Кристофер Ишервуд

Там, в гостях

Christopher Isherwood

DOWN THERE ON A VISIT

© Christopher Isherwood, 1959, 1961

© renewed, Don Bachardy, 1987, 1989

© Школа перевода В. Баканова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДОНУ БАКАРДИ

Тридцать лет назад, главным образом стараниями Джона Лемана, вышел в свет мой второй роман «Мемориал». Это событие положило начало сотрудничеству и дружбе, которые длятся и по сей день. Поэтому я особенно счастлив, что именно Джон Леман в октябре 1959 года первым напечатал в журнале «Лондон мэгэзин» отрывок из этой моей новой книги – эпизод под названием «Мистер Ланкастер».

Мистер Ланкастер

Наконец-то я готов написать о мистере Ланкастере. Давно собирался это сделать, да все как-то не хватало духу: боялся, что не сумею воздать ему должных почестей. Зато сейчас мне видно, в чем была ошибка: я зря воспринимал его как обособленный персонаж. В отрыве от других героев он – не он. А чтобы явить его целостной персоной, следует поведать, как знакомство с ним вылилось в новую главу моей жизни. Точнее, даже в несколько глав, в которых есть и другие герои. Лично из них мистер Ланкастер знал только одного человека – да и то, проведай он о Вальдемаре, в ужасе погнал бы паренька взашей с работы, – но если бы свел знакомство с Амброзом, Джеффри, Марией или Полом… ах, нет, вообразить такое мне не хватит фантазии! Поэтому связующим звеном для всех этих людей остаюсь я. И сколь бы им, возможно, ни претила мысль о компании друг друга, от соседства на страницах моей книги они никуда не денутся.

Весной 1928-го, когда мне было двадцать три года, в Лондон по делам приехал мистер Ланкастер и написал моей матушке с предложением познакомиться. До этого мы ни разу с ним не встречались, и я знал лишь то, что он руководит представительством одной британской пароходной компании в портовом городке на севере Германии и приходится приемным сыном деверю моей бабки по материнской линии. (Наверняка есть способ описать нашу связь короче.) Даже матушка, души не чаявшая в родственниках, вынуждена была признать, что нам мистер Ланкастер, строго говоря, не родня. Впрочем, предложила обращаться к нему «кузен Александр», так, мол, теплее и так он почувствует себя своим.

Я согласился. Мне-то плевать было, как к нему обращаться и как он это воспримет. Для меня все, за редким и почетным исключением, кому перевалило за сорок лет, принадлежали к совершенно иному племени: по определению враждебному, но не столько страшному, сколько глупому. Большинство его представителей нелепые, впавшие в маразм любители читать нотации, на которых и внимания-то обращать не стоит. Лишь ровесники казались мне живее этих трупов, а сам я частенько повторял, что предпочел бы скорую и безболезненную смерть, едва начну стариться. Эта перспектива маячила где-то вдали, на горизонте, мне смотреть в ту сторону пока не хотелось.

Мистер Ланкастер не обманул моих ожиданий, оказавшись нелепым до мозга костей. Вот только как бы я ни старался, игнорировать его никак не получалось. Едва успев прибыть, он привел меня в бешенство и унизил. (Сейчас я вижу, что сделал он это не преднамеренно, а, скорее всего, из отчаянного смущения.) Он вел себя со мной снисходительно, подшучивал как над школьником. А самым худшим из оскорблений было обращение «Кристофилос». Из уст мистера Ланкастера оно звучало трепетно, в классическом произношении, отчего еще больше походило на насмешливое обзывательство.

– Бьюсь об заклад, мой распрекрасный Кристофилос, что ты ни разу не бывал на борту трампового парохода, не так ли? Тогда позволь, ради спасения твоей бессмертной души, посоветовать в кои-то веки отпустить мамкин фартук и прокатиться на корабле нашей компании. Покажи, что трудности тебе нипочем. Что ты сумеешь съесть сальца во время шторма и под смех бывалых моряков сбегать протошниться за борт. Возможно, это сделает из тебя мужчину.

– Буду только рад, – ответил я со всей доступной мне непринужденностью.

Я так сказал потому, что в тот момент ненавидел мистера Ланкастера и просто не мог оставить вызов без ответа. Я так сказал потому, что в ту пору отправился бы в плавание куда угодно и с кем угодно, меня обуревала жажда неизведанных краев. А еще потому, что заподозрил мистера Ланкастера в блефе.

И ошибся. Тремя неделями позднее из лондонского представительства его компании доставили письмо, в котором сообщалось, что все улажено и мне в такой-то день надлежит быть на борту грузового судна «Кориолан». У ворот дока на Ост-Индиа-Док-роуд, в полдень, меня будет ждать сотрудник компании.

На какой-то миг я пришел в замешательство, но потом в дело вступила моя фантазия: и вот я уже был главным героем эпической драмы, вольного переложения Конрада, Киплинга или «Что сталось с Уэрингом?» Браунинга. А когда мне позвонила подруга и пригласила на коктейльную вечеринку в следующую среду, я напряженно ответил, добавляя в голос мрачные нотки:

– Боюсь, не выйдет. Меня здесь не будет.

– Правда? И где же ты будешь?

– Точно не скажу. Где-то посреди Северного моря. На борту трампового парохода.

Подруга ахнула.

Мистер Ланкастер и его пароходная компания не вписывались в мою эпическую драму. Унизительно было признавать, что отправляюсь я не дальше северного побережья Германии, но в разговорах с теми, кто знал меня не очень близко, я нечестно предполагал, будто этот порт захода – лишь первая остановка в долгом и загадочном плавании.

Ну а пока я не вернулся к рассказу от первого лица и снова не заговорил от имени юноши, который сейчас едет в порт на такси, позвольте представить его отдельной, если не сказать отделенной от меня персоной, ибо я и правда отрезал его от себя. Пересмотрел его мнения, изменил акцент и привычные жесты, какие-то привычки и предрассудки убрал, а какие-то выпятил. У нас по-прежнему один костяк, но внешне я так переменился, что вряд ли этот юноша узнал бы меня в толпе. У нас на двоих один ярлык с именем и непрерывность сознания; я ни дня не переставал говорить, что я – это я, но за прошедшие дни и годы то, чем я являюсь, изменилось до такой степени, что прежним остается лишь сознание собственного существования. А это – свойство любого человека и никому конкретному не принадлежит.

Тот Кристофер, что сидел в такси, по сути, мертв, и все, что от него сохранилось, отражено в гаснущих воспоминаниях тех из нас, кто его знал. Мне его не воскресить. Могу лишь воссоздать его по памяти о его делах и речах и на основе записей, которые он нам оставил. Частенько он меня смущает, и я борюсь с искушением поиздеваться над ним. Подтрунивать я не стану, как не стану, впрочем, и извиняться за него. Надо же проявить уважение. В определенном смысле он мне отец и в некотором – сын.

Какой же он одиночка! Он не один, нет, он окружен друзьями, среди которых пышет жизнью и балагурит. Они даже равняются на него, смотрят ему в рот в ожидании узнать, как им теперь думать, что им любить, что ненавидеть. Для них он деятелен и порывист, и все же в их кругу он отделен ото всех стеной неверия себе, страха и ужаса перед будущим. Ведь прежде его жизнь текла, зажатая в узком русле, и многое он воспринимает наивно; будущего боится и в то же время с диким нетерпением ждет. И дабы придать себе смелости, прямо на ходу превращает его в эпический миф. Он вечный актер на сцене.

Еще больше, чем будущего, боится он прошлого. Его авторитета, его традиций и того вызова и упрека, которые они в себе несут. Возможно, сильнее всего принуждает Кристофера действовать ненависть к предкам. Он поклялся разочаровать их, опорочить свои корни и отречься от них. Хотя смешно то, как он опасается не оправдать их надежд. Впрочем, это лишь полуправда. Ярость Кристофера подлинна, и бунтует он искренне, зная, что только непокорность поможет возмужать и набраться мудрости.

В путешествие он, словно талисман, прихватил одну тайну. И пока он хранит ее, она придает сил: вчера напечатали его первый роман, о чем никто из будущих знакомых не знает! Не знают о том капитан и команда «Кориолана», не знают, наверное, и во всей Германии. Что же до мистера Ланкастера, то он успел зарекомендовать себя в высшей степени недостойным того, чтобы с ним делились такими секретами. Пусть и дальше остается в неведении. Если только однажды роман не обретет такого успеха, что удостоится заметки в газете… Из суеверного страха Кристофер гонит эту мысль прочь. Нет, нет, книга плоха, ее ждет провал. Все до единого критики куплены, враг заплатил им… Да и к чему вообще зря обнадеживаться, когда мир эпического странствия дарит незыблемые уют и безопасность?

Той весной напыщенные и непроходимо глупые литераторы-современники прошляпили одно событие, которое – как мы сегодня, в его десятую годовщину, не можем не признать – ознаменовало собой рождение современного романа, каким мы его знаем. В свет вышел «Все – конспираторы». А на следующий день выяснилось, что Ишервуда в Лондоне-то и нет. Он испарился без следа, никому ничего не сказав. Друзья в недоумении разводили руками. Боялись даже, что он покончил с собой. Однако позже, спустя месяцы, по салонам поползли странные слухи о том, как тем же утром, когда вышла книга, смутная фигура взошла на борт парохода в доках Собачьего Острова[1].

Нет, я не стану насмехаться над ним. Не стану просить за него прощения. Я горд быть его отцом и сыном. Я думаю о нем с восхищением, но должен предостеречь: не вздумайте его романтизировать. Не стоит и мне забывать, что храбрость на поверку зачастую оказывается лишь грубым неведением. Я то и дело забываю, что в собственное будущее Кристофер смотрит не дальше, чем глупейшее животное. Не дальше, чем я заглядываю в свое. Будущее у него необыкновенное: намного счастливее, удачливее и интереснее, чем у многих. И все же, будь я на его месте, то, заглянув вперед, беспомощно воскликнул бы, что мне с таким не справиться.

А так он не в силах предвидеть, что будет с ним в следующие пять минут. Грядущее ему в диковинку и потому непредсказуемо. Но вот такси у цели, и я закрываю око в будущее, дабы снова смотреть на все глазами юного Кристофера.

* * *

Как и было условлено, у ворот дока меня ждал сотрудник компании по имени Хикс – клерк, практически мой ровесник. Прыщавый и бледный от вечных туманов и дымной мглы на Фенчерч-стрит, он был не тот герой, какого я хотел бы встретить в своем эпическом странствии. К тому же он суетливо торопился, чего герои эпосов себе не позволяют.

– Вот так раз, – присвистнул Хикс, посмотрев на часы, – нам бы поторопиться!

Подхватив мой чемодан, он устремился прочь. Ишь, разбежался, да с моими вещичками… Я вынужден был поспешить следом, и так первое действие моей драмы лишилось всякого изящества.

– А вот и он, – вскоре сказал Хикс. – Вон там.

«Кориолан» оказался еще меньше и грязнее, чем я ожидал. Те его части, что еще не сделались черными, имели желтовато-бурый цвет. Такой же, как у рвоты (иного сравнения на ум просто не пришло). Два крана все еще грузили на борт ящики, вокруг которых суетилась команда. Матросы орали что было мочи, лишь бы их расслышали из-за грохота лебедок и крика круживших над портом чаек.

– Чего ради мы так торопились? – попенял я Хиксу, на что клерк равнодушно ответил, мол, капитан Добсон любит, когда пассажиры прибывают заранее. К тому времени он уже утратил ко мне интерес: оставил у трапа, точно посылку, которую принес по назначению и за которую более не отвечал.

Я протолкался на палубу, где чуть не рухнул в открытый люк. Капитан Добсон заметил меня с мостика и спустился поприветствовать. Это был полноватый коротышка с обветренной красной физиономией и опухшими, выпученными, как у клоуна, глазами.

– Готовьтесь, будет тошнить, – сообщил он. – Ходили с нами мужчинки покрепче вашего, но и те не выдерживали.

Я постарался изобразить испуг, которого от меня ждали.

Внизу я встретил кока китайца, юнгу валлийца и стюарда, похожего на жокея. Последний признался, что двенадцать лет отходил на туристических судах компании «Кунард Лайн», но тут ему нравится больше.

– Здесь ты сам по себе.

Затем он проводил меня в каюту. В ней было тесно, как в шкафу, и очень душно. Иллюминатор ни в какую не открывался. Тогда я отправился в кают-компанию, однако длинный стол там оккупировало с полдюжины клерков, маниакально строчивших опись груза. Я вернулся на палубу и там, подыскав себе местечко в носовой части, постарался никому не попадаться на глаза.

Час спустя мы отчалили. Выход из дока в реку затянулся, потому что выходили мы через шлюзовые ворота, на которых повисла озорная трущобная детвора. Ко мне у перил присоединился один из клерков.

– Будет трясти, – предупредил он. – Эта старушка – та еще плясунья.

Не сказав больше ни слова, он с проворством атлета перемахнул через перила и спрыгнул на отдаляющуюся пристань, махнул мне рукой и был таков.

За полдником в кают-компании я познакомился с помощником капитана и двумя механиками. Мы съели моченую макрель и запили ее безбожно крепким чаем из кружек, а после я вернулся на палубу. Начался тихий облачный вечер. Город остался позади. Доки и склады уступили место серым холодным полям и топям. Мы прошли мимо нескольких плавучих маяков, один из которых назывался «Могильная падь».

Проходивший мимо меня капитан Добсон сказал:

– Это первый этап нашего дерзкого странствия.

Он по-своему пытался создать атмосферу эпичности, и я мысленно поставил ему зачет за старания. А потом пошел в каюту, ибо в наступившей темноте уже ничего не было видно. Ко мне заглянул стюард – по поводу моего питания в пути: платишь фунт и ешь сколько влезет. Думал, наверное, что мне от этого предложения не отвертеться, ведь меня ждет морская болезнь.

– Пару месяцев назад с нами ходил один джентльмен, – с садистским удовольствием сказал стюард. – Ох и трудно же ему пришлось. Если ночью вам что-то понадобится, стучите в стену, хорошо, сэр?

С этими словами он ушел, а я улыбнулся, ведь у меня имелся второй секрет, который я намеревался хранить не хуже первого. Моряки оказались до трогательного просты: им, похоже, были совершенно неведомы чудеса современной медицины. Я же, само собой, принял меры предосторожности. В кармане у меня лежала картонная коробочка, а в ней – завернутые в фольгу пилюли с розовым и серым порошком. Надо было принимать их по одной: один раз перед отплытием и дальше дважды в день.

Утром, когда я проснулся, корабль нещадно кидало вверх-вниз: круто задрав нос, он ненадолго зависал в высшей точке, а затем падал, отчего все в каюте содрогалось. Только я успел проглотить таблетки, как дверь открылась, и ко мне заглянул стюард. По его разочарованному виду я сразу понял, какую картину он ожидал застать.

– А я-то думал, вам нехорошо, сэр, – с укоризной произнес он. – Полчаса назад к вам заглядывал, и вы лежали плашмя, ни слова не сказали.

– Я просто спал как убитый, – ответил я, лучезарно улыбнувшись этому стервятнику.

За завтраком второй механик держал руку на перевязи. Оказалось, что ночью в машинном отделении лопнула труба и его ошпарило. Валлийский юнга по имени Тедди нарезал для него бекон. Делал он это не слишком расторопно, и второй механик грубо его поторапливал, за что получил упрек от первого:

– В старости, помяни мое слово, ты станешь тем еще козлом!

И хотя второй механик получил полугероическое увечье, ощущение эпичности нашего странствия начинало пропадать. Я надеялся, что команда этого судна – люди сплошь иной расы, живущие исключительно морем. На деле же никто из них не оправдал моих представлений о моряках. Старпом был слишком смазлив и походил на актера. Механики с равным успехом могли бы пахать на заводе: механики себе и механики. Стюард был не лучше любой другой профессиональной обслуги. А капитан Добсон вполне органично смотрелся бы за стойкой бара в пабе. Пришлось взглянуть в глаза прозаичной правде: люди в море ходят всякие.

Вообще, мыслями команда пребывала на суше. Они обсуждали фильмы, которые видели, мусолили скандальный развод:

– Таких, как она, называют респектабельными шлюхами.

Они развлекали меня загадками:

– Чего нет у девочки в четырнадцать, чего девочка в шестнадцать ждет, и чего никогда не получит принцесса Мария? – Ответ: – Страховая карточка.

Я принялся рассказывать анекдот про священника, пьяницу и беспризорников, но, дойдя до развязки: «Вот если бы ты брюки застегивал, как свой воротник…», замялся. Мне было неловко воспроизводить акцент кокни, поскольку с ним говорили оба механика. Впрочем, шутка прошла на ура – команда была ко мне дружелюбна. Хотя ответ на мучивший юношу вопрос: «Что они обо мне думают?» – оставался неизменным: «Ничего». Моряки и бровью не повели, когда я взял себе добавки бекона, тогда как корабль ходил вверх-вниз, точно полотно ножовки.

Весь день «Кориолан» скользил враскачку по неспокойному морю, а когда я выбрался на палубу, то чуть не ослеп от блеска водной глади. Теперь, когда люки задраили и мы шли своим курсом, судно как будто удвоилось в размерах. Я расхаживал по палубе: ни дать ни взять призовой индюк, а капитан Добсон в старой фетровой шляпе попыхивал вересковой трубкой, то и дело снисходительно указывая с мостика на проходящие мимо суда. Всякий раз профессиональный интерес толкал меня к перилам, и я пристально вглядывался в корабли. Позднее капитан смутил меня, когда принес мне шезлонг и собственноручно раскрыл его.

– Теперь можно радоваться, как мальчишка, кокнувший своего папашу, – сказал он и добавил: – Хотелось бы знать вашего мнения вот о чем, – и протянул мне книгу в мягкой обложке с иллюстрацией эротического содержания. Называлась книга «Невеста зверя» и изобиловала сценами вроде: «…горячими ладонями он стиснул ее полные груди, и она закричала от боли и желания одновременно». Будь я в Лондоне среди друзей, мы бы всласть посмеялись над этим романом. Обычно такую макулатуру спешат задвинуть подальше, однако в тот момент я признался себе, что, несмотря на абсурдное содержание, книга меня здорово распалила. Я проглотил ее за час, и капитан Добсон принял это за комплимент. Тедди же все время подносил мне чай и слоеные булочки с джемом.

Я проснулся посреди ночи, будто меня разбудили. Встав на колени на койке, посмотрел в иллюминатор и увидел далекие огни Германии – синие, зеленые и красные, сиявшие над черной водой.

Утром мы вошли в русло реки и двинулись вверх по течению. Капитан Добсон выпил в штурманской с немецким лоцманом и здорово повеселел. Свою старую фетровую шляпу он сменил на щегольскую белую фуражку, в которой еще больше стал похож на комичного морского волка из варьете. Мы проходили мимо барж, устроенных с уютом, как дома: веселые шторки на иллюминаторах и цветочные клумбы. Капитан Добсон в это время указывал на разные достопримечательности на берегу; приметив одну фабрику, он пояснил мне:

– Там у них сотни девушек чистят шерсть. Жара внутри такая, что они по пояс оголяются. – Он подмигнул мне, а я из вежливости изобразил сальный взгляд.

В гавани, скромно продвигаясь к своему причалу посреди больших судов, «Кориолан» как будто снова измельчал. Капитан Добсон громко приветствовал другие команды, и те отвечали ему. Казалось, его везде рады видеть.

Наконец мы причалили, но палуба оказалась настолько ниже линии пирса, что трап спускался к нам почти отвесно. Офицер полиции, пришедший проверить мои документы, даже помедлил, не решаясь по нему сходить. Капитан Добсон насмешливо покрикивал:

– Проваливай, Фриц! Проваливай!

Фрицами он называл и лоцмана, и капитанов встречных судов. Полицейский со смехом, но при этом крепко держась за перила, спустился к нам задом наперед.

Штампом в паспорте формальности и закончились. Я пожал руку стюарду (бедный неудачник взгрустнул), дал на чай Тедди и махнул на прощание капитану Добсону.

– Поцелуй от меня девочек! – крикнул он с мостика.

Полицейский любезно проводил меня до ворот дока и посадил на трамвай, который ехал прямиком к конторе мистера Ланкастера.

Здание выглядело впечатляюще. Оно было даже крупнее, чем я ожидал, а внутрь вели вращающиеся стеклянные двери. Тут работало с полдюжины девушек и вдвое больше мужчин. Юноша лет шестнадцати проводил меня в кабинет к мистеру Ланкастеру.

Я, разумеется, помнил, что он человек высокий, но при этом забыл насколько. Он был очень высоким и очень тощим. Во время рукопожатия, когда он сунул мне свою костлявую ручищу, я инстинктивно, повинуясь подсознательному импульсу, спутнику любой встречи, мысленно стал на долю миллиметра ниже и коренастее.

– Ну вот, кузен Александр, я и прибыл!

– Кристофер, – лениво ответил мистер Ланкастер низким голосом. Не воскликнул, а просто констатировал очевидное. Мол, приехал – и ладно, чему удивляться-то?

У него была по-женски маленькая голова, очень крупные уши, широкие мокрые усы и капризно изогнутые губы. Выглядел он уныло, холодно и подавленно. Конец его длинного красного носа влажно поблескивал. Мистер Ланкастер носил высокий накрахмаленный воротник и нелепые черные туфли. Нет, мне он определенно не нравился. Первое впечатление о нем полностью подтвердилось; к месту вспомнилось изречение одного из моих друзей, Хью Уэстона: «Все уродливые люди злы».

– Я освобожусь, – взглянув на часы, мистер Ланкастер произвел в уме быстрые, но сложные расчеты, – ровно через восемнадцать минут. – И вернулся за свой стол.

Я угрюмо сел на жесткий стул в углу. С ног до головы меня переполняло негодование. Я был жестоко разочарован. Но почему? Чего я ждал? Радушного приема, расспросов о том, как прошло плавание, и похвалы за то, что не блевал всю дорогу? В общем-то… да. Этого я и ждал. Дурачок, мог бы сразу понять, как меня встретят. Я на неделю оказался в плену у этого холодного старого болвана.

Мистер Ланкастер сделал какие-то записи. Потом, не поднимая глаз, взял со стола газету и швырнул ее мне. Это был выпуск лондонской «Таймс» трехдневной давности.

– Благодарю… сэр, – как можно ядовитей произнес я, тем самым объявив ему войну. Однако мистер Ланкастер никак не отреагировал.

Затем он принялся звонить по телефону. Говорил на английском, французском, немецком и испанском. Меняя языки, он, правда, не менял интонаций. Время от времени мистер Ланкастер переходил на крик, и до меня дошло, что он слушает самого себя, наслаждаясь звучанием собственного голоса. В нем было нечто от священника, немного от правительственного министра и ни капли от предпринимателя. Кому-то мистер Ланкастер отдавал указания, кого-то сдержанно хвалил. Его руки ни секунды не знали покоя, а малейшая проблема возбуждала и приводила в ярость.

Прошло полчаса, а он так и не освободился.

Внезапно мистер Ланкастер встал и произнес:

– Ну все!

И вышел прочь, как бы скомандовав следовать за ним.

Прочие сотрудники зрелого возраста уже покинули контору. Видимо, ушли на обед. Задержался только юноша. Мистер Ланкастер сказал ему что-то на немецком, но я разобрал лишь имя: Вальдемар. Когда парень уходил, я широко улыбнулся ему, словно пытаясь вовлечь в заговор против мистера Ланкастера, однако Вальдемар остался безучастен, ответив по-немецки сдержанным поклоном. Вот тебе новости! Подросток, а уже кланяется! Определенно, молодежь в этой конторе ходила по струнке. Или – о ужас! – Вальдемар зачислил меня в одну с мистером Ланкастером лигу и относился ко мне с тем же насмешливо-презрительным уважением? Нет, вряд ли. Вальдемар просто во всем копировал повадки мистера Ланкастера, приняв их за образец джентльменского поведения.

Домой к мистеру Ланкастеру мы возвращались на трамвае. Стоял теплый, по-весеннему влажный день. Чемодан я нес в руках, а пальто накинул на плечи и потому потел; но это не мешало мне наслаждаться погодой. Она волновала и будоражила мою душу. Я обрадовался переполненному трамваю: нас с мистером Ланкастером разделила толпа, и не пришлось с ним разговаривать, – меня прижимало к телам немцев, моих ровесников, юношей и девушек; набитый вагон раскачивало из стороны в сторону, мы терлись друг о друга, как будто стирая национальный барьер между нами. За окнами трамвая было еще больше молодых людей на велосипедах. На школьниках были картузы с лаковыми козырьками и яркие рубашки со шнуровкой вместо пуговиц, распахнутые у горла. Наш пестрый трамвай ускорялся, лязгая и звеня колокольчиком. Он мчался по длинным улицам вдоль белых домов, тисненая штукатурка на фасадах которых оттенялась широкими листьями ползучих растений, утопающих в сирени садов. По пути мы увидели фонтан со скульптурной группой: Лаокоон[2] с сыновьями корчились от боли в объятиях змей. На таком солнцепеке я им почти завидовал: гады разинули пасти, изливая на разгоряченные мужские тела прохладную воду. Смертельная схватка казалась скорее непринужденной и чувственной.

Мистер Ланкастер жил в квартире на первом этаже большого дома, обращенного фасадом на север. В просторные комнаты с высокими потолками вели крупные двери-купе: дотронься до них – разъедутся с такой скоростью, что от стука содрогнутся стены. Обставлены помещения были в стиле немецкого ар-нуво: стулья, столы, шкафы и книжные полки производили гнетущее впечатление своими угловатыми очертаниями, воплощающими ненависть к комфорту и несгибаемый пуританизм. Не уступали им в мрачности и фриз вдоль стен гостиной, изображающий голые ветви, и люстра в середине комнаты – спартанский, болотисто-зеленый бутон стеклянного лотоса. Зимой здесь наверняка невыразимо тоскливо, зато сейчас достаточно прохладно. Единственное, что мистер Ланкастер привнес в декор от себя, – это его школьные и армейские фотографии.

Сильнее прочих привлекала внимание фотография крепкого старика лет семидесяти пяти. Ах, какая борода! Уникальная, попробуйте найти такую же! Чистое серебро. Борода главы истинной викторианской семьи. Она потоками струилась вниз от изящно выгнутых ноздрей и крупных мочек, вскипала пеной на щеках и волнами сталкивалась у подбородка, рождая кипящую стремнину, в какой не выжил бы ни один корабль. Старый красавец, гордо вскинув голову, выпятил ее, мол, полюбуйтесь!

– Мой дорогой старик-отец, – произнес мистер Ланкастер, и по его задумчивому тону я понял, что Борода уже отдал Богу душу. – Ему еще не было и шестнадцати, когда он обогнул мыс Горн и побывал севернее Алеутских островов, у самой кромки ледяного панциря. В твоем, Кристофер, возрасте, – в голосе мистера Ланкастера послышался легкий упрек, – он ходил вторым помощником на сингапурском судне по Китайским морям. Когда корабль мотали тайфуны, отец в своей каюте переводил Ксенофонта. Это он научил меня всему, что я знаю.

Обед подали холодным: черный хлеб, твердый голландский сыр и нарезку из колбас разнообразных видов: ядовито-розовую, с душком, с целыми кусками хряща и напоминавшую старый церковный витраж.

Не успели мы приступить к трапезе, как мистер Ланкастер предупредил, что не приемлет послеобеденных сиест:

– Когда я руководил представительством компании в Вальпараисо, заместитель постоянно твердил мне: «Последуй примеру остальных и вздремни». На что я ему отвечал: «Пока испанец дрыхнет, белый человек его обкрадывает».

Все ясно: типичный реакционер. Он явно хотел меня перевоспитать и свято верил в то, что я полон романтических и либеральных представлений, которые нуждаются в противовесе. Тут мистер Ланкастер был прав и ошибался одновременно. В моей голове и правда ютились недоразвитые и неоперившиеся либеральные взгляды, однако, пытаясь запугать меня жесткой дисциплиной, мистер Ланкастер просчитался. Вызвать мой страх могло потворство, а так я воспринял его предупреждение как нечто само собой разумеющееся, скучное и крайне типичное для него.

Мне показалось, что мистер Ланкастер видел себя выше правых и левых и целиком полагался на непогрешимость личного опыта и мудрости, будучи утомленным собственным всезнанием. А еще он ставил себя выше литературы. Сказал, что вечерами плотничает в небольшой мастерской в дальней части квартиры – «лишь бы не читать».

– Книги как таковые мне ни к чему, – заявил мистер Ланкастер, – получая от них все, что мне нужно, я их выбрасываю. Всякий раз, когда сообщают о новой философии или идее, которая вот-вот изменит мир, я обращаюсь к классике: смотрю, кто из великих греков выразил эту мысль лучше… Писанина наших дней – всего лишь форма нервного расстройства, которая распространяется по миру. Не сомневаюсь, бедный мой Кристофилос, что в скором времени и ты падешь столь же низко и скропаешь собственный роман!

– На днях у меня уже вышел роман.

Позор и ужас! Не думал, что скажу такое. Даже в мыслях не было у меня признания, но оно само слетело с губ. Ну, мистер Ланкастер… Он оказался искуснее любого прокурора.

Унизительней всего было то, что он как будто даже не удивился и не заинтересовался.

– Пришли как-нибудь экземплярчик, – запросто сказал он. – Потом верну тебе с обратной почтой, подчеркнув красным карандашом все расколотые инфинитивы, а синим – всю прочую бессмыслицу. – Он похлопал меня по плечу, а я поморщился от отвращения. – О, и кстати, – сказал мистер Ланкастер, – вечером нам будет легкая закуска…[3] – Эту фразу он произнес особенным, чудачески-игривым тоном, как если бы хотел привлечь мое бесценное внимание к тому факту, что процитировал Божественного Лебедя[4]. – Приглашены все шишки из местных пароходных компаний, консульств и так далее. Я договорился и насчет тебя.

