приторной темно-оранжевой субстанцией, которой тетка из-за прилавка щедро полила мою порцию мороженого, причем как-то так, что выедать из-под этого дурацкого джема мороженое оказалось почти нереально! Вкус джема проникал буквально в каждую ложку.

Только мисочки здесь были другие, не такие, как я помнил. В кафе-мороженом из моего детства это были такие вазочки на ножке. Они были еще как-то не очень прочно соединены, и чашка все время покачивалась. Маленький я боялся, что она не удержится и перевернется, и все мое мороженое окажется на полу. Поэтому я старался сожрать его как можно быстрее, простывал, а потом меня очень долго не водили в кафе. А здесь куски сладкого лакомства накладывали в металлические чашки на трех ножках. Тонкие, как будто из фольги. Пальцы сразу же замерзали, стоило взять эту мисочку в руку. Хотя, кажется, она называлась креманкой, а не мисочкой. Просто больше всего она по форме походила на миски для кошек и собак.

Неожиданно хорошая поездка все-таки получилась. Если бы еще я не заказал этот дурацкий мандариновый джем, то было бы практически идеально. Много плохого можно было сказать о Чемодакове, но вот что было реально неплохо, так это то, что он не крысился на меня всю поездку, щедро раскошелился на билеты и мороженое, шутил и вообще всем своим видом показывал, что это чуть ли не его собственная идея.

Даже странно как-то.

И фальшивости во всей этой жизнерадостности не ощущалось вот ни капельки.

— …а как он тогда ему залепил, а! — над верхней губой Марчукова белели усы от молочного коктейля, но его это, кажется, вообще ничуть не смущало. — Вернусь домой, пойду в секцию карате! Хочу вот так же — кия! Хэк! Хэк!

— Артур Георгиевич, это же вымысел все? — спросила Друпи. — Сейчас же не существует уже пиратов?

— Ну почему же? За границей все еще существуют, — Артур Георгиевич склонился к Друпи и приобнял ее за плечи. Как же все-таки меня подбешивала эта его манера, если честно… — В газетах писали, что пираты ограбили итальянский сухогруз, но только там никто из команды не выжил.

— А на советские корабли тоже нападают? — спросил Мамонов.

— Нет, на советские не нападают, — убежденно заявил воспитатель. — Пираты — они же как крысы. Нападают только на слабое.

— Если крысу загнать в угол — она на что угодно нападает, даже на льва! — Марчуков заглянул в опустевший стакан от молочного коктейля и вздохнул. — Мы когда крысу гоняли с дедом, она так на нас наскакивала, что страшно было… У меня даже шрам на руке остался до сих пор!

— Так пиратов никто в угол не загоняет, — пожал плечами Мамонов. — Они же сами выбирают, на кого напасть.

Тут я опять перестал слушать разговор, задумчиво разглядывая Артура Георгиевича. Интересно, он затаил злобу на меня? Ждать от него каких-нибудь неприятностей в ответку за беззастенчивый шантаж?

Он заметил мой взгляд, тоже посмотрел на меня и кивнул. Хм. Выглядит так, что он совсем не держит на меня зла. И вообще как-то по-приятельски себя ведет.

Так вообще бывает?

Я попытался призвать на помощь свой «взрослый» жизненный опыт. Но настроение было настолько расслабленным и благостным, что мозг к анализированию чужих психологических портретов оказался не способен. Может он просто сам хотел поехать в кино, просто повода не было. А тут я со своим шантажом.

— А можно мне тоже молочный коктейль? — сказал я, отодвигая в сторону остатки мороженого с джемом.

Ждать обратного автобуса пришлось дольше. Судя по расписанию, он был на сегодня последним, и на стоянке автовокзала его все еще не было. Стояли какие-то другие пазики — некоторые с номерами, некоторые с названиями деревень. Солнцевка, Бабушкино, Мирино-Вахрушево… В памяти эти названия как-то даже отзывались, но не конкретными воспоминаниями, а так, отлогосками-отзвуками. Из развлечений на автовокзале и ближайших окрестностях присутствовал только бело-голубой киоск «Союзпечати». Кафетерий с подсохшими уже пирожками, круглыми коржиками и песочными кольцами. А из напитков — сок из конусов, причем без выбора, только виноградный.

Перед автовокзалом скучал желто-синий милицейский уазик. На автобусной остановке кучковался народ, потом подъезжал пыльно-желтый лиаз, похоже, единственного здесь городского маршрута «Автовокзал — Новоандреевское кладбище», и забирал скопившихся пассажиров. Прикольно. Когда он первый раз укатил по центральной улице, я даже почувствовал что-то вроде ностальгии. В таком автобусе было два козырных места — сразу за кабиной водителя было двойное кресло с поручнем. В некоторых автобусов рядом с ним висела касса с выкручивающимися билетиками. И если вовремя занять место, то можно было работать кондуктором для всего автобуса. Тебе будут передавать денежки, а ты будешь с важным видом крутить колесико. Ужасно мне это дело нравилось, когда я был в детском саду.

А второе стало козырным, когда я уже стал старше. Оно было к хвосте автобуса, там, где поручни отгораживали небольшой угол между дверью и задним окном. Иногда там стояла сидушка, но обычно нет. И если туда пробраться, то тебя не пихали остальные пассажиры, и можно было спокойно пялиться в окно. А вот сиденье могли заставить и уступить. Пенсионеры сурово бдили за тем, чтобы школьники уважали старших. Даже если приходилось это самое уважение выбивать при помощи костыля и визгливых скандалов.

Автобуса все не было. Марчуков отчаянно скучал, бродил туда сюда, останавливался у стенда с информацией, читал его, потом снова ходил из стороны в сторону. Друпи замерла и уставилась в одну точку. Мамонов развалился рядом с ней с ленивым видом. Артур Георгиевич дочитывал «Советский спорт».

— Кстати! — вдруг вспомнил я. — Нам же надо придумать, что мы будем говорить, когда нас спросят о том, что мы делали!

— В смысле? — нахмурился Марчуков.

— Ну мы же ездили пенсионерке помогать, — усмехнулся я. — Будет странно, если я скажу, что ее звали Марья Ивановна, и что она ветеран войны. А ты — что она потомственная доярка по имени Глафира Панфиловна.

— Эй, я бы не сказал про доярку! — возмутился Марчуков.

— Не спорьте, — воспитатель поднял голову. — Пенсионерку звали Анна Михайловна, вы помогали чистить курятник, складывать поленницу и красить забор. А потом она угощала вас пирожками с мясом и поила молоком от своей коровы. Запомнили?

— Анна Михайловна… — эхом повторил Марчуков. — А по-моему Глафира Панфиловна звучит это… авторитетнее!

— Но Елене Евгеньевне я сказал, что ее зовут Анна Михайловна, — воспитатель подмигнул. — Если хочешь, можешь рассказать про другую старушку, но это будет странно звучать, а?

— Получается, что мы сейчас придумываем, что будем врать, да? — монотонно сказала Друпи.

— Получается, что так, — хмыкнул я. — В кино бы нас не отпустили.

— И рассказывать про кино нам точно нельзя, — ухмыльнулся Мамонов. — Понял, Олежа?

— А что сразу Олежа-то? — обиделся Марчуков. — Я что, по-твоему, трепло?

Мамонов открыл рот, но в этот момент на площадь, фырча, въехал долгожданный пазик. И остальные скучавшие вместе с нами пассажиры немедленно зашевелились, похватали свои манатки и потянулись на улицу.

К ужину мы успели. Даже немного раньше. Чтобы не привлекать лишнего внимания, мы пробрались в лагерь не через главные ворота, а свернули на тропинку и прошли вдоль забора до давно организованной там любителями сбегать на речку в неурочное время дырку. У Елены Евгеньевны нас Артур Георгиевич, конечно, отпросил, но объясняться с директрисой или, там, с Мариной Климовной лишний раз не хотелось. Устроит нам допрос с пристрастием, вот тогда и посыплется наша шитая белыми нитками легенда о бедной пенсионерке.

Марчуков дулся. Демонстративно не разговаривал с Мамоновым, хмурился показательно, отворачивался. Во время ужина сел на другой конец стола и сидел все время как на иголках. Ох как ему, похоже, хотелось рассказать про приключения героев с сухогруза «Нежин»! Но было нельзя, так что он держался изо всех сил.

После ужина в нашем корпусе началась суета. Девчонки красились и наряжались, кое-кто из парней переодевался. Танцы, дело такое… Я залез в рюкзак за чистой футболкой и мне попалась на глаза тетрадка. Та самая, с приключениями бравого капитана звездолета на других планетах. Я задумчиво полистал страницы. Неприятно кольнул вчерашний разговор с отцом. Не знаю уж, что плохого нашел этот человек в увлечении сына писательством фантастики. Кажется, что одним ударом ему в нос я заработал больше баллов уважения, чем всеми написанными рассказами вместе взятыми. На мой вкус, Кирилл писал сравнительно неплохо. Вот только друзья не знали, что он писатель. Настоящий Кирилл, судя по косвенным признакам, был склонен показывать свое творчество всем подряд. А я пока что скрывал… Надо было это исправить.

— Эй, Олежа, — сказал я.

— Чего тебе? — буркнул он, не поднимая головы от своего рюкзака.

— Мне нужно твое экспертное мнение, — я хлопнул его по плечу. — Как ценителя фантастики.

— Да? — он поднял голову и недоверчиво уставился на меня.

— Я на досуге пишу книгу про космос, — с показательным смущением сказал я. — Хочешь почитать?

— Хочу! — моментально оживился Марчуков. — Вот это да! И ты молчал столько времени! Это она? Давай быстрее ее сюда!

Марчуков выхватил у меня тетрадку и плюхнулся на кровать. Жалобно взвизгнула сетка, но он не обратил на это никакого внимания, открыл тетрадку и уткнулся в нее носом.