– Нет, – ответил я, совершенно не собираясь никуда идти. Хватит. Нельзя тратить на этого недалекого, беспардонного и самодовольного дурака все свое время. Я могу спокойно уйти сейчас же, сегодня. У меня есть немного деньжат; могу пойти в бюро путешествий и поинтересоваться, во сколько мне обойдется билет третьим классом на ближайший рейс до Англии обычным пассажирским транспортом. Если не будет хватать – поселюсь в гостинице и телеграфирую матушке, чтобы выслала недостающую сумму. Все просто, мистер Ланкастер не мировой диктатор, и он не может остановить меня. И он прекрасно это знает. Я не ребенок. И все же…

И все же… По какой-то абсурдной, иррациональной, унизительной и приводящей в ярость причине я его боялся! Невероятно, но это было так. От страха я задрожал, и мой голос сделался еле слышным. А мистер Ланкастер как будто не обратил на это внимания.

– Это будет для тебя ценным опытом, – пообещал он, прожевывая черствый сыр.

– Не смогу. – На этот раз я перестарался, и мой голос дал петуха.

– Чего не сможешь?

– Прийти не смогу.

– Отчего же? – Он говорил снисходительным тоном, как взрослый, выслушивающий отговорки школьника.

– У меня и смокинга-то нет… – И снова я напугал себя собственным признанием; ведь собирался же сказать, что уезжаю.

– Я не ждал, что ты озаботишься парадным гардеробом, – невозмутимо отвечал мистер Ланкастер, – и попросил заместителя одолжить тебе что-нибудь. У него примерно твой размер, а этим вечером ему надо быть дома. Его супруга ожидает ребенка. Пятого. Плодятся, как паразиты. Это сущая угроза для будущего, Кристофер. Страшна не война, не эпидемии… Голод… Люди расплодятся себе на погибель. А ведь я предупреждал, еще в двадцать первом году. Написал развернутое письмо в «Таймс» и спрогнозировал взлет роста рождаемости. В редакции испугались того, что я могу быть прав, и они опубликовали только первый абзац… – После этих слов он резко встал. – Ты можешь прогуляться немного по городу, но чтобы в шесть был тут как штык. Хотя нет, лучше даже в пять пятьдесят пять. А сейчас мне пора работать. – И он оставил меня одного.

Банкет устроили в апартаментах над большим рестораном в центре города.

Едва мы прибыли, как мистер Ланкастер сделался до жути занятым. Он энергично озирался по сторонам, то и дело покидая меня, чтобы поговорить с вновь прибывшими гостями. Он надел зеленовато-черный смокинг, пошитый по довоенному фасону, а за накрахмаленную манжету спрятал белый шелковый платочек. Я в одолженном смокинге, который оказался заметно велик, ощущал себя фокусником-любителем… только без единого кролика в рукавах и карманах.

Надо же, мистер Ланкастер нервничал. Его так и подмывало поделиться со мной причиной тревог, но при этом он не выдал ничего путного. Только знай себе бормотал что-то несвязное да стрелял по сторонам глазами.

– Видишь ли, ежегодная встреча… обычно простая формальность… но в этом году… кое-что повлияло… абсолютная твердость… пусть видят, что на кону. Ведь альтернатива… всюду теперь одно и то же… надо бороться. Бескомпромиссно. Заявить о позиции… раз и навсегда. Посмотрим. Хотя вряд ли осмелятся…

Очевидно, мероприятие должно было вот-вот начаться, потому что гости уже потянулись к двери в дальнем конце комнаты. Мистер Ланкастер, ничего не сказав и даже не велев ждать его, устремился за ними, а я остался сидеть как бедный родственник, на самом краешке небольшого дивана лицом к большому зеркалу в противоположном конце комнаты.

Невероятно редко – одному Богу известно, как и почему, – твой образ в отражении запечатлевается как на фотопленке. Спустя годы достаточно вспомнить нужное зеркало, и вновь увидишь себя таким, каким ты был в то время. Порой и чувства те же испытываешь. Например, в девять лет я забил очень удачный гол на школьном футбольном матче. Вернувшись с поля в раздевалку, я посмотрел на себя в зеркало, и мне почудилось, что невероятный успех изменил меня внешне. Само собой, он не менял меня, но до сих пор помню, как тогда выглядел и что чувствовал. И я до сих пор знаю, как выглядел и что переживал, глядя на себя в зеркало в апартаментах над рестораном.

Я, двадцатитрехлетний, с укором смотрел на себя большими глазами из-под прилизанной светлой челки. Лицо худое, напряженное и такое трогательно-красивое, что хоть сейчас на плакат с призывом от молодежи всего мира: «Спасите нас от стариков! Они ненавидят нас за красоту».

На душе у меня то же, что и у юноши в зеркале. Чувство, посещающее всех забытых и брошенных молодых людей. Бог оставляет их по несколько раз на дню, и они вопиют в отчаянии со своих крестов. При этом я не то чтобы злюсь на мистера Ланкастера, хоть он и бросил меня. Его лично мне винить не в чем, в этот момент он – безликое воплощение мирового предательства молодежи.

Я трепещу в смертном страхе перед управляющим рестораном и официантами, снующими туда-сюда, готовящимися к банкету. Вдруг подойдут и спросят: что я здесь забыл? А если я полноправный гость, то почему не с остальными участниками?

Напрягаю всю волю, чтобы стать для них невидимкой. Уставившись в отражение, я мысленно изгоняю этих людей из сознания, начисто стирая всякий возможный след телепатической связи между ними и мной. Напряжение колоссальное. Меня трясет, мутит, по вискам текут ручьи пота.

Встреча длилась почти полтора часа.

Гости выходили по двое и по трое, и только мистер Ланкастер возвращался один. Он направился прямиком ко мне.

– Пора подкрепиться, – сказал он с нотками тревожного нетерпения, как бы заранее пресекая отказ. – Я попросил посадить тебя рядом со стариком Мошаду. Он вице-консул и расскажет про Перу. Полагаю, ты говоришь по-французски?

– Вовсе нет. – Я слукавил, но мне так хотелось позлить мистера Ланкастера, вызвать в нем чувство вины – пусть знает, как оставлять меня.

Однако он как будто не слушал.

– Славно. Это будет ценный опыт для тебя.

И снова ушел. Я же присоединился к толпе, которая тем временем направлялась в обеденный зал.

Накрыли четыре длинных стола, главный из которых, почетный, поставили вдоль дальней стены под флагами различных стран. Мистера Ланкастера я заметил, когда он уже садился там. Места для наименее важных персон я распознал так же быстро – они были у двери. И, разумеется, на одной из посадочных карточек было написано мое имя. Справа я увидел карточку с именем Эмилио Мошаду, а секунду спустя рядом со мной присел и сам сеньор Мошаду. Это был миниатюрный мужчина семидесяти с лишним лет. Его доброжелательное красно-коричневое лицо покрывала сеточка морщин – они выделялись чуть более светлым оттенком – и украшали вислые седые усы. Он наблюдал за лицами шумных соседей по столу, и его губы подергивались в довольно жалкой и глупой улыбке. У меня сложилось впечатление, что он не больно-то и горит желанием общаться.

Ужин, как ни странно, был великолепен. (Я даже стал забывать, что мистер Ланкастер никак не причастен к угощению – настолько плотно у меня в этом городе все с ним ассоциировалось.) После супа гости принялись попарно произносить тосты в честь друг друга: сперва кто-нибудь один привставал с бокалом в руке и, отыскав взглядом адресата, ждал, пока тот обратит на него ответное внимание и тоже поднимется с бокалом в руке. Далее следовал обмен поклонами. Сразу было видно, что дело нешуточное: ни один тост не будет забыт, а если его пропустить, то в будущем дела твои ждут неприятные последствия.

Наблюдая, как выпивают остальные, я сообразил, что мне самому пить нечего. Оказалось, напитки с ужином не подают, их надо заказывать отдельно. Переодеваясь, я впопыхах забыл деньги, и счет пришлось бы направлять мистеру Ланкастеру. Ну и ладно, чего беспокоиться? Поделом ему за то, что забыл обо мне. Сеньор Мошаду, как нарочно, тоже остался без выпивки, и я вознамерился разделить с ним бутылочку вина. Набрав полную грудь воздуха, я произнес:

– Si vous voulez, Monsieur, j’aimerais bien boire quelque chose…[5]

Он меня не услышал. От стыда мое лицо уже наливалось жаром, но тут кто-то рядом спросил:

– А ведь вы племянник мистера Ланкастера, верно?

Вот незадача. Я испуганно и виновато сообразил, что в попытках заговорить с сеньором Мошаду почти не обратил внимания на соседа по другую руку. Это был мужчина с алчным лицом и без подбородка; он смотрел на меня, поблескивая глазами. Редкие седые волосы были безупречно напомажены и убраны назад. На груди, подвешенный на широкой шелковой ленте, болтался без дела монокль. Оттянутые книзу уголки губ придавали мужчине некоторое сходство с акулой (но уж точно не с людоедом). Я прищурился на его именную табличку и увидел некое венгерское имя, прочесть которое смог бы разве что венгр.

– Не племянник, – ответил я. – И если уж на то пошло, то мы вовсе не родственники.

– Выходит, нет? – обрадовался Акула. – Вы просто друзья?

– Думаю, да.

– Др-р-руг? – смачно покатал он «Р» во рту. – У мистера Ланкастера юный др-р-руг!

Я улыбнулся. Возникло чувство, что мы с Акулой старые знакомые.

– Однако он бросает вас одного, а? Не очень-то по-дружески.

– Что ж, зато теперь за мной приглядываете вы.

В ответ Акула разразился визгливым смехом. (Так ведь он еще и попугай, немного подумав, понял я.)

– Вы под моим присмотром, значит? – сказал Акула-Попка. – Ладно, пригляжу за вами! Уж вы на этот счет не переживайте. Пригляжу обязательно. – Он подозвал официанта. – Вы ведь поможете мне выпить большую бутылку вина, правда? Не одному же мне ее уговаривать.

– Да уж, зачем так!

– Скажите, давно ли вы с мистером Ланкастером дружите?

– С сегодняшнего утра.

– Только с утра! – Потрясение Акула-Попка разыгрывал, но озадачился он искренне. – И он уже бросает вас без внимания?

– О, мне не привыкать!

Теперь Акула-Попка смотрел на меня куда более пытливым взглядом. Должно быть, увидел в моей ситуации нечто не совсем обычное, если не сказать таинственное. Вот если бы он понял, что за чудак сидит перед ним, то, наверное, с воплями выбежал бы из зала, но тут подоспело вино, и вскоре его любопытство куда-то улетучилось.

Далее ужин протекал вполне безболезненно. Мне было несложно развлекать Акулу-Попку, особенно когда опустела первая бутылка вина и он заказал вторую. Под конец освещение в зале погасили, и официанты внесли подсвеченные изнутри цветными лампами торты-мороженое. Настало время произносить речи. Со своего места, с видом знаменитости, поднялся лысый толстяк. Акула-Попка шепнул мне: это, дескать, мэр. Мэр принялся рассказывать истории. Когда-то мне поясняли принцип повествования в немецком языке: вываливаешь, если это возможно, на слушателя суть, а в завершении, в конце последней фразы, запихиваешь ее в заключительный глагол. Громоздкий, неуклюжий и зубодробительный. Делаешь театральную паузу и швыряешь его, точно кости на сукно.

После каждой истории гости рыдали от смеха, утирая потные лица платочками. Однако, когда слово дали мистеру Ланкастеру, они уже изрядно утомились, и нужно было постараться, чтобы удивить их. Речь мистера Ланкастера встретили аплодисментами, которые с натяжкой можно было бы назвать учтивыми.

– Мистер Ланкастер сегодня не в духе, – не скрывая коварства и ликования, заметил мне Акула-Попка.

– В чем же причина?

– У нас есть клуб для иностранцев, ведущих дела в этом городе. Мистера Ланкастера три года подряд избирали его президентом. Причем единодушно, соперников у него не было, ведь он представляет столь могущественную пароходную компанию…

– Но в этом году выбрали кого-то иного?

– Отнюдь. Мы выбрали его. Впрочем, не без долгих споров. Мы отдали свои голоса из опасений.

– Ха-ха, вот умора!

– Это правда! Мы все боимся мистера Ланкастера. Он у нас как школьный директор. Нет, прошу, не говорите ему этого! Я просто пошутил.

– А я вот его не боюсь! – похвастал я.

– О, так вы – иное дело. Вы тоже англичанин. Мне думается, что когда вы войдете в возраст мистера Ланкастера, люди и вас станут бояться. – Однако тут Акула-Попка говорил не серьезно. Сам не верил в это ни на йоту. Он похлопал меня по руке. – Мне так нравится подтрунивать над вами, слегка.

Мы выпили за это и за здравие друг друга, прикончив третью бутылку.

Остаток вечера я помню смутно. После речей гости покинули столы; кто-то отправился по домам, но бо́льшая часть задержалась и расселась во внешней комнате, заказав еще напитки. Откуда-то появились столики. Те, кому места не хватило, бродили по залу в ожидании, вдруг где-то да освободится. Огни слепили мне глаза, а громкий шум беседы как бы сам собой приглушился до басовитого, сонного гудения. Я устроился за столиком в алькове. Акула-Попка по-прежнему за мной присматривал, только теперь к нему присоединились друзья. И, по-моему, не все они были родом из Венгрии. Один так вообще откровенно походил на француза, другой был швед шведом, – однако компания сложилась крепкая. Казалось, они принадлежат к некоему тайному обществу и разговаривают зашифрованными фразами, с улыбками обмениваясь паролями и отзывами. Интуиция подсказывала, что все они противники переизбрания мистера Ланкастера. Большой силы за ними не чувствовалось; еще бы мистер Ланкастер их не победил! Впрочем, опасность эти люди представляли, и решимости им было не занимать. Такие враги улыбаются тебе, потом бьют в спину, кусают за пятки, быстро отступают и обязательно возвращаются.

Мошаду давно ушел, а я нет-нет да поглядывал на мистера Ланкастера. Ого, да он тоже нализался. Я-то ожидал, что он и капли в рот не возьмет – из убеждений или осторожности, – ну, или хотя бы что его голова окажется крепче моей. Мы к тому времени перешли на бренди, и я чуть не лежал на столе.

– В сон клонит? – спросил Акула-Попка. – Ну так я вас взбодрю, ага!

Он подозвал официанта и в деталях, на немецком, заказал что-то, все время перемигиваясь с дружками. Они посмеялись. Я тоже. Честное слово, мне было плевать, что они со мной сделают.

Наконец официант принес мне напиток. Понюхав содержимое бокала, я спросил:

– Что это?

– Так, небольшая доза особого лекарства.

Акула-Попка и его приятели-заговорщики придвинулись ко мне вплотную, образуя круг, внутри которого мной овладела какая-то гипнотическая сила. Компания наблюдала за каждым моим движением так пристально, что мне стало приятно и лестно. Оказаться в фокусе чьего-то сосредоточенного внимания – это что-то новенькое. Я снова принюхался к напитку: какой-то коктейль; я сумел выделить только мускусный душок с нотками гвоздики.

В этот момент я инстинктивно обернулся и увидел мистера Ланкастера. Глазомер принялся со мной шутить: мистер Ланкастер стоял как будто в двадцати пяти ярдах от меня и ростом был под двенадцать футов. Хотя на самом деле наверняка находился прямо у меня за спиной.

– Не пей этого дерьма, Кристофер, – строго произнес он. – Это заговор. (А может, он сказал «… наговор»?)

В наступившей тишине я, должно быть, улыбался как идиот, а Акула-Попка с ухмылкой произнес:

– Слушайте герра Ланкастера. Вам этого пить нельзя.

– Конечно, нет, – ответил я. – Как я могу ослушаться дражайшего кузена?

И с этими словами опрокинул в себя содержимое бокала. Как будто сигнальную ракету проглотил. От потрясения я даже на мгновение протрезвел.

– Как любопытно, – услышал я себя. – Машинально получилось… Видите ли, я… ну, раз уж он сказал не пить… то мне, скорей всего, не следовало…

Я умолк, так и не договорив, потому что мне стало все равно. Поднял взгляд и увидел, что мистера Ланкастера уже нет. Прошло, наверное, несколько минут.

– Вы ему не нравитесь, – зачем-то сказал я Акуле-Попке.

Тот широко улыбнулся.

– Да просто он боится, что я вас уведу, нет?

– Ну так чего же вы ждете? – набросился я на него. – Разве не хотите меня увести?

– Еще уведем, – ответил Акула-Попка, при этом с опаской поглядывая на вновь появившегося на горизонте мистера Ланкастера. – Тут неподалеку, у гавани, есть кабачок. В нем очень весело.

– В каком смысле – весело?

– Сами увидите.

Чары разрушились. Мне вдруг сделалось катастрофически скучно. О да, я по-своему, садистски заигрывал с Акулой-Попкой, как бы говоря ему: ну, сломи мою волю, удиви, завладей мной, захвати меня. Несчастное робкое создание! Он и мышь бы не захватил! В собственные желания не верил. Ему фатально недоставало бесстыдства. Должно быть, он мнил себя соблазнителем, однако его методы вышли из моды еще в прошлом веке. Они напоминали бесконечную и дурно написанную книгу, которую я ни за что не взял бы в руки.

– Весело? Весело?!

С этими словами я встал и с достоинством, которое еще не пропил, направился туда, где сидел мистер Ланкастер.

– Отвезите меня домой, – приказным тоном сказал я ему. Должно быть, тон и правда был приказной, потому что мистер Ланкастер тотчас подчинился!

Наутро он вышел к завтраку с очень больным видом. Бедный его нос покраснел еще сильнее, а лицо стало серым. Он безжизненно уселся за стол и позволил мне принести еду с кухни. Я же напевал себе под нос мотивчик. Настроение было веселым. При этом я знал, что мистер Ланкастер наблюдает за мной.

– Надеюсь, Кристофер, ты обливаешься холодной водой?

– Этим утром обливался.

– Молодец! Привычка настоящего мужчины!

Я чуть не рассмеялся в голос. Холодной водой я обливался, исключительно когда был пьян; в любом ином случае я счел бы это постыдным и реакционерским занятием. В одном я был согласен с мистером Ланкастером: обливание и правда выделяло мужчину – как врага. Тем не менее я вынужден был признать, что некоторая часть меня – мой внутренний ненавистный подхалим – с радостью приняла незаслуженную похвалу от мистера Ланкастера.

Так или иначе, наши отношения налаживались. По крайней мере, для меня. Я чувствовал, что получил преимущество над мистером Ланкастером и могу быть с ним великодушен. Прошлым вечером я бросил ему вызов, выпил запретный напиток, и мне это сошло с рук. Я мельком увидел закулисье его деловой жизни и понял, что он не так уж и неуязвим и подвержен мелочным амбициям. И наконец, самое приятное, этим утром его терзало похмелье, а меня – нет. Во всяком случае, не такое сильное.

– Боюсь, вчера я был немного занят, – сказал мистер Ланкастер. – Следовало отвести тебя в сторонку и незаметно объяснить положение дел. Ситуация сложилась очень деликатная, и нужно было действовать быстро… – Тут мне стало ясно, что мистеру Ланкастеру не больно-то хотелось рассказывать мне о клубе и о том, как он боролся за переизбрание; вышло бы не так внушительно. Вот он и прибег к приему напыщенного обобщения: – В иных частях мира действуют злые силы. Я бывал в России и знаю. Сталиниста вижу с первого взгляда. Эти с каждым днем все больше смелеют. Повылазили из канав и занимают места у власти. Я предрекаю, а ты слушай и запоминай – через десять лет ты в этот город не то что мать или жену не привезешь, но и любую приличную женщину. Тут будет так же плохо – не хуже, потому что хуже быть не может, – как в Берлине!

– А что, в Берлине все так плохо? – стараясь не выдать заинтересованности, спросил я.

– Во всем сборнике «Тысяча и одна ночь», Кристофер, и во всех бесстыжих тантрических ритуалах на барельефах «Черной Пагоды», картинках из японских борделей, в наигнуснейших фантазиях извращенного восточного ума ты не найдешь ничего столь же тошнотворного, как то, что происходит сейчас в Берлине средь бела дня. Этот город обречен куда вернее, чем тот же Содом. Его жители даже не понимают, как низко пали. Зло там не видит самого себя. Там правит страшнейший из дьяволов – безликий. Кристофер, ты жил как у Христа за пазухой, благодари за это Небеса. Тебе такого и не снилось.

– Да уж, не снилось, – затравленно проговорил я, приняв – в тот же момент, прямо на месте – важнейшее в своей жизни решение: как можно скорее, всеми средствами отправиться в Берлин и долго-долго не уезжать оттуда.

Днем мистер Ланкастер распорядился, чтобы Вальдемар показал мне город. Мы посмотрели картины в ратуше, посетили кафедральный собор. Капитан Добсон заинтриговал меня своими рассказами о музее Блайкеллер[6] под ним, о выставленных там мумиях людей и животных. Капитан поведал, как они с братом смотрели на эти трупы: «Была там одна баба, ну, знаешь, в черной юбке. Вот я и решил подглядеть, как там у нее да что. За выставкой следил смотритель, но он как раз отвернулся, и я, такой, говорю братцу: следи, мол, за этим старым Фрицем, – а сам задрал тряпки и вижу… Знаешь что? Да ничего! По всему видать, крысы постарались».

Плоть так усохла, что кроме костей от мумий почти ничего не осталось. Она походила на черную резину. При нас в музее тоже дежурил смотритель, да только к нам он спиной поворачиваться не спешил; посему у меня не было возможности проверить правдивость рассказов капитана Добсона. Эта мысль вызвала у меня улыбку; захотелось поделиться с Вальдемаром. Одна американка, спустившаяся в подвал вместе с нами, поинтересовалась у меня, как эти трупы сохранились. Я ответил, мол, не знаю, и тогда она предложила спросить у Вальдемара. Пришлось признаться, что я этого сделать не могу. Тогда она крикнула попутчику: «Ну разве не мило! Этот юноша совсем не понимает немецкого, а его друг ни слова не знает по-английски!»

Скажите, пожалуйста, что тут милого? Компания Вальдемара меня смущала. Наверняка он был хорошим парнем. Симпатичный, я бы даже сказал, красивый; высокие готические скулы придавали ему сходство со статуей ангела в соборе. Неудивительно, что скульптор двенадцатого века взял за модель человека с такой внешностью – возможно даже, прямого предка Вальдемара. Однако в обществе ангела радости мало, особенно если он не разговаривает на твоем языке. Вальдемар таскался за мной хвостом, не проявляя инициативы. Наверняка находил меня столь же скучным, как и городские достопримечательности, утешаясь только тем, что в конторе еще скучнее.

Я провел четыре дня в обществе мистера Ланкастера, а показалось, что целую жизнь. Хотя узнать его лучше я бы не смог и за четыре месяца, а то и за четыре года.

Да, мне было тоскливо, но особенно по этому поводу я не переживал. В конце концов, какой юноша – если в нем присутствует дух – не хандрит львиную долю своего времени? Жизнь проходит не так расчудесно, как ему хочется, вот он и пылает праведным гневом.

Однако я решил примириться с мистером Ланкастером, устыдившись собственного ребяческого поведения в тот первый день. Романист я или нет, в конце концов? В колледже мы с моим другом Алленом Челмерсом любили по очереди повторять девиз: «Всю боль!» Это был сокращенный вариант строчки из сонета Мэтью Арнолда о Шекспире: «Всю боль, что дух бессмертный ощутил»[7]. Таким образом мы напоминали друг другу, что для писателя все есть рабочий материал, нечего брезговать хлебом насущным. Вот я и сказал себе, что мистер Ланкастер – часть «всей боли»; его надо принять и подвергнуть научному анализу.

Едва я остался один в его квартире, как сразу же тщательно обыскал ее на предмет улик. Получилось до смешного глупо. Ковров в комнатах не было, и мои шаги производили столько шума, что нестерпимо хотелось сбросить туфли. В одном из углов гостиной стояла пара лыж, удивительно напоминавших самого мистера Ланкастера; мне казалось, будто это фамильяры[8] и они следят за мной. Я даже рожи им корчил. Впрочем, если не они, то Борода со своей фотографии следил за мной точно. С какой готовностью он взял бы меня к себе на судно и погонял по палубе в студеный снежный шторм где-нибудь близ мыса Горн! Глянешь на него, припомнишь его бедолагу воспитанника, мистера Ланкастера, и сразу хочется призвать старое чудовище к ответу – и за многое.

Поиски обернулись полным разочарованием. Все, что я нашел интересного, – единственный запертый ящик письменного стола, и пообещал себе как-нибудь изловчиться и поискать секреты в нем. Прочие же шкафы и ящики в доме оставались не запертыми. Еще одной занятной находкой оказалась форма капитана британской армии; ее мистер Ланкастер хранил в шкафу вместе с обычной одеждой. Так он, выходит, из тех мерзких созданий, что делают культ из опыта армейской службы! Следовало догадаться. Ну, значит, будет с чего начинать изыскания.

Тем же вечером, за ужином – единственной съедобной трапезой за весь день, которую готовила нам приходящая кухарка, – я разговорил мистера Ланкастера на тему службы. Это было несложно: едва я упомянул войну, как он принялся будто нараспев перечислять:

– Лоос… Армантьер… Ипр… Сен-Квентин… Компьень… Абвиль… Эперне… Амьен… Бетюн… Сен-Омер… Аррё… – Мистер Ланкастер будто повторял церковные напевы, и мне уже начинало казаться, что конца и края этому не будет. Но тут он, еще сильней понизив голос, произнес: – Ле-Като. – Прозвучало как нечто особенно сакральное. Помолчав, он объяснил: – Именно там я написал то, что с сожалением называю одной из немногих и великих военных поэм. – Тон его голоса вновь сделался напевным: – Лишь пушек разъяренно-грозный рев[9].

– Ну конечно же, – невольно воскликнул я. – И автор…

Я осекся, осознав всю красоту своего открытия: у мистера Ланкастера безудержная мания величия!

– Я мог бы стать писателем, – сказал он. – Я обладал той силой, что есть лишь у величайших авторов, – умением взирать на весь человеческий опыт с абсолютной объективностью.

Он произнес это с такой убежденностью, что мне даже стало страшно. Вспомнились рассказы мертвых о себе у Данте.

– Подобная сила была и у Толстого, – размышлял вслух мистер Ланкастер, – но Толстой был развратник. Я знаю, потому что жил в шести странах. Глядя на крестьянскую девушку, Толстой видел лишь груди под ее платьем. – Он замолчал, давая мне время оправиться от потрясения, нанесенного его сильными словами. Теперь он играл роль великого романиста, что запросто и жестко рассуждает о жизни, на которую смотрит без вожделения и страха. – Поезжай как-нибудь туда сам, Кристофер, и убедись. Взгляни на степи, что простираются на тысячи миль за горизонт, и на беспросветное свинство. На жуткую гангрену лени и вопиющее отсутствие твердого хребта. Тогда-то ты поймешь, как у руля в России встала шайка евреев-атеистов. Мы у себя в Англии не породили еще никого более великого, чем Китс. Он был чист душой, но не видел ясно. Был слишком болен. Нужно иметь здоровый ум в здоровом теле. О, я знаю, что вы, молодые последователи Фрейда, посмеиваетесь над таким, но история еще докажет вашу неправоту. Вашему поколению предстоит платить, платить и платить. Солнце уже коснулось горизонта. Время ваше почти на исходе, и близится ночь варваров. И обо всем я мог бы написать, я мог бы всех предупредить. Однако я, скорее, человек действия…

Вот что я тебе скажу, исключительный мой Кристофилос, у меня для тебя есть подарок. Идея для сборника рассказов, благодаря которому ты приобретешь репутацию писателя. Такого еще никто не творил. Никто на это еще не решался. У всех на уме так называемый экспрессионизм. Индивидуальными себя возомнили. Фу! У них нет выносливости. И все, что смог породить их скуповатый ум, – сухо, как овечий навоз.

Видишь ли, эти глупцы вообразили, будто реализм – это когда пишешь об эмоциях. Считают себя дерзкими, потому что именуют нечто модными словечками-фрейдизмами. Но это лишь пуританизм наизнанку. Пуритане запрещали употребление имен, зато фрейдисты без имен не могут. Вот и все, вся разница. И выбирать-то не из чего. В глубине своих мелких и грязных сердец фрейдисты боятся имен не менее, чем пуритане, ибо до сих пор одержимы ничтожной средневековой еврейской некромантией: рабби Лёв[10] и иже с ним… Однако истинный реализм, к которому никто не осмелится прибегнуть, в именах не нуждается. Истинный реализм идет дальше.

Поэтому вот как я поступлю…

Тут мистер Ланкастер сделал выразительную паузу. Встал, пересек комнату, вынул из ящика комода трубку, набил ее, закурил и, закрыв ящик, вернулся за стол. На все у него ушло пять минут, и все это время его лицо оставалось каменным. Однако же я видел, что ему просто доставляет наслаждение держать меня в напряженном ожидании, и я, против своей воли, прогнулся.

– Так вот, я бы поступил следующим образом, – наконец продолжил мистер Ланкастер, – написал бы серию рассказов, которые бы не описывали эмоцию, а создавали ее. Подумай, Кристофер: история, в которой ни разу не звучит слово «страх», он не описывается, но вызывается у читателя. Представляешь, какой силы будет этот страх?

Я бы написал рассказ о голоде и жажде. А еще рассказ, вызывающий гнев. И еще один, самый ужасный из всех, наверное, даже слишком ужасный, и писать его не стоит…

(Неужели рассказ, навевающий сон? Я не сказал этого, но подумал – и очень громко.)

– Рассказ, – желая добиться максимального эффекта, мистер Ланкастер заговорил очень медленно, – пробуждающий инстинкт… репродукции.