— На танцы не пойдешь? — спросил я, но Марчуков никак не отрегировал. Я пожал плечами, натянул свежую футболку и потопал в сторону танцплощадки.

Забавно все-таки. Уже обращал внимание, что в первую смену руководство лагеря было настроено как-то строже. За дисциплиной следили активнее, пионерские ритуалы выполнялись с большим рвением. Вторая смена была гораздо более расслабленной. То ли растеряли служебное рвение, то ли закончился накрученный перед началом летнего сезона запал. Все как-то расслабились. Что-то мне подсказывает, что если бы мы попытались в первую смену сгонять в киношку, то скорее всего у нас бы ничего не вышло еще на этапе придумывания легенды.

Двух караулящих меня девиц из третьего отряда я заприметил издалека. Сделал вид, что мне срочно нужно в сторону, обошел танцплощадку по дуге и вышел к эстраде с другой стороны. Из колонок «Верасы» пели про малиновку, момент, когда все стесняются и топчутся по краям, я в этот раз пропустил — народ уже вовсю прыгал и подпевал. Так что я, не особо раздумывая, с удовольствием ко всем присоединился.

— Объявляется белый танец! — объявил ведущий, и из колонок полился шлягер «Синей птицы» про шумящий клен и разговоры о любви. Я направился к скамейке, мимоходом подумав, что за время, пока я здесь, уже успел выучить все ретро-хиты. Практически экспертом стану в ретро-музыке, если когда-нибудь вернусь в свое время.

— Далеко собрался, Кирилл? — раздался за спиной веселый голос. — Потанцуем?

Глава 26, в которой все начинается просто с танцев

Марина тряхнула короткими волосами и широко улыбнулась. Я улыбнулся тоже, но понял, что напрочь забыл ее отчество.

— Так ты танцуешь или просто так тут топчешься? — вожатая нетерпеливо дернула меня за руку. — Песня закончится, пока ты будешь думать!

Я опомнился, шагнул вперед и повел Марину на «танцпол».

— Как дела у Аллы? — спросил я. И тут же дал себе мысленного пинка. Я вообще нормальный?! Меня девушка танцевать пригласила, а я про ее пьяную подругу спрашиваю. Молодееец!

— Зубрит французский язык, — засмеялась Марина. — Вбила себе в голову, что хочет говорить на языке трех мушкетеров, а в нашем пединституте нет курса французского. Вот и терзает самоучитель. Даже на танцы не пошла.

— Молодец, — сказал я и сжал талию Марины чуть крепче. Вспомнил, какой отличной партнершей по танцам была Шарабарина. Понял, что даже немного соскучился. Жаль, что она не осталась на вторую смену.

— Ты будешь участвовать в олимпиаде? — спросила она.

— Неа, — я помотал головой. — Я же не спортсмен.

— Не спортсмен, а тренируешься каждое утро, — Марина хитро на меня посмотрела и прижалась чуть теснее.

— А мне казалось, что никто нас не видит, — я сделал вид, что смутился.

— Ага, как бы не так! — Марина рассмеялась, потом слегка нахмурилась. — В лагере скрыть ничего нельзя. Все тайное обязательно станет явным.

— Да я не то, чтобы скрывал… — сказал я и подумал про Цицерону, которая как раз чужих глаз смущалась. Да что такое, вообще?! Я танцую с симпатичной девушкой, а думаю все время то про Аллу, то про Шарабарину, то про Цицерону… Как будто пытаюсь себя отвлечь от прижавшегося практически вплотную молодого упругого тела.

Вот ведь черт… А ведь и правда! Чуть ли не в первый раз мое за это перемещение во времени мое либидо начало действовать по-настоящему. Не пляска гормонов в теле четырнадцатилетнего Кирилла, а вполне настоящий взрослый интерес к конкретной девушке, которую я обнимал сейчас за талию. Девчонки из отряда, даже самые красивые, не вызывали во мне притяжения. Глазеть на них мне нравилось, но все больше как на симпатичных зверюшек в зоопарке. Это же еще дети. Ровесницы моей дочери! Какой еще секс? Елена Евгеньевна была не то, чтобы совсем не в моем вкусе, но как-то наши отношения сразу сложились в другую сторону. А Марина… Марина была стройная, но не худая, выразительные глаза с явными признаками интеллекта во взгляде, загорелая, гибкая. Танцевать особо не умеет, но чувство ритма есть. На прикосновения отзывается, настроена вполне игриво. И тут я понял, что даже растерялся на несколько секунд. Давненько никого не соблазнял. Скользнул рукой по ее спине наклонился к уху, прошептал:

— Прямо все-все тайное? Даже мысли?

— А что, у тебя есть мысли, которые нужно скрывать? — она чуть отстранилась и посмотрела мне в глаза долгим взглядом, в котором прыгали бесенята. Потом прижалась еще плотнее и положила голову мне на плечо. Я погладил ее по спине, спустившись ладонью чуть ниже, чем это считалось приличным. Возмущения не последовало, она только вздохнула чуть глубже.

«Поросло травой место наших встреч!» — проникновенно пропел голос солиста, и зазвучали последние аккорды. Черт, какая короткая песня!

Марина, как мне показалось, тоже с неохотой отстранилась. Я сжал ее ладонь и повел к скамейке.

— Слушай, а если бы у тебя был хрустальный шар, который бы позволил узнать правду о ком угодно или о чем угодно, что бы ты у него спросила? — произнес я. Вроде бы, это был один из вопросов «методички» по правильным вопросам на первом свидании.

— Хрустальный шар? — она рассмеялась и тряхнула головой. — Это что еще за такой детектор лжи?

— Гадалки в сказках в такой смотрят, — ответил я уклончиво, но не смог вспомнить, в каком советском фильме или мультфильме он бы фигурировал, чтобы привести пример. — Да неважно, может это научный прибор такой, отвечающий абсолютную истину. Но только на один вопрос. Ты бы спросила его о чем-нибудь?

— Ну… — она задумалась. Мы сели рядом на скамейку, я не выпускал ее руку из своей руки. А она не пыталась ее отнять.

Снова заиграла музыка, все с облегчением потянулись обратно на площадку, включая тех, кому в прошлый танец пары не досталось. Кроме нас.

На поежилась на зябком ветерке с реки, я приобнял ее за талию. Она опять вздохнула, положила голову мне на плечо.

Я почувствовал что-то вроде гордости. Надо же, меня клеит вожатая. Прямо-таки, успех!

Краем глаза успел заметить, что Мамонов танцует с Еленой Евгеньевной. Мимоходом удивился и даже порадовался, но свои собственные эмоции волновали меня сейчас гораздо больше.

Мы ускользнули от цветных огней и музыки, когда сумерки сгустились до темноты.

Возвращался в отряд я, можно сказать, огородами. Кажется, Илюха заметил, как мы уходили, так что если сам он дошел до палаты, то догадается сдернуть с моей кровати одеяло, чтобы не вызывать вопросов у Елены Евгеньевны. А если нет… Ну, как-нибудь отмажусь, благо на небольшие нарушения режима Елена Евгеньевна смотрела сквозь пальцы.

— Кирилл, — от неожиданности я чуть не подпрыгнул. Наш воспитатель стоял в густой тени, а огонек сигареты прикрывал рукой, поэтому я его и не заметил. — Отбой был уже час назад, почему ты до сих пор не в постели?

— Так получилось, Артур Георгиевич, — шепотом сказал я. — Вы специально тут меня поджидали?

— Нет, вышел покурить, — он тихо засмеялся. — Мы не успели поговорить после возвращения. Так что, твоя душенька довольна? Больше не собираешься мне угрожать?

— Не собираюсь, Артур Георгиевич, — сказал я. — Я бы и тогда не угрожал, но надо было что-то придумать, чтобы в кино съездить. Но, согласитесь, неплохо получилось?

— Хороший фильм, — он кивнул. — Сам хотел посмотреть. А ты давай быстро в постель, пока тебя наша строгая Елена Евгеньевна не застукала!

Я тенью скользнул в корпус и прокрался к нашей двери. Но вдруг заметил дальше по коридору какое-то движение. Кто-то прятался в темноте рядом с дверью вожатой. Хм, интересненько…

— Кто здесь? — громким шепотом спросил я.

Деревянные половицы скрипнули, мальчишеский силуэт поднялся в полный рост, а потом вжался в стену.

— Я тебя вижу, выходи, — сказал я. — Ты что там делаешь? Подсматриваешь, да?

— Тихо ты! — зашипел на меня голос из темноты. Ага, понял, кто это! Это мой сосед по палате, который то ли Андрей, то ли Алеша. У него есть эта манера чуть присвистывать, как будто он все время тренирует английские межзубные звуки.

— Что это ты такое сунул под дверь Елены Евгеньевны? — спросил я.

— Не твое дело! — угрожающе зашептал Андрей-Алеша.

— Еще как мое! — сказал я гораздо громче и шагнул к двери вожатой.

— Стой! — Андрей-Алеша схватил меня за руку и попытался оттащить. Я попытался вырвать у него свою руку. При этом он старался производить как можно меньше шума, а я — как можно больше. Но с другой стороны, будить весь отряд мне не хотелось.

За дверью Елены Евгеньевны раздались шаги, звякнул шпингалет. Андрей-Алеша попытался вырваться и сбежать, но теперь уже я его держал.

— Что тут за шум? — строго сказала Елена Евгеньевна. — Вы что устроили? Отбой был уже час назад!

— Он что-то подсунул вам под дверь, Елена Евгеньевна, — безмятежно сказал я. Настроение у меня было таким замечательным, что я до поймал себя на том, что до сих пор до ушей улыбаюсь. Хотя, казалось бы, что вот в этой конкретной ситуации такого веселого? Я сделал над собой усилие и нахмурился.

— Предатель… — прошипел Андрей-Алеша.