Я исследовал мистера Ланкастера не только во имя одного лишь искусства. К этому времени я осознал, что на мою личность он способен произвести поистине грозное воздействие. Опасно было прекращать мыслить о нем как о нелепом создании и начинать воспринимать его как человека, ведь тогда мне придется возненавидеть его за то, что он меня тиранит. Если позволить себе ненавидеть его, а ему – тиранить меня, то придется удариться в дефектную, дегенеративную желчность, бессильную злость раба. Если и правда существует такая вещь, как реинкарнация – почему нет? – то во времена Древнего Рима я, должно быть, прислуживал мистеру Ланкастеру рабом-писарем. Мы жили, наверное, на вилле-развалюхе в самом конце Аппиевой дороги. Я воображал себя поэтом и философом, а сам тратил жизнь, записывая за хозяином пустопорожнюю болтовню, и терпел его сокрушительно тривиальные размышления о загадках природы. Хозяин, конечно же, был беден и скуп, и мне приходилось работать за двоих: ко всему прочему таскать дрова и воду, а то еще и кухарить. При этом, общаясь с рабами с других вилл, я делал вид, будто не опускаюсь до ручного труда. Ночами я лежал, не смыкая глаз и замышляя убийство господина, на которое никак не решался из страха перед тем, что меня обязательно поймают и распнут.

Нет, мистера Ланкастера следовало рассматривать научно или не рассматривать вовсе. Изучать как наглядное пособие. Я даже составил конспект того нашего разговора за столом.

– Самое худшее в нынешней моей работе то, что она не задействует и сотой доли моего мозга. У меня мысленный запор. Вот на войне батарейный старшина давал мне решать задачи артиллерии, и я справлялся за один день. Без всякой математики предлагал по три решения для каждой… Пойми одно, Кристофер, этому миру необходимо научиться верить в положительную силу зла. Радость жизни – всей жизни – в том, чтобы сражаться с этим злом. Если упустим это из виду, утратим смысл бытия. Впадем в смертельное отчаяние Гликона[11]:

Panta gelōs, kī panta konis, kī panta to māden,

panta gar ex alogōn esti ta ginomena…

(Все есть лишь смех, пыль и ничто,

Все из безумия родилось…)

Вот тут-то язычников и поджидал конец, они достигли края безбрежного моря. Большего им было не видать. У нас нет причин следовать их примеру, ибо на их отрицание мы ответим великолепным утверждением Гарета[12], его словами, что он произнес матери, когда она просила его остаться дома, прельщая радостями бесцельной жизни:

Мужчина я и жду мужского дела.

За ланью следовать? Нет! За Христом,

За Королем идти и честно жить,

Стоять за правду и разить неправду –

Не для того ль рожден я?[13]

Не забывай об этом, Кристофер. Повторяй это каждое утро, сразу как проснешься. Не для того ль рожден я? Не спрашивай, можем ли мы победить! Просто борись, сражайся!

Не ропщи, что не жил всласть!..

Форт безумья должен пасть.

И падет, а твой резон –

Пасть на миг скорей, чем он[14].

Никто из этих твоих умников-модернистов не наделен голосом Арнолда. Вот у Мередита[15] он был, у Уильяма Уотсона[16] он был, но Уотсон был последним. Потом сцену заполонили умствующие модернисты, и мы утратили посыл.

Я мог бы вернуть его. Я мог бы воскресить его. Однако как-то утром в начале лета услышал иной зов. У самой кромки Мер-де-Глас, под Монбланом. Я созерцал это широкое и ослепительное море льда, и тут голос спросил меня: «Кем хочешь стать? Решай». И я ответил: «Помоги мне выбрать». Голос предложил: «Хочешь любви?» И я ответил: «Только не ценой службы». Голос предложил: «Хочешь богатства?» И я ответил: «Только не ценой любви». Голос предложил: «Хочешь славы?» И я ответил: «Только не ценой истины». Наступила долгая тишина, и я ждал, прекрасно зная, что голос обратится ко мне снова. И вот наконец он заговорил: «Хорошо, сын мой. Теперь я знаю, что тебе дать»…

Перед тобой открыты все дороги, Кристофер. Ты пока не знал любви, но она еще будет. Она приходит ко всем. Правда, всего раз, на этот счет не заблуждайся. Любовь приходит и уходит, и мужчина должен быть к ней готов. Узнать ее, когда она явится. Есть недостойные ее – те, кто позволяет себе опуститься и стать неподходящим для нее. А кто-то не торопится ее получать – из гордости или из страха собственного благополучия? Не нам судить. Но ты будь готов к ней, Кристофер. Будь готов…

* * *

Однажды утром, когда мистер Ланкастер собрался на работу, я заметил, что ящик его письменного стола, обычно запертый, сегодня остался открытым. Мистер Ланкастер забыл ключ, подвешенный к целой связке других ключей, прямо в замочной скважине. Наверняка хозяин скоро заметил бы пропажу и вернулся, поэтому с обыском следовало поторопиться.

Первым, что попалось мне на глаза, был армейский револьвер. Должно быть, очередной сувенир, прихваченный с войны. Я же счел его абсолютно неинтересным: в столе должны были быть другие, куда более достойные секреты. Я пролистал стопку старых оплаченных счетов и устаревших железнодорожных расписаний. Куски использованной проволоки, закопченные лампы, разбитые фоторамки, ржавые детали какого-то моторчика, изношенные резиновые ленты… Казалось, мистер Ланкастер складывает сюда и прячет подальше от глаз все, что могло выдать его неопрятность.

Однако в верхнем ящике, который уж больно сильно выделялся и потому виделся мне не самым пригодным для хранения секретов местом, отчего был проверен в последнюю очередь, я отыскал толстую записную книжку в глянцевой черной обложке. И пришел в возбуждение, увидев, что она заполнена стихами, написанными рукой самого мистера Ланкастера; похоже, это была длинная эпическая поэма, которую я просмотрел по диагонали. Было много описаний природы: горы, моря, звезды, – приводились юношеские переживания автора и монологи в духе Вордсворта, говорилось о Боге – очень, очень много, – о странствиях, войне – мама дорогая, куда же без войны! – а потом снова о странствиях и… так-так-так, ага, что это у нас? Ну наконец-то, что-то интересное!

Был там он, –

Давным-давно, о Боже, как же все-таки давно, –

Кто при дыхании сирени, когда она цвела бездыханно,

Доверив дальше сохранять секрет своим бутонам,

Пообещав потом его раскрыть, коль скоро срок придет,

Ведь так определено, – на дня закате

И там была она, приход которой он ощутил еще допрежь,

Чем увидал ее. Она не знала,

Что слышит в сумерках он в поступи ее,

Какую пустоту тот сумрак для него принес,

Когда ее не стало вскоре рядом, – то тропы Жизни

Увели ее куда-то. Не знала же она,

Уйдя своим путем, что совершила,

По незнанию; какую в сердце привнесла она

Красу и боль оставила горчить потом.

Как тогда эти строки повлияли на меня, я не помню потому, что в те мгновения я отнесся к ним исключительно как к находке. Поиски сокровищ удались! Я ликовал. Вооружившись бумагой и карандашом, я переписал стихи, уже воображая, как потом зачитаю их друзьям в Лондоне.

Едва я успел закончить, как мистер Ланкастер вернулся домой. Вошел он так бесшумно, что у меня не оставалось времени, чтобы попытаться скрыть следы своих поисков. Я успел только сунуть записную книжку назад в ящик стола и достать револьвер, что, как мне кажется, свидетельствует о быстром уме. Не так постыдно попасться за изучением револьвера, как за чтением чьей-то автобиографической поэмы.

– Верни на место! – хрипло пролаял мистер Ланкастер.

Прежде он со мной такого тона себе не позволял. Испугавшись поначалу, я разозлился.

– Он не заряжен, – ответил я. – И потом, я же не ребенок.

Впрочем, револьвер на место вернул и тут же вышел из комнаты.

(Сегодня, вспоминая те события, я вижу поведение мистера Ланкастера в другом свете. Мне открывается, как в наших с ним беседах он пытался пробудить во мне интерес к его персоне. Разве не ждал он, например, что я спрошу, чем же его одарил тот голос у ледника под горой Монблан? Или не надеялся хотя бы на то, что я стану умолять рассказать мне про историю его любви? Не оставил ли он ключи в замке стола намеренно – если не подсознательно, – в попытке приманить меня, чтобы я нашел и прочитал его поэму? Если так оно и было, то, не проявляя любопытства, я был к нему жесток. И все мои научные изыскания таковыми не были, ведь я заранее, чего не подобает делать ни одному ученому, был уверен в том, что обнаружу: свидетельства занудства.

Значит, вернувшись и застав меня с револьвером, а не поэмой в руках, мистер Ланкастер, наверное, даже если не мог объяснить себе причину, был сильно разочарован. Отсюда и взрыв гнева.

Про револьвер он, должно быть, вовсе забыл. И я, по всей видимости, стал тем, кто напомнил ему, что все это время в нижнем ящике стола, посреди юношеских фантазий, лежал металлический кусочек его жизни.)

За два дня до моего отплытия назад в Англию мистер Ланкастер взял меня на прогулку под парусом. Он не спрашивал моего мнения, просто изложил план, и я его принял. Мне тогда было откровенно наплевать на происходящее. После случая с револьвером наши отношения охладели, и я считал часы до возвращения домой.

Когда рабочий день закончился и контора закрылась, мы на машине поехали за город, на реку, где мистер Ланкастер держал свою яхту. По пути мы забрали сеньора Мошаду, и я был рад его обществу, поскольку ни минуты не хотел проводить наедине с мистером Ланкастером. Много позднее до меня дошло, что из всех знакомых мистера Ланкастера Мошаду был последним, кто до сих пор не сопровождал его в подобного рода прогулках. Прочим, несомненно, хватило и одного раза.

Втроем мы ютились на переднем сиденье крохотного авто с выносным двигателем, установленным сзади под тентом. Довольно скоро мы сбились с пути. Мистер Ланкастер забыл прихватить карту и теперь сильно нервничал, в то время как машина тарахтела по узкой и неровной песчаной дороге, в наступающих сумерках огибая болото. На пойменных лугах наполовину в воде стояли старые фермерские домики. Вдоль дамбы чопорно прошелся журавль, а после, хлопая крыльями, полетел прочь над пышным болотистым пейзажем. Меня разнежило, накатило мечтательное и романтическое настроение. Какая вообще разница, где мы? Зачем нам вообще направление? Но мистер Ланкастер проявлял упорство безумца.

Когда уже начинало темнеть, на болоте показалась плоскодонка с двумя пассажирами. Мистер Ланкастер остановил машину, взбежал на дамбу и поприветствовал их. Оказалось, что это были мальчик и девочка, маленькие светловолосые дети. Просто поразительно, как им удавалось управлять плоскодонкой, – скорее разумные животные, чем безмозглые детишки. Взявшись за руки, они встали и смотрели на мистера Ланкастера огромными и пустыми голубыми глазами, раскрыв рты, будто в ожидании, что он их накормит. Мистер Ланкастер обратился к ним – как он потом сам рассказывал – на высоком и простом немецком. Он словно говорил с идиотами – очень медленно, устроив такую выразительную пантомиму, что даже я понял, о чем он толкует. Но только не дети. Они все смотрели на него и смотрели. Мистер Ланкастер перешел на крик, размахивал руками – они и бровью не повели. Им просто не хватало ума, чтобы его испугаться. Наконец мистер Ланкастер сдался, развернул машину и повез нас в обратную сторону.

К месту назначения мы прибыли поздно ночью. Гостиница была под завязку забита отдыхающими, и свободной оставалась только одна комната. Впрочем, это, наверное, был самый шикарный номер, потому что в нем нас ждали внушительных размеров кровать на подиуме и тахта. Главным украшением служила фотогравюра полуобнаженной девицы в «артистической» позе. Мистер Ланкастер решил, что спать он будет на тахте, сеньор Мошаду займет кровать, а меня отправил в кабину яхты. Перед уходом, опередив его, я съязвил:

– Это станет для меня ценным опытом.

Однако мистер Ланкастер не отреагировал на сарказм.

Проснувшись ранним, зато очень светлым утром, я не мог определиться: то ли романтизировать происходящее, то ли захандрить. Следовало признать, что положение мое и впрямь было романтическим: я один, на чужбине, и в моем распоряжении парусная лодка! Наверняка прочие отдыхающие смотрят на меня и недоумевают. Еще не было и шести часов, а они почти все уже не спали.

Вдоль реки расположилась деревенька, и к берегу спускались пивные сады. На лодках к топам мачт привязали тополиные ветки, ими же школьники украшали рули велосипедов. У кого-то на лодке играл граммофон, кто-то сам исполнял что-то на концертине и пел. Пили пиво, жевали колбаски, и всюду витал аромат сваренного на свежем воздухе кофе. Девушки были в теле и милы; мужчины – короткостриженые, розовощекие, как поросята, блондины – продолжали петь, даже бреясь и причесываясь, и умолкали лишь тогда, когда чистили у воды зубы.

Все это наполняло меня радостью, однако была и другая сторона медали: затекшее после ночи на узкой койке тело и головная боль. И мистер Ланкастер: он поднялся на борт и рассердился, увидев, что я до сих пор не прибрался и толком не оделся, и вообще загорал, растянувшись на палубе. К тому времени, как мы позавтракали в гостинице и меня настиг запор – как всегда, если приходится пользоваться незнакомой уборной, и тем более, если еще подгоняют, – мной овладела хандра.

Мы подвесили к корме мотор, но он никак не хотел заводиться. Пришлось послать в ангар за механиком, и пока он работал, собралась приличная толпа зевак. Мистер Ланкастер помогал тем, что суетился и делал замечания. За это же время он умудрился прочесть мне лекцию на основе собственного опыта:

– Это напоминает мне случай на войне. Мы тогда прямо перед рассветом покидали одну деревеньку под Лоосом, потому что знали: едва рассветет, как немчура примется обстреливать нас из пушек. Мне было любопытно, как я буду действовать в таком напряжении, потому что наш полковник, видимо, перепугался. И я замерил пульс. Он был абсолютно ровным. Мозг работал так четко, что я, отдавая приказы старшине, представил себе шахматную задачу, о которой недавно читал в «Таймс»: черные должны поставить мат в три хода, – и увидел решение, Кристофер. Мне даже думать не пришлось. Я мысленно представил доску – как будто смотрел на карту города и говорил себе: видно же, вот кратчайший путь к рыночной площади. Вопросов не осталось. Я убежден, что мог бы в тот момент провести сеанс одновременной игры на полдюжины партий и победить во всех. Как там Софокл говорил о величии человека, чей разум поднимается на пик перед лицом судьбы?.. – И он вновь разразился длиннющей, зубодробительной цитатой на греческом. Ужаснейшим из языков называл его Хью Уэстон и был абсолютно прав!

Наконец мы отчалили и направились к морю. Мистер Ланкастер резко упрекнул меня за то, что я обронил какие-то рыбацкие снасти. Я ответил ему злобным взглядом, а он, желая поставить меня на место и унизить, полностью переключился на Мошаду и говорил с ним только на испанском. Для меня это стало подлинным избавлением, а вот Мошаду не на шутку встревожился, поскольку изысканные манеры требовали беседовать и со мной тоже – теперь, когда он не мог игнорировать мое присутствие. (Уверен, он и не помнил, что мы сидели рядом на банкете.) Вот он и обращался ко мне время от времени на французском, однако из-за жуткого акцента я понимал его с трудом. Впрочем, это было не самое страшное. Гораздо больших усилий мне стоило придумывать ответы и поддерживать беседу.

К примеру, Мошаду сказал: «Je suppose que le sujet le plus intéressant pour un écrivain, c’est la prostitution»[17], на что я ответил: «Monsieur, vous avez parfaitement raison»[18], и на этом мы застряли.

Мы вышли в просторный эстуарий. Мистер Ланкастер посадил меня у руля, а сам пошел готовить удочки.

– Сосредоточься, будь начеку, – сказал он. – В реке полно песчаных отмелей. Осторожно. Осторожнее! ОСТОРОЖНЕЕ! Взгляни, какого цвета вода там, впереди! Вот тут самый малый! Ровней держи! Ровней. Ровней. Ровней. Теперь жми! ЖМИ! Живее, салага! На левый борт! ЛЕВО руля! Потопить нас хочешь? – (На выходе из реки поднялась небольшая волна. Совсем слабая, ее почти не чувствовалось.) – Вперед, точно вперед! Держи курс на два градуса на юго-запад. Держи курс. КУРС ДЕРЖИ. Осторожней, салага! Отлично. Молодец! Вот молодец! Хорошо правите, сэр! Я даже боюсь, Кристофер, что мы из тебя матроса сделаем!

Ничего достойного похвалы я не совершил, разве что не дал нам врезаться в буек размером со стог сена. Энтузиазм мистера Ланкастера в безумии не уступал его тревоге. И все же – как и в случае с обливанием холодной водой – я, как идиот, почувствовал себя польщенным. Ах, если бы он знал, как легко мной управлять; как чу́ток я к примитивнейшим комплиментам! А впрочем, нет, даже узнай он это, его отношение ко мне вряд ли бы изменилось. Он не стал бы хвалить меня, сочтя лесть пагубной для моей души.

А за душу Мошаду мистер Ланкастер, видно, не переживал: вовсю и совершенно бесстыдно умасливал его, перейдя ради меня на французский. Он по-английски назвал Мошаду «славным малым», объяснив потом значение эпитета на французском. Мошаду восхищенно захлопал в ладоши, сказав:

– Плавный малый! Я – плавный малый? О да!

– Правда же, милый старичок? – снисходительно заметил мне мистер Ланкастер. – Он на три четверти индеец из Перу, знаешь ли. Его отец, скорее всего, жевал листья коки и не носил обуви. Вот тебе истинный, неиспорченный латинос. Неважно, сколько ему лет, – он всегда ребенок.

К тому времени мы оставили мелководье далеко позади, и плоский дюнный берег превратился в бледную полосу между сверкающим морем и сияющим небом. Кругом на водных просторах белели надутые паруса. Мистер Ланкастер, видимо, очень довольный собой, стоял на носу яхты и напевал:

Pervixi: neque enim fortuna malignior unquam

erepiet nobis quod prior hora dedit[19].

Меня с внезапной силой наполнило осознание того, насколько ужасные странствия выдались Одиссею и команде «Пекода», и что сам я рано или поздно спрыгнул бы за борт, лишь бы избавить себя от смертной тоски Улисса и Ахава.

Тем временем мистер Ланкастер объявил, что настало время порыбачить. Он выдал нам с Мошаду удочки, и мы неумело забросили лески в море. Возможно, я сумел бы даже отдохнуть, если бы небеса вдруг не решили покарать меня за леность, явив банальнейшее чудо, – иначе как чудесным наш улов было не назвать. Мы напали на косяк макрели!

Мистер Ланкастер совершенно ополоумел.

– Осторожно! ОСТОРОЖНО, САЛАГА! Легче, легче, легче же! Выбирай леску! Упустишь ведь! Играй с ним, салага! Не жди! Борись! Вот ведь упертый черт! Не на меня смотри, салага, на него! ЗА НИМ СЛЕДИ! Спокойно! Не горячись! ПОРА…

Словами не передать, как это все было излишне, ибо мы при всем – абсолютно всем – желании не смогли бы упустить эту несчастную рыбу. Разве что выбросив удочки за борт и улегшись на палубу. Мошаду позабыл и французский, и испанский, издавая нечто вроде индейских охотничьих призывов на каком-нибудь диалекте андских племен. Поначалу азарт захватил и меня, и я доставал рыб из воды одну за другой. Наконец я притомился, а потом мне и вовсе стало противно. Улов давался до неприличия легко, и к тому времени, как мы закончили, в лодке трепыхалось по меньшей мере тридцать рыбин.

Мистер Ланкастер принялся чистить их, готовя к обеду, и на Мошаду внимания почти не обращал. Я снова сел у руля, а взглянув на старичка, увидел, что он почти выпадает за борт. Изогнувшись натянутым луком, Мошаду стоял на негнущихся, широко расставленных ногах. Я было решил, что у него удар, но нет – он лишь отчаянно тянул что-то из воды. С таким видом, будто хотел притянуть само дно моря. Вот он обернулся ко мне и, чуть не задыхаясь от натуги, проговорил:

– Poisson![20] – что прозвучало скорее как «поссум».

Естественно я, повинуясь порыву, вскочил, чтобы помочь ему, за что, к удивлению – а после к ярости, – получил от мистера Ланкастера свирепый удар наотмашь в грудь. Меня отбросило, и я плюхнулся на место. Будь у меня нож, я бы схватился за него и прикончил кузена прямо там. А так лишь мысленно прокричал: «Тронешь меня еще раз, старый козел, и я удавлю тебя!» Мистер Ланкастер же проорал мне в лицо: «Оставь его, глупый мальчишка!» Тут он, должно быть, увидал в моих глазах лютую ненависть и уже не столь истерично добавил: «Никогда – слышишь, НИКОГДА! – не помогай мужчине вытаскивать улов! Ты разве этого не знаешь?»

Потом он направился к сеньору Мошаду, который в это время выбирал леску, опустился рядом на колени и заговорил по-французски – увещевая, подбадривая, заклиная, моля дышать глубже, расслабиться, поддерживать натяжение, тянуть медленно и нежно. «Ça va mieux, n’est-ce pas? Ça marche? Mais naturellement…»[21] Он до абсурдного напоминал мне повитуху, помогающую женщине разродиться. И правда, Мошаду медленно, но верно, превозмогая бесконечную боль, разродился огромной рыбиной – тунцом, как подсказал мистер Ланкастер. Забагрив улов, мы оставили его волочиться в воде за лодкой, чтобы не пропала свежесть.

Затем мистер Ланкастер приготовил макрель на спиртовке. Хотелось бы мне проявить крепость ума, но голод напал просто зверский. Мистер Ланкастер, конечно, неумеха такой, сжег рыбу, однако она была вкусной и пахла замечательно. К тому же я оказался в неловком положении: нельзя же было обижать Мошаду, ведь он праздновал личную победу, с которой его надлежало периодически поздравлять. Вполне возможно, таких счастливых дней ему пережить уже не получится. Я пошел на компромисс, решив не обращать внимания на мистера Ланкастера. Но он этого просто не заметил.

В таком настроении мы развернулись назад. Мистер Ланкастер самодовольно повторял, нахваливая себя: как он подгадал со временем приливов, так что волна подхватила нас и на пути в море, и обратно. Впрочем, даже с попутными волнами долгая поездка казалась мне утомительной. Когда мы вошли в устье реки, я снова сидел на руле, и мистер Ланкастер ко мне придирался. Похоже, мы сбились с курса, но мне-то откуда было знать?! Толку следовать его псевдоморяцким указаниям все равно не было, и я плыл куда глаза глядят.

И вдруг мистер Ланкастер как заорет:

– ПЕСОК! ОТМЕЛЬ ВПЕРЕДИ! МЕНЯЙ КУРС! НА БОРТ БЕРИ!

Того, что произошло дальше, не ожидал никто. Во всяком случае, я точно ничего не планировал, но вот как вышло: к тому времени я уже приноровился к рулю и знал, какую нагрузку он способен выдержать. Оказалось достаточным перестараться самую малость, исполняя приказ мистера Ланкастера. Я изменил курс – круто изменил, – и крестовина, к которой крепился подвесной мотор, сломалась с изысканным, ласкающим слух треском. Мотор исчез под водой.

Я поднял взгляд на мистера Ланкастера и чуть не рассмеялся.

На миг мне показалось, что он вот-вот проглотит собственный кадык.

– Болван! – накинулся на меня мистер Ланкастер. – Дурак! Проклятый идиот!

Сильно раскачивая лодку, он двинулся ко мне, однако я ни капли не испугался. Понимал, что он не посмеет – просто не сможет – ударить меня. И он не ударил.

Вообще вода в том месте была такая мелкая, что мы без особого труда подняли мотор на борт, хотя, конечно же, не могло быть и речи о том, чтобы завести его снова. Для начала механизм предстояло хорошенько почистить. Оставалось только идти под парусом.

В деревню мы возвращались почти весь остаток дня. Ветерок дул слабенький, да и мистер Ланкастер правил лодкой из рук вон плохо: не обогнал нас только ленивый. Мистер Ланкастер угрюмо вел наше суденышко, а Мошаду, притомившись, мирно подремывал. Наконец нас взял на буксир прогулочный пароходик. Помощь мистер Ланкастер принял неохотно, да и то лишь потому, что уже темнело. Я видел, какое это было для него унижение.

На корме парохода в это время уединилась парочка: мужчина и женщина; совсем уже не молодые и не красивые, они укрылись от прочих пассажиров, зато для нас были как на ладони. Они от души занимались любовью. В некотором смысле и это унижало мистера Ланкастера, ибо любовники, похоже, плевать хотели на его мнение. Я же мысленно занял их сторону и одобрительно улыбался; правда, мое мнение их тоже не волновало.

Сам же я пребывал в чудесном настроении. Утопив мотор – лишь наполовину намеренно, – пребывал в экстазе, будто выплеснул всю свою агрессию. Больше я не думал о мистере Ланкастере с отвращением. Я не думал о нем вообще. Мои мысли скакунами унеслись прочь, лихо обогнав мое настоящее и меня самого в этой лодке; они оставили мистера Ланкастера и Германию вместе с ним далеко позади. Вернулись в Англию, в мою комнату, за рабочий стол. Впрочем, сам я, физически, возвращаться туда не спешил. Время пока не пришло, мне предстояло многое обдумать. Этот день – несмотря на поведение мистера Ланкастера – я буду помнить всю свою жизнь. Ибо в самой его середине – наверное, в тот самый миг, когда мотор с плеском погрузился в воду, – меня осенило. Некий голос произнес: «Две женщины… призраки живых и призраки умерших… мемориал». В следующее мгновение кусочки картины у меня в голове собрались воедино, и я увидел готовую композицию. Пока что смутно, но с сильным возбуждением я разглядел план нового романа.

Настал день возвращения в Англию. Вечером мне предстояло отбыть домой на «Кориолане».

С утра мистер Ланкастер, со свойственной ему небрежностью, уведомил меня, что Вальдемар устроит мне экскурсию в картинную галерею. Обедать мне тоже предстояло в обществе Вальдемара, поскольку самого мистера Ланкастера ждала деловая встреча. Однако ровно в четыре пятнадцать мне надлежало быть дома. Я ничего не ответил.

Едва мы с Вальдемаром оказались на ступенях галереи, а мистер Ланкастер скрылся за углом, как я, посмотрев на спутника, твердо покачал головой и сказал:

– Nein[22].

Вальдемар озадаченно посмотрел на меня в ответ. Затем указал на вход в галерею и спросил:

– Nein?

– Nein, – с улыбкой повторил я и жестами изобразил, как плыву брассом.

Вальдемар мгновенно просиял.

– Ach – schwimmen! Sie wollen, dass wir schwimmen gehen?[23]

– Ja, – кивнул я. – Swimmen.

Еще ни разу Вальдемар мне так не улыбался. Он преобразился совершенно и больше не напоминал ангела.

Он отвел меня в большой муниципальный бассейн под открытым небом. Я несколько раз проходил мимо этого места, но со своим дурным немецким просто не решался зайти туда в одиночку. Больше Вальдемар не был пассивным: он купил нам билеты, взял полотенца и мыло, провел меня в раздевалку, по пути приветствуя многочисленных друзей, потом отправил меня в душ и показал, как облачиться в красные треугольные плавки-трусы, которые взял напрокат. Раздевшись, он словно снял с себя и свою конторскую личность. Поразительно, как он умудрялся прятать под чопорным деловым костюмом свое развитое, по-животному гибкое, загорелое тело. Больше он не вел себя со мной так, словно мне сорок лет и я в одной лиге с мистером Ланкастером. Мы робко улыбнулись друг другу и принялись плескаться, окунать друг друга в воду с головой, плавать наперегонки. Мы резвились, точно дети, но все это время я не забывал, что Вальдемар был уже юношей.

К нам присоединился друг Вальдемара, его ровесник по имени Оскар. У Оскара были нахальные манеры, обезьянье лицо, темные волосы и привычка скалить зубы. Он довольно бегло говорил по-английски; рассказал мне, что работает коридорным в одном крупном отеле. Да он и мыслил как коридорный: всюду вхожий, знал, что почем, а на меня смотрел с готовностью, как на постояльца гостиницы, у которого могут быть какие-то особые пожелания – только заплати, и он все исполнит. Глядя, как Оскар с Вальдемаром посмеиваются в сторонке, я понял, что они обсуждают меня. Ну и ладно, ведь Оскар из шкуры вон лез, чтобы я почувствовал себя своим.

Накупавшись, мы отправились обедать в ресторан. Оба парня курили и пили пиво. Складывалось впечатление, что Вальдемар вовсю подражает своему прожженному приятелю, с которым мы к тому времени обращались друг к другу не иначе как «Оскар» и «Кристоф».

Вальдемар сказал что-то Оскару, и оба громко засмеялись.

– Смешная шутка? – спросил я.

– Валли говорит, что ты понравишься его невесте, – пояснил Оскар.

– Это… славно. Она тоже придет сюда?

– Мы сами ее навестим. Скоро. Идет?

– Идет.

– Идет! – от души рассмеялся Вальдемар. Он был уже навеселе. Подался вперед и горячо пожал мне руку. Оскар пояснил:

– Невесте Валли, кстати, нравятся мужчины постарше. Не сильно старые. Вот ты – самый раз! Симпатяга!

Я покраснел. Мной постепенно овладевало сладостное предвкушение вперемешку с тревогой.

– Есть пять марок?

– Да. – Я достал деньги.

– Нет, – рассмеялись парни. – Это на потом.

– Послушай, Оскар… – Мне показалось, что имеет место некоторое недопонимание. – Если она невеста Валли… он, кстати, не слишком юн, чтобы обзаводиться невестой?

– У меня уже в двенадцать лет была невеста. У Валли тоже.

– А он не будет ревновать, если я…

Парни рассмеялись еще громче.

– Мы тебя с ней наедине не оставим, – предупредил Оскар и ободряюще похлопал меня по руке. Должно быть, вид у меня сделался совсем недоуменный. – Не надо стесняться, Кристоф. Сперва смотри на нас. Увидишь, как это просто.

Потом он перевел свою шутку для Вальдемара, и оба расхохотались до слез.

В словаре немецкого языка слово «braut» переводится как «невеста» или «суженая», однако Оскар с Вальдемаром употребляли его в отношении всякой девушки, с которой встречались. Этот свой первый урок иностранного языка я усвоил в тот незабываемый, радостный и развратный день – день опущенных жалюзи, граммофонной музыки, скользких обнаженных тел, турецких сигарет, пыли с подушек, дешевого парфюма и здорового пота, внезапных взрывов хохота и скрипа диванных пружин.