— От такого слышу, — я подмигнул.

Елена Евгеньевна наклонилась и подняла с пола свернутый треугольником листок. На одной стороне было написано «Вам не надо знать, от кого!»

Она быстро развернула бумажку. Так торопливо, что та даже порвалась. Пробежала глазами по строчками и уставилась на Андрея-Алешу. Тот вжал голову в плечи.

— А ну заходите оба ко мне! — сказала она тихим и злым голосом. Захлопнула дверь. Пальцы ее подрагивали. Кажется, больше всего ей сейчас хотелось засветить кулаком в глаз моему соседу по палате. А еще лучше — с ноги. А может и не только ему, но и мне тоже. Просто потому что.

— Это не я, Елена Евгеньевна, — заныл Андрей-Алеша, как только дверь закрылась. — Я даже не знаю, что там написано…

— Тогда кто это писал? — вожатая угрожающе нависла над парнем.

— Я слово дал не говорить, — сказал он.

— И будешь молчать теперь, как партизан на доросе? — хихикнул я.

— Ничего смешного я тут не вижу, Крамской, — взгляд Елены Евгеньевны пришпилил меня к стене, как мотылька. — Ты почему был не в своей кровати после отбоя?

— В туалет вышел, потом заметил возню в коридоре, проявил бдительность, как пионеру и полагается! — отрапортовал я. Блин, надо перестать улыбаться уже!

— Свиридов, — Елена Евгеньевна снова повернулась к Андрею-Алеше. — Прекрати тут эти игры! Кто дал тебе эту гадость?

— Не скажу, — несгибаемо буркнул он. Надулся и спрятал руки за спину.

— А вы проверьте его карманы, — предложил я. — Вдруг там тридцать золотых монет обнаружится, которые ему за исполнение поручения заплатили.

— Каких еще золотых монет? — нахмурилась Елена Евгеньевна.

— Ах ты гад! — Андрей-Алеша сжал кулаки и зыркнул на меня.

— Неужели я угадал? — я усмехнулся и снова заставил себя перестать улыбаться. — Игра у них такая, Елена Евгеньевна. С внутренней валютой.

— С валютой? — вожатая замерла. Ой, блин! Валюта же в Советском Союзе была запрещенным словом!

— Ну, с деньгами такими внутренними, — объяснил я. — Кругляшики металлические, может видели? Они за них продают разные… гм… товары и услуги. В моей стенгазете была карикатура по этому поводу.

— Замолчи, гад! — прошипел Андрей-Алеша. — Предатель! Зря мы тебе рассказали!

— Ну то есть, письмо тебе дал тот, о ком я думаю? — я подмигнул.

— Ничего я не скажу, — буркнул Андрей-Алеша и отвернулся. — Можете меня даже пытать!

— Иди спать, Свиридов, — сказала Елена Евгеньевна. Глаза ее потухли. — А ты останься, Крамской.

— Не верьте этому предателю, ничего он не знает! — почти выкрикнул Свиридов.

Елене Евгеньевне пришлось почти вытолкать его за дверь. Потом она закрыла ее, прислонилась к ней лбом и закрыла глаза.

— Там опять угрозы? — шепотом спросил я.

Она кивнула.

— И разбирать поведение Свиридова где-нибудь на совете дружины вы не можете, потому что придется показать письма, да? — догадался я.

Она снова молча кивнула. Потом повернулась ко мне.

— Кто их пишет? Что ты знаешь?

— Это только догадки, Елена Евгеньвна, — осторожно сказал я. — И ситуацию никак не поменяют.

— Так что же мне делать? — она всхлипнула. В уголках глаз появились слезинки. — Илья… Мы просто потанцевали…

— Вам вообще необязательно оправдываться, — я пожал плечами. — Даже если вы не только танцевали. По мне так, чужая личная жизнь никого не касается.

— Вряд ли этот тезис убедить заседание комитета комсомола, — она сжала губы. — Ох… Кирилл, извини, я что-то опять нюни распустила. Так ты точно не знаешь, кто это делает?

— Точно не знаю, — сказал я. — Но узнаю, проверю и что-нибудь придумаю.

— Обещаешь? — с надеждой спросила вожатая.

— Честное пионерское, — ответил я.

«Да уж, всемогущий герой, — думал я, пока шел до палаты. — И что, интересно, я такое придумаю?» Эндорфины ударили в голову, вот я теперь и готов осчастливить хоть весь мир. Только как я буду это обещание выполнять теперь?

Автор писем с угрозами, скорее всего, Бодя. Это прямо его стиль. Могу ошибаться, но чутье прямо-так голосило, что без его жирной туши здесь не обошлось. Но неприятность ситуации была в том, что привлекать кого-то со стороны в эту разборку нельзя. Нельзя пойти и пожаловаться Надежде Юрьевне, что второгодник, который по возрасту вообще не должен здесь находиться, шантажирует вожатую. Потому что если начнется разбирательство, то выяснится, что вовсе даже он не козел и сволочь, а молодец и проявил сознательность. Не позволил своей вожатой погрязнуть в бездне порока. А то и от тюрьмы спас. Найдутся свидетели, в чем-то Марина однозначно права, скрыть что-то в лагере трудно.

Я снова заулыбался, вспоминая ее жаркие поцелуи.

Все-таки, девичья душа — потемки. Черт ее знает, почему вдруг она взялась оказывать мне знаки внимания. Я же ее младше лет на пять как минимум. В смысле, Кирилл младше, а про меня внутри его головы она ничего не знает. Потом я вспомнил, как мы с ней курили в детской избушке рядом с десятым отрядом. А может и не так уж и случайно все получилось.

Да ладно, кого я обманываю? Мне все равно, почему так получилось.

Я наощупь пробрался в темноте к своей кровати. Ага, отлично, покрывало кто-то за меня снял и одеяло сбуровил. Молодец, Илюха! Ну или Олежа, не знаю, кто из них оказался догадливым. Но Марчукова на танцах не было, а Мамонов был.

В темноте громко и зло сопел Свиридов. Я мысленно показал ему язык, разделся и юркнул под одеяло. Блаженно вытянулся. Сетка подо мной завизжала. Нда, какой-нибудь ниндзя удавился бы в такой обстановке. Никакой сигнализации не надо — скрипучие полы и старые кровати. И все, хрен бесшумно куда-то проберешься, будь ты хоть суперспец по скрытности восьимдесятого уровня.

Сетка соседней кровати завизжала тоже — Марчуков заворочался.

— Кирюха, это ты? — спросил он шепотом.

— Ага, — ответил я.

— Я тебя ждал, ждал, но уснул! — он завозился, чем произвел еще одну порцию шума. Как мы умудряемся спать в такой обстановке вообще? — Я прочитал про капитана Зорина! Почти до отбоя читал!

«Про кого?» — чуть не ляпнул я, потом спохватился.

— И как? Тебе понравилось?

Глава 27, в которой я практично подхожу к литературному творчеству

Я слушал, как Марчуков громким шепотом делится со мной впечатлениями от прочитанного. Рассказывает, как он читал мою же книжку. Ну, в смысле, Кирилла. Не я же писал про приключения капитана Зорина на какой-то там по счету планете системы Альфы Центавра. В каком-то смысле стало даже неудобно, вроде как к чужой славе примазываюсь.

— Эх, было бы таких книжек в библиотеке побольше… — мечтательно прошептал Марчуков. — А то там вечно скукота сплошная… Слушай, а ты своего капитана Зорина просто так, прямо из головы придумал?

— Ну да, — осторожно ответил я. Понятия не имею, если честно, откуда Кирилл его взял. Может быть, это был какой-то собирательный образ из всяких героев доступной фантастики, а может это он сам себя представлял героическим капитаном звездолета. Сам-то я никогда не писал, так что хитросплетения мыслей и образов в головах творческих людей представляю себе довольно смутно. — Хочешь, могу добавить в экипаж штурмана Олега Марчукова.

— Лучше тогда стрелка из плазмомета! — оживился Марчуков. — Чтобы астероиды с пути корабля — пиу-пиу! И по вражеским тарелкам еще — вжжжжжуууух!

— Заметано! — сказал я.

— Эх, жалко только, что этот герой будет взрослым, — Марчуков вздохнул. — Сначала надо будет доучиться в школе, потом в институте, потом…

— Ну почему же… — хмыкнул я. — Можно же написать другой рассказ. Где весь экипаж звездолета набрали из подростков. Потому что лететь долго, и пока долелят, как раз вырастут. Я кино даже какое-то такое смотрел…

— «Москва — Кассиопея», точно! — почти заорал Марчуков.

— Хватит уже орать, спать мешаете, — пробурчал кто-то из парней с другой стороны палаты.

— А ты правда можешь написать? — снова зашептал Марчуков. — Вот так просто взять и написать?

— Так и ты можешь, — сказал я. — Берешь ручку, тетрадку и пишешь.

— Я думал, что на писателя надо сначала долго учиться, — Марчуков заерзал, сетка его кровати заскрипела. — Или хотя бы какие-то курсы заканчивать…

— Может и надо, — я пожал плечами. — Я просто пишу, что хочу. О чем сам бы хотел читать. Хочешь, попробуем вместе написать рассказ? Или даже повесть? Возьмем в команду корабля ребят из отряда, каких захотим, а?

Писателем я, конечно, никогда не был. Но зато смотрел немало фантастических фильмов и сериалов, так что придумать космические приключения мне ничего не стоило. Точнее, не придумать, конечно, а просто пересказать то, что в восьмидесятом еще просто не придумано.

— Я же пишу с ошибками… — грустно прошептал Марчуков. — Правописание хромает на три ноги, как говорит моя русичка.

— Так для этого и нужны соавторы, чтобы дополнять друг друг, — сказал я. — У тебя богатая фантазия, а я умею писать грамотно.