На квартиру к мистеру Ланкастеру я вернулся только после шести. Я настолько ослеп от наслаждения, что мне было плевать, рассердится он на меня или нет; а он и не сердился. Он вообще был в том же настроении, в котором встретил меня, когда я только приехал. Ему словно было все равно, тут я или нет.

– Передавай привет матери, – только и сказал на прощание мистер Ланкастер.

Его холодность ранила: все же, сколько ни был я равнодушен к нему, ответное безразличие меня искренне поразило.

Вернувшись в Лондон, я узнал, что мой первый роман и впрямь потерпел фиаско. Отзывы оказались даже хуже, чем я ожидал. Друзья, как верные соратники, встали грудью на его защиту, заявив, мол, рука посредственности задушила шедевр. Однако мне, если честно, было плевать. Ум был занят только новым романом и отчаянной идеей поступить на медицинский факультет, и все это на фоне неотступных грез о Берлине. Этот город взывал ко мне еженощно эротическим хриплым голосом граммофонных мелодий, которые я слышал в однокомнатной квартире Вальдемаровой «невесты». Я не сомневался, что рано или поздно отправлюсь в Берлин. Даже начал самостоятельно учить немецкий язык по трехмесячной программе: ехал куда-нибудь в автобусе и повторял неправильные глаголы. Они звучали для меня как заклинания из «Тысячи и одной ночи», делающие из тебя владыку райских наслаждений.

* * *

Экземпляр «Конспираторов» я, разумеется, мистеру Ланкастеру не отправил, зато написал ему благодарственное письмо – один из тех шаблонных и бездушных текстов, что меня приучили составлять с детства. Он мне так и не ответил.

Когда же я попытался описать мистера Ланкастера друзьям, то обнаружил, что не в силах представить его как человека серьезного или даже комичного. Я не мог подобрать к нему ключа. А когда вслух зачитал его поэму Аллену Челмерсу, то смутились мы оба. Она оказалась не так уж и плоха. Челмерс только лишь из вежливости сделал вид, что она ему не по нраву.

Когда же я в беседе с матушкой спросил, что с любовью в жизни мистера Ланкастера, она лишь бегло улыбнулась и пробормотала:

– О, вряд ли беда в ней.

И тут же призналась, что прежде не сочла нужным рассказать мне, как после войны мистер Ланкастер женился, однако супруга его оставила, и позже они развелись.

– Дело в том, – сухо пояснила матушка, – что кузен Александр, как я поняла, совершенно не выполнял роль мужа.

Это откровение сильно меня огорошило. Однако удивился я не столько новости о бессилии мистера Ланкастера – тут как раз таки все было предсказуемо, – сколько собственной матушке. Никогда не устану поражаться способности даже самых утонченных леди спокойно и даже естественно говорить о чем-то интимном. Матушку моя реакция, похоже, обрадовала, ведь она в кои-то веки сумела сказать нечто «модное»! Правда, как она этого добилась, ей уже было невдомек.

Думаю, я постепенно забыл бы о мистере Ланкастере, если бы ему не удалось вновь завладеть моим вниманием самым театральным из доступных способов. Ближе к концу ноября того же года он застрелился…

Новость сообщил в письме его помощник, «заместитель», который одалживал мне смокинг для банкета. После того ужина я успел мельком повидаться с ним в конторе и поблагодарить. Помню, это был невысокий йоркширец с лицом в багряную прожилку и сильным акцентом, добродушный и способный человек.

В письме событие излагалось сухим деловым тоном. Мистер Ланкастер застрелился вечером у себя на квартире, однако тело обнаружили только на следующий день. Не было ни предсмертной записки, ни каких-либо еще записей «личного характера». (Блокнот с поэмой мистер Ланкастер, должно быть, сжег.) Он не болел, финансовых трудностей не испытывал, а дела компании не давали поводов для тревог. В заключение заместитель мистера Ланкастера формально выразил нам соболезнования «в связи с большой утратой». Он, несомненно, принял нас по ошибке за его кровную родню или же просто решил, что мы – его близкие люди, поскольку больше таковых не сыскалось.

Поступок мистера Ланкастера сильно впечатлил меня. Суицид я в принципе одобрял всецело, считая его актом протеста против общества, и о бунте мистера Ланкастера мне захотелось сочинить целую сагу. Превратить самоубийцу в романтического героя… У меня не вышло. Я не знал, как это сделать.

На следующий год я все-таки отправился в Берлин – моя врачебная карьера закончилась, толком не начавшись, – и там через некоторое время встретил Вальдемара. Ему наскучила жизнь в родном городишке, и он перебрался в столицу в поисках счастья.

Само собой, о суициде мистера Ланкастера Вальдемар почти ничего не знал, зато поведал нечто удивительное. Оказывается, после моего отъезда мистер Ланкастер много рассказывал обо мне коллегам. Как я написал книгу и как она провалилась в Англии, потому что критики – сплошь дураки, но однажды я стяжаю славу одного из величайших авторов своего времени. И всякий раз он называл меня племянником.

– По-моему, ты ему очень нравился, – сентиментально добавил Вальдемар. – У него же не было родного сына, так ведь? Кто знает, Кристоф, вдруг он был бы еще жив, останься ты за ним присматривать!

* * *

Если бы все было так просто!

Сейчас, мне кажется, я понимаю, что приглашение мистера Ланкастера стало последней попыткой восстановить связь с внешним миром. Но для него, конечно, было слишком поздно. Если мой визит на что и пролил свет, так это на причины, которые мешали ему сблизиться с кем бы то ни было. Слишком уж долго он просидел в своем резонаторном ящике, прислушиваясь к колебаниям собственной души, к эпической песне о себе. Я не был ему нужен. Он вообще ни в ком не нуждался, разве что в воображаемом воспитаннике-племяннике на вторых ролях в его личном эпосе. После моего отъезда он такового создал.

Однако позже, наверное, взял и разуверился в этом своем рассказе. Отчаяние – до ужаса простая вещь. Мистер Ланкастер очень любил рассказывать свою легенду, но даже его она не удовлетворяла. Полагаю… Нет, надеюсь, что длилось это недолго. Мало кто из нас способен выносить такую боль сознательно. Почти всегда мы, слава богу, страдаем глупо и бездумно, как животные.

Амброз

Минуло пять лет – на дворе май 1933-го, – и вот он я, отправляюсь в новое путешествие. Еду из Берлина в поезде на юг, к границе Чехословакии, и напротив меня сидит Вальдемар.

Что я тут делаю? Что тут делает он?

Можно было бы сказать, что мы бежим от нацистов. Вальдемар, любитель мелодраматизма, поддержал бы меня, и я сам описал бы наше странствие как побег от опасности… но как-нибудь потом, в кругу людей мало просвещенных и доверчивых. С моей стороны сказать такое этим утром было бы слишком бессердечно, ведь мы, будучи в полной безопасности, окружены теми, кому беда грозит нешуточная. Граница, которую мы вскоре достаточно легко – спасибо моему британскому паспорту – пересечем, для них превратилась в тюремную стену. Среди пассажиров полным-полно тех, кто правда бежит из страха за жизнь, по поддельным бумагам; они боятся разоблачения, ареста, концлагеря, а то и вовсе расстрела на месте. Лишь в последние несколько недель я в полной мере осознал, что эта ситуация сложилась не где-нибудь на страницах газет или романа, а там, где я сам до недавних пор жил. Ужасная и странная, она уже стала нормой жизни. Террор пока творится на любительском уровне, однако власти вот-вот его организуют, наладят бюрократию. Официальное убийство, как и все официальное в Германии, погрязнет в бумажной волоките.

О, я сумел бы доказать, что спасаюсь, да еще как. Рано или поздно, задержись я в Берлине, меня вытурили бы. Вид на жительство не продлят точно: меня видели в кафе в компании одного британского журналиста, снискавшего дурную славу у нацистов из-за статей о пытках, которые он тайком передал в газету на родину. Мои друзья-евреи кто бежал, кто арестован; кого из них какая судьба постигла, мне уже не узнать. А еще полиция расспрашивала обо мне домовладелицу. Убеждали ее, что проверка рутинная, что это касается всех иностранцев, но никогда нельзя знать наверняка…

Как бы то ни было, эта моя поездка и то, что я прихватил с собой Вальдемара, с нацистами напрямую не связана. Они меня мало волнуют. А еще этот вояж показывает, как мало я изменился в некоторых отношениях с тех пор, как навестил мистера Ланкастера.

В Берлине у нас с Вальдемаром завязались близкие, но при этом необязательные отношения, что было типично для меня в те годы. Таких друзей, как Вальдемар, я насчитал бы с полдюжины. Не видишь человека неделями, месяцами, а потом вдруг звонок и просьбы: «Кристоф, не одолжишь десять марок?» Или: «Кристоф, можно переночевать у тебя, а то домовладелица себя как-то странно ведет?» («Странно себя ведет» значило, что она уже замучилась требовать ренту.) Не то чтобы Вальдемар и ему подобные были нахлебниками. Просто они считали, что друзья должны выручать друг друга, а то, что помощь оказываю главным образом я, так это просто у них небольшое денежное затруднение. Как гость Вальдемар был очарователен – один из тех, кто считает своим долгом развлекать хозяина, никак не наоборот. Он ни на что не скупился: разжившись деньгами, приглашал меня в кино или водил на танцы в пивной сад на берегу Шпрее с парой девчонок. Он перебивался мелкими заработками, но при этом, полагаю, был прилежным и добросовестным работником. Просто не задерживался на одном месте дольше месяца. Главным образом работал в барах, пекарнях или мясных лавках или же расставлял кегли в кегельбанах. Видимо, время, проведенное в конторе у мистера Ланкастера, привило ему отвращение к сидячей работе. Он называл ее скучной и spiessig[24] – то есть мещанской, строгой, постыдной, в отличие от пролетарского труда – честного, физического, сексуального, приключенческого. Абсурдный, такой подход мне все-таки нравился.

Вальдемар частенько рассказывал о друге по имени Ганс Шмидт. Когда Вальдемар только перебрался в Берлин, то устроился работать в кабак, где Ганс был главным барменом. До этого Ганс работал инструктором по физподготовке в Рейхсвере; он же научил Вальдемара не только обслуживать клиентов, но и приемам бокса и борьбы. Вальдемар с благоговением говорил о его мускулах и со сдержанным восхищением – о сексуальных пристрастиях. Похоже, в дни службы Ганс давал частные уроки особо симпатичным солдатикам и самых неуклюжих порол стеком. Не сильно, правда, да и то лишь когда виновники признавали, что заслуживают наказания, и даже молили о нем. Послушать Вальдемара, так у Ганса от мальчиков для порки отбоя не было, и к ней вообще легко пристраститься.

– Представляешь, Кристоф! – восклицал Вальдемар. – Вот ведь свинья, извращенец!

Впрочем, говоря это, он не мог скрыть блеска в глазах, и у меня зародилось подозрение, что сам он тоже хотя бы разок да опробовал на себе стек Ганса. И вообще, Ганс, видимо, был – и оставался – для него героем.

Ганс к тому времени уже покинул Германию. Он спешно уехал из Берлина – видно, из-за какого-то скандала – и время от времени присылал открытки: сперва из Марокко, потом из Италии и Египта. На открытках был только адрес, несколько слов и ничего о том, как Ганс живет. Вальдемар прилежно отвечал на его письма. Мне кажется, больше никому он писем не писал. И в самом деле, кроме Ганса, близких, семьи у него не было.

Однако пару недель назад от Ганса пришло полноценное, длинное письмо – первая весточка за много месяцев. Он писал из Афин, дескать, все это время путешествовал в компании «безумного англичанина», который – если переводить его сленг буквально – просто «сказочно богат». «Я при нем телохранитель, – объяснял Ганс. – Ума не приложу, как он выживал, пока мы не встретились! Ему раз сто могли перерезать глотку. Славный малый и притом совершенно безумный. Видел бы ты, как он пьет! Сейчас ему вздумалось купить остров неподалеку. В голове у него сумасбродные планы: построить дом, настоящий дворец с мраморными полами! Скоро мы отправимся на этот остров и разобьем там лагерь, пока не закончится стройка. Я ему говорю: “Амброз! Что ты знаешь об этом острове? Вдруг там полно змей? Ты разве не боишься?” Представь, что он мне отвечает: “Если тебя укусит змея, то тут все просто: надо выпить бутылку коньяка. Только всю, залпом!” Видишь, какой он диковинный. Нам предстоит жить на этом острове дикарями-индейцами, питаться осьминогами и пить местное вино, которое на вкус как антисептик. В Германии такими драили бы ватерклозеты. Ну, ладно хоть уберемся из города. В городе от Амброза сплошные беды».

Наконец Ганс перешел к сути письма: «А знаешь, Валли? Было бы неплохо, если бы ты к нам приехал. На этом острове безумия мне приходится еще и готовить. Пригодился бы помощник, обычный немецкий паренек вроде тебя. А то нанятые Амброзом помощники ни на что не годятся, даже для… ну, ты меня понимаешь. Они тащат добро, точно сороки, и к тому же нечистоплотны. Я уже поговорил насчет тебя с Амброзом, и он согласился платить тебе жалованье; в придачу получишь кров и еду. С деньгами он порой обращается странно, но слово держит. В общем, если каким-то образом сумеешь выбраться сюда, в Афины, то не пожалеешь. Сидеть дома такому искателю приключений, как ты, настоящей перелетной птице, не пристало. Останешься, и кто знает, может, Гитлер сделает из тебя солдата… Форма, муштра, ать-два, левой-правой! Смирно! Уж я этого в армии хлебнул. Служба не по тебе, так что подумай над этим».

Даже не успев прочитать об этом предложении, но зная Вальдемара, я догадался, что он придумал некий план, в осуществлении которого потребуется моя помощь. Он и сам знал, что я все понял. Пристально следил за выражением на моем лице, пока я читал, а стоило мне закончить, горячо спросил:

– Ну, что скажешь, Кристоф?

– Как по мне, это не та работа, ради которой пускаются в такие дали, – произнес я тоном осмотрительного старшего брата, лишь бы его подразнить. – Тут все надо дважды обдумать. Это же дня три, если не…

– Семьдесят один час и двадцать минут, – быстро ответил Вальдемар. – Придется заночевать в Вене, но если устроиться на вокзальной скамье, то не надо будет платить за ночлег.

– А еда?

– О, можно взять хлеба с сыром. Да и подумаешь, легкий голод, что в нем такого? Люди, бывает, по две недели постятся. Пустяки.

– Зато билет денег стоит.

– Всего лишь семьдесят три марки семьдесят пфеннигов. Третьим классом.

Я не сдержал смеха.

– Да ты, смотрю, уже все продумал.

Вальдемар широко улыбнулся.

– Заскочил в бюро путешествий и обо всем разузнал.

– Понятно.

– Так, на всякий случай. За спрос ведь не ударят в нос.

– Нет, конечно.

Некоторое время мы молча улыбались друг другу. С людьми вроде Вальдемара очень приятно иметь дело: чего бы я не сделал или, наоборот, сделал, – он не затаит обиды. В то же время, давая ему что-то, на благодарность рассчитывать не стоило. Для него эта проблема была сродни булыжнику под ногами. Вальдемар смотрел на камень, размышляя: сдвинуть ли его самому? Или кто-то поможет? Он ждал, и настрой у него был прямо-таки фаталистический.

– Сколько у тебя денег? – спросил я наконец.

– Одиннадцать марок, – ответил Вальдемар, быстренько прикинув в уме. Открытие скорее порадовало его, нежели расстроило. – Сам видишь, – добавил он, – мне нужно всего шестьдесят две.

– И еще семьдесят пфеннигов.

Вальдемар улыбнулся, славно, что он может позволить себе не думать о такой ничтожной сумме, а я жуткий сквалыга просто потому, что упомянул ее. Проникнувшись духом нашей игры, я спросил тоном человека, который ищет совета по некоторому абстрактному моральному вопросу:

– Итак, ты думаешь, что я должен дать тебе эти деньги?

Вальдемар не обманул моих ожиданий, изобразив искренний ужас.

– Почему нет, Кристоф! Я тебя хоть раз о чем-нибудь просил? Просил? Посмотри мне в глаза и скажи: просил или нет? Ты ведь хорошо меня знаешь! Кто я, по-твоему? – Он помолчал, как бы давая мне время устыдиться самого себя, а после, моментально забыв об оскорблении, стал упрашивать: – Само собой, я беру деньги в долг. Ты же читал письмо Ганса: этот англичанин будет платить мне жалованье, и я из этих денег все тебе верну. Да, именно, – пришел он в возбуждение, видя, как камень сдвигается с места, – так и поступим, Кристоф! Пусть англичанин еженедельно перечисляет тебе мое жалованье! Забирай себе все, пока долг не будет выплачен. Или же, раз он такой богатый, пусть перечислит тебе сразу всю сумму…

– То есть ему надо будет пересылать деньги совершенно незнакомому человеку, которого он в жизни не видал, в другую страну?

– Кристоф, к тому времени ты уже не будешь незнакомцем, и ты не останешься в другой стране, ведь ты едешь со мной! Не думаешь же ты, что я поеду без тебя? Одному в такую даль? Это совершенно не весело.

– Мне надо подумать, – сказал я. – Поговорим завтра. И послушай, не начинай пока собирать вещи. Я еще ничего не обещал, пойми. Я очень, очень сильно сомневаюсь, что потяну…

– Кристоф! – Вальдемар восхищенно обнял меня, а потом очень торжественно взял за руки. – Я знал, что ты мой друг. Ни минуты не сомневался. Хоть раз я уходил от тебя с отказом? Никогда! Но ты меня послушай, Кристоф, и запомни: я тебе клянусь, что ты никогда, до конца жизни не пожалеешь о том, что сделал для меня сегодня. Запомни: Вальдемар поклялся тебе в этом…

– Так я же еще ничего не сделал. Я ничего не обещаю. Послушай, прошу тебя, не придумывай там себе ничего…

Вальдемар в ответ лишь улыбнулся. Он не слушал. Он и так меня прекрасно знал. Минутой позже, не предпринимая более никаких попыток убедить меня, он ушел, полностью уверенный, что все устроено.

И ведь он был прав. Вальдемар действительно застал меня врасплох со своим планом, но при этом нисколько меня не смутил. Его задумка полностью соответствовала тому настроению, в котором я тогда пребывал. Лежа ночью в кровати, я говорил себе: это ли не перст судьбы, указывающий мне на следующий шаг? Правда, которую я только сейчас осознал, была в том, что мне не хотелось вернуться в Англию и осесть там. Во всяком случае, тогда. Во мне все зудело, тянуло двигаться дальше, сменить остановку. В этом смысле Берлин напоминал вечеринку, по завершении которой не хочется домой. Лондон стал бы антиклимаксом, и если уж нельзя остаться в Германии, то я бы предпочел совершенно новую атмосферу. Так почему бы не отправиться в Грецию? Говорят, там жизнь дешевая. Я бы провел на острове лето и поработал над новым романом. И почему бы не взять с собой Вальдемара? Недавно я получил подарок от дядюшки и аванс от издателя, так что чувствовал себя довольно свободно. Возврата долгов я от Вальдемара, понятное дело, не ждал – пусть даже он получит работу у этого загадочного англичанина (в чем лично я очень сомневался). Зато он с лихвой окупит свой билет просто как попутчик, ведь я знал, что, покинув Берлин и всех местных знакомых, буду чувствовать себя одиноко.

И вот мы в пути. Надо ли говорить, что перебиваться хлебом и сыром следующие три дня и ехать третьим классом всю дорогу нам не придется? Из Вены, где переночуем с комфортом в отеле, а не на скамье при вокзале, мы поедем в спальном вагоне. Когда я рассказал об этом Вальдемару, он возмутился, мол, я испортил весь дух приключения. Впрочем, сопротивлялся он недолго.

Вальдемар любуется пейзажем, который, я думаю, уже кажется ему экзотичным, хотя за окном по-прежнему все та же Германия. Магический флер виду придает пункт назначения. Вальдемар знает только, что едет в страну, wo die Zitronen bluehen[25], где у девушек темные глаза. Все в его немецкой душе отвечает традиционной нордической тяге к странствиям: путь на юг – иных приключений северный германец просто не знает. А все, что мы оставили в городе позади себя – Гитлер у власти, поджог Рейхстага, начало террора, – Вальдемар принимает как фон. Этим утром он так и сказал:

– Как же я рад, Кристоф, что мы уезжаем. Тут делать нечего.

Вальдемар – убежденный антинацист, но главным образом потому, что такие настроения испытывают люди, чье мнение он уважает. Случись ему попасть под влияние этакого харизматичного старшего брата, нацистского лидера молодежи, и я бы не решился отвечать за последствия. Сам он, как иной берлинец, уже привык к людям в коричневой форме, полицейским облавам, уличным стычкам и побоям; для него они проходят под заголовком «политика», то есть все правильно. Вальдемар – добродушный шалопай, беспечный малый, вряд ли способный на особую жестокость, но видно, что жестокость в других людях его не сильно шокирует. Раз за разом я замечаю, как парни вроде Вальдемара инстинктивно принимают садизм, и это страшно; им не надо читать Крафт-Эбинга[26] или же знать, что это слово значит. Не сомневаюсь, Вальдемар инстинктивно улавливает связь между «злыми» госпожами в кожаных сапогах, что занимались своим ремеслом у «Торгового дома Запада»[27], и юными головорезами в нацистской униформе, сегодняшними гонителями евреев. Стоило госпоже в сапогах приметить потенциального клиента, как она хватала его, затаскивала в такси и увозила на порку. Разве парни из СА[28] не проделывают то же, только со своими клиентами? Просто поркой они увлекаются смертельной. Не было ли первое психологически генеральной репетицией последнего?

В отличие от Вальдемара, я думаю не о южном городе в конце пути, а о северном, который мы оставили. До недавних пор я и не задумывался, что мне придется покинуть Берлин, не верил, что нацисты правда придут к власти. Время от времени я, конечно, любил разлиться соловьем о вероятности рейхсверского путча и коммунистической революции, однако сам не считал ее серьезной. Я, наверное, даже готов был остаться в Берлине, лишь изредка наведываясь в Англию, где уже ощущаю себя немножечко иностранцем.

За проведенное в Берлине время я привык считать, что глубоко погрузился в политическую жизнь немцев. Письма в Англию писал сдержанным, раздражительным тоном военного корреспондента посреди сражения, мол, не отвлекайте меня. Приезжая же в Лондон, позволял относиться к себе как к знатоку ситуации в Германии, а на расспросы отвечал, начиная всегда одинаково: «Определенно, людям в этой стране надо кое-что уяснить…»

Но вот нацисты пришли к власти, и я вынужден признать, что политикой серьезно не интересовался и партизаном не был. В Берлин я прибыл безответственным искателем огонька. Проказником, что получил удовольствие в тот день на квартире Braut Вальдемара и захотел добавки. Однако позже, исследовав ночную жизнь Берлина вдоль и поперек, я начал уставать от нее и заделался пуританином. Жестоко критиковал порочных иностранцев, кто ехал сюда в поисках удовольствий, – они, мол, эксплуатируют голодающий рабочий класс Германии, обращая их в проституток. Негодовал я искренне и даже оправданно: когда видишь закулисье ночной жизни Берлина, она кажется тебе жалкой. Но изменился ли я внутри? Не остался ли столь же безответственным, раз бегу от такой ситуации? Не предатель ли я?

Не знаю. Не знаю. Не хочу думать обо всем этом сейчас. Чувство вины меня утомило, да и с какой стати я виноват?! Кто это решает? Нечего вешать на меня ответственность за Германию. У кого есть такое право? Нет, не стану я обсуждать эту тему. Слишком запутался. Чувствую себя комодом, в котором перемешались предметы одежды – надо их вытряхнуть и перебрать. Хватит уже говорить о том, как мне мыслить и что чувствовать. Надо отыскать некую первооснову истинного чувства и отталкиваться от него, и неважно, насколько оно мало.

Что мне по правде дорого? Прямо сейчас, если речь о любви, то, наверное, Вальдемар. Не сам Вальдемар, а то, что он собой представляет. Я настолько плотно отождествляю себя с ним, что даже это странствие вижу его глазами. Что я люблю в Вальдемаре, так это незамутненность и невинность его опыта; то, как он с чистым сердцем пускается в путь на поиски приключений. А еще я люблю его эгоизм и отсутствие чувства вины. Он не обременен совестью, заставляющей придерживаться позиций и мнений. Он очень свободен, уязвим и одинок. Я люблю его, но по-особенному, так, как любят животное. Я от него ничего не жду, лишь бы оставался молодым, бесстрашным и глупым. По сути, я хочу невозможного.

Мы едем вдоль долины Эльбы. Высоко, на неприступном с виду склоне скалы с видом на реку, красной краской намалеваны огромные серп и молот.

– Ого, – произнес Вальдемар, глянув на меня с задорной улыбкой, – да нацисты про все забудут, пока это счистят!

Это мое последнее воспоминание о Германии.

Ганс Шмидт встретил нас с поезда на железнодорожном вокзале в Афинах. Англичанин тоже пришел. Этих двоих я бы узнал и без подсказки Вальдемара, настолько они выделялись из толпы местных. Даже их жесты имели иной ритм.

Ганс обнял Вальдемара и по-свойски шлепнул его по заду.

– Servus[29], – сказал он, поглядывая на меня так, что я уже начал задумываться, что такого понарассказывал ему Вальдемар обо мне в письме.

– Как поживаете? – произнес англичанин.

Терпеть не могу выражение «вялое рукопожатие». Уж больно оно отдает моральным суждением предводителя скаутов. Скажу так: Амброз бегло, будто искусственную, вложил свою руку в мою и тут же отдернул.

– Рад, что вы сумели выбраться, – сказал он тоном хозяйки, что приветствует гостей на садовой вечеринке. И я сразу ощутил себя непринужденно.

Амброз выглядел одновременно моложе и старше меня. Стройный, он держался прямо, в его резких движениях чувствовалась моложавость, однако морщины на загорелой коже напоминали шрамы, оставленные когтями жизни. Лицо живописно обрамляли вьющиеся темные локоны с проседью, а в темно-карих глазах читалось выражение легкого удивления. В любой момент от Амброза стоило ожидать приступа нервозности; его чувственные ноздри и утонченные скулы наводили на мысль о скакуне, способном неожиданно сорваться в галоп. И все же где-то в самой глубине души угадывались задумчивость и покой. Это делало его трогательно-прекрасным. Прямо модель для портрета святого.

Он носил очень старый, но явно дорогой твидовый пиджак, стертые чуть ли не до дыр слаксы и пыльные, стоптанные замшевые туфли. Амброзу самому, как и его одежде, не помешала бы чистка, однако его внешний вид не вызывал отвращения. К тому же от него не исходило неприятного запаха. А ведь нюх у меня был – да и по сей день остается – очень острый.

Вместе с Гансом они отвезли нас на такси в отель, где остановились сами, и устроили в номер. Затем мы расположились снаружи в кафе напротив отеля и с видом на площадь. Амброз настоятельно советовал попробовать белое смоляное вино.

– Лучше вам к нему привыкнуть, – сказал он мне. – Кроме него, на острове обычно пить нечего.

Простота и готовность, с которой он решил, что я еду к нему на остров – пусть и ненадолго, – немного смущала. У меня уже было смутное ощущение, что ехать придется, но я-то ждал прелюдии, вежливой игры; я бы стал упираться, мол, что вы, что вы, не хочу доставлять неудобств, а он бы заверил меня: нет-нет, какие уж тут хлопоты! И почему-то Амброз проявил мало любопытства к моей персоне: он не расспросил, как прошла поездка, как там дела в Берлине. Похоже, ему вполне уютно было внутри собственного мирка; ну а коли ты удосужился заглянуть к нему – что ж, ладно, дело твое.

Как я уже сказал, в Амброзе ощущались покой и тревога одновременно. Сидел он расслабленно, зато пальцы и речь выдавали отчаянную нервозность: руки постоянно дрожали, а перстень-печатка едва не соскальзывал с пальца. Прямо посреди беседы Амброз достал янтарные четки с черной кисточкой и принялся их перебирать. Мне и в голову не приходило, что он может быть пьян; позднее я узнал, что пьяного Амброза от трезвого отличить очень трудно.

– Надеюсь, вы не против поспать в палатке? – поинтересовался он все тем же тоном хозяйки загородной вечеринки. – Я ожидал, что к этому времени дом достроят, но рабочие едва начали. Впрочем, теперь-то я постоянно буду на месте. У них надо над душой стоять и покрикивать, иначе все безнадежно… Посмотрим, посмотрим… Лучше бы купить палатку сегодня. И еще одеяла. Все это можно найти на «воровском» рынке… Вы прежде не бывали в Афинах? Тогда вам непременно стоит взглянуть на Акрополь. Это дело такое, с ним надо разобраться поскорее и забыть…

– Вам не нравится Акрополь?

– Боюсь, я староват для него. – Амброз кокетливо поерзал. Так он показывал, что извиняется за немодное мнение. – Ничто после Минойской эры и Восемнадцатой династии[30] не кажется мне интересным. – И почти без паузы он задумчиво продолжил: – Не знаю точно, во что обойдется ваше пропитание – надо бы посчитать, – но вы удивитесь, как тут дешево стоит еда. А ведь надо еще и расходы на бензин прикинуть. На машине, правда, много ездить не придется. Напитки бесплатны, разве что когда отправимся закупаться в Халкис.

– Очень не хотелось бы обременять вас лишними тратами, – довольно чопорно сказал я, поразившись тому, как резко хозяйка Амброза сменилась домовладелицей. Позднее я к этим метаморфозам привыкну.

Вальдемар тем временем о чем-то говорил по-немецки с Гансом Шмидтом. Пару минут спустя, когда мы встали и отправились за покупками и на осмотр достопримечательностей, Вальдемар отвел меня в сторону и пораженно шепнул:

– Я бы ни за что его не узнал!

– Ганса?

– Боже! Выглядит он просто ужасно! И что с его рукой?

– С рукой?

– Да, с левой. Хочешь сказать, ты ничего не заметил?

– Нет.