— А про капитана Зорина дописывать не будешь? — спросил Марчуков. Глаза его блеснули в полумраке. Это был не то, чтобы вопрос. Это было утверждение, просьба и надежда. Ему было интересно, чем закончатся приключения придуманного Кириллом капитана, но идея прямо с завтрашнего дня начать писать книжку с собой в главной роли захватывала его куда больше.

— Потом допишу, — сказал я. — Когда домой вернусь.

— И что, когда мы начинаем? — голос Марчукова снова зазвучал громче, чем нужно и он захлопнул себе рот ладошкой. Выглядело так, что он готов прямо сейчас хватать тетрадку и ручку и бежать к ближайшей скамейке под фонарем.

— Можем хоть сразу после завтрака, — усмехнулся я. — Давай уже спать, а то придет Елена Евгеньевна и даст втык, что всем остальным мешаем.

Неожиданно легко проснулся утром. Еще до того, как Елена Евгеньевна подошла и потрясла меня за плечо. Кажется, меня скрип двери разбудил. Надо же, а думал, что наоборот глаза не смогу продрать, поздно же уснул.

И еще одна радость ожидала меня на стадионе. Я наконец-то смог дотянуться подбородком до перекладины! В первый раз получилось подтянуться! По идее, конечно, одного раза недостаточно, по нормам ГТО мне раза четыре, кажется, надо хотя бы подтянуться. Но до сегодняшнего утра мне это упражнение не давалось вообще. Болтался, как сосиска, получалось только лишь чуть-чуть согнуть руки. У меня даже в голову закрадывались упаднические мысли, что, может, у Кирилла какие-то особенности анатомии не позволяют подтягиваться. Ну мало ли… У кого-то музыкального слуха нет, а кто-то не может дотянуться подбородком до перекладины.

Но нет. Оказалось, все-таки, что могу. Значит недалеко и выполнение норм, собственно. Где один раз получилось, там и четыре получится.

— А у нас вчера «москвичи» одного парня избили, — сказала Цицерона, когда мы выдохлись и сели на лавочку трибуны передохнуть перед общей уличной гимнастикой.

— И что теперь? — спросил я. — Их отправят по домам?

— Ах, если бы… — хмыкнула Цицерона, ее губы изогнулись в подобии улыбки. — С самого начала же было понятно, что им ничего не будет, что бы они ни делали. Они же на особом положении.

— А что случилось-то? — спросил я.

— Тот пацан пригласил танцевать девчонку, на которую положил глаз один из москвичей, — сказала Цицерона. — Правда, он ей не нравился совсем… Она пошла танцевать с Костей.

— Вроде я не видел никаких разборок на танцах, — я попытался припомнить вчерашний вечер. — Хотя я раньше ушел.

— Да нет, драка была потом уже, — Цицерона махнула рукой. — Наташа и Костя шли до отряда вместе, а москвичи их уже возле корпуса подкараулили. Оттащили к туалету, накинули на Костю одеяло и били. А потом была самый лицемерный отрядный сбор, меня до сих пор тошнит. Костя же не видел, кто его бил. Поэтому, когда он сказал, что москвичи, на него напустились, что, мол, без доказательств — это оговор. И все же знают, что он их не любит, просто сваливает вину на тех, кто ему не нравится.

— И что решили в результате? — спросил я. — Ну, не сам же он себя избил, завернувшись в одеяло.

— Ты будешь смеяться, но такая версия тоже звучала, — Цицерона криво усмехнулась. — Ничего не решили. Ну, то есть, отряд дал поручение Мише, чтобы тот на совете дружины поднял вопрос о «ночных налетчиках». Потому что общим голосованием выяснили, что из нашего отряда это быть никто не мог. Значит это или из вашего, или из третьего. Так противно, фу…

— Чушь какая-то… — проговорил я. — А к Надежде Юрьевне ваш Костя не думает обратиться?

— Мне кажется, ему запретили, — задумчиво сказала Цицерона. — После сбора вожатка утащила его к себе, и они долго о чем-то говорили. Вышел он бледный совсем. И ни с кем больше не разговаривал.

— А та девочка, с которой все началось, не хочет кавалеру помочь? — спросил я. — Она же видела, кто напал.

— Не знаю, — Цицерона дернула плечом. — Мне кажется, она не пойдет. Она только мямлила, что ничего не видела и вообще сразу убежала.

— Да уж, неприятные дела, — я покивал. — А почему вожатые так странно себя ведут? Уж они-то точно знают, что никаких левых налетчиков там не было…

— Ну что ты как маленький? — Цицерона посмотрела на меня очень взрослым взглядом. — У нас вожатая какая-то героическая, с призами и грамотами. Ее поэтому на сложный отряд с москвичами поставили.

— И что теперь? Делать вид, что ничего не было? — спросил я.

— Ну, сейчас начнется разбирательство в совете дружины, там устроят пустую говорильню, потом появятся активисты, чтобы искать «налетчиков». Опросят кого-то из других отрядов, никого не найдут, а там и смена закончится, — объяснила Цицерона. — И у вожатки еще одна галочка идеального отряда.

— А если они еще кого-нибудь изобьют? — спросил я.

— Да то же самое и будет, — Цицерона пожала плечами. — И не надо на меня так смотреть. Я могу пойти к директрисе, но не пойду. Если бы это в нашей школе случилось, я бы, наверное, вмешалась. Но здесь… До конца смены все равно всего неделя осталась.

— Эй, я даже не думал тебя осуждать! — возмущенно сказал я. — Скорее уж просто обдумываю, а что в подобной ситуации можно сделать. Хотя бы чисто гипотетически.

Я захлопнул тетрадку и оглядел публику. Ну что ж, можно себя поздравить, я все сделал правильно. И предположения мои тоже оказались верными.

Мы с Марчуковым засели в библиотеке сразу после завтрака, а потом еще на тихом часе убедили Елену Евгеньевну, что писать книгу важнее, чем лежать в своих кроватях и делать вид, что нам необходим дневной сон. Такой экзотический вид досуга, как написание книги, вожатую впечатлил, так что она отправила нас в свою комнату и даже дала пару дополнительных тетрадок, если вдруг наша закончится.

И к тихому часу мы с Марчуковым уже исписали кучу страниц. Придумали колониальный звездолет «Сигнал», в котором несколько тысяч ученых и инженеров спали в анабиозных капсулах, а команда, которая ведет космический корабль сквозь пространство, набрана из четырнадцатилетних подростков. Которым придется все двадцать пять лет полета не спать, а грызть гранит науки, заниматься экспериментами и следить, чтобы с кораблем все было нормально. В том числе и отстреливать особо наглые астероиды из плазменной пушки.

— Эх, жалко нам в первую смену эта идея в голову не пришла! — с горящими вдохновением глазами проговорил Марчуков. — Тогда бы звездолет «Прометей» назывался!

— «Сигнал» тоже хорошее название, — я фыркнул, чтобы не засмеяться. Вспомнил один «Прометей» из будущего. Такой себе пример для подражания.

Писать героев было очень удобно. Это я невнимательный, и до сих пор не смог запомнить даже своих соседей по палате. Зато Марчуков знал всех, и про всех помнил какие-то подробности.

Среди героев появился суперкарго Мамонов, суровый, неподкупный и хладнокровный. Глава внутренней безопасности Друпи, которой Марчуков потребовал выдать дар телепатии и черную форму с серебряными петлицами в форме глаза в треугольнике. Наставница и третейский судья Елена Евгеньевна. Бравый повелитель плазменных пушек Олег Марчуков. И еще десяток героев из нашего отряда.

А потом мы поспорили. Я пролистал результат и сказал, что нам надо прочитать его ребятам вслух. А Марчуков неожиданно засмущался и пытался протестовать. Мол, мы же не закончили, вдруг они будут смеяться…

Мне понадобилось все мое красноречие, чтобы его убедить. Чуть ли не в первый раз он так уперся.

Но для меня этот вопрос был принципиальным.

И отец Кирилла, и Артур Георгиевич травили парня его непопулярным хобби. Мол, читает свою убогую писанину, позорится, лучше бы в футбол играл… В принципе, легко можно представить, что так оно и было. Приключения какого-то там капитана Зорина — штука, может, и интересная. Но зацепит только любителей фантастики, вроде Марчукова. Остальная же публика будет вести себя вот как отец с его собутыльником-приятелем. Отчаянно скучать и прикалываться над трепетностью автора, ждущего обратной связи.

Но вот если героями произведения сделать этих самых возможных слушателей, то ситуация несколько сменит полярность. И вот уже не автор нервно треплет страницы исписанной тетрадки, ожидая вердикта публики, а каждый из читателей ждет, что про него напишет автор. В смысле — авторы.

Такая у меня была гипотеза. И мне хотелось ее проверить.

И сейчас, дочитав третью главу до финала и оглядев публику, я понял, что гипотеза была верна. Несколько секунд все молчали и с блестящими глазами ждали продолжения. А потом, когда поняли, что первая порция текста закончилась, прямо-таки взорвались. Нет, не аплодисментами.

Лучше!

— А почему это Михеевой полагается бластер, а мне нет?!

— Ничего у меня не визгливый голос, это неправда все!

— А когда про меня будет?

— Это нечестно, должны были быть честные выборы, тогда Лилька бы проиграла!

— И что мне теперь весь полет только еду готовить?!

— Эх, если бы в жизни так же случилось…

Слушал нашу историю не весь отряд, а примерно половина. Сначала было еще меньше, но потом подтянулись из палат те, кто сначала не вышел. Когда я убедил Марчукова, что выступить все-таки надо, он сначала хотел сделать объявление прямо на полднике. Но тут уже я был против. Если услышат все и сразу, то будет меньше разговоров. А нужно, чтобы больше. Чтобы потом те, кто слышал, передавал тем, кто не слышал, размахивал руками и в красках рассказывал, как там в книге Крамского и Марчукова замштурмана Сенька Милютин выдавил половину тюбика космического борща за шиворот Сулиме, а потом как на тренировке в бассейне-центрифуге кто-то вылил в воду шампунь с запахом сосновых шишек, потому что скучал по лесу, а из-за этого половина корабля наполнилась мыльной пеной…

Поэтому я подождал, когда часть народа после полдника разойдется по кружкам, а потом предложил скучающим оставшимся послушать начало книги, которую мы с Олежей пишем.

Я подмигнул Марчукову, который сидел с несколько обалдевшим, но весьма довольным видом. А на нас наседали наши одноотрядники. Тормошили, выпрашивали себе должности поинтереснее, некоторые возмущались, некоторые радовались. Но равнодушных было мало. Все говорили хором, хлопали нас по плечам, спешили поделиться своими мыслями и соображениями. И подсказывали, как правильно надо писать про них, любимых.

Несколько девчонок отнеслись ко всему довольно равнодушно. Но, кажется, я знал, как их зацепить. Просто в следующих главах появятся любовные линии.

Не было Боди со свитой.

Он мог остаться, я при нем свое объявление делал. Но он презрительно скривил свои червячные губы, приманил своих верных миньонов и уковылял куда-то по своим делам.

Ах, ну да. Он же мне должен мстить.

Когда мы писали, Марчуков предлагал сделать Бодю одним из отрицательных героев, но я убедил его, что не надо. И не потому, что я его боюсь.

— Вот увидишь, больше всех обидятся не те, кого мы сделали смешными, или с кем случилось что-то плохое, — сказал я. — А те, про кого мы не написали ничего.

Марчуков мне не очень поверил, пришлось даже выиграть у него в «камень-ножницы-бумага», чтобы убедить. Ну, такой вот мы выбрали способ разрешения противоречий. Что если один считает, что нужно так, а другой не согласен, мы делаем так, как хочет тот, кто выиграл. И второй перестает гнуть свою линию.

— Вот вы конспираторы, — монотонно сказала Друпи, подсаживаясь к нам, когда шумный спор с множеством участников распался на мелкие группки, и все разбрелись кто куда. — Я не знала, что вы книгу пишете.

— Только сегодня начали, — гордо сказал Марчуков. — Тебе понравилось?

— Я в восторге вообще, — сказала она. При ее манере разговаривать эту фразу легко можно было принять за сарказм. — Мне даже захотелось самой попробовать написать что-нибудь.

— Ты не обиделась? — забеспокоился Марчуков. — Если ты не хочешь быть в службе безопасности, то мы можем переписать!

— Нормально, — Друпи покивала. — Не надо переписывать. А можете сделать Светку врачом из моей службы, которая сыворотку правды придумает? И чтобы мы ее тайно испытывали на всех.

— Светку? — нахмурился я. Конечно же, я не понимал, о ком она говорит. Запомнить каждую Светку, Ленку или Таньку было выше моих сил.

— И все возьмутся говорить правду и наговорят совсем не того, чего хотели! — подхватил Марчуков. Народ, который только что вроде бы разошелся по своим делам, снова начал проявлять к нам интерес.

— Эй-эй, давай обойдемся без спойлеров, — сказал я.

— Без чего? — встрепенулся Марчуков. А, ну да. Пока что это словечко не вошло в обиход.

— Ну это когда человек только начал детектив читать, а тут к нему подходишь и говоришь, кто убийца, — объяснил я. — Давай сначала напишем новую серию, а завтра после ужина прочитаем ее для всех желающих.

— Эй, первый отряд, салют! — раздался от входа голос незнакомого парня. — А Крамской кто из вас? Есть тут Кирилл Крамской?

— Есть, — ответил я и поднялся.

— Тебя Марина Климовна вызывает, — сообщил парень. Кажется, он из третьего отряда. — В ленинскую комнату. Дуй быстрее, а то она еще больше разозлится.

Глава 28, про такое равенство, когда некоторые равнее других

«На что, интересно, на этот раз разозлилась Марина Климовна?» — думал я, пока топал по тропинке, загребая кедами сухую хвою. Так странно, сначала она мне вроде показалась нормальной теткой. В самом начале первой смены. Когда она в танце вожатых участвовала. Вроде бы, с чувством юмора у нее нормально, самоирония, опять же, присутствует. Но потом случилась история с шашками, потом она сорвала со стены нашу газету, потом… У меня даже идей никаких не было, что я снова умудрился натворить.

Впрочем, настроение у меня было отличное, так что как-то особенно я не волновался. Не могла же Марина Климовна напрячься на только что прошедшие на нашей веранде чтения. Даже если бы она и узнала о том, что они проходили, то придраться было реально не к чему — наш корабль был построен в Советском Союзе, внутренний распорядок включал в себя построение под гимн на фоне красного знамени с серпом и молотом. Мы даже ради такого дела придумали голографический флагшток, чтобы советский флаг развевался прямо в открытом космосе. В общем, урок я усвоил, так что пренебрегать идеологическим подробностями мы не стали, даже наоборот.

Я открыл дверь и вошел.

Нда, лица у собравшихся весьма грозные, будто затевалась здесь по меньшей мере казнь на электрическом стуле. Кроме Марины Климовны присутствовали еще двое парней-вожатых — кучерявый зануда с отвратительным голосом и белобрысый здоровяк, ничем особенным не прославившийся, кроме футболки с портретом сурового бородача. И еще тут был Серый. Мелкий миньон Боди. Вид он имел крайне кислый, глаза красные, будто он только что плакал.

— Здравствуйте, Марина Климовна, — вежливо сказал я старшей пионервожатой, восседающей за столом под портретом Леонида Ильича. Остальным просто кивнул. Марина Климовна нахмурила брови, но до суровости взгляда вождя все равно не дотянула.

— Крамской, что это такое? — она простерла руку над столом жестом величественным и возмущенным. Стол был пустой. Почти. В центре лежал ровно один предмет — вскрытая пачка сигарет «Стюардесса».

— Сигареты, Марина Климовна, — пока еще не понимая подвоха, ответил я.

— Крамской, у тебя совесть есть вообще?! — напустилась на меня Марина Климовна.

— Эээ… А что случилось-то? — я осмотрел собравшихся. — Ну да, я знаю, что это такое. Некоторые люди курят. Моя-то совесть тут при чем? Я же их не заставляю?

— Сережа, скажи нам еще раз, где ты взял эту гадость? — Марина Климовна повернулась к Серому.

— Я купил их у него, — едва слышно пробормотал Серый, не глядя на меня.

— У кого ты их купил? — требовательно вопросила Марина Климовна.

— У Крамского, — еще тише проговорил Серый.

— Серьезно? — я чуть не заржал. — Серый, что это еще за фантазии?

— А ты молчи, когда тебя не спрашивают! — прикрикнул кучерявый.

— Почему это я должен молчать, когда он врет? — спросил я.

— Лучше подумай о своем поведении, Крамской! — Марина Климона встала. — Сережа, расскажи нам, как все было!

— Ну… — Серый бросил на меня испуганный взгляд. — Я гулял. Зашел за столовую… А там он с пацанами курит. Они сказали, что если я хочу доказать, что я взрослый, то я тоже должен закурить. А я сказал, что у меня нет сигарет. И тогда он говори, что может мне продать. За двадцать копеек. Я согласился.

— Сережа, ты же понимаешь, что курение не делает тебя взрослым? — вкрадчиво сказала Марина Климовна.

— Понимаю… — прошептал Серый.

— Тогда почему ты купил у Крамского сигареты? — спросила она.

— Почему ты врешь, что купил у Крамского сигареты, — уточнил я.

— Помолчи, Крамской! — прикрикнул кучерявый. — Говорить будешь, когда тебя спросят!

— Я буду говорить, когда считаю нужным! — сказал я. — Серый врет как сивый мерин!

— Выбирай выражения, ты! — вступил в разговор белобрысый. — Спекулирует сигаретами, еще и хамит! Очень ему надо наговаривать на тебя!

— То есть, вы уже решили, что я виновен? — я иронично приподнял бровь. — А если я приду завтра и скажу, что кто-нибудь письки на заборе рисует, вы просто так мне поверите и накажете того парня? Просто по моим словам?

— Твоим словам теперь не так-то просто поверить, — язвительно бросила Марина Климовна. — Вечно ты…

— Вечно я — что? — хмыкнул я.

— Сначала ты дерешься, потом какая-то странная история с дымовыми шашками… — сказал белобрысый.

— Вы серьезно вообще? — я снова чуть не заржал. — Вообще-то, у меня просто кровь из носа пошла, а дымовые шашки мне Мусатов подбросил.

— Тогда объясни, почему другие не попадают в такие ситуации, Крамской? — Марина Климовна остановилась передо мной и уперла руки в бока.

— Понятно, ложечки нашли — осадочек остался, — тихо проговорил я себе под нос.

— Что ты там бормочешь? — Марина Климовна грозно нависла надо мной.

— Вы просто светоч справедливых суждений, Марина Климовна, — сказал я, мысленно подняв табличку «сарказм».

— Шуточки, значит, шутим, Крамской? — на шее старшей пионервожатой проступили красные пятна. — Весело тебе, значит?! Ты хоть понимаешь, насколько сейчас серьезно твое положение? Вообще-то я обязана вызвать участкового!

— Ну так вызывайте, чего вы на меня-то кричите? — я пожал плечами. — Вы же меня в преступлении обвиняете, ну так и пусть милиция разбирается…

— Паша, ну что я тебе говорила? — Марина Климовна с тоской посмотрела на кучерявого. — Похоже, надо собирать совет дружины и ставить вопрос об исключении Крамского из лагеря…

— А обыск-то хоть в рюкзаке устраивать будете? — спросил я.

— Иди отсюда, Крамской, — прошипела Марина Климовна. — Хотела я с тобой по-хорошему поговорить, но по-хорошему ты не понимаешь. Завтра соберется совет дружины, изволь явиться.