– Ты что, ослеп, Кристоф? Она же совсем kaput![31] А в чем дело, Ганс признаваться не хочет. Говорит, что расскажет позднее, наедине, когда будем на острове. Знаешь, Кристоф, я готов спорить, что тут творится что-то неладное. Возможно, Амброза преследуют враги, пытаются его порешить? Ганс же писал, что он при этом типе телохранитель. Может, враги Амброза его и ранили?

– Вряд ли.

Однако романтик Вальдемар всерьез настроился поверить в худшее. В восторге предвкушения он широко улыбнулся.

– На этом острове нам грозит большая опасность, Кристоф. Мы окажемся в глуши. Вот это я понимаю, приключение! Может, мы еще пожалеем, что покинули Берлин.

На прогулку Ганс не пошел, он присоединился к нам только за ужином, и вот тогда-то я смог присмотреться к его руке внимательнее. Как я не заметил увечья при знакомстве?! Предплечье выглядело одеревенелым, а кисть раздулась и приобрела розоватый оттенок. На тыльной стороне ладони осталось несколько глубоких шрамов. Похоже, Ганс привык по мере сил не замечать своих ран, но сейчас ему пришлось позволить Вальдемару нареза́ть для него мясо.

Свою инвалидность он воспринимал как будто даже весело и вообще внешностью напоминал образцового пруссака: высокий, бледный, мускулистый, со светлыми, почти что белыми, коротко стриженными волосами. За обвислым брюхом и вызванной пьянством одутловатостью еще угадывался гладкокожий широкоплечий боец. Курносый, он напоминал поросенка, при этом лицо его было благодушным. Воспаленные глаза имели бледный, водянистый оттенок голубого. Мне нравилась его сонная улыбочка и медлительная походка, с которой он переносил с места на место свое мощное, грузное тело. Как-то раз, заметив на себе мой изучающий взгляд, Ганс вдруг потянулся и, подмигнув мне, сказал:

– Ja, ja. So ist die Sache. – Это было уклончивое и в то же время уместное замечание, примерный перевод которого – «такие вот дела».

– Я решил приобрести пару павлинов, – тем временем говорил мне Амброз, – когда дом достроят. Еще подумываю заодно завести и верблюда. Верблюд создаст атмосферу, как вы думаете?

То ли дело было в том, как небрежно он помахивал сигареткой, то ли в том, как насмешливо прикрыл глаза и отвернулся, словно избегая прямого света солнца (когда он все же взглянул на меня, я осознал, что прежде он этого не делал; по крайней мере, в глаза он мне точно не смотрел), но вот мое подсознание уловило некую деталь, и я вспомнил этого человека.

– Постойте, Амброз! – воскликнул я. – Мы ведь знакомы!

Амброз продолжал улыбаться, глядя куда-то в сторону.

– Точнее, – продолжил я, – мы уже встречались. Много лет назад. Ну да, конечно! Мы с вами учились в Кембридже. Пересеклись на лекции. Полагаю, в Кингс-холле.

Теперь-то Амброз поднял на меня взгляд.

– Не Кингс, а Тринити. Темой лекции был Мачу-Пикчу[32]. Вы сказали, что пришли за вдохновением для новой истории.

– Боюсь, я ее так и не написал.

– Я одолжил вам книгу о традициях инков. Пустышка, одни фантазии. Зато иллюстрации были что надо.

– Надеюсь, я вам ее вернул?

– Вообще-то нет, не вернули.

– Как это дурно с моей стороны! Разрешите купить вам другой экземпляр?

– Разумеется, нет. Книга мне совершенно безразлична. И вообще, я давно отошел от темы инков. Она безумно скучная.

– Скажите, Амброз, когда вы меня узнали?

– Сразу, как увидел, еще на перроне.

– Так отчего же не признались?

– Даже и не знаю… Подумал, что вам не понравится, если напомнят…

– Вздор! С какой стати? Дело в том, что это я вас не узнал. Ужасно неловко с моей стороны…

– О, я бы так не сказал… – Сигарета Амброза потухла, и он пошерудил пальцами в спичечном коробке – руки у него тряслись, – а потом снова поднял на меня взгляд и трогательно улыбнулся. – В конце концов, мой хороший, я-то мертв, а вы живы.

У меня всю жизнь был иммунитет к словесным причудам окружающих. Вот и эту я бы, наверное, оставил без внимания, если бы в тот момент к нашему столику не приблизился незнакомец – юноша лет двадцати трех, которого Амброз представил как Алеко. У Алеко были очень яркие, темные, немного выпученные глаза, черные как смоль кудри и золотые коронки на зубах. Он носил рубашку в пеструю полоску и комбинезон механика, на ногах – элегантные остроносые туфли. За левым ухом у него торчал цветок, а ноготь левого мизинца отрос на добрых полдюйма[33].

– Сейчас так модно в Афинах, – пояснил Амброз с благодушным одобрением.

Алеко стал нашим с Вальдемаром первым знакомым греком и потому восхитил нас. И он, должно быть, заметил это – держался застенчиво и одновременно развязно, хотя всячески делал вид, будто не замечает нас, – поздоровался снисходительно и как бы мимоходом, а потом, присев, заговорил на греческом с Амброзом и Гансом. Он обращался к ним по очереди – нахально и в то же время с лестью, проказливо закатывая глаза, подергивая Амброза за рукав или грозя пальцем Гансу. Последний, похоже, понимал большую часть – если не все – из того, что говорит Алеко, однако отвечал немногословно – на греческом или же немецком, а с собеседником держался угрюмо и грубовато. Амброз это видел, и между всеми тремя ощущалось определенное напряжение. Амброз по-гречески говорил бегло, но с нервной торопливостью, поджимая губы и запинаясь на сложных словах. Он из вежливости ввел в беседу нас с Вальдемаром, время от времени быстренько поясняя что-нибудь на английском и немецком. Переходы между тремя языками сильно трепали ему нервы, и, желая успокоиться, Амброз снова достал четки. Тут уже Алеко достал точно такие же и тоже принялся ими трещать. Это преданное подражание слегка пугало. На ум пришло сравнение с невероятно умной обезьяной или фамильяром колдуна. Алеко беззастенчиво смотрел в лицо Амброзу с любовью и коварством, как будто звериными и таящими угрозу.

Спустя некоторое время трое принялись о чем-то спорить. Я так и не понял, что такого предлагал Алеко, но Ганс был настроен решительно против.

– Нам утром вставать, – обратился он к Амброзу по-немецки. – Вы же сами сказали, нужно рано выдвигаться.

– Не суетись, мой хороший, – ответил ему по-английски Амброз. Затем обратился ко мне: – Алеко предлагает показать вам город. Тут есть два или три кабака, в которых может быть весело.

Я вежливо отказался, дескать, устал с дороги, зато Вальдемар, всегда готовый веселиться, выступил «за», и так Ганс остался в меньшинстве.

– Тебе вовсе не обязательно идти с нами, душа моя, – сказал ему Амброз с немного проказливой улыбкой.

– Вы же сами знаете, что мне придется пойти. Иначе что с вами будет? Думаете, охота мне завтра поутру шариться по канавам, искать вас? – проворчал Ганс.

Когда мы уходили, он сказал мне, понизив голос и мотнув головой в сторону Алеко:

– Вот видишь, кто тут начальник?

Вальдемар вернулся под утро, разбудил меня и тем самым выдернул из кошмаров о нацистах и Берлине. Он, как всегда, бесцеремонно плюхнулся на край кровати и шлепнул меня, спящего, по плечу.

– Боже, Кристоф, вот это город! Какие тут старые кошелки-развратницы! Одна прямо взяла и запустила мне руку в гульфик, честное слово! Потом сказала что-то Амброзу, а он перевел, мол, она считает меня милым мальчиком! Я уже собрался было уйти с ней, но Ганс не отпустил. Сказал, что у нее сифилис. Ей лет за сорок было, но она интересная, я таких в Берлине не встречал. И знаешь что? У нее были усы! Кристоф, ты ни за что не поверишь: это так сексуально! Я прямо сгорал от желания! Боже, пусть только эти старые кошелки дождутся! Вот выучу греческий…

На следующее утро мы отправились на побережье в машине Амброза.

Остров находился примерно в сотне километров к северу от Афин, в канале между крупным островом Эвбеей и материковой областью Беотией. Добраться до него можно было только по очень неровной дороге, которая местами превращалась в козью тропу.

Алеко сидел впереди, рядом с Амброзом, а мы с Вальдемаром и Гансом втиснулись на заднее сиденье, окруженные настоящим завалом из багажа и разнообразного инвентаря. Машина летела со скоростью семьдесят километров в час, гремя, точно скобяная лавка в землетрясение. В ней все держалось на честном слове, но при этом работало исправно и не сломалось бы, наверное, в ближайшие полгода. От тряски становилось дурно; лишенные рессор, задние колеса проваливались в каждую выбоину с сокрушительным ударом, от которого пробирало от копчика до самых зубов. И после очередного такого прыжка следовал настоящий оползень багажа, когда в тебя нещадно впивался черенок лопаты, ободок ведра или уголок чемодана.

Встречных машин попадалось мало, что не могло не радовать, ибо всякий встречный так и норовил обдать нас пылью. Едва показавшись вдалеке, сверкая на солнце, на фоне призрачно бледных скал, машины напоминали горящий кончик фитиля, окутанный огромным облаком пыли, что медленно пожирало дорогу. Один раз нам попалось стадо коз; Амброз гнал слишком быстро и, не успевая затормозить, вильнул в сторону. Нас занесло, и несколько мгновений машина месила колесами сланец на самом краю обрыва высотой по меньшей мере в сотню футов, на дне которого нас ждало пересохшее речное русло. Однако испугаться по-настоящему мне не давало опьянение. Мы все были в нетрезвом виде, поскольку Амброз постановил: перед дорогой надлежит «основательно позавтракать», ведь неясно, когда доведется поужинать.

Время от времени Ганс с Вальдемаром принимались петь: те самые немецкие песни, даже самые непристойные из которых отдают прилипчивой сладкой грустинкой. Вальдемар обожал «Аннемари» и пел ее по много раз на дню. Она, так сказать, была его гимном благодаря одному куплету:

Mein Sohn heisst Waldemar

Weil es im Wald geschah…[34]

Амброз вяло улыбался, как бы извиняясь за свою езду и состояние дороги, хотя и то и другое его словно и не касалось. Он вообще будто пребывал не с нами и даже не сознавал того, как дико дергается руль в его руках. Складывалось ощущение, что Амброз – лунатик, с которым ничего не случится, если его не разбудить во время снохождения.

Наконец мы перевалили через горы и зигзагами спустились к узкой полосе равнины у моря. Дорога здесь была намного лучше. Лишь сильный ветер бросал в нас летевшую из-под колес пыль; очень скоро мы все покрылись песчаной коркой. Стоило мне расслабиться и выпустить борт машины, как Амброз, словно нарочно, дал по газам и свернул с дороги. На миг я решил, что мы перевернемся; нас завалило багажом, и Ганс выругался.

– Простите, – извинился Амброз, – никак не запомню, где здесь поворот. Чуть снова не пропустил…

Мы перелетели через канаву и теперь неслись по кочкам красной пустоши, которую солнце высушило до трещин. Где-то впереди мотался туда-сюда, словно сутулый призрак, столб пыли. В воздух, расправив огромные крылья, поднялись птицы с некрасивыми голыми шеями. Так первый раз я встретил вольных стервятников.

– Почти приехали, – сообщил Амброз, оборачиваясь и ободряюще улыбаясь мне.

И правда, минут через пятнадцать показались первые признаки жизни. Хижины на сваях с плоскими крышами, застланными настилом из сосновых веток, высились над дымкой от водяных паров; пастухи прятались в хижинах от палящего солнца. Грубо изрезанная дорога вела с холма в оливковую рощу. Мы проехали мимо колодца. Видимо, местные сразу признали Амброза: толпа мужчин и мальчиков бросилась бежать за машиной, размахивая руками и приветственно крича.

– А вон и Джеффри, – без удивления заметил Амброз.

В одной из хижин, за столом, со стаканом и бутылкой вина сидел крупный молодой человек, одетый невероятно по-британски: блейзер, слаксы и шелковый клубный галстук, свободно повязанный под расстегнутой у горла рубашкой. При виде нас он встал и, когда мы остановились, подошел к машине. Местные тем временем о чем-то возбужденно расспрашивали на греческом Амброза и Алеко.

– Какой бурный энтузиазм просыпается у местных, – сказал Джеффри, – стоит вернуться любимому молодому сквайру.

Он произнес это в манере, которую я считаю особенно британской. Если смолоду воспитывать в себе привычку шутить с лицом, которое иначе как каменным не назовешь, то к зрелому возрасту добьешься эффекта, когда все твои шутки будут уже не смешны, а безжизненны и агрессивно-эксцентричны.

Джеффри определенно был одного со мной возраста, но выглядел моложаво, и от него так и веяло распущенностью. Голубые глаза то и дело разгорались жарким огнем искреннего негодования. Впрочем, вспыхивали лишь на миг, а затем он вновь становился симпатичен. Под загрубелой и прыщавой кожей проглядывала привлекательная внешность мощного атлета-англосакса, а белокурые волосы на голове уже начинали редеть.

– И давно ты здесь, хороший мой? – спросил Амброз.

– Иисусе, почем мне знать? Я потерял счет времени с тех пор, как ты оставил меня со своими треклятыми миньонами.

– Душа моя, ты ведь прекрасно помнишь, как отказался ехать с нами в Афины. Сам захотел остаться на острове…

– Твои треклятые миньоны, – повторил Джеффри, совершенно не обратив внимания на его слова, – трещали и трещали без умолку, и я больше не смог выносить их лепета ни одно мгновение, поэтому велел им перевезти меня сюда. К тому же я выпил все вино.

– Не знаешь, они отогнали лодку в Халкис? Или вернулись на остров?

– Откуда же мне знать, черт побери? Я за ними не следил. Я знал только, что если немедленно не напьюсь, то перестреляю их, как собак.

– Ну что ж, – философски произнес Амброз. – Где-то они да есть. – А потом добавил, обращаясь к Джеффри: – Полезай в машину, хороший мой.

Джеффри уселся впереди вместе с Амброзом и Алеко.

– Это Вальдемар, – представил я своего попутчика, видя, что никто нас знакомить не собирается.

– Привет, – ответил Джеффри, нагло и коротко взглянув на Вальдемара, как бы говоря: если ты не разумеешь по-нашему, то тебя для меня все равно что нет. Вальдемар весело улыбнулся и ответил одной из немногих фраз на английском, которыми владел:

– Как поживаете?

Джеффри не улыбнулся. Похоже, Вальдемару не удалось очаровать его, и тогда же я понял, что Джеффри мне не нравится.

Мы медленно покатили по неровной дороге через оливковую рощу, которая закончилась внезапно у самого берега. Амброзу пришлось со всей силой потянуть за рычаг ручного тормоза, а иначе катиться бы нам по крутому склону к воде. Машина с визгом дернулась и встала намертво. На мгновение воцарилась неестественная тишина; ее нарушили негромкие звуки, с которыми мелкие волны торопливо лизали камни. Амброз дрожащими руками порылся в карманах в поисках спичек и сигарет.

– Ну вот, – сказал он нам, – мы на месте, хорошие мои.

Он, шатаясь, вылез из машины и открыл дверцу с моей стороны. Под ноги ему вывалился чемодан и рулон проволочной сетки; вниз по склону к воде покатилось ведро. Амброз даже не стал пытаться его поймать. Вместо этого он, как подкошенный, рухнул на подножку автомобиля. Тут уже и остальные выбрались из салона; мы с Вальдемаром и Гансом кое-как вылезли из-под завалов багажа.

– Ну и вот, – сказал мне Джеффри, указывая вдаль. – Вон там наш очаровательный небольшой Остров дьявола.

– Он называется островом Святого Григория, – поправил Амброз.

Остров находился где-то в полумиле от места нашей остановки; располагался он ближе к скалам, где из моря восставали громады утесов. Позади него протянулся широкий голубой рейд[35], а вдоль горизонта в сторону северо-востока – пики Эвбеи. Это был компактный кусочек суши в форме кита – наполовину голый, наполовину лесистый и горбатый.

– Интересно, они видели нас? – вслух подумал Амброз, глядя на остров. При этом он потянулся в салон и сдавил резиновый пузырь клаксона. Раздался хриплый гудок, напоминающий вскрик очень старой птицы.

Джеффри презрительно рассмеялся.

– Добрый мой дурачок, ты ведь не надеешься, что они это услышат? – Он что-то достал из кармана и отошел на пару шагов. Тут я разглядел у него в руке небольшой автоматический пистолет. Джеффри поднял его над головой. – Вот это их точно разбудит! – Целясь в небо, он вопросительно посмотрел на Амброза налитыми кровью глазами. – Поберегись! Один! Два…

Алеко даже приплясывал в радостном предвкушении, а Ганс пробормотал:

– Total verrueckt![36]

Амброз же мягким тоном поинтересовался:

– А ты с предохранителя его снял, душа моя?

– Проклятье! – Джеффри остервенело подергал за пистолет. – Ну вот, теперь – всем отойти! Раз… два… три!

В окружающей нас тишине выстрел прозвучал пугающе громко и резко; он вернулся эхом, отразившись от скал, о которые бились волны; они ударялись и, отступая, рассыпались, точно рука, что раскрывает пятерню и снова сжимает ее, уползая. Где-то за оливковой рощей разразилась отчаянным лаем овчарка, и ей где-то высоко в горах тихо-тихо ответили другие собаки.

Никакой реакции на выстрел не последовало.

– Похоже, спят, – сказал Амброз.

– Спят? В жизни ничего глупее не слышал! Они же твои слуги, я прав? Мой добрый друг, если станешь терпеть такое отношение, то скоро сам будешь приносить им чай в постель по утрам… Во имя бога, что ты предлагаешь делать?

– Будем ждать их.

– Ждать? А если они в ближайшие пару дней не появятся?

– Душа моя, иного выхода я просто не вижу.

Джеффри с отвращением хмыкнул и обратился ко мне:

– Не знаю, что привело тебя в эту грязную страну, если только ты не скрываешься от легавых, советую немедленно отсюда убираться. Пока не сошел с ума, как все мы тут… Амброз, предлагаю не ждать твоих мелких свиней миньонов тут, на этом отвратительном пляже. И потом, мне надо выпить, иначе минут через пять я стану просто неуправляем. Я тебя предупредил.

– В предупреждениях нет никакой необходимости, мой дорогой Джеффри. Мы пойдем назад и купим любые напитки, какие тебе нужны.

– Не на машине?

– Рано или поздно они увидят мое авто и поймут, что я приехал… Кристофер, вы с нами?

– Думаю, подожду здесь, – ответил я. После нелегкого пути меня вдруг охватило желание поспать. Амброз спросил у Ганса и Вальдемара, не составят ли они ему компанию. Вальдемар ответил отказом, решив остаться со мной, а Ганс ушел с остальными.

Мы с Вальдемаром стояли и смотрели в сторону острова.

– Боже! – воскликнул Вальдемар, сжав мою руку. – Мы в Греции! Только представь! В Греции! – Потом он, видимо, вспомнил название какого-то фильма и мечтательно произнес: – Загадочный остров. – Подобрал камушек и запустил «лягушку». – Как думаешь, Кристоф, тут водятся акулы?

– Нет.

– Тогда почему бы нам не переплыть туда?

– Остров дальше, чем кажется.

– Я все равно искупаться хотел. Пойдем.

– Позже, – ответил я, испытывая некий суеверный, трудно объяснимый трепет, который мешал войти в эти незнакомые воды. Вальдемар же подобными сомнениями не страдал и в момент разделся. После городской зимы его тело было очень бледным и выглядело поразительно обнаженным. Он с плеском вбежал в воду.

– Теплая! – удивленно прокричал Вальдемар и, мощно гребя руками, поплыл вдаль, скрываясь в ослепительных бликах.

Я задремал на неудобном каменистом пляже, подложив под голову пиджак вместо подушки, а проснулся от приближающегося топота копыт. Мимо, мягко ступая, брела вереница осликов, ведомых женщинами и девушками, чьи лица скрывали платки. Это создавало волнующий эффект востока. И как раз когда эта процессия проходила мимо, вернулся Вальдемар. Без малейшего колебания, прикрывая гениталии рукой, он вышел из воды и подхватил рубашку.

– Боже! – хихикнул он. – Видал, как эти девочки на меня вытаращились? Спорим, они еще ни разу не видели блондина из Германии!

Тем временем день как-то незаметно утратил свой блеск. Солнце спряталось за горной грядой, и пляж утонул в тени горы. Если смотреть с дороги, то волны все еще сверкали, а пики Эвбеи окутывало марево, но здесь, на пляже, сделалось почти прохладно.

– Пойдем, – позвал я Вальдемара, который к тому времени уже оделся. – Поищем остальных.

Амброз, Джеффри, Ганс и Алеко сидели в одной из крытых сосновыми ветками беседок и выпивали. Помимо смоляного вина они разжились печенкой, сыром, апельсиновыми дольками, солеными бобами и турецкими сладостями. Мы жадно набросились на сладости, а Вальдемар, под руководством Амброза, вызубрил произношение слова «loukoumi».

– Когда вы купили этот остров? – спросил я у Амброза, и тут же мой собственный тон светской болтовни показался мне неуместным в этой беседке, взятой как будто со страниц Ветхого Завета.

– Вообще-то, я его не покупал. Я только хочу его купить. Видите ли, есть загвоздка: островом частично владеет каждый житель деревушки неподалеку, за тем холмом. Там три сотни девятнадцать человек, и всем надо единодушно согласиться на продажу. А сама мысль о том, чтобы прийти к единогласному решению, приводит этих бедолаг в дичайшее замешательство. Вся их жизненная философия в том и состоит, чтобы не соглашаться друг с другом. Мы уже несколько месяцев пытаемся договориться. А что хуже всего, они вбили себе в голову, будто я миллионер, и выдвигают самые нелепые предложения. Говорят: забирайте остров, но сперва проведите электрический свет в каждый дом. Или постройте мост для связи с материком… а это между тем стало бы одним из инженерных чудес света. Теперь они разделились на два лагеря: одни за продажу, другие против. Те, что против, обвиняют меня в шпионаже, дескать, я из острова сделаю базу для британского флота. Вряд ли они сами в это верят, но сейчас уже неважно, что они по правде думают, потому как все это превратилось в некую игру. Остается лишь набраться терпения. И у меня, честно говоря, кажется, получается мало-помалу их выматывать… А, вот и священник. Он один из моих самых влиятельных союзников.

Амброз указал на грузного смуглого мужчину, который как раз усаживался за столик в соседней беседке. Бородатый и длинноволосый, он был облачен в рясу из черной саржи и штиблеты на резинке. Местные тут же поспешили поднести ему вина и пищи, которые он благосклонно принял.

– Надо бы пойти и потолковать с ним, – сказал Амброз, – не то решит, что я замышляю что-нибудь против него. Он до смешного обидчив.

Амброз встал и направился к священнику, который приветствовал его величественным тоном.

– Чертовы нехристи, попы! – пробормотал себе под нос Джеффри.

Он не спешил общаться, но теперь заинтересовал меня, да и момент вроде как представился подходящий для того, чтобы завязать беседу. К тому же Ганс с Вальдемаром хихикали между собой, отпуская шуточки на немецком.

– Смотрю, вам это место не больно-то по душе, – сказал я.

– По душе? Да что здесь вообще может быть по душе? – возмутился Джеффри. – Может, ты скажешь? Назови, черт возьми, хоть что-нибудь!

– Что же вы тогда здесь торчите?

– А это-то при чем? Где мне еще торчать? Куда мне, по-твоему, отправиться?

– Ну, я бы сказал, что мест в мире полно.

– Сказал бы он! – Джеффри подался ко мне с агрессией, которая вовсе не показалась мне неприятной, потому как отдавала трогательным отчаянием. – Мест, значит, полно, да? И среди них, например, Англия, Франция, Германия, Россия, Соединенные Штаты Америки?

– Например.

– Выходит, ты и впрямь не понимаешь, о чем говоришь. Или, скорее, о чем говорю я. А уж если до тебя не доходит, то лучше бы нам на этом разговор и закончить.

– Как скажете.

– А вообще, повезло, что ты не любитель поспорить. Терпеть не могу, когда со мной пререкаются. Вот Амброз постоянно спорит… Но ты уж поверь мне на слово, приятель, других мест просто нет.

– Вы же сами велели мне убираться отсюда как можно скорее.

– Велел. Но это совсем другое дело. Ты – не я. Или же нет?

Я рассмеялся.

– Очевидно, не вы.

– Вот и я так думаю. Черт, на самом деле я даже уверен.

– Давно вы тут, Джеффри? – спросил я, меняя тему.

– Забыл уже. Несколько месяцев. А что?

– С Амброзом тут познакомились?

– Встретил его в Афинах. Ну, то есть не совсем встретил. Просто упился до потери сознания в каком-то жутко захудалом кабаке. Продираю глаза, а он сидит напротив.

– Он всех незнакомцев приглашает пожить на этот остров?

– Я не говорил, что мы были с Амброзом незнакомы. С чего ты это решил?

– А, понятно. То есть знакомы вы были и раньше?

– Тебе, смотрю, все надо знать? – спросил Джеффри, внезапно снова ополчившись на меня.

– Забавно, я вспомнил, что тоже был знаком с ним прежде, до приезда сюда. Мы оба учились в Кембридже.

Вот сейчас Джеффри, похоже, заинтересовался в беседе.

– Что за колледж? – спросил он резко.

Я ответил.

– Помнишь Хэллоуин 1923-го, тогда кто-то надел ночной горшок на верхушку вашей часовни?

– А что, и правда! Вот вы сказали, и я вспомнил.

– Никто так и не узнал, кто виновник. – Джеффри улыбнулся сам себе с тихим удовлетворением. – Родди Кэлхун, который ходил в Альпы – ну, то есть он так говорил, – сказал: «Чертова часовня хуже любой горы Маттерхорна[37]. На эту проклятую верхотуру никак не залезть. Без крюков точно». Тут он был прав, черт возьми.

– И как же он тогда это провернул? Что думаете?

– А что тут думать? Я знаю. На нее запрыгнули с крыши библиотеки. Это добрых семь футов, да еще без разбега. Спускаться было еще хуже, из-за парапета. Я соскользнул с крыши, и пришлось хвататься за него. Чуть руку себе не вывихнул.

– Так это… были вы?

– Ну да, понятно же.

– Глупый, полагаю, вопрос, но что толкнуло вас на этот шаг?

– И впрямь глупый вопрос. – Джеффри, впрочем, не разозлился на меня и продолжил почти сразу: – Надо же человеку чем-то заняться. А то, что велят делать остальные, это все какое-то… пустое. И потом, треклятая вершина раздражала меня всякий раз, как я проходил мимо вашего колледжа и видел ее. Как и Кэлхун, ох уж эти его усики. Он думал, наверное, что с ними похож на офицера кавалерии. Я терпеть не мог его гонор: полагал, будто все знает. Осел горделивый. И от дружков его меня воротило – вечно они его умасливали. Будто школьницы, ей-богу. Хвастались, как разгромили комнату какому-нибудь бедолаге только потому, что им не понравились его галстуки или фотографии. В одиночку никто из них на подобное не решился бы, разве что когда другие подзадоривали. Какой толк в проделках, если у тебя кишка тонка провернуть все в одиночку? И я сказал себе: уж я им покажу…

– Должно быть, они здорово впечатлились, когда обо всем узнали?

– Так ведь не узнали! Боже, ты что, решил, что я пошел и растрепал им все? Думаешь, мне надо было впечатлить этих свиней? Я же для себя старался, не для них… Если честно, то тебе я первому обо всем рассказал.

Вряд ли Джеффри ждал от меня благодарностей за признание, но сказать что-то было нужно, вот я и ответил:

– Должно быть, потрясающее чувство: сделать что-то, о чем никто не знает.

– Вот здесь ты чертовски ошибаешься, – с поразительной страстью возразил Джеффри. – Не испытывал я потрясающих чувств. Вообще ничего не ощущал. Я же ничего толкового не совершил. Ничего не изменилось.

Не успел я спросить, что он имеет в виду, как к нашему столу вернулся Амброз и сказал, что священник велел одному из местных переправить нас на остров. Его лодка стояла на приколе в бухте на другой стороне деревни, и селянин уже отправился за ней.

– Ну и скоро он будет здесь? – нетерпеливо спросил Джеффри.

– Понятия не имею, мой хороший, – с безмятежной улыбкой ответил Амброз. – Часа через два-три, вряд ли больше.

О том, что лодка причалила к нашему берегу, сообщили уже почти ночью. Пьяные, мы медленно спустились к морю, а когда вышли из оливковой рощи, я заметил, что с моря дует сильный ветер. Забираясь в низко осевшую под тяжестью груза лодку, мы промокли, потому что волны сделались выше. Старик, хозяин лодки, завел подвесной мотор, и мы пошли по волнам; море было и впрямь неспокойно.

Остров постепенно приближался, и вот, на фоне его черного силуэта, мы разглядели две мечущиеся искорки.

– Славно, – заметил Амброз, – они нас увидели.

– Славно? – воскликнул Джеффри. – Больше тебе сказать нечего? Только «славно»? Ты хоть понимаешь, что это значит, дорогой мой друг? Они все это время были на острове!

– Судя по всему, да.

– Тогда их надо повесить за большие пальцы ног и хорошенько выпороть.

Амброз только усмехнулся.

Волны тем временем уже перехлестывались через борта нашей лодки, и в нее набралось много воды, которую Алеко с Вальдемаром, от души веселясь, вычерпывали банками. Джеффри ругался. Амброз сидел на носу и промок сильнее любого из нас. И все же он томно привалился к угловатой горе багажа, сохраняя безмятежность посреди суматохи.

– Знаете, – сказал я ему в хмельном восхищении, – я прямо вижу, как вы ступаете за борт и идете по воде.

И снова он только улыбнулся.