«Яволь, майн фюрер!» — подумал я, но вслух говорить не стал. Мое мнение о педагогических талантах Марины Климовны упали еще ниже, чем были после истории с нашей газетой. Вот же дура-то…

— До свиданья, Марина Климовна, — вежливо сказал я, развернулся и вышел из ленинской комнаты. Успел услышать только, как все трое опять напустились на Серого с нотациями о вреде курения. Ну да, его гораздо интереснее прессовать, чем меня.

Я остановился на крыльце и огляделся. Вряд ли Серый по своей инициативе взялся на меня наговаривать. У отличного плана выдать меня за спекулянта сигаретами должен быть идейный вдохновитель. Толстый такий вдохновитель…

Ага!

Вот и вся остальная компашка!

Заседает чуть в стороне, за столиком возле библиотеки. Карточки какие-то разложили или открытки… И делают вид, что целиком и полностью поглощены созерцанием и перекладыванием этих штук из одной стопочки в другую. Бодя бросил взгляд в мою сторону, встретился со мной глазами и отвернулся, приняв подчеркнуто-равнодушный вид. Своим миньонам что-то прошептал, а когда те принялись крутить головами, злобно на них шикнул, и они снова вернулись к своим карточкам.

Дурацкая, на самом деле, ситуация.

Мне стопроцентно ясно, чьих рук это дело. Но доказать, что Серый меня оклеветал с подачи Боди я не смогу. Разве что Бодя сам сознается. Или, собственно, Серый. Чем больше буду пытаться оправдаться, тем более виноватым буду смотреться.

Вот соберется завтра совет дружины и решит единогласно, что меня надо исключить из лагеря. Просто потому что посмел не опускать глаза и не лопотать извинения, «он все не так понял» и «больше не повторится!»

Блин.

Ну вот реально, что вообще пионер в такой ситуации должен предпринять? Кроме очевидного — пойти к Надежде Юрьевне и изложить проблему? Но доказательств моей невиновности у меня и правда нет. Слово против слова. Только некоторые равнее других, потому что у Марины Климовны на меня зуб.

Когда я успел так выбесить старшую пионервожатую? Не хулиган ни разу, в каком-то смысле вообще тихоня…

— Кирюха, что я придумал! — наскочил на меня Марчуков, едва я успел приблизиться к своему отряду. — Давай в следующей главе напишем, что кто-то рисует на дверях разные значки, а?

— А кто рисует, не напишем, да? — подхватил я. — Пусть гадают, что это значит и кто все это устраивает?

— Точняк! — лицо Марчукова прямо-таки светилось вдохновением. — А еще можно…

— Так, погоди, Олежа, — притормозил я его творческий фонтан. — Надо кое-что обсудить. Найди Мамонова и Друпи. А я сбегаю за Цицероной. Собираемся в беседке недалеко от ворот.

— За кустами которая? — искрящееся вдохновение на лице Марчукова сменилось на деловитую серьезность.

— Ага, — кивнул я, повернулся и побежал в сторону второго отряда.

— Вот такие дела, ребята, — сказал я, закончив свой рассказ про Серого, Марину Климовну и пачку «Стюардессы». — Есть соображения, что в такой ситуации можно сделать?

— Прямо как в Тиле Уленшпигене, — срачно проговорила Цицерона. — Приходит на тебя донос, обвиняющий в ереси, тебя садят в тюрьму, и дают выбор — либо тебя бросят в реку связанным, и если ты утонешь, то молодец и не виновен. А если нет — то виновен, и тебя сожгут на костре.

— Такое впечатление, что вы ничуть не удивились, — я еще раз осмотрел лица своих друзей. Марчуков сжимал и разжимал кулаки, Мамонов жевал травинку и недобро щурился. Друпи… Ну, лицо Друпи, кажется, вообще никогда не меняет своего выражения. Кажется, что все они либо были на моем месте, либо такое уже случалось в их присутствии.

— Да она вообще! — Марчуков возмущенно задохнулся. — Мы только книгу начали писать, ребятам так нравится, меня прямо затормошили всего, чтобы мы срочно бежали писать продолжение… А тут это!

— Я предупреждал насчет Боди, — сказал Мамонов.

— Короче, представьте, что я попал в такую ситуацию впервые, — сказал я. — Ну, как будто впервые. Есть идеи, что можно сделать?

— Можно пойти к Надежде Юрьевне, — сказал Марчуков. — Как мы тогда с тобой. Только всем вместе пойти. Рассказать все и…

— Про это я в первую очередь подумал, — кивнул я. — Может еще что-нибудь?

— Я бы Серого этого подловил, — сказал Мамонов. — Бодя никогда ни с кем не дружит просто так. Наверняка этот Серый сделал, как он сказал, потому что должен ему или еще что-то подобное. Если его поймать одного и расспросить как следует, то он может и рассказать, как все было на самом деле.

— Да, если его припугнуть, то он наверняка все расскажет! — Марчуков снова сжал и разжал кулаки.

— Нет, пугать я его не буду, — я покачал головой, вспомнив несчастное зареванное лицо Серого. Вот же бедный пацан, натурально попал ведь еще хуже меня… Я повернулся к Цицероне. — Слушай, Ань, ты же мне поможешь? Поговорить с Серым и правда надо бы, но это надо еще так устроить, чтобы Бодя и остальные чем-то были заняты.

Увидев меня, Серый сделал шаг назад и попытался убежать. Но его перехватил Мамонов и подтолкнул к беседке. Цицерона справилась на отличненько. Пара ее подруг из второго отряда пристали к компашке Боди с какими-то расспросами, а может даже и своих открыток притащили. Что она наговорила Серому, что тот пошел к беседке, даже не знаю. Но меня он тут увидеть явно не ожидал.

— Не бейте меня… — захныкал Серый, прикрывая лицо руками.

— Бить? А кто сказал, что мы тебя бить собираемся? — прохладно сказал Мамонов, затаскивая Серого в беседку практически волоком. Тот сучил ногами, глаза все еше были красными. Блин, бедный ребенок, а…

— Да н бойся ты, — сказал я. — Просто поговорить хочу.

— Я ничего не скажу! — завыл Серый.

— Ну ладно, не говори, — покладисто сказал и я похлопал по скамейке рядом с собой. — Просто посидим. Конфету хочешь?

Я полез в карман, где-то там у меня еще валялись ириски. Протянул на открытой ладони. Серый смотрел на меня исподлобья. Мамонов все еще его держал.

— Я же не фашист, чтобы твои секреты выпытывать, — я пожал плечами. — Просто поговрим.

— О чем мне с тобой разговаривать? — гордо, но дрожащим голосом сказал Серый. — Все равно тебя из лагеря завтра выпрут!

— А тебе-то от этого какая радость? — я снова пожал плечами. — Я вроде тебя никогда не обижал… И даже не собирался. Илюха, да отпусти ты его, видишь, он уже не собирается убегать. Не собираешься же?

По его обреченному виду было понятно, что не собирается. Успел оценить, что даже если ломанется изо всех сил, длинноногий Мамонов его в два прыжка нагонит.

— Ну садись, чего ты? — сказал я. — Честно, никакого подвоха. Не любишь ириски? Я бы предложил другую конфету, но мой отец только их привез.

— Чего тебе надо? — буркнул Серый, глядя на меня исподлобья.

— Просто хотел пообщаться, — сказал я, честно глядя Серому в лицо. — Мы же с тобой товарищи по несчастью, получается. Сильно досталось от Марины Климовны?

— Они мне целый час нотации читали, — Серый хлюпнул носом. — Когда ты ушел, тоже…

— Бедняга, — я похлопал его по плечу. Он вздрогнул и сжался. Да что такое с ним этот Бодя сделал, что он такой шуганый? Или это не Бодя? Просто он подбирает себе в миньоны вот таких вот поломанных? Я посмотрел на Мамонова и качнул головой. Тот понимающе моргнул и неспешно скрылся за кустами.

— Ты в какой школе учишься? — спросил я.

— В двадцать третьей, — буркнул он и бросил на меня короткий взгляд.

— О, надо же, какое совпадение, — улыбнулся я. — И я в ней буду учиться с этой осени. В одном классе, наверное, будем.

Серый зыркнул на меня косо, потом опустил подбородок и зажал ладони между коленями.

— Не надо мне врать только, что хочешь со мной дружить и все такое, — сказал он с неожиданной решительностью в голосе. — Я все равно не скажу, что это не ты.

— Что не я? — я склонил голову.

— Что сигареты мне не ты продал, — Серый шмыгнул носом.

— Ну… ладно, — хмыкнул я и посмотрел на него. — А почему ты вообще сказал, что это я?

— Потому что я должен, — буркнул Серый и сжал губы.

— Что ты должен? Денег? — не понял я.

— Я должен делать то, что он скажет, — Серый вздохнул. Очень так горько, как будто пенсионерка над последними копейками.

— Кто скажет? Сохатый? — спросил я.

— Ага, он, — Серый снова вздохнул.

— Слушай, что-то я ничего не понимаю в ваших отношениях, — я развел руками. — Не надо никому ничего говорить, нас тут только двое. Объясни все толком!

— Я ему должен две тысячи золотых, — сказал Серый. — Если я скажу завтра на совете дружины, что это ты продал мне сигареты, то буду должен на пятьсот меньше.

— Золотых? — переспросил я. — Таких желтеньких круглешочков? Это когда ты успел ему столько задолжать?

— Так получилось… — Серый снова вздохнул, даже скорее всхлипнул. — Сначала я думал, что брелок он мне просто подарил, а потом он сказал, что подарки надо отдаривать. Потом еще н угощал всех конфетами такими иностранными. Даже невкусными, как микрстура от кашля. А потом… Потом сказал, что я ему должен принести пятьсот золотых. И если сегодня не принесу, то завтра буду должен еще больше. А откуда я их взял бы? Ну как-то накопилось дальше…

— На счетчик поставил, жирный жук, — хмыкнул я.