Наконец мы оказались под прикрытием острова. Ветер больше не тревожил нас, однако высокие волны никуда не делись. На каменистом берегу мы отчетливо видели двух парней, отчаянно размахивавших фонарями. Алеко закричал им, и они закричали в ответ. Все трое принялись орать что было мочи. С высадкой пришлось повозиться: у берега имелось одно местечко, в котором рифы образовали естественную бухточку, но попасть в нее можно было только на гребне волны. Наш старик-рыбак слегка просчитался, и, заходя в эту заводь, мы пропахали дном по камню.

Мы поднимались вверх по крутой тропинке, а парни плелись в хвосте цепочки, неся сложенную палатку, словно огромный труп. Мелькание их фонарей придавало процессии вид кошмарной ночной мелодрамы. Ну и коли уж я начал проводить параллели с Библией, то вспомню и картину «Снятие с креста»[38] – разве что двигались мы вверх, а не вниз. Над нами высилась отвесная скала, так густо покрытая кустами и корнями деревьев – к тому же их опутывали плотные, хоть и невесомые клубки теней, – что казалось, еще чуть-чуть, и она рухнет нам на головы. Я испытывал удивительное очарование тропической природой, которое только усилилось при звуках с вершины скалы, принятых мной за крики тропических птиц.

На естественной плоской опушке, на самой вершине, стояли две хижины. Точнее, беседки местного типа, крытые сосновыми ветками и занавешенные брезентовыми подстилками. Тропические же птицы оказались всего-навсего курами и утками: при нашем появлении они проснулись и с негодующими криками пытались снова уснуть. Во дворе стоял кухонный стол и несколько грузовых ящиков вместо стульев. Мы с Амброзом и Джеффри сразу же сели на них и принялись пить. Вино мы привезли с собой на лодке.

У Джеффри был просто талант непрерывно испытывать негодование. Он все еще злился на местных парней и требовал от Амброза немедленно допросить их и выяснить, почему нас не забрали. Они были примерно одного с Алеко возраста. Тео, впрочем, выглядел немного старше из-за усов. Второй, Петро, был пухлый, веселый и прыщавый. Сразу стало ясно, что Алеко у них за главного.

Допрос немедленно превратился в игру и одну большую шутку, сколько бы Амброз ни старался добраться до сути дела. Все свои силы он сосредоточил на Петро и Тео, засыпая их вопросами на ломаном греческом и устало, но по-доброму улыбаясь нелепым отговоркам. Затем вмешался Алеко, перебив Амброза и преувеличенно горячо размахивая руками. Петро и Тео завизжали от хохота. Джеффри, вне себя от раздражения, все спрашивал:

– Бога ради, что говорят эти мелкие свиньи? Приятель, оборви эту трескотню и объясни мне!

Наконец Амброз обернулся к нам.

– Судя по всему, лодка утонула. На мелководье, с другой стороны острова. Вроде бы ничего страшного. Завтра же с утра пойдем и глянем.

– Ничего страшного? – взревел Джеффри. – Они утопили лодку, и ты называешь это «ничего страшного»? Если так, то вели им немедленно поднять ее и починить, иначе пусть вплавь добираются до материка.

– В темноте они все равно ее не починят, верно?

– Господи, как они ее утопили? Ты боишься ранить их чувства и поэтому не спрашиваешь?

– Знаешь, именно этот момент мне не совсем понятен. Похоже, имела место некая чрезвычайно запутанная история со штопором. То есть вроде бы со штопором. Я не совсем уверен, точно ли понял значение этого слова. Любопытно, каким образом штопор…

– Чепуха! Они просто буравили кого-то или что-то – а скорее всего, друг друга – своими членами. Омерзительные мелкие содомиты…

– Дорогой мой Джеффри, пора тебе понять, что на острове Святого Григория подобные разговоры просто недопустимы.

– Содомиты. Имя им содомиты…

– Хороший мой, я хоть раз оскорбил тех потасканных, невыносимо надушенных дам, которых ты цепляешь, стоит нам выбраться в Афины?

– Плевать мне, кого ты оскорбляешь. Содомит он и есть содомит…

В этот момент Ганс и Вальдемар распаковали и принесли ветчину. Она намокла и потому на вкус была соленее обычной ветчины, но я на это не обратил внимания. Нами внезапно овладел свирепый голод; мы отрезали огромные куски и запихивали их себе в рот. Больше я про тот вечер ничего не помню.

[Из моего дневника; даты в записях не проставлены.]

Боже, ну и похмелье! Не то чтобы мне это в новинку, но здесь, на острове, я каждое утро просыпаюсь с похмельем. Эти строки пишу, положив дневник на грузовой ящик, а солнце в зените припекает немилосердно. Весь остров будто пульсирует в такт биению крови у меня в голове. Ночью он кажется большим и загадочным, а днем это маленький, просто крохотный кусочек земли посреди не утоляющего жажду моря. В это время дня окружающие залив горы бледнеют и бледнеют, да так, что словно растворяются в воздухе; только и видно, что призрачное сияние снежных прожилок на склонах Дирфиса. Если верить Амброзу, очень скоро они растают.

Остров порос какой-то жесткой травой, которая, попав на одежду, пронзает ее и неожиданно колет, как иглами. Ее стебли такие сухие, что на ветру звенят, будто металлические. Куры и утки всюду суют свои клювы, устраивают бардак у нас на постелях. И есть еще козел, который жует солому хижин. Прямо сейчас он стоит напротив меня, в узкой полоске тени – черный мохноногий дьявол с зубами, как у гоблина, и раскосыми левантийскими глазами.

В первое наше утро здесь мы с Вальдемаром ставили палатку и копали выгребную яму в кустах. Хотелось закончить с этими делами, пока Вальдемар пребывал в своем настроении раздетого по пояс молодого пионера. Уж я-то знаю, как долго такой энтузиазм длится.

Вальдемар то и дело повторяет: «Хочу научиться говорить на греческом, как черные» (в смысле местные) и: «Мы с тобой, Кристоф, исследуем каждый уголок этого острова. Вдруг найдем нефтяной колодец или алмазную шахту? Если повезет, то жадничать не станем, так ведь? Поделимся с Амброзом, пусть забирает половину… нет, треть».

На самой вершине острова группа рабочих строит для Амброза дом. Он будет оснащен резервуаром для дождевой воды в самом его основании, чтобы вода не испарялась. На следующий после приезда день Амброз отправился проверять, как продвигаются дела в его отсутствие. Выяснилось, что рабочие принялись возводить стены, не выкопав предварительно яму под резервуар. Тогда между строителями и Амброзом разыгралась большая сцена: наполовину серьезный спор, наполовину пантомима с громкими криками и активной жестикуляцией. Если верить Амброзу, то суть разговора была вот в чем:

– Разве можно рыть котлован сейчас? Стены помешают. Землю уже не выгрести.

– Неважно. Это просто. Нужно только малость динамита.

– Так вы же стены снесете.

– Ничего страшного. Построим заново.

Все это Амброз пересказывает нам с гордостью – гордостью собственника. Он чувствует, что эти люди принадлежат ему, вместе с их обаянием, ненадежностью и безумием; вместе со всем, что им присуще. В некотором смысле так оно и есть, ведь именно он переводит для нас их речь. В каком-то смысле все это место – проекция его воли.

Сколько бы он ни рассуждал о павлинах и прочих прелестях, он бы не стал всерьез возражать, если бы его дом так никогда бы и не построили. Удовольствие ему доставляет сама ситуация, такая, какой она сложилась на данный момент.

Амброз всем назначил роли: Ганс готовит, Вальдемар ему помогает. Парни под руководством Алеко работают носильщиками. Джеффри должен как можно больше суетиться. (Я уже понимаю, как это важно для образа жизни Амброза.) Мне надлежит писать роман. (Ровно так же, как курам надлежит нести яйца; не столько ради нашего пропитания, сколько для того, чтобы создать общую атмосферу производительности.)

Ну а какова же роль самого Амброза? Он возглавляет наше поселение, но не то чтобы управляет им. Вообще, оно само собой руководит. Или же так: им правит дух самого острова. Однако Амброз единственный, кто всегда знает, чего этот дух хочет – он, если можно так выразиться, его жрец, – и приходится подчиняться приказам духа, приходящим через уста Амброза.

Вода в колодце дурная на вкус. От нее воняют глиняные кружки и болит живот.

Поужинав, мы сидим за столом перед хижинами. Стоит только поставить лампу на стол, и он становится центром мира. Чувствуешь, что больше никого в целом свете нет. В небе клубится, как подсвеченный огнем дым, Млечный Путь. На закате налетел порыв яростного ветра, а после установилась такая тишина, будто мы не на улице сидим, а в просторной комнате без потолка.

Крысы заполонили хижины и носятся за пределами круга света. Мы то и дело в них чем-нибудь кидаем.

Амброз, Джеффри, Ганс и я сидим на ящиках и выпиваем. Алеко и Петро держатся неподалеку, а Вальдемар подхватил мысль о рыбалке. Они с Тео каждый вечер выходят в море на лодке и карбидной лампой приманивают к поверхности рыбу, которую тут уже пытаются острожить. Ни Тео, ни Вальдемар в этом не мастаки, ведь оба городские мальчики. То один, то другой падает в воду. Зато радости у них полные штаны.

Алеко непрестанно вмешивается в наш разговор. Звук его голоса выводит из себя, но я позволил себе не раздражаться, ведь Джеффри ненавидит его за всех. И Алеко прекрасно знает об этом: едва издав особенно режущий ухо восторженный визг, он тут же косится на Джеффри, который не устает биться в ярости:

– Заткнись, омерзительная мелкая свинья!

– Заткис мрезит илло мелки свиниа! – передразнивает его Алеко.

– Все ты виноват, – набрасывается Джеффри на Амброза. – Зачем говоришь с ними на этой смеси языков? Только раззадориваешь их. Почему не обучишь языку белого человека?

– Дорогой мой Джеффри, отчего ты всегда такой умопомрачительный британец?

– Я британец настолько, насколько сам, черт возьми, того хочу.

– Бриттанц! – вмешивается Алеко, то ли поняв слова Джеффри не до конца, то ли, что вероятнее, поняв их совершенно неверно и уловив некий грязный смысл. – Алеко Бриттанц! А, na na! – Он грозит Джеффри пальцем, и тот спьяну неудачно пытается врезать ему. Алеко ловко отпрыгивает в сторону, и Джеффри валится с ящика на спину.

– Амброз, – пыхтит он, поднимаясь на ноги, – ты хоть вели этой своей непристойной мелкой любовнице говорить тише! У меня нервы на пределе. Я предупреждаю! А ну как вырву ему кадык голыми руками.

– Душа моя, ну, право слово, мы же не в средневековом замке! Это же не рабы. Здесь у всех равные права, и я настаиваю на том, чтобы их уважали. И, как я уже тысячу раз говорил тебе, я здесь ни за чьи поступки – в том числе и твои – не отвечаю.

– Знаешь, кто ты?! Ты сраный bolshevik! Что же «Интернационал» не поешь? Давай еще достань свои серп и молот, tovarisch! Ну, где твой идиотский серп?

– Душа моя, сколько можно говорить, что никакой я не большевик? Никогда им не был. Я анархист. Я вообще полная противоположность большевикам. В России…

– Я тебя не слушаю! – кричит Джеффри и затыкает пальцами уши. – Хоть всю ночь фонтанируй этой бредятиной, если угодно, я ни слова не услышу!

– В России всех анархистов давным-давно уничтожили, как смертных врагов режима…

– Ни слова не слышу! – орет Джеффри, зажмуриваясь и колотя по ящику пятками.

– Хороший мой, ты бы хоть своего Кропоткина почитал…

– Бред! Бре-ед!

– Взять хотя бы то, что творится в Германии…

– Ну хорошо! – Джеффри моментально достает пальцы из ушей. – Бери Германию! – Он подается так близко к Амброзу, что чуть не трется об него своим носом. В такие моменты видно, как сильно в своей нескончаемой жизнеспособности, если не в самой способности жить дальше, зависит Джеффри от Амброза. Трагикомичный спор, который никогда не завершится и в котором ни один из них не победит, заново заряжает Джеффри и придает ему сил. – Бери Гитлера! Чертов дутый большевик, как ты, должен всецело ненавидеть Гитлера! Ну же, ты ведь не одобряешь его дел, или нет? Ну разумеется, нет. А я скажу тебе: Гитлер чертовски умен! Он хотя бы извел под корень проклятущих большевиков…

– Даже будь это правдой, в чем я…

– Бред! Бред! Бред! Бред! – Джеффри снова затыкает уши. – Бред! Бред! Бред! Бред! Бред!

За все это время Ганс не произносит ни слова. В присутствии Джеффри он вообще без надобности рта не раскрывает: сидит, поднеся к губам стакан и улыбаясь, с загадочным, почти медитативным видом; хотя на деле он, скорее, просто пьян.

Неприязнь Ганса к Джеффри ничуть не удивляет, ведь Джеффри ведет себя по отношению к нему как невоспитанное дитя. В разговорах с Амброзом Джеффри называет Ганса «фон Блоггенхаймер», наивно притворяясь, будто настоящая фамилия Ганса, Шмидт, для него слишком уж чуждая и трудно запоминаемая. Даже будь Джеффри учтив с Гансом, тот все равно невзлюбил бы его. Гансу не нравится, как Джеффри влияет на Амброза, вот он и ревнует. Как можно быть таким глупцом? Я на острове всего несколько недель и то понял, что на Амброза, этого мотылька с железными крылышками, повлиять не может никто.

В крови у Ганса традиции прусского сержанта-инструктора, и вот они-то, мне кажется, заставляют его смотреть на Амброза как на главнокомандующего, привилегированное существо, которому пристало быть эксцентричным, как тому же Фридриху Великому. В его отряде Вальдемар – это капрал, а Тео и Петро – рядовые, самовольные и абсолютно непригодные к службе. Ганс орет на них, хлещет огромной поварской ложкой, швыряет в них горшками, гоняется за ними по всему острову и, думается мне, спит с ними. Они прекрасно понимают друг друга; их объединяют простые, животные и незамутненные связи.

Отношения Ганса с Алеко куда загадочнее. Я постоянно замечаю напряжение между ними. Эти двое не заигрывают друг с другом, не паясничают. Общаются настороженно и даже вежливо.

Осознанно или нет, Амброз эту ревность поддерживает. Он жеманничает, точно великодушный деспот, и это выражается в его непредвзятости перед лицом конфликта, когда один прав, а другой нет: беспристрастность Амброза равна покровительству тому, кто неправ. Я испытал это на себе вчера, когда страшно разозлился на Тео. Мы были в лодке…

Нет, даже стыдно рассказывать. Уж больно мальчишеская вышла история.

Почти каждое утро я встаю очень рано и иду купаться. Вальдемара не бужу, потому что ценю этот час, единственное время за день, когда мне удается побыть одному. (Амброз уже, наверное, тоже не спит, но из хижины не показывается. Сидит там, наверное, читает, курит и делает первые глотки спиртного. Пока что я ни разу не видел, чтобы он купался.) Еще мне нравится плавать в море утром, потому что только тогда я могу сделать это нагишом. Чувствительный к местным предрассудкам Амброз передал мне, что строители глубоко поразились, услышав, что Вальдемар купался голышом. (Слух об этом – как и обо всем, чем мы занимаемся, – наверняка облетел все деревушки в этой части Греции, и его обсудили сотни людей.) Нагота – одна из характерных черт классического прошлого, отвергнутых современными греками. Наши строители если и плещутся в море, входят в него, не снимая хлопковых кальсон.

Я осторожно спускаюсь по скалам – это застывшая лава, об нее, если поскользнешься, можно серьезно порезаться – и вхожу в воду. Ранним утром на ней почти нет ряби, только светящаяся голубоватая пенка. Я не погружаюсь с головой, потому что у меня есть чувство, что пока не нарушаешь тихой глади, утренние чары не спадут. Мир останется волшебным и нереальным: берег и горы только рождаются, формируясь прямо из света; рыбацкие лодки плывут по воздуху. Вода очень соленая и сама держит меня на поверхности; я заплываю далеко и ложусь на спину, смотрю в небо.

За последние две тысячи лет эти моря и этот берег не сильно изменились. Если бы из оливковой рощи выглянул древний грек и увидел меня вдалеке, то ни за что не отличил бы от своего современника. Вот вроде бы волнующая мысль, а меня она нисколечко не заводит. Древняя Греция мне совершенно безразлична; тут я от нее дальше, чем на севере Европы.

Но и Северная Европа от меня отдаляется просто поразительными темпами. Когда мы первый раз, вскоре после приезда сюда, выбрались за покупками в Халкис, я донимал Амброза просьбами перевести мне новостной выпуск, который мы слышали по радио в кафе, где выпивали. Амброз отнесся к этому терпеливо и добродушно, хотя видно было, что без интереса. Уже тогда новости ужасали, а теперь, наверное, все стало намного хуже. Не в этом году, так в следующем начнется война с Гитлером. В этом я не сомневаюсь, но до конфликта мне почему-то нет дела. Теперь, когда мы выбираемся в Халкис, радио меня больше не волнует, и я не прошу Амброза переводить мне газетные заголовки. На остров мы газет не возим. Амброз по-прежнему рассуждает об анархизме, фашизме, коммунизме и прочем, однако применительно к своему миру, не внешнему. Я все глубже и глубже погружаюсь в мир Амброза и, признаваясь в этом, чувствую, что мне надо бы стыдиться. Тем не менее не стыжусь.

Раскинув руки, я лежу на воде и смотрю в небо. Для меня нет почти ничего, кроме того, что есть здесь и сейчас. Даже будь мое тело, в котором я парю, телом юнца или здорового старика – будь мне семнадцать или все семьдесят, – я бы и то не заметил разницы. Обычно свой возраст я осознаю прекрасно, ибо разум терзают страх перед будущим и сожаления о прошлом. Но только не сейчас и не здесь. В Берлине я писал роман об Англии, здесь я хочу продолжить роман о Берлине и уже знаю, что этому не бывать. Максимум, что получается, – это вести дневник. Здесь только об этом месте и можно писать.

Возвращаясь к берегу, я остерегаюсь медуз. Они – неотъемлемая часть здесь и сейчас. Ганс говорит, от их укуса можно слечь на неделю. На днях вся поверхность моря была занята медузами, а Петро и Тео – сколько мы их ни отговаривали – отправились поплавать, и ничего им не сделалось. Я думал, что Ганс ошибся, однако у Джеффри нашлось собственное мнение:

– Всегда знал, что эти двое – нелюди. А теперь убедился. Видал, как медузы к ним ластились? Они все знали! Ты мне не веришь? Ну ладно, я тебе докажу, черт возьми… Полагаю, ты не станешь спорить, что эта страна для нормального человека – сущий ад? А что за создание чувствует себя в аду как дома? Дьявол, разумеется! Дьяволам жара нипочем, они в ней процветают. И медузы их не жалят. Ну так и кто же тогда, по-твоему, эти двое?

Вскоре после того, как я возвращаюсь в палатку, Петро, которого порой сопровождают Тео и Алеко, приносит кофе. Пить его надо сразу, горячим, иначе потом он станет невыносимо горьким и противным на вкус. Кофе предназначен для Вальдемара – разбудить его, чтобы шел на кухню помогать Гансу. По утрам Вальдемар сущий лентяй, его не добудишься. Однако трое парней, видно, не возражают и покорно ждут, пока он проснется. Они все успели крепко сдружиться.

– Walli! – верещит Петро. – Cusina! Vasaria!

(Не знаю, как правильно записать, но вообще это значит «кухня» и «беда» или же «гнев»; это такая шутка, смысл которой в том, что Ганс злится на Вальдемара за то, что он до сих пор не на службе.)

Наконец Вальдемара уговорами, криками и силой вытаскивают из постели. Все испытывают облегчение, когда он хватает брюки с рубашкой и кое-как выходит из палатки, одеваясь прямо на ходу.

Если держать клапан палатки опущенным, то из-за духоты долго в ней не просидишь. Если же клапан приподнять, то налетят мухи. На острове обитают крупные жуки-попрыгунчики, которые так и скачут по крыше палатки, барабаня по ней, как дождевые капли. Звук настолько похож, что порой я обманываюсь, решив, что посреди изнуряющей жары каким-то чудом пошел дождь. Но стоит высунуться наружу, и моим глазам предстает все тот же колючий и сухой, как лист, остров да словно усыпанное алмазами море. От жары, что изливается с неба, мысли в голове словно бы испаряются. О солнце даже не вспоминаешь: оно висит прямо над головой, и его просто не видно.

Ганс и Вальдемар кухарят в разваленной хижине без крыши. Ганс, надев старую засаленную шляпу Амброза, помешивает палочкой бульон из козлятины. Стоит приблизиться к полкам с продуктами, как тут же в воздух поднимаются тучи яростно гудящих мух. Однако единственный звук, который ни на минуту не прерывается, – это стрекот цикад. Если долго прислушиваться к нему, он станет бесить, как миллионы телефонных аппаратов, когда они звонят и никто не снимает трубку.

А потом внезапно с холма доносятся крики – строители предупреждают, что сейчас рванет динамит. (Впрочем, могли бы и не беспокоиться, потому что орать они принимаются все равно лишь в самый последний момент, и бежать в укрытие времени нет.) Взрывать основание под резервуар они закончили, теперь крошат камень для строительства. Они вроде и опытные, но при этом понятия не имеют, сколько использовать динамита: либо возьмут слишком мало, либо слишком много. Мы привыкли не обращать внимания на их вопли, вслед за которыми раздается нелепейший выстрел петарды. А потом, когда совсем этого не ждешь, весь остров содрогается от чудовищного взрыва; над нами пролетают валуны – какие-то падают на лагерь, какие-то в море. Раз-другой разнесло хижины и придавило палатки; счастье, что никто пока не пострадал.

Строителям очень интересно, чем мы заняты. На днях они заглянули в палатку и смотрели, как я набираю текст на машинке; при этом они комментировали и посмеивались, точно туристы, забредшие в местный квартал поглазеть на мастера за причудливым ремеслом. Когда они пришли, я как раз пытался настрочить письмо матушке и почти отчаялся, потому как написать об этом острове кому-то, кто ни разу тут не бывал, вообще невозможно. Но перестать печатать, пока на меня глазели строители, я не мог – это испортило бы им все веселье. Вот я и стучал по клавишам, перебирая цитаты, глупые и грязные словечки, не сводя глаз с листа и делая вид, будто не замечаю присутствия рабочих, пока те сами не заскучали и не ушли.

Чем лучше я узнаю Амброза, тем больше он меня удивляет. С утра до ночи он не ведает отдыха. Работу умудряется сделать даже из распития спиртного. У Амброза вечно простой и скромный вид занятого человека.

Частенько он предлагает Гансу отведать какое-нибудь невероятно мерзкое блюдо просто потому, что оно очень дешевое. Ганс считает это признаком скряжничества, а как по мне – это обыкновенное безразличие. Подобного отношения к неудобствам и тяготам, которое проявляет Амброз, ждешь от великого героя или святого. Сам он не понимает, какими качествами наделен, а потому хочет видеть их в нас. Будь Амброз командиром и если бы солдаты отказались последовать за ним в заведомо безнадежный поход, ему бы и в голову не пришло винить их в трусости. Сказал бы просто, что они капризны.

Снова и снова мне вспоминается один из шекспировских королей – изгнанник, но не без надежды, – вот как он рассуждает о своем королевстве:

– Естественно, когда приходишь к власти, то сразу стоит всех успокоить. Ясно дать понять, что не будет никаких гонений. Люди еще удивятся, поняв, какие мы терпимые… Боюсь, гетеросексуальность узаконить не удастся. Поначалу это вызовет бурные протесты. Придется выждать хотя бы двадцать лет, пока не стихнет недовольство. Тем временем, конечно, на это будут намекать, хоть и не явно. Откроем бар-другой для людей с неестественными наклонностями, в определенных районах крупных городов. Эти заведения пометят четким знаком, а у дверей поставят полицию – предупреждать иностранцев о том, что это за места. Не дай бог заглянут по ошибке и расстроятся, застав там нечто этакое. Время от времени, естественно, кого-нибудь придется спешно увозить в больницу с потрясением. К такому бедолаге приставят специального психолога. Он объяснит, что подобные люди и правда существуют, и что в этом нет их вины, и что они достойны нашего сочувствия, и что нам следует искать научные пути их перевоспитания… Мало кто понимает, но когда мы придем к власти, женщины заживут не в пример лучше. За ними станут тщательно присматривать на фермах по размножению, как за стражами Государства. К тому же многие сами предпочтут искусственное осеменение. Ведь ясно же, мужчины им неинтересны – разве что как командиры, – и потому у них совсем нет вкуса, когда доходит до выбора привлекательного партнера. Женщины не знают, на что смотреть; не знают толк в мужчинах. Вообще, женщины – лесбиянки, они естественным образом прибегают ко всем этим своим непродуктивным штучкам, сюсюканью и ласкам, к тем, которые Энгр столь блистательно показал в своей «Турецкой бане»[39]. Хотя, признаюсь, меня от одного их вида бросает в дрожь от ужаса.

Подобные разговоры Амброз заводит только в присутствии Джеффри, которому лукаво улыбается. Однако у меня есть чувство, что он говорит отчасти серьезно. Для него эти заявления хотя бы в поэтическом смысле, но правдивы. И Джеффри – идеальный слушатель. Есть в нем что-то такое детское, что заставляет его верить в это королевство Амброза и переноситься туда, как ребенок переносится в сказку про фей. Хотя это не мешает ему поносить Амброза: «Старый содомит! Растлитель мальчиков! Мужеложец!»

А вообще Джеффри ненавидит женщин так, как умеет ненавидеть их только гетеросексуал; по сравнению с его презрением умеренная неприязнь Амброза – просто благодушие. И время от времени Джеффри выдает свои чувства. Спонтанно и вроде даже не сознавая, в чем признается, он одобрительно бормочет: «Вот так да, так и надо с этими сучками!»

Неудивительно, что Джеффри нравится в королевстве Амброза! Во-первых, он стал бы неоспоримым фаворитом всех женщин. А после, насладившись ими в уединении гетеросексуальных гетто, выплеснул бы свою злобу на публике, прикидываясь жертвой сексуального рабства. Право же, Амброз как будто только ради Джеффри и придумал свое королевство.

Наконец Вальдемар сумел вытянуть из Ганса правду о том, как тот поранил руку. Жаль, я при этом не присутствовал; мы с Гансом еще плохо знаем друг друга. Как бы там ни было, Ганс явно не возражал, чтобы Вальдемар поведал потом всю историю мне.

Начал Ганс с описания своей жизни после знакомства с Амброзом. Сказал, что нам с Вальдемаром ни за что не понять, каким диким, неуправляемым и упрямым становится Амброз в большом городе; то ли дело, когда он на острове, вдали от щупалец соблазна. Однако тут Ганс ошибся: я вполне себе все представляю.

(Насколько я могу судить, упрямство Амброза сводится к его непреклонности в плане вежливости. Он требует ее героически, нисколько не страшась последствий. Его никак не запугать; хочешь получить от него денег, тогда либо проси вежливо, либо просто избей до потери сознания и обчисть карманы. Казалось бы, что тут сложного – сказать «пожалуйста»? К несчастью, Амброз требует этого от мужчин и парней, завсегдатаев самых крутых кабаков из самых крутых частей города. Подобной простоты им не понять; им мерещится подвох. Вот они и не хотят рисковать; им куда проще и безопаснее поколотить Амброза.)

Ганс говорит, что эта беда поджидала их в каждом городе, где они бывали. Амброз оказывался в опасности всякий раз, когда отправлялся гулять по улицам один, а постоянно уследить за ним Ганс не мог. Амброз придумал уловку: они вместе возвращались в отель, а потом, под утро, когда Ганс засыпал, снова уходил гулять. Или же выпивал с Гансом допоздна, пока тот не валился лицом на стол, и оставлял его. Как это, должно быть, унизительно: очухиваешься в иностранном кабаке, а кругом только ухмыляющиеся морды, и никто не может или не хочет сказать, куда делся Амброз. Причем Амброз вряд ли сбегал со злым умыслом; просто он не мог подолгу усидеть на месте.

На трезвую голову Амброз был в общем согласен с Гансом в том, что их образ жизни чересчур изнурителен. И вот, прибыв в Афины, они поговорили и придумали блестящий план. Амброз перестанет шляться по кабакам и рисковать жизнью; вместо этого он купит себе собственный кабак, где и станет пить ночи напролет под присмотром Ганса или его заместителя, который будет гонять неугодных. Устроить это было довольно просто и даже недорого. В беднейших районах города было полно маленьких кабаков по разумным ценам. Имелась лишь одна загвоздка: юрист Амброза сказал, что иметь дело с полицией и муниципальными властями будет куда проще, если владельцем заведения поставить местного.

Так в картину вписался Алеко. Амброз как только встретил его, уже понял: вот идеальный кандидат во владельцы кабака. Разумеется, звучит просто безумно, но так ведь Амброз – это шекспировский король, а у Шекспира короли – те, которых изгоняют, – заводят себе фаворитов. Особенность отношений короля и фаворита в том, что монарх коварным образом вымещает злость на подданных, подбирая себе в любимчики самого недостойного типа и подначивая его вести себя как можно хуже.

Едва кабак подобрали, деньги заплатили, а бумаги подписали, как Алеко принялся вовсю пользоваться своим официальным положением. Начал строить из себя настоящего владельца. При любой возможности помыкал Гансом на людях. (Ганс говорит, что Алеко ревновал к нему с первой минуты знакомства.) А помыкать Гансом было просто, ведь тот в новом предприятии стал барменом, тогда как Алеко – на бумаге и в глазах мира – хозяином.

Как-то вечером Ганс с Амброзом и Алеко выпивали и засиделись допоздна. К тому времени посетители разошлись. Ганс решил, что они втроем уже добрые приятели – настолько, насколько это было возможно, – и принялся рассказывать о почившей матери, как сильно был к ней привязан. Он точно уже не помнит, что было в разговоре, потому что проходил он частично на немецком и частично на греческом. Ганс как мог старался угодить Алеко и в меру способностей говорил на греческом, чтобы тот не оставался в стороне от беседы, а на немецкий переходил лишь тогда, когда его подводили познания в местном языке. Амброз переводил его слова для Алеко, который, кстати, не больно-то прислушивался.