— Чего? — нахмурился Серый.

— Да ничего, это я о своем, — теперь уже я вздохнул. Он пока еще не знает этого термина. До поры до времени… — А если не отдашь, то что?

— Тогда он устроит так, что меня из лагеря выгонят, — сказал он. — У него знаешь сколько связей везде?

«Бедный пацан, — снова подумал я и встал. — Девяностые еще не наступили, а ты уже попал под рэкет». Серый опять сжался, будто готовясь получить удар. В кустах рядом с беседкой зашуршали, хрустнула ветка, листья зашевелились.

— Елена Евгеньевна, вы все слышали? — спросил я.

Серый вскочил, глаза его стали дикими. Он выскочил из беседки, споткнулся об корень и со всего маху грянулся на дорожку. Ветки снова закачались, потом расступились, и из-за беседки вышла наша вожатая.

Глава 29, в которой я вижу первый луч солнца

Плечи Серого вздрагивали, лицом он уткнулся в колени. Елена Евгеньевна сидела рядом с ним и обнимала его за плечи. А мы с Мамоновым топтались рядом и переглядывались.

— Серый, да не бойся ты! — сказал Мамонов. — Ничего Бодя тебе не сделает!

— Илья, не лезь, — прошептала Елена Евгеньевна. — Лучше сбегай в столовую и стакан воды принеси.

Мамонов послушно нырнул за кусты, а я остался стоять рядом. Цицерона и Друпи на самом деле были где-то неподалеку, но мудро решили не показываться Серому на глаза. И так несладко парню, поймет, что перед девчонками опозорился, вообще сдохнуть захочет.

— Ну и что теперь с вами делать? — вздохнула вожатая.

— Его надо в медпункт отвести, — сказал я. — Пусть его доктор валерьянкой напоит и положит спать там в палате.

— Да, наверное ты прав, Кирилл, — Елена Евгеньевна потрепала Серого по волосам. — Сережа, ты слышал, да? Сейчас Илья принесет водички, ты успокоишься, и мы пойдем к доктору, хорошо?

— Меня теперь домой от-т-тправят, да? — Серый убрал руки от зареванного лица.

— Конечно же нет, что за глупости?! — воскликнула Елена Евгеньевна.

Друпи забралась на скамейку с ногами и поставила подбородок на колени.

— И что теперь будет дальше? — спросила она. — Устроят товарищеский суд над Бодей?

— Да ничего не будет, как и в прошлый раз, — хмыкнул Мамонов. — Помнишь, Кирюх, как тогда? Может быть, Бодю домой отправят по-тихому, как Прохорова. А может просто все сделают вид, что ничего не было.

— И даже перед Кириллом не извинятся? — монотонно спросила Друпи.

— Ха, конечно же, нет! — Цицерона криво усмехнулась. — Ведь тогда Марине Климовне придется признать, что она была не права. Так что просто все замнут, и все.

— Это же как-то нечестно, — сказала Друпи.

— Лучше уж так, — пожал плечами Мамонов.

— Кирюха, может тогда пойдем дальше писать, а? — заныл Марчуков.

— Так ужин же скоро, — хмыкнул я.

— Сколько-то все равно написать успеем, а после ужина — продолжим, а? — он преданно посмотрел на меня, и я встал со скамейки.

Елена Евгеньевна появилась, когда мы уже все доели. Она подошла к Боде, что-то ему шепнула. Он тяжело вздохнул, выбрался из-за стола. Вожатая увела его к дальнему окну, и несколько минут они о чем-то разговаривали. Потом вожатая развернулась и пошла в сторону выхода, а Бодя, не оборачиваясь на своих миньонов, поковылял за ней. Серого на ужине, ясное дело, не было. Видимо, наш добрый доктор оказался не против приютить пацана в санблоке, пока он не успокоится.

Весь вечер после ужина мы с Марчуковым писали. Герои из нашего отряда устроили целое расследование на тему «кто рисует на дверях в отсеки», потом случилась нештатная разгерметизация трюма, пришлось устранять пробоину, а потом в технических тоннелях звездолета обнаружилось что-то постороннее, очевидно, что какая-то инопланетная или вообще космическая форма жизни, но близкое знакомство с ней мы описать не успели — горн повелел нам закругляться, чистить зубы, мыть ноги и разбегаться по своим кроватям.

Долго не мог уснуть.

Хотелось ворочаться, но я сдерживался, очень уж громкий это был процесс на наших кроватях. Просто лежал и смотрел в темноту.

Где-то совсем рядом сверчал сверчок. Я попытался вспомнить слово, которые бы описывало эти звуки, но не смог. Трр-трр, тррр-трр. Зато вспомнил, как в «Теории большого взрыва» обсуждали, что период между «трр-трр» напрямую связан с температурой воздуха. И что, теоретически, вполне возможно сделать термометр на «сверчковой тяге».

А еще я подумал, что мне наконец-то нравится быть Кириллом. У него отличные друзья и подруги, он занимается любимым делом и вообще прекрасно проводит каникулы. Несмотря на склочную Марину Климовну, которая, конечно же, даже не подумает попросить прощения за несправедливость. Но это все равно ничего не испортило. Даже наоборот. Придала остроты что ли.

— Ты чего не спишь? — прошептал с соседней кровати Мамонов. — Нам вставать уже через пару часов.

— Разве уже утро? — удивился я.

— Ты забыл что ли? — хмыкнул он. — Мы же идем встречать зорьку. В четыре часа подъем.

— Ой, правда забыл! — хихикнул я и осторожно, чтобы сильно не шуметь, сел. — Пойду водички попью.

Я встал, стянул с тумбочки тетрадь Кирилла и ручку и вышел из палаты. На улице было прохладно и тихо. Даже сверчок замолчал, наверное, его мои шаги напугали. Я вдохнул ночной хвойный воздух. Почему-то возникло ощущение, как будто в последний день отпуска. Когда знаешь, что утром самолет, который увезет тебя с теплого безмятежного курорта обратно, в полную забот и волнений реальную жизнь.

Я сел на прямо на землю под фонарем и открыл тетрадь не последней странице.

Занес ручку над чистым листом в клетку.

«Привет, Кирилл!» — подумал я.

Хотелось так много сказать этому парню. Дать какой-нибудь совет, может быть? Напутствовать, чтобы он ни в коем случае не бросал писать, и не слушал своего отца и его придурка-приятеля.

Рассказать ему про его друзей. Про надежного, как скала, Мамонова. Про задорного фантазера Марчукова. Про рассудительную Цицерону. Про меланхоличную и удивительную Друпи. Про Шарабарину, девушку, в которую я почти готов был влюбиться. Про Елену Евгеньевну и наш «пространственно-временной континуум». Про Марину…

Я грустно улыбнулся.

«Спасибо тебе, Кирилл! — подумал я. — Я многому у тебя научился, на самом деле».

Я посмотрел на пустую страницу. В голове роилось всякое. Что Кирилл, когда вернется в свое тело, может повести себя как дурак и испортить все то, что я для него тут устроил. Что надо бы его предостеречь, как-то предупредить, помочь…

А потом я закрыл тетрадь, так ничего в ней и не написав.

Ничего он не испортит.

Почему-то я был в этом уверен.

Сверчок мне натрр-тррыкал, наверное, что мои каникулы подошли к концу как раз в тот момент, когда я действительно полюбил быть Кириллом.

А может быть прошло отведенное время — ровно половина каникул.

А может быть, мне все это просто кажется с недосыпа, и я никуда не денусь, а просто продолжу жить здесь, в эпоху заката Советского Союза, в теле чужого пацана, который как-то связан со мной настоящим, но я так до конца и не понял, как именно.

Я вернулся в кровать, но так и не смог заснуть до самого нашего супер-раннего подъема. Когда я сам был в лагере, традицию встречать зорьку как-то уже подзабыли. Про нее только рассказывали разные байки, и даже обещали как-нибудь устроить ночной поход через лес до холма с видом на открытое небо. С собой — консервы, хлеб и сырая картошка. А на стоянке где-то за территорией лагеря уже ждет подготовленное костровище, где мы будем зябнуть в серой рассветной прохладе, смотреть на огонь и на постепенно светлеющее небо. И ждать, когда из-за горизонта покажется ярко-оранжевый бок сонного солнца.

Перед подобными приключениями, требующими вставать невероятно рано, еще затемно, люди делятся на два типа. Одни вскакивают сразу бодрыми и полными энтузиазма, а вторые еле шевелятся, почти не в силах разлепить глаза. В нашей палате из первой категории был только Марчуков. Остальные, натурально, с трудом попадали в рукава, терли глаза кулаками и отчаянно зевали. Уверен, если бы спал, то тоже сейчас бы мучительно пытался найти ногой правый кед, а вместо этого попал бы в лямку рюкзака, рухнул бы в проход между кроватями, натянул бы футболку на левую сторону и засунул бы обе ноги в одну штанину.

Но заснуть я не смог, да и сейчас, собсвенно, не хотел. Так что я бодренько так оделся и выскочил из корпуса одним из первых.

И столкнулся практически нос к носу с Артуром Георгиевичем. Надо же, в этот раз он даже примет участие в мероприятии? Или просто возвращался с ночной попойки, забыв, что мы как раз в это время должны вставать и топать куда-то через темный лес?

Все-таки, дисциплина — великая штука. Пятнадцать минут назад мои соотрядники ходили как зомби, и вот уже все умытые с почищенными зубами, построились и шагают к воротам. И даже почти не шумят, чтобы не будить остальных.

Идти было не особенно далеко, хотя показалось, что топали мы не меньше часа. Поляна для встречи зорьки была традиционная, сюда ходили еще те пионеры, которые жили в старых корпусах. А теперь вот и мы тоже пришли.

Место и в самом деле было удачное. Над невысоким обрывом, окруженное великанскими соснами. Костровище обложено камнями, рядом — аккуратная поленница. Внизу поблескивает вода на дне неглубокого заброшенного карьера.

И вид на небо, уже посветлевшего на востоке.

— Мне дед рассказывал, что они вот так пришли встречать зорьку в пионерлагере, — зловещим голосом начал Марчуков, когда огонь в костре уже начал весело облизывать сухие дрова. — А к берегу, на который они всегда ходили, прибило мертвеца! Глаза открытые, остекленевший, весь распухший, а из кармана хвост рыбы торчит. Видать залезла и застряла. Девчонки подняли визг, милиция приехала, взялись выяснять, кто это был такой, а никто его не знает! Ни в соседних деревнях, нигде. А пока опрашивали, утопленник исчез куда-то…

— Марчуков, перестань! — чуть дрогнувшим голосом сказала одна из девчонок.

— Это почему еще? — возмутился Марчуков. — Перед рассветом темнее всего, вся нечисть гуляет на свободе, самое время рассказывать страшные истории!

— Ну что ты выдумываешь, какая еще нечисть?

— Мертвяки, упыри, вурдалаки! — Марчуков вытянул вперед руки, согнув пальцы «когтями».

— А мне мама рассказывала, что у них девочка пропала, когда они зорьку ходили встречать. Отошла в туалет и не вернулась. Ее потом искали, но так и не нашли.

— Еще одна! Давайте лучше о чем-нибудь хорошем поговорим…

— А в этом лесу медведи водятся? Или волки?

— Нет здесь медведей! Нету!

— Ууууууу! Ауууууу!

— Идиот!

— Давайте лучше поиграем во что-нибудь…

— Так странно небо выглядит… Половина уже светлая, а там еще ночь. Даже звезды еще видно…

— А когда солнце покажется?

— А картошку скоро жарить будем?

— Артур Георгиевич, у вас же есть с собой нож? Может уже откроем консервы, а то есть хочется…

Я шагнул в жемчужные сумерки, подальше от костра. Огонь бросал блики на лица парней и девчонок. Они спорили, шутили, смеялись и ссорились. Кто-то стал близким. А кто-то не стал. Боди не было, но не потому что его выгнали из лагеря, ему здоровье не позволяет ходить в походы, так что он остался в лагере.

Я сел на край песчаного обрыва и посмотрел вниз. Потом толкнулся и съехал на заднице по мягкому песку. Туда, к поблескивающему внизу озерцу. Наклонился над водой, посмотрел на свое отражение.

— Привет, Кирилл, — прошептал и тронул воду.

Кажется, замер, и наступило мгновение, которое длилось целую вечность. Арка света медленно заполняла небо, восток окрасился во все оттенки красного и золотистого.

А потом над горизонтом показался ослепительный край солнца…

Эпилог

— Пап? — Карина недоверчиво смотрела на меня сверху вниз. Я поморгал, потом крепко зажмурился и снова открыл глаза. Волосы моей дочери теперь были наполовину зелеными, наполовину фиолетовыми.

Кремовые стены, приглушенный свет, жалюзи на высоких окнах. Больничная палата?

— Ты как себя чувствуешь? — спросила дочь. — Готов к выписке?

— Гхм… — я оперся на руки и сел на кровати.

— Это же… Это же ты, пап? — дочь пристально посмотрела мне в глаза.

— Конечно это я, Кара, а что, есть какие-то сомнения? — спросил я, осторожно перенося вес тела на ноги. Ну да, ну да. Колени слегка заныли, поясница скрипнула. Голова слегка закружилась, висок кольнула боль. Ничего необычного, на самом деле. Бывало и хуже…

— Кирилл сказал, что вы должны сегодня обратно поменяться, — Карина поставила сумку на тумбочку. Хотя это же не сумка, это шоппер. Зумеры изобрели авоську, точно.

— Подожди… Кирилл? — я так резко повернулся, что у меня даже потемнело в глазах. — Он что, был здесь?

— Ну да, — Кара пожала плечами. — Пока ты в больнице лежал.

— А что со мной случилось? — спросил я.

— Кажется, что-то с сосудами головного мозга, — сказала дочь, старательно делая вид, что на меня не смотрит. — Они не определились. Можешь сам с врачом потом поговорить, но он только после обеда будет. Так мы едем домой уже? Мне еще надо до обеда успеть в пару мест заскочить, а я обещала, что тебя провожу до квартиры.

— Кому обещала? — спросил я, как раз не стесняясь ее разглядывать.

— Кириллу, конечно, — сказала она.

— Получается, что пока я там отдыхал в пионерском лагере, он все это время лежал в больнице в моем теле? — я хмыкнул. — Такой себе обмен…

— Вроде он не жаловался, — Карина пожала плечами. — Мы много разговаривали, когда никто нас не слышал. Говорил, что не очень-то любит это вот все…

— Он же не был раньше никогда в лагере, — хохотнул я.

— Чтобы понять, что яйцо протухло, необязательно его есть, — иронично заметила Карина. — Но он просил передать, что ты как-то очень здорово там ему все устроил. Особенно идею с книжкой оценил. Не знаю, что он имел в виду, он не все мне рассказывал.

— Хм, он, значит, как-то знал, чем я занимаюсь в его теле? — я прошелся по палате взад-вперед. Вроде я себя неплохо чувствовал. Правда, после последних полутора месяцев ощущал я себя натуральной развалиной. Здесь ноет, тут болит, тут тянет… Надо бы собой заняться, вот что.

— Иногда видел во сне, — Карина уселась на мою кровать. — Ну поехали уже, пап!

— Надо же вещи еще собрать? — честно говоря, я даже немного растерялся.

— Собрано уже все, еще с вечера, — Карина махнула рукой. — Умывайся, вызывай машинку и покатили. Не забыл еще, как это делается?

— А врачи тоже знали про… Кирилла? — спросил я, взявшись за ручку двери в ванную.

— Ты чо? Конечно же, нет! — дочь сделала круглые глаза. — Тебя бы тогда в дурку закатали, а оно нам разве надо было?

— Какой он? — спросил я.

Карина фыркнула и ничего не ответила. Понятно. Похоже, ей бы хотелось, чтобы я подольше оставался Кириллом.

Я почистил зубы одноразовой щеткой, выдавив остатки пасты из крохотного тюбика. Посмотрел в зеркало на свое лицо сорок плюс. Мда… Кажется, я не так давно покупал по какой-то скидке абонемент в фитнес-клуб на год. И даже сходил туда пару раз, но потом что-то пошло не так, и я эту карточку куда-то выложил. Надо найти, вроде она все еще действует.

Моя одежда висела в ванной на плечиках. Я скинул больничную пижаму, натянул джинсы и толстовку. Распечатал свежие носки. Пригладил волосы.

— Пойдем вниз, я уже вызвала нам машину! — Карина уже приплясывала от нетерпения, стоя в дверях. — А то ты бы еще час вспоминал, как твой телефон разблокируется.

Таксист высадил нас возле угла дома, двор перекопали, меняли трубы. Знакомый двор, но все еще кажется чужим. Пыльная зелень середины лета. Соседка с первого этажа возится со своей клумбой. Мой пепелац. Пыльный такой весь, полтора месяца с места не двигался. Как еще колеса никто не проткнул…

— Четвертый этаж, — сообщил механический женский голос, и дверь лифта открылась. Дочь загремела моей связкой ключей.

— Я вчера у тебя порядок наводила, мыла, там, и все такое, — сказала она, открывая замок. — Так что что-то может и не на своих местах быть.

— Ну это нормально, — хмыкнул я, переступая порог. Так всегда бывает, когда возвращаешься из долгой поездки. Несколько мгновений своя собственная квартира кажется чужой и тесной.

— Я там всякую почту на столе сложила, — сказала Карина. — Вот ключи. Ты нормально себя чувствуешь?

— Как огурчик, ага, — усмехнулся я. — Хрустящий и маринованный.

Не разуваясь, я прошел в комнату. Комп, плазма, здоровенная кровать с ортопедическим матрасом. Книга какая-то на тумбочке, неожиданно.

Я взял изрядно потертый томик. На обложке — звезды, вытянутый силуэт космической ракеты, юные лица в окошечках скафандров — парень и девушка.

«Межзвездные колонисты», автор… Кирилл Крамской.

— Пап? — Карина тоже заглянула в комнату. — Мама там купила тебе пару бутылочек пива и начос, я в холодос поставила.

— Откуда это здесь? — спросил я, помахав книжкой. — У меня точно не было.

— Взяла в библиотеке, — дочь сжала губы. — Забыла, надо вернуть…

Я протянул ей книжку, она схватила ее и сунула в свой шоппер. Повернулась к двери.

— Кара, — сказал я. — Ты точно сильно торопишься? Может быть, позавтракаем? Мне кажется, нам есть, о чем поболтать, а?

22 ноября 2022 года

___________________________

Друзья, эта история закончилась! Спасибо вам, что были все это время вместе со мной и моими героями. Очень рад, если смог всколыхнуть воспоминания о старых добрых временах, хорошие и разные.

Работать над книгой было интересно и познавательно. Я много всего вспомнил, услышал массу самых разных историй, посмотрел тысячи фотографий и, кажется, все фильмы про пионеров, до которых смог дотянуться.

У меня была мысль написать еще один том, но я понял, что достаточно.

Но тему Советского Союза я пока закрывать не собираюсь. Очень уж много интересных подробностей мне попалось из того, что ну никак не умещалось в истории про пионерский лагерь.

Тянуть не буду, начну прямо сейчас. Я возвращаюсь назад в СССР и приглашаю вас с собой.

Content

Саша Фишер Пионерский гамбит - 2