Ганс помнит, как рассказывал на смеси греческого и немецкого о любви матери к меду, о ее пасеке в деревне близ Шпреевальда. В этот момент Алеко, который пил, тоскливо глядя в пустоту и не слушая Ганса, внезапно вскочил на ноги. Его лицо, говорит Ганс, стало диким как у зверя. И Ганс и Амброз так удивились, что не могли пошевелиться. Алеко же, не говоря ни слова, схватил бутылку и разбил ее о голову Ганса. Стекло разбилось, образовав смертоносную «розочку». Ганс был оглушен, кровь заливала ему лицо. Алеко снова ударил. Тогда Амброз схватил стул и оттеснил его прочь. Алеко же отбросил бутылку и выбежал на улицу.

Ганс потерял сознание и в себя пришел уже в больнице. Сухожилия в левой руке, которой он прикрывал голову, перебило, и конечность навсегда оказалась увечной.

Амброз приходил навещать его каждый день, и все это время они спорили. Ганс поклялся отыскать и убить Алеко.

– Удавлю его насмерть. Вот увидишь, одной рукой справлюсь!

Амброз возразил – я прямо слышу, как он обращается к Гансу своим терпеливым и добродушно-упертым тоном! – что этим он навлечет на себя очень крупные неприятности. Ганс еще несколько дней сыпал угрозами, потом признал правоту Амброза и стал требовать, чтобы тот помог засудить Алеко за нападение. Амброз нежно, но при этом очень твердо ответил, что сделать этого никак не может. Как анархист, он ни при каких обстоятельствах не признает власть полиции и закона. Тогда Ганс вернулся к угрозам расправы. Амброз назвал его чрезвычайно неразумным и жестоким, ибо Алеко, очевидно, безумен и за свои поступки ответственности не несет. Ганс потребовал, чтобы Алеко хотя бы изловили, обследовали и, как опасного безумца, поместили под присмотр. Амброз ответил, что Алеко уже полностью здоров. Тогда-то Ганс и узнал, что Алеко вернулся и что Амброз видится с ним регулярно. Ганс пришел в ярость. Амброз его успокаивал. Ганс требовал, чтобы Амброз хотя бы перестал видеться с Алеко. Амброз отказался, дескать, Алеко нуждается в присмотре, и он, Амброз, чувствует, что это его ответственность, особенно после случая с Гансом. К тому же, добавил он, у них у всех было время успокоиться, а Гансу пора взглянуть на вещи объективно, ведь он и сам немного виноват. Ганс пришел в бешенство: да как у Амброза язык повернулся такое предположить?!

– А знаешь, – сказал Амброз (прямо вижу его издевательскую улыбочку), – что говорит Алеко? Ты назвал его мать шлюхой.

– Я ничего подобного не говорил! – ахнул Ганс. – Я рассказывал о своей матери и о пчелах. Сам же знаешь, так и было!

– Да, – ответил Амброз, – конечно, знаю. Но не будь столь суров к Алеко. Сделай скидку. В конце концов, мой хороший, ты и сам знаешь, что, говоря на греческом, ты делаешь уйму ошибок. Тебя легко могли понять неверно.

Похоже, что тут Ганс просто сдался. А стоило Гансу уступить, как Амброз тут же, вполне в своем духе, безоговорочно признал, что в деле есть и его вина. Не предупредив Ганса ни о чем, он однажды показал документ, составленный на немецком, в котором обещал обеспечивать Ганса работой или же поддержкой до конца его жизни. Также, в случае смерти Амброза, Гансу отходила половина его имения. Ганс и сам был довольно хитер и понимал: в документе полным-полно лазеек, и тем не менее этот жест тронул его и впечатлил. Ганс признался Вальдемару, что документ он хранит в афинском банке.

Когда Ганс почти выздоровел, Амброз привел к нему в палату Алеко. Тот и не думал извиняться, но Ганс решил, что так даже искренней, а следовательно, предпочтительней. С тех пор оба вели себя так, будто ничего не произошло.

– Хотя, – мрачно произнес под конец Вальдемар, – знаешь, что говорит Ганс? Он говорит: «Я не питаю к этому мальцу недобрых чувств, но как-нибудь его убью, или он убьет меня. Амброз об этом знает и сам хочет, чтобы так и было».

Парни живут в грязи, как свиньи, нечеловечески разрушительны и вообще на стороне сил беспорядка. Вальдемара они восхищают. Да, северо-германская душа Вальдемара питает отвращение к их нечистоплотности и жестокости, однако в конце концов они неизменно заставляют его смеяться.

Тео и Петро поймали сову и принялись ощипывать ее. К счастью, это увидел Ганс и погнал их пинками. Они посадили кролика в ящик без отверстий для воздуха и забыли о нем. Ладно я нашел его, пока не стало слишком поздно. Трое парней крадут у строителей динамит, делают бомбочки и взрывают их в море. Рыбу рвет на куски, а они потом, визжа от радости, носятся по острову и размахивают головами и хвостами. Намыв посуду, вытерли ее насухо косынкой, которой Петро прикрывает свою сальную шевелюру. Джеффри увидел это и так «раскапризничался», что Амброз велел вообще больше не вытирать тарелки, а оставлять их сохнуть на солнце.

Парни радуются любому беспорядку, любой грязи. Если вдруг налетает ветер, они украдкой способствуют ему в разрушении. Например, как-то у меня из палатки вынесло рулон туалетной бумаги, а они, делая вид, будто хотят поймать его и вернуть, стали гонять рулон туда-сюда, пока бумагу не размотало гирляндой по кустам. На прошлой неделе случился пожар, виновником которого, несомненно, стал Алеко: он, когда курит, всюду разбрасывает спички. Огонь разгорелся утром, и в ярких лучах солнца пламени почти не было видно. Хоть наступай на него, хоть руками хватай. У нас почти час ушел на то, чтобы погасить огонь, но что удивляться, если пару раз я сам видел, как парни, ухмыляясь, раздували его, помахивая шляпами.

Активно в работе они помогли всего раз, да и то когда нужно было учинить кровопролитие. Амброз с Гансом решились хоть как-то извести крыс.

(Крысами кишит вся обитаемая часть острова. С тех пор, как мы сюда прибыли, их как будто стало вдесятеро больше. Они смелые, как собаки; от них ничего не сберечь. Однажды им удалось вниз головой пройти по горизонтальной балке под крышей нашей палатки и забраться в висевшую там корзину с дынями. Мы уже давно привыкли, что по ночам грызуны бегают по нашим постелям. Гансу один раз приснилось, будто он снова может шевелить пальцами, а проснувшись, он увидел, что это крыса покусывает его за увечную руку!)

И вот как-то вечером Амброз велел расставить ловушки полукругом во дворе перед хижинами. Затем они с Джеффри и Гансом устроились за столом и стали пить. Мне перспектива предстоящей бойни не нравилась, и я уговорил Вальдемара выйти на лодке в море. Правда, спустя некоторое время любопытство взяло над нами верх, и мы решили взглянуть, что же происходит. Амброз и Ганс сидели молча, сонно улыбаясь, как обычно глядя на лампу, точно ясновидцы в хрустальный шар. Зато Джеффри был сильно возбужден; он громко подсчитывал убитых крыс и подначивал парней увеличить число трупов.

– Одиннадцать! Одиннадцать! Ну же, парни! Вы можете лучше! Что-что? Двенадцать? Ну же, давайте, пусть будет двенадцать! Да что не так с этими проклятыми паразитами? Куда они все попрятались? Мы что, их тут всю ночь ждать должны? Двенадцать! Вот это зрелище! Уже двенадцать! Пусть будет тринадцать! Грызуны несчастные! Тринадцать! Тринадцать! Что-что, тринадцать?

В темноте непрерывно щелкали ловушки. Каким-то крысам удавалось сбежать, каким-то нет, и последних парни с ликованием бросали прямо в ловушках в ведро с водой. Тонули они ужасно долго. Джеффри так радовался, что даже подобрел к парням, но лишь на вечер. Наутро он вновь стал собой. В итоге изловили девятнадцать крыс. Уверен, с других частей острова им давно пришла замена.

Вчера Джеффри чуть было не покинул остров после скандала с курицей. Вообще, начало ссоре положил Ганс, когда с напускной застенчивостью намекнул, будто бы Петро, перед тем как зарезать птицу, которую мы только что съели на обед, изнасиловал ее. Уверен, Ганс не ожидал, что Джеффри отреагирует столь вспыльчиво; на какое-то время мне и впрямь показалось, будто он выжил из ума. Он принялся орать что-то несвязное, одновременно с этим выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в Петро, который в тот момент проходил невдалеке. Пули просвистели мимо, да и Петро вряд ли мог подумать, что Джеффри это всерьез и что его жизни грозит опасность. Приняв пальбу за игру, парень пришел в восторг и был польщен, ибо Джеффри вообще редко когда удостаивает его вниманием. Хохоча во все горло, Петро побежал к скалам и, как был в одежде, сиганул в море. Джеффри пальнул еще пару раз ему вдогонку, но тут вмешался Ганс.

Позвали Амброза и объяснили ему ситуацию; Петро устроили допрос. Он всячески отрицал свою причастность к преступлению; хотя, очевидно, даже не понял, из-за чего такая суета.

– И потом, мой хороший, – обратился Амброз к Джеффри, – птицу тщательно приготовили…

Джеффри ответил, что собирает манатки и убирается «к чертям из этого вонючего, грязного Содома». Правда, вместо того чтобы уехать, он сильно напился и больше разговоров об отъезде не вел.

Мне кажется, историю с изнасилованием курицы Ганс выдумал, чтобы позлить Джеффри. Ему нравится поддевать его. Он спит и видит, как Джеффри уезжает. Однако же нет, Вальдемар недавно раскопал истину: Петро и правда ни при чем. Птицу обесчестил Тео. Доложив мне об этом, Вальдемар в голос расхохотался и сказал:

– Боже, чего только за границей не повидаешь! Представь, что кто-нибудь пойдет на такое свинство в Берлине!

Мне эта выходка, конечно, противна. Не столько потому, что это извращение, сколько потому, что это жестокое обращение с курицей. И да, если честно, от мысли, что я тоже съел ее кусочек и тем самым, пусть и не напрямую, взаимодействовал с Тео, меня начинает тошнить. Впрочем, как сказал Амброз, мясо потом хорошо приготовили, и я набираю эти строки с невольной улыбкой…

Что творит со мной остров?

Этим утром у меня состоялся долгий разговор с Амброзом. Вот уж не думал, что добиваться беседы наедине придется так долго. Нет, поговорить с Амброзом с глазу на глаз можно всегда, если ты готов просидеть полночи за выпивкой, пока Джеффри с Гансом не уйдут спать, но к тому времени и Амброз совсем захмелеет и не сможет осмысленно общаться. Днем он желает быть в гуще событий, а потому всецело одобряет то, что мы обращаемся к нему в любое время, по любым вопросам, даже самым банальным. Таким образом, поговорить с Амброзом можно, но следует приготовиться к тому, что тебя перебьют. Когда же помешавший разговору человек уйдет, Амброз уже и не вспомнит, с чем ты к нему обратился, – ну или сделает вид, будто не помнит. Придется начинать все сначала.

Однако этим утром, прогуливаясь – в последнее время я занимаюсь этим все реже из-за жары, похмелий и стремительно тающего интереса к остальной части острова, – я наткнулся на Амброза. Тот в совершенном одиночестве бродил среди камней на дальнем берегу. Он изучал литораль[40], которую хотел бы охватить стеной дома и устроить из нее аквариум.

– Было бы забавно провести сюда лестницу от самого дома. А еще разбить здесь рощицу и установить бельведер, чтобы отдыхать и пить вино, когда устанешь от вида на другой стороне острова… Чему ты улыбаешься, мой хороший?

– Да просто… Ты рассуждаешь так, будто планируешь провести тут остаток жизни.

– Почему бы и нет? – Амброз как-то резко взглянул на меня.

– Ты же сам говорил, что селяне пока еще не решили, продавать тебе остров или нет. А вдруг они не договорятся? Что станешь делать?

– Зря ты это! – раздраженно воскликнул Амброз. – Зачем было портить мне настроение?

– Прости, Амброз. Не думал, что ты обидишься. Слушал Ганса и решил, что тебе нравится путешествовать…

– Ненавижу мотаться! Я же не по собственной воле переезжаю с места на место! Я вообще чувствую себя ужасно, когда приходится покидать номер в отеле или каюту на пароходе, но мне не дают обосноваться, нигде… – Я еще никогда не видел Амброза в таких расстроенных чувствах; в его глазах даже стояли слезы. – Вот почему в большинстве мест просто нельзя жить. Из-за людей. Я ненавижу их всей душой. Вечно они требуют уживаться со своим узколобым, ограниченным взглядом на жизнь. А если ты не согласен, то ты уже для них нечто чудовищное. И ничего не остается, кроме как немедленно двигаться прочь…

Амброз замолчал, несомненно охваченный неприятными воспоминаниями о ссорах с управляющими отелями, мрачных допросах в полиции городов мира. Желая тактично вернуть его в более приятную часть прошлого, я спросил:

– Жалеешь, что покинул Кембридж?

Однако вопрос, очевидно, оказался нетактичным. Амброз сделался очень подозрительным.

– Что тебе наговорил Джеффри?

– Ничего! В смысле о тебе в Кембридже ничего. Он вообще не говорил, что вы с ним там общались… – Последнее предложение я произнес с вопросительной интонацией, но Амброз не обратил внимания. Неуверенность его, впрочем, прошла, выражение лица смягчилось.

– Я бы оставался там вечно. Знаешь, я мог бы стать доном[41], и мне бы даже, наверное, понравилось. Я получал очень хорошую стипендию, а мой руководитель называл меня самым многообещающим студентом потока.

– Тогда почему?.. – спросил было я, но тут же осекся, сообразив, что его, скорей всего, отчислили.

– В Англии невыносимо, – отрезал Амброз, почти подтвердив мои подозрения. – Я туда ни за что не вернусь. Никогда. Что бы ни случилось. – Он зло и с вызовом посмотрел на меня, как бы ожидая возражений патриотического или еще какого толка. Но я молчал, и он продолжил: – У меня была просто райская комната. В той части колледжа, что сохранилась с восемнадцатого века. Потолок там не трогали, молдинги[42] – оригинальные. Окна выходили на живописные задворки. Я оформил гостиную в изумрудно-зеленых тонах – не знаю, как это смотрелось бы сегодня, но тогда это было жутко модно – и пользовался только зеленым фарфором. В чаше на столе всегда лежали зеленые яблоки. Потом я приобрел пару гравюр Памелы Бьянко[43] и замечательное бюро, украшенное мозаикой. А еще привез много венецианского стекла, которое обожал, потому что оно принадлежало моей бабушке, а ее я боготворил. Она оставила мне его в наследство… Я очень гордился своим камином. Ко мне приходил специальный человек и переносил на него декор – с обложки одной из книг «Хогарт пресс» руки Ванессы Белл[44]: сплошные крестики и завитки. О, а на пол я постелил милый старый ковер из турецкого посольства в Париже… Мой личный рай. Само совершенство. Каждое утро, поднимаясь с постели и садясь завтракать, я говорил себе: это слишком прекрасно.

И знаешь, так оно и было. Слишком прекрасно. Настолько, что просто не верилось. Ибо, знаешь ли, это было не по правде. Я жил в раю дурака. Мне и в голову не приходило, как все ужасно и как на самом деле дурны люди. Они только притворяются милыми и дружелюбными, а сами – свиньи! Свиньи и ненавидят, просто ненавидят, терпеть не могут всего, чего не понимают.

Все случилось в осенний семестр 1923-го… Я пришел на званый ужин к главе колледжа. Вечеринка выдалась ужасно скучная, но не прийти было попросту нельзя. Хотя я бы куда охотнее остался у себя и почитал. Как раз открыл для себя Рональда Фербенка[45], от него было не оторваться.

В общем, я вернулся к себе часов в одиннадцать, открыл дверь и глазам своим не поверил. Да, знаю, это расхожее выражение, но я тогда правда не мог объяснить себе то, что предстало моему взору. В это попросту не верилось, как в какую-то изысканную сюрреалистическую шутку. Я будто смотрел на безумный коллаж в галерее искусств, ведь такого не может быть… Конечно же, когда потрясение прошло, я понял, что все это взаправду.

Кругом царил разгром. Пропало все. Фарфор и стекло перебили. По стенам и картинам размазали грязь. Нашли даже мою маленькую любимую пашотницу, подарок на четырехлетие. Она не вписывалась в цветовую гамму, и я ее прятал, но оттого она мне нравилось еще больше, ведь никто, кроме меня, ее не видел. Так вот, ее нашли, нашли кусочек моего детства, и разбили. Откуда только знали, что это расстроит меня сильнее всего?

Я долгое время стоял, созерцая погром. Впал в ступор. Я ничего не чувствовал, но потом пришел в ярость – в очень сильную ярость. Прежде я и не знал, каково это – испытывать такую ненависть. Ощущение было, что замарали всю мою предыдущую жизнь. Вандалы посмели прикоснуться к ней своими грязными лапами. А мне больше не хотелось иметь с ней ничего общего. Я, наверное, повел себя как ребенок, впавший в истерику: схватил тарелку, которую они толком не разбили, и грохнул ее на пол.

На следующий день я, разумеется, ощутил все куда острее. Но вот что не переставало меня удивлять: люди, которые вроде бы даже не думали обо мне, которые даже не знали о моем существовании, оказывается, меня ненавидели, а я о том ни сном ни духом. Это было ужасно. Я понял, что совсем не понимаю Кембриджа и Англии. С тем же успехом я мог жить среди эскимосов.

– И как же ты поступил?

– А что мне оставалось?

– Ты мог хотя бы найти виновных.

– О, я и так знал, кто они. У нас в колледже был клуб, состоявший из крепких парней: регбисты, гребцы и прочие. Они и с другими то же проделывали. Ну разве не ужасно? Знать, кто они, и ничего не предпринять? Мне лишь смутно казалось, что те, другие, неким образом навлекли на себя их гнев. Повели себя как-то несносно.

– Ты не мог собрать всех пострадавших и вместе с ними как-то отомстить этим животным?

– Мог бы, наверное, будь мы Жанны д’Арк да Вильгельмы Телли, а не кучка запуганных хлипких ребят с неправильными акцентами и из неправильных школ. Да и сумей мы разгромить комнаты задир, возмездие вышло бы неравносильным. У них ведь в комнатах не было ничего, разве что фотографии с товарищами по команде да шпажки для тостов с гравировкой в виде герба колледжа.

– Так ты им и слова не сказал?

– Лишь одному. Он заявился ко мне на следующий день с чеком и предложением возместить ущерб. Чек был подписан, а графа суммы пуста. Мне предложили вписать любую цифру. Знаю, я был отвратителен этому парню, но не мог сдержаться. Боюсь, я наорал на него, дескать, ты и твои дружки считаете, будто можете откупиться – а они наверняка могли, почти всегда, – но ведь вы подонки, и всегда найдется кто-нибудь вроде меня, кто это знает. Рано или поздно вы все сами осознаете. Тогда купленное за ваши грязные деньги станет вам немило. Вы поймете, что вы подонки, и с этим знанием умрете… Потом я разорвал чек на клочки и велел ему убираться.

– О… чудесно!

– Вот только он был довольно вежлив. Позднее я выяснил, что всю сумму он хотел выплатить из собственного кармана, а приятелям о визите ко мне не сказал ни слова. Похоже, и впрямь сожалел о содеянном. Но тогда меня это интересовало меньше всего. Ненависть застлала мне глаза, и я даже не разглядел лица того парня. Я вообще ничего вокруг себя не замечал. Даже колледжа и местечек, которые мне прежде так нравились. Все они растворились в тумане ненависти… Тогда-то я и решил умереть… – Амброз коротко и виновато рассмеялся. Пока он рассказывал мне свою историю, по его щеке скатилось несколько слезинок, и он, совсем без стыда, вытер их замызганным носовым платком. – В тот день, когда вы приехали, я сказал тебе, что умер. Но ты ведь ничего не понял, да? Я умер для Англии и англичан. Я сразу же убедил опекуна позволить мне покинуть Кембридж, а едва мне исполнился двадцать один год и я смог распоряжаться своими деньгами, сразу же оставил страну и больше не возвращался. Я не пишу домой. Не читаю грязных английских газетенок. Меня с родиной ничего не связывает. Я умер.

После разговора я поспешил в палатку все записать. Я словно пережил некое откровение. Не только насчет Амброза, но и насчет себя. Конечно же, я ни на миг не поверил, будто Амброз покинул Англию единственно из-за погрома, учиненного в его комнате. Это просто событие из тех, которые ты драматизируешь в свете общего настроя ума. Не сомневаюсь, Амброз так и так не задержался бы в Англии. Просто не представляю, как он там жил бы. А его мечта стать доном лишь показывает, что Кембридж был для него не менее сказочным, чем собственное вымышленное королевство.

Поражает же то, как сильно меня потрясла его история. Ожила вся моя студенческая ярость; в ненависти к задирам я скрежетал зубами, а когда услышал о пашотнице, то сам чуть не заплакал. По сути, Амброз заставил меня заново открыть в себе забытые чувства. Все потому, что я сам живу вне Англии и в присутствии врагов народа, нацистов, к которым испытываешь иную ненависть – такую, которую приличествует испытывать в обществе. Другую ненависть – которую в обществе испытывать не принято – питать можешь, наверное, только к собственному классу, собственному виду. Ее-то, каждый по-своему, и испытывают Амброз и Джеффри. Я могу не соглашаться с их мнением, могу смеяться над этими полубезумцами. И все же мы с ними – нравится нам это или нет – на одной стороне.

Позавчера у нас внезапно изменилась погода. Днем с моря подул сильный ветер, волны вздыбились и стали биться о камни. Потом разразилась гроза, вслед за которой на остров обрушился сильный ливень. Когда же он завершился, небо оставалось черным и беззвездным, точно бездна.

Следующий жуткий шторм случился около полуночи. Палатка протекала. Вода скапливалась в каждой яме.

Вчерашнее утро выдалось хмурым, да и температура воздуха резко упала. Ясно стали видны шероховатые горы. Дул сильный ветер.

Около одиннадцати в палатку ворвался дико возбужденный Вальдемар.

– Кристоф! Кристоф! Скорее идем, посмотришь. У нас гости!

– Что за гости?

– Ни за что не угадаешь! Женщина!

Выйдя из палатки, я увидел в море рыбацкую лодку. К тому времени к визитам рыбаков мы уже привыкли. Они ведь считают этот остров своей собственностью, а то, что мы тут поселились, так это случайность. Рыбаки приплывают на остров в любое время дня – порой и посреди ночи, – разжигают костер и жарят на нем улов. Нас они угощают в обмен на вино. Парни их визиты любят, Ганс одобряет, потому что иногда с рыбаками получается устроить оргию. Амброз принимает их философски, а Джеффри ропщет на шум.

Гостья стояла на носу лодки. Светлые волосы, маленькое личико… Иначе как миниатюрной назвать ее было нельзя. А если бы не двойная нить жемчуга, то во флисовой рыбацкой куртке и косынке она сошла бы за крестьянку. Когда лодку приподняло отходящей волной с берега, женщина весело махнула рукой. На скалах внизу в это время стояли Джеффри и Амброз. Из них двоих только Джеффри махнул гостье в ответ, да и то как-то вяло и неохотно. Спускаясь, я услышал, как он обращается к Амброзу:

– Откуда мне было знать, что она приедет?

– Что ж, самый очевидный ответ – ты сам ее пригласил.

– Да не звал я ее сюда, черт возьми! Сколько можно повторять? Последний раз, когда мы виделись с ней в Афинах, я ей так и сказал: все кончено. Осьминожиха-людоедка, терпеть ее не могу. Я велел ей держаться от меня подальше.

– Душа моя, признай: кто-то да сказал ей, как отыскать это место.

– Дружище, ты со своими грязными любовными похождениями прославился на все афинские кабаки. Выдать нас мог кто угодно.

– Что ж, оставаться ей тут нельзя, – сказал Амброз. – Сразу дай ей понять.

– Ты сам хоть раз пытался ей что-то объяснить?

– Так и быть, милый, раз уж ты отказываешься нести груз собственной ответственности, то мне придется все сделать самому.

– Удачи. Но советую все уладить сразу. Не позволяй ей ступить на берег. Иначе тебе конец. Пистолет одолжить? Выстрели пару раз у нее над головой, тогда она, может, сообразит, что ей тут не рады.

– Не говори глупостей. Я, разумеется, буду вежлив. Вежлив и непреклонен. Тебе этого сочетания, мой хороший, видимо, никогда не понять.

Вальдемар тем временем, желая впечатлить нашу экзотическую гостью, натянул плавки. Прыгнул в воду, увлекая за собой конец веревки с берега, и подплыл к лодке. Идя рядом с ней к берегу, он смеялся и о чем-то беседовал с дамой.

– Кто она такая? – спросил я.

– Так ты с ней не знаком, душа моя? А я-то думал, что Марию знают все. Ты легко мог пересечься с ней в Берлине. Она туда частенько ездит. Вообще, куда она только не ездит… как ни печально. Впрочем, это подруга Джеффри. Они с ней регулярно занимались тем, о чем говорить не принято. И вот она, движимая своей недостойной упоминания похотью, настигла его здесь…

– Свою недостойную похоть она может утолить где угодно, – вклинился Джеффри. Однако легкой самодовольной ухмылки скрыть не сумел. – Ума не приложу, на что ей я.

Наконец лодка, своим, ве́сельным ходом и вытягиваемая за веревку, под нестройный галдеж рыбаков и парней пристала к берегу. Гостье помогли сойти на сушу; вблизи она оказалась еще миниатюрней и старше, хотя на вид я бы не дал ей и сорока. Корни ее белокурых прядей были темными, на глазах ярко синела сценическая подводка, придававшая женщине дешевый вид, критиковать который, впрочем, я не решился бы. Стройная гостья буквально искрилась жизненной энергией.

– Mais, c’est ravissant![46] – воскликнула она, озираясь. – О, мне нравится твой остров, Амброз! На нем можно быть très content[47].

– Рад слышать, – ответил Амброз; его внутренний хозяин вдруг стал каким-то холодным и безжизненным. – На обустройство пока не хватило времени. Но когда достроят дом, и когда можно будет приглашать сюда гостей на продолжительное время… – Он обернулся ко мне. – Позволь представить тебе мистера Ишервуда. Мадам Константинеску.

– О, так ведь я знаю мистера Ишервуда! – воскликнула Мария, пожимая мне руку. – Совсем недавно читала ваш восхитительный роман. Как по мне, стоящих книг давно не выходило. В основном сплошные глупости. Зато ваша – по-настоящему восхитительна! Этот молодой человек, школьный учитель, который попадает в тюрьму за торговлю белыми рабами…[48] quel esprit![49]

– Боюсь, это было у Ивлина Во, – неучтиво поправил я, однако Мария не смутилась. Если вообще меня услышала.

– О, я обожаю британских писателей! Но, как по мне, у них одна слабость: не умеют писать о страсти. Им страсть непонятна, если только, наверное, это не страсть к юным мальчикам. Mais, cher Ambrose, je t’assure[50], я педерастов обожаю. Они такие чувственные, такие утонченные… Что у тебя с лицом, Джеффри? Ты мне не рад?

– Могла бы хоть предупредить, что едешь, – угрюмо ответил Джеффри.

Однако Мария его уже не слушала и на беглом греческом отдавала распоряжения рыбакам, и они принялись выгружать из лодки чемоданы и большие свертки. В это время из воды вышел Вальдемар. Мокрый, он остановился возле Марии, и она окинула его взглядом, чуть выгнув бровь. Вальдемар принялся инстинктивно поигрывать мускулами.

– Huebscher Junge[51], – равнодушно, как бы в пустоту, промолвила Мария.

Вальдемару ее тон снисходительным не показался; напротив, мой друг пришел в восторг. Нагло улыбаясь, он продолжал стоять на месте – невзирая на прохладный ветерок, от которого покрылся гусиной кожей, – и ждал, что им станут восхищаться дальше. Мария же принялась пересчитывать багаж.

– Я всегда говорила, что путешествовать налегке глупо. Все свое вожу с собой. Говорят, наш мир принадлежит мужчинам. Что ж, меня это устраивает, лишь бы мужчины таскали мои вещи! – Она весело рассмеялась.

– Боюсь, ты не понимаешь, Мария, – заговорил Амброз; больше он не был холоден, он был встревожен. – Мы никак не сможем тебя здесь разместить. На острове есть только наши палатки и крайне неуютные хижины. Лучше вели рыбакам погрузить вещи назад в лодку. В Халкисе есть вполне сносный отель…

– Чепуха, – лучезарно улыбаясь, воскликнула Мария, – ни к чему такая галантность! Я же не из этих беспомощных девиц и обузой не стану. У меня с собой собственная палатка. Я без нее за город не выбираюсь. Так куда удобнее, чем жить в этих клоповниках-отелях! – сказала она как отрезала.

С собой Мария прихватила портативный граммофон. Тем, как умело она расположила к себе парней, можно было только восхищаться. Так торговец, забредая в неизведанную часть джунглей, при помощи какой-нибудь игрушки завоевывает дружбу местной ребятни. Мария тут же, не обращая внимания на злобную мину Джеффри и более тонкую, замаскированную враждебность Амброза, поставила пластинку. Музыка началась со скрипа, будто дьявол сбежал из шкатулки:

Es muss ‘was wunderbares sein,

Von dir geliebt zu werden…[52]

Когда я вспоминаю эти события, мне становится ясно, что выбор музыки, в качестве открывающего программу номера, для случайного был слишком уж продуман. Мария апеллировала к Гансу и Вальдемару, перешагнув через нас, англичан. Ганс с мечтательной улыбкой принялся отбивать ритм в такт тягучей мелодии; Джеффри с отвращением пробормотал что-то насчет «национальных куплетов фон Блоггенхаймера». Алеко, Тео и Петро песня понравилась, как любая другая, хоть на китайском, хоть на урду, ведь их собственная родная речь – просто тарабарщина.

– О! – воскликнула Мария, по-детски восторженно хлопая в ладоши, – как же я люблю la vie de[53] цыган! – Ухватив за талию одного из рыбаков, она протанцевала с ним немного, затем перешла к Гансу, с которым принялась вальсировать в старо-немецком стиле. Ганс засмущался, покраснел, но ему нравилось, как Мария крутит им. Вот уже и рыбаки пустились в пляс друг с другом и с нашими парнями. Мария же, открыв бал, оставила Ганса и вновь принялась задирать Джеффри, шутить по поводу его кислой мины.

– Мне кажется, вы сами тут себя изводите скукой! – прокричала она, а потом обратилась к Амброзу: – Я тебе создам stimmung[54]. Вот увидишь! Только, прошу, забудь, что я женщина! Примешь меня, как почетного педераста? Как в них посвящают? Через любовь к милым мальчикам? Я и так их люблю! – Она кокетливо улыбнулась Вальдемару.

За четыре дня Мария сделалась абсолютным правителем острова.

Вряд ли она ставила себе это целью. Просто так получается всюду, куда бы она ни пришла. В этом ее сила: она постоянно знает, чего хочет, куда тверже, чем мы знаем, чего хотим сами. Вот мы и позволили ей взять верх.

Все, чего Мария требует – правда, требует довольно безжалостно, – это чтобы ее развлекали, ежечасно и ежедневно. Развлечь ее просто, к развлечению она готова, где бы и как бы оно себя ни преподнесло. Она – чудовище той породы, которое частенько по ошибке называют хорошей парой. А самое чудовищное в ней – хорошее настроение. Мария никогда не дуется и не хандрит. Она вечно весела и бестактна, как слон. Не то чтобы она была толстокожей, просто сама кого хочешь обидит. Вызывать негодование она привыкла, ей это даже нравится.

Наверное, она всегда привозит с собой гостинцы – подарки раздора, которые настраивают хозяев друг против друга. Помимо граммофона – прямо сейчас, когда я пишу эти строки, он орет, надрываясь, и действует мне на нервы, – она привезла целый ящик виски. Никакой цивилизованный человек, сказала она, не станет пить смоляное вино. Разумеется, это рассердило Амброза; для него виски «смердит Англией», и он отказывается прикасаться к нему, с упреком взирая на то, как мы напиваемся. Сама Мария, похоже, равнодушна к любой выпивке. По вечерам она делает себе самокрутки, табак в которых смешивает с гашишем. К вящему неудовольствию Амброза, она в первый же день, как приехала, угостила куревом парней. Те потом носились по острову, дико гогоча, пока не рухнули от усталости и не заснули.

Ганс, Вальдемар, Алеко, Тео и Петро полностью в ее власти. Они пашут на нее, как негры, но совсем этого не видят, ведь в каждом проекте Мария принимает столь деятельное участие, что завораживает их своей энергией. То на рыбалку отправится, то готовить, то возглавит подрывные работы, то вздумает тропу через лес проложить, снести что-нибудь и отстроить заново в другом месте. За что бы она ни взялась, начинается цирк – такой цирк, в который нас с Амброзом и Джеффри не берут.

Амброз и Джеффри исключили себя, потому что хандрят. Я же исключил себя, потому что чувствую своего рода преданность им, да и лень мне участвовать в предприятиях Марии. И все же я ничего не могу поделать с любопытством. Вчера из лесу донеслись возбужденные вопли парней, а когда я, порядком исцарапавшись о подлесок, нашел их, они замолчали. Я был как взрослый, неожиданно заставший детишек за игрой.

– Мы хотим выкопать яму, – пояснила Мария. – А ты пришел помочь нам?

Она взглянула на меня проказливо, как бы бросая вызов. Сама же знала, что помогать я не стану. Что-то даже удержало меня от вопроса, для чего, собственно, яма; иначе я подыграл бы Марии. И вот, чувствуя себя полным дураком, я пошел прочь, а они у меня за спиной рассмеялись.

Вообще, мы с Амброзом и Джеффри как в осаде. Мария сковала нас; нам совершенно ничего нельзя сделать. Амброз единственный, кто негодует искренне, но он столь же беспомощен, как и мы. Мария ведет себя с нами как какая-нибудь тираничная домоправительница. Когда еда готова, она объявляет:

– Джентльмены, к столу!

После ужина Мария режется в карты с Гансом и Вальдемаром. Если честно, она и нас зовет, хотя знает, что мы откажемся. Для игры в карты она реквизирует у нас кухонный стол, изгоняя тем самым символически Амброза из его тронного зала и святая святых.

Мне и Амброзу Мария теперь уделяет куда больше внимания, перестав задирать Джеффри. Спать они вместе не собираются. Последние две ночи в палатку к Марии зачастил Вальдемар. Рассказывая мне об этом, он хихикает:

– Честное слово, Кристоф, ты не поверишь, что она вытворяет! И как ей не стыдно? Сказать по правде, я даже рад, что в палатке было темно. Гори там свет, я бы смутился!

Тем не менее внимание такой опытной дамы ему льстит.

Амброз, этот низложенный монарх, старается не обсуждать ситуацию. Наверное, тешит себя мыслью, что Мария скоро все равно уедет. Еще неделя, и ей точно здесь наскучит. Вряд ли она где-то вообще надолго задерживается.

Утром мы стали свидетелями пикантной сцены. Проведя вместе ночь, Мария с Вальдемаром отправились купаться нагишом. Час был ранний – я сам только недавно вернулся в палатку, – но все же не очень. Амброз в гневе вылетел из своей палатки. Закричал, зовя к себе Алеко и Тео; когда те явились, он послал их за одеялами, и после все трое – парни хихикали – спустились к воде. Мария сохраняла олимпийское спокойствие.

– Доброе утро, Амброз! – задорно прокричала она. А вот Вальдемар явно перепугался, понял, что на сей раз зашел слишком далеко.

Амброза прорвало. Он, срывая голос, кричал Вальдемару на немецком:

– Немедленно скажи этой женщине, чтобы шла на берег!

Видимо, ничего хуже Мария и представить не могла. Упрашивать себя она не заставила и к берегу шла чинно. У меня было время отметить, что фигуру она сохранила на удивление неплохо. Потом Мария приняла одеяло у Алеко, перед этим с улыбкой ущипнув его за ухо. Она явно была довольна тем, что сумела наконец вывести Амброза из себя. И не его одного: среди деревьев, я заметил, притаился Джеффри. Что бы он там ни переживал, восторга явно не испытывал. Мои подозрения оправдались: с Вальдемаром Мария сошлась из корыстных целей.

Наконец она обернулась ко мне, желая – я не сомневался – увидеть признаки ревности и тем завершить триумф. (Ибо Мария на то и Мария, что, конечно, с ходу решила, будто мы с Вальдемаром любовники.) Она издевательски рассмеялась.

– Здорово я вас встряхнула, да? Боитесь смотреть на женщину, когда она абсолютно голая?

– Это не про меня, Мария, – ответил я, очень мило улыбаясь. – Видишь ли, я изучал медицину.

* * *

Сегодня днем ко мне в палатку нагрянула Мария. Зашла как к себе, будто для нее это обычное дело – заглянуть ко мне в гости. Ее приближения я не услышал, и потому настроение у меня испортилось. Я лежал на своей постели, а Мария присела на кровать Вальдемара, решив, видимо, что я настроен на долгую болтовню.

– Скажи, Кристофер, что ты тут делаешь?

– Да вот, придумывал сюжет, – ответил я, намекая, что меня отвлекли. Хотя на самом деле просто плевал в потолок; в последнее время апатия для меня – обычное состояние.

– Нет, я о том, что ты забыл на этом острове. Зачем приехал?

– Ну, у меня отпуск, – сказал я, раздраженный тем, что приходится оправдываться.

Мария улыбнулась и горячо замотала головой.

– Нет!

– Что значит – нет?

– Не в этом дело.

– Тогда в чем? – вяло поинтересовался я. Мне не терпелось выпроводить Марию и снова впасть в апатию, но незваная гостья и не собиралась уходить. Хотела сначала поразвлечься за мой счет. Я, может, и был для нее сухим и необщительным лимоном, однако выжать меня ей было нужно из принципа.

– Тебе тут не место, потому и спрашиваю.

– Тогда, – встряхнулся я, готовясь разобраться, – что ты сама тут забыла?

– Я?!. Я вообще всюду езжу!

– И зачем ты всюду ездишь?

– Любопытно. Вся моя жизнь в любопытстве. Нет, я серьезно! Вспомню кого-нибудь из знакомых, подумаю: как он там поживает? – и еду его навестить.

Я пристально посмотрел на Марию. Она действительно думала, будто я в это поверю? Но она заставила меня поверить: не красовалась и не сгущала краски, говорила чистую правду.

– Так и проходит твоя жизнь? – спросил я.

Мария издевательски улыбнулась.

– Удивлен? Думаешь, мне стоит применить себя в какой-нибудь профессии? Или страстно увлечься политикой?

– Нет, просто… неужели тебе интересно так жить?

– К несчастью, нет, не всегда! Большую часть времени это настолько ennuyant[55], потому что, видишь ли, люди занимаются тем же, чем и раньше. Они не меняются.

– И ты снова покидаешь их?

– И я снова их покидаю. Да.

– Нас ты тоже скоро покинешь?

– О, ну, здесь-то мне не скучно! Здесь для меня столько всего интересного. Хотя, боюсь, скоро все равно придется уехать. Я ведь столько неприятностей доставляю, да? – Мария одарила меня взглядом из-под небесно-голубых век, в котором читалось истинное, еще довоенное винтажное кокетство.

– Надо же, как плохо.

– Ах, Кристофер, ну что за тон! По-твоему, я женщина, которая из праздности доставляет всем неудобство, куда бы ни пришла?

– А что, разве не так?

Она хлопнула в ладоши и рассмеялась.

– Вот теперь ты говоришь откровенно! Мне это очень нравится! Теперь скажи, ты презираешь меня?

– Нет, конечно же! Я тобой даже восхищен. Таких чудовищ мне встречать не доводилось.

– О, чудесно! Будем же друг другу братом и сестрой. Потому что ты тоже, как по мне, чудовище! Не отпирайся! Признай это!

– Ну хорошо, я чудовище. – Мне стало лестно.

– Tu es vraiment gentil, mon petit[56]. Выглядишь таким юным, и глаза у тебя чистые и красивые, но сам ты старое, старое чудовище, как я… Знаешь, когда я поняла это впервые? Этим утром, после того громкого scandale из-за купания! Я видела, как ты смотришь на меня, и все поняла. А прежде не могла тебя раскусить. Но мне всегда интересны люди, и ты – куда больше остальных на этом острове.

– Даже больше, чем Джеффри? Брось, Мария, ты ведь ради него сюда и приехала, разве нет?

– Ах, mon pauvre petit[57] Джеффри! Да, я всегда возвращаюсь проведать его. Я так давно его знаю, столько лет! Когда мы только встретились, он был прекрасен, ты не представляешь! И уже тогда он угодил в неприятности: его исключили из колледжа за пьянство и глупые выходки. Но он всегда такой милый, такой gentil[58]. Просил позаботиться о нем, чтобы он больше не пил, а я ему ответила: нет, я тебе не жена, я любовница. Иначе мне уже через неделю стало бы скучно… И вот отец Джеффри пристраивает его к делу в семейном предприятии. Они производят некую бумагу, о которой в Англии доброго слова не скажут. Джеффри стал портиться, становился все более méchant[59]. Наконец вскрылось, что он тайком присвоил себе много, много денег компании. Разразился большой scandale. Отцу Джеффри приходится все возмещать, но партнеры требуют суда, и тогда решили: Джеффри должен покинуть Англию и больше не возвращаться.

– Какой ужас…

– О, не надо лицемерных grimace, mon cher![60] Тебе не жаль Джеффри, ведь мы, чудовища, испытываем только любопытство.

– Похоже, я не такое чудовище.

– Un monstre sentimentale?[61] Не надо!

– Погоди минутку, Мария. Не притворяйся, будто у тебя нет чувств к Джеффри.

– Au fond[62], лишь любопытство, ничего более. Он для меня всегда большая загадка. Я задаюсь вопросом: был юноша, красавец, атлет, из хорошей семьи, при деньгах – так зачем он рушит свою жизнь? И знаешь, что я думаю? Тут есть какая-то тайна! Возможно, он стыдится чего-то, некоего поступка. Очень, очень ребяческого. У англичан все тайны ребяческие, и вы скорее умрете под пытками, чем откроете их.

– Он не говорит тебе, в чем дело?

– Нет! Все отрицает, мол, нет никаких тайн, а сам краснеет. Однажды я все выведаю!

– И что потом?

– Ах, потом!.. Боюсь, наш малыш Джеффри станет мне более не интересен.

– Как бессердечно, Мария.

– Так ведь чудовища бессердечны, mon vieux![63] Ты и сам знаешь, не будь лицемером! Чудовище чувствами не удержишь, его держит только любопытство. И пока ты подогреваешь это самое любопытство, чудовище – твое.

Джеффри и Мария уехали!

Они покинула остров сегодня ранним утром вместе с группой рыбаков, которые высадились на нашем берегу вчера и устроили очередное пьяное застолье. На этот раз в стельку упились все, кроме, конечно же, Марии. И я, кажется, сдался первым, потому-то раньше всех и проснулся – только-только начинало светать. Я лежал на земле у одной из хижин. В нескольких шагах от меня сопел Ганс. Вальдемар, как я обнаружил позднее, лежал нагишом там, где прежде стояла палатка Марии.

Поразило же и привело в чувство меня то, что палатку эту свернули и несли куда-то мимо меня двое рыбаков. Я осмотрелся. Амброз и Джеффри сидели за кухонным столом, положив головы на руки. Кто-то из рыбаков тоже все еще лежал на земле там, где и упал накануне, но этих будили товарищи или Мария – изящным пинком. Она возглавила эвакуацию, громким шепотом раздавая приказы, а в ее глазах сверкали восторг и озорство проказницы. Рыбаки сначала отнесли к лодке ее вещи, а потом вынесли из палатки Джеффри его пожитки – должно быть, Мария собрала их заранее. Наконец, когда багаж был погружен в лодку, Мария сделала помощникам знак прихватить и самого Джеффри. Его, как мешок, понесли к берегу: он, безвольно открыв рот и свесив руки, мел пальцами по земле.

По сути, думал я, это похищение, так что лучше не вмешиваться.

Повернулся на другой бок и снова уснул…

– Представляешь! – говорит Вальдемар. – Взяла и уехала, ни слова не сказала, никому! Вот же старая хитрая стерва! – Само собой, он чувствует себя униженным: вчера последние мгновения в сознании провел с Марией в ее кровати, которую потом из-под него в буквальном смысле выдернули. Не сомневаюсь, позови Мария Вальдемара с собой, он последовал бы за ней без колебаний. Просто не устоял бы перед таким приключением.

Ганс счастлив просто потому, что Джеффри исчез. Парни не могут найти себе места, они инстинктивно, не сознавая того, тоскуют по указкам Марии.

Если Амброз и радуется тому, что Мария уехала, то никак этого не показывает. Ему, должно быть, не хватает Джеффри, но и этого он не показывает. Когда же я обмолвился о том, как они внезапно скрылись, Амброз со свойственной ему любопытной, тихой непокорностью ответил:

– Всякий на этом острове волен приезжать и уезжать, когда ему вздумается.

Я бы и не удосужился написать об этом, но…

Ганс и Алеко жутко рассорились. До сих пор не знаю, из-за чего. Ганс крепко ударил грека, разбив ему губу в кровь. Алеко убежал в лес; парни пошли искать его, но он как сквозь землю провалился. Даже Амброз отправился на поиски, призывая Алеко вернуться. Тот не появился.

Ночью Ганс проснулся и увидел, что Алеко пробрался к нему в хижину, с ножом. Ганс сумел отбиться, набросил на Алеко одеяло и выхватил нож… Однако Алеко вновь убежал в лес.

Наутро Ганс поднялся к дому посмотреть на недавно построенные гостиную и веранду. Озираясь, он мельком заметил Алеко: тот сломя голову несся вниз по холму в сторону леса. Должно быть, до этого прятался где-то в доме. Размышлять Ганс не стал и с проворством бывалого вояки рухнул ничком на пол. В следующий миг раздался оглушительный взрыв. Если бы Ганс остался на ногах, его бы точно убило, а так, с опаленными бровями и закопченного, лишь швырнуло на стену. По всему острову разлетелись осколки камней. Висевший перед нашей палаткой фонарь разбило, а дом почти полностью сровняло с землей. Придется возводить его заново.

Ганс немедленно пошел к Амброзу и потребовал вызвать из Халкиса полицию: пусть ловят Алеко безотлагательно! Амброз ответил Гансу, мол, «не глупи». Тогда Ганс сказал, что выбора у него не осталось, и он вынужден покинуть остров: раз уж его жизнь под угрозой, а Амброз отказывает в защите. И он уехал тем же днем, прихватив с собой Вальдемара.

Вальдемар перед отъездом сильно расчувствовался, умолял меня поехать с ним и, когда я отказался, расплакался.

– Мы, арийцы, должны держаться вместе.

Уверен, он сказал это не задумываясь. Такова отвратительная сила пропаганды: всюду слышишь ядовитые речи нацистов и вот уже сам начинаешь их повторять. Однако просто так я этого Вальдемару спускать не хотел.

– Когда это ты успел записаться в гитлеровцы?

– Кристоф, больше так не говори, даже в шутку! Скажи мне это кто другой, я бы прибил его, но ты мой друг. Я знаю, что ты не всерьез. Мы же понимаем друг друга.

– Правда? – язвительно спросил я. Если честно, мне было обидно, что Вальдемар уезжает. Но еще больше меня раздражало лицемерие этой прощальной сцены. Я же знал, что покидает Вальдемар остров не из преданности Гансу. Просто ему здесь наскучило и не терпелось изведать радостей Афин. Он наверняка собирался поискать ту женщину с усами.

– А как же Амброз? – спросил я. – Разве ты не должен держаться его? Не забывай, он ведь тоже ариец.

– Амброз отуземился, – серьезно ответил Вальдемар. (Говоря на немецком, он на самом деле произнес «стал черномазым».) – Кристоф, тебе нельзя с ним оставаться. Этот остров не для тебя. Свинарник, да и только.

– Ну, возможно, и я решил отуземиться.

И вот эти двое уехали.

Не успела их лодка как следует отойти от берега, как из леса вышел Алеко. Нахально улыбаясь, как всегда беззаботный. Тео и Петро приветствовали его одобрительным визгом. Амброз вел себя так, будто Алеко никуда и не пропадал. Я тоже.

Все это произошло четыре дня назад. А может, пять или шесть… Я уже потерял счет времени. Пройти могли все полгода.

У меня из палатки пропали сигареты. Ни разу такого не случалось. Должно быть, парни решили, что хорошо меня знают.

Солнце. Остров. Граммофон. Море. В этом мире есть лишь одно прилагательное – жаркий, жаркий, жаркий.

Сегодня увидел, что представляет собой остров. Словами не описать.

Вот если бы можно было…

Что я тут делаю?

Голова моя, головушка.

Ночь, идеальный покой. Сидел на канистре бензина в свете луны. Смотрел на море. Амброз понимает.

Это был конец моего дневника. Все последние, короткие записи в нем сделаны крупным и неаккуратным почерком; ближе к концу строчек слова обрываются вниз, точно игральные карты сыплются друг на друга. Видимо, я писал их, когда был сильно пьян.

Я не знаю точно, что значат эти записи, и все же помню чувства, которые они описывают. Наша жизнь на острове Святого Григория напоминала пьесу, которую надлежало играть и дальше по изначальному сценарию, но уже сокращенным составом. Амброз оставался Амброзом, парни – парнями. (Правда, парни сменились: Алеко, Тео и Петро давно уехали в Афины, их место заняли новые ребята, столь же шумные, грязные и нахальные.) А мне приходилось отыгрывать за Кристофера, Джеффри, Ганса и Вальдемара. Я перестал быть самим собой, да и кем-либо конкретным вообще.

Но зачем нужно было играть эту пьесу? Ради чего я так упорно паясничал? Уж конечно, не ради забавы для Амброза. Нет. Как бы безумно это ни звучало, мне нужно было заверить самого себя, что я не один!

Каждую ночь мы с Амброзом садились за стол пить – два подсвеченных лампой лица друг напротив друга, в пугающем окружении темноты, моря и звезд. Со стороны можно было подумать, что мы готовились начать диалог об истинах в последней инстанции. Если бы наша беседа стоила того, чтобы ее заводить, мы общались бы на языках Платона и Шекспира – ну или хотя бы Бернарда Шоу. На самом деле зараз мы успевали обронить всего несколько слов. Граммофон пел. Кругом толпились парни; они дергали нас за рукава и заглядывали нам в лица. Иногда я орал на них и пытался бить, как Джеффри, иногда гонялся за ними, как Ганс. А иногда напивался и отплясывал вместе с ними, и они принимали меня, как своего товарища-паяца, совсем как принимали другие парни Вальдемара.

И все же я оставался один. Партнеры из моих сексуальных фантазий, которым я упорно, до изнеможения, предавался, лежа голым и в поту на кровати, были куда как реальнее этих шумных теней.

В этот период времени я редко думал об Амброзе как о человеке. Большую часть времени он оставался для меня разумом, сознающим мое присутствие, зеркалом, в котором я видел свои отражения – правда, смутно и если только сделать крупный, легко узнаваемый жест. Сидя за кухонным столом, при свете лампы и за вином, мы вроде бы и не закрывались друг от друга; и все же не было ни откровений, ни признаний. Идеальным незнакомцам на кораблях и в поездах я и то рассказывал о себе больше, чем Амброзу.

Лишь однажды я позволил себе разболтаться. Было это, кажется, вскоре после отъезда Вальдемара и Ганса. Сам не знаю, что именно сподвигло меня задать тот вопрос, но в голове он у меня вертелся уже давненько.

– Амброз, в Кембридже, когда разворотили твою комнату… Ну, тот человек, что пришел к тебе на следующий день с чеком… Я часто думал, уж не был ли это…

Тут я понял, что Амброз не ответит на вопрос, который мне не стоило задавать, и закрыл рот. Однако Амброз молчать не стал. Некоторое время он смотрел на лампу, а потом тихо и задумчиво произнес:

– Полагаю, тебе, душа моя, как писателю все естественным образом хочется упорядочить и наделить смыслом?

– Да, – сказал я. – Наверное, так… Прости.

– Было бы за что… Только знаешь, мой хороший, особого смысла никогда ни в чем нет. – И он отвернулся от меня со слабой скрытной улыбкой.

На этом закончили.

Как-то в конце августа мы отправились в Халкис за покупками, и там, в отеле, куда мы заглянули выпить, я увидел британский журнал, еженедельное иллюстрированное издание. Видимо, его забыл тут какой-нибудь турист. Грязный и потрепанный, журнал был всего лишь месячной давности.

Мы устроились за столиком снаружи, на солнцепеке, потягивая ледяные напитки, очень крепкие, странного ядовито-зеленого цвета, и я принялся с ленцой пролистывать журнальчик. В нем были напечатаны обычные снимки дам в твидовых костюмах на скачках, помолвленных пар с невыразительными лицами, посидельцев на танцах – ребят в жестких воротниках и девочек, что стесняются своих ножек. И прямо посреди центральной колонки книжного обзора помещался овальный потрет Тимми, до тошноты красивый, а сбоку от фото – рецензия на его книгу, первый и самый теплый на всей странице отзыв. Да, наш Тимми написал роман! Блестящий роман, от которого не оторваться. Роман, полный восхитительно наглого остроумия. Беззаботный, уморительный и в целом очень смешной роман о сценической и светской жизни в Лондоне. Ничего претенциозного, ничего ненормального, ничего болезненно современного, помпезного, напряженного, невнятного, манерного, интровертивного, извращенного. Ничего похожего на бредни недостойных упоминания баловней из высоколобого сообщества. Нет, все просто, здорово и вкусно… Тут рецензент прямо падал на колени и благодарил за книгу Бога.

А Тимми смотрел на меня большущими глазами, как бы говоря: «Вот и я в твоем кругу. Не думай, будто я пытаюсь втиснуться в него. И не мечтай прочесть мою нелепую вещицу. В ней нет посыла; не ищи. Я писал ее на скорую руку, урывками, в неподходящие моменты: в перерывы между конторской службой и коктейльными вечеринками. Не спорю, продается на ура. Модная вышла штучка. Просто повезло. Какой тираж? Двадцать тысяч, и, говорят, расходится, как горячие пирожки. Что, впятеро больше, чем добился твой последний роман? Да просто публике нравится такой вот мусор, а не серьезные вещи. Куда мне до тебя! Я даже не рыпаюсь. Свой потолок знаю».

«Ах ты шлюшка, – мысленно сказал я ему. – Впрочем, предсказуемо вышло. Смотрю, со времен Кембриджа ты не изменился. В писатели, значит, подался, как до того – в актеры, художники, композиторы? Вот до чего Англия докатилась. Вот чего ее люди хотят. Созданий вроде тебя. Вот почему я тут, почему скрылся. Думаешь, стану ревновать? Думаешь, вернусь и буду состязаться с тобой в твоей же поганой мелочной игре? Думаешь, мне нужен хоть клочок твоего мира? Лишний раз убеждаюсь в том, как я прав, держась от него подальше».

И все же это фото и обзор весь день не давали мне покоя. Амброзу о них я не сказал ни слова и говорить не собирался. Зато хотел заверить его, как-нибудь не прямо, в том, что я предан ему и его острову. С радостью принимаю такой образ жизни и добровольное изгнание из мира, в котором Тимми продает по двадцать тысяч экземпляров своей писанины.

Вечером, когда мы уже порядочно набрались, я начал:

– Знаешь, Амброз, когда я только приехал на остров, то думал, что не задержусь тут дольше двух-трех недель. Забавно вышло, да?

Амброз молча улыбнулся, не отнимая стакана от губ, и я продолжил:

– Этот образ жизни показался мне сперва чуждым, но на деле я просто не знал, чего хочу… Пока не очутился здесь. Прежде думал, что надо быть в гуще событий, держать руку на пульсе, как говорят. Господи Иисусе! Вот идиот. Я сам изводил себя, хотелось вопить от тревоги, тогда как в душе мне было плевать на происходящее. Шло бы оно все к черту! Зато теперь-то понятно… Знаешь, просто живя тут с тобой, я столько открыл для себя! Ты первый из моих знакомых, кто правда понимает, в чем суть всего.

Прежде я никогда с Амброзом так не говорил. Казалось, еще чуть-чуть, и я ему в любви признаюсь. Но как бы я ни хотел, чтобы сказанное мной было правдой, звучали мои слова неискренне, и это тяготило сильней всего… Пьяный, я все же устыдился, к тому же Амброз по-прежнему хранил молчание. Он и сам явно смутился. Однако остановиться я уже не мог.

– Ты показал мне ужас Англии. Неудивительно, что ты ее так ненавидишь.

– Разница довольно-таки существенная, мой хороший. – Амброз виновато откашлялся. – Ну, между тем, как ее ненавижу я, и тем, как ее ненавидишь ты.

– В чем она, эта разница? – спросил я. Что-то мне в его тоне не нравилось.

– Мне в Англии не место.

– А мне, значит, место?

– Ну…

– Думаешь, во мне есть нечто, чему нужна Англия?

– Я не то имел в виду…

– Думаешь, я тут не счастлив? – В моем голосе зазвучало легкое отчаяние. – А что, я мог бы остаться тут на несколько лет, запросто. Хоть до конца жизни… В чем подвох? Ты мне не веришь?

– Не сомневаюсь, ты веришь в это, душа моя.

– Считаешь, что у меня не выйдет?

– Не выйдет, мой хороший. Надолго тебя не хватит. Не выдержишь.

– Почему же?

Амброз снова молча улыбнулся.

Я почувствовал себя отвергнутым и протрезвел. Конечно, Амброз был совершенно прав, но показывать, как сильно это мне не по душе, я не хотел.

– Что ж, не будем спорить, – как можно беззаботнее сказал я. – Кто из нас не прав, мы все равно не выясним, ведь мне, вообще-то, надо уехать. Вернуться в Лондон, и довольно скоро. Я уже некоторое время подумывал об отъезде.

Амброз хранил молчание.

– Уж коли настроился на какое-то дело, – продолжил я, – то лучше обстряпать его сразу, согласен?

Повисла пауза.

– А вообще, – произнес я медленно, не спеша, – думаю, ничто не помешает мне уехать завтра же.

Уж это-то должно было расшевелить Амброза, но он и словом не возразил. Только пожал легонько плечами.

– Как будет угодно, мой хороший.

От такого безразличия я на миг утратил самоконтроль.

– Амброз, – недоуменно начал я, – тебе что, не… – Я вовремя осекся, чуть было не сказав: «Тебе что, неважно, останусь я или уеду?» – Ты не против, если останешься здесь совсем один, наедине с парнями?

Амброз поднял на меня нежный взгляд, словно упрекая за глупый вопрос.

– Человек всегда один, душа моя. Тебе ли не знать.

Пути назад не было, и на следующий день я стал собираться. Амброз не суетился и помогал. Мой отъезд он воспринял донельзя обыденно, а стоило сказать, что палатку я оставляю, как он лишь мысленно прикинул ее нынешнюю стоимость – с учетом износа – и вычел эти деньги из моего счета.

Рыбацкая лодка, которая должна была отвезти меня в Халкис, задерживалась. Уплыл я только с закатом. Амброз спустился к берегу меня проводить.

– Не удивлюсь, если скоро снова покажется Джеффри, – сказал я, чувствуя, что должен как-то его утешить, хотя Амброз ни малейшим образом не показывал, что нуждается в этом.

– Возможно, так и будет, – буднично согласился он.

– И Ганс тоже.

– Не удивлюсь.

Он пожал мне руку, совсем как хозяйка пикника.

– Приятной поездки, – сказал Амброз. Со стороны можно было решить, будто мы только сегодня встретились; будто я сосед, который позвонил и заглянул на чай.

Лодка, пыхтя, пошла прочь, а я, сидя на корме, смотрел назад. Таким прекрасным этот остров, когда он черным силуэтом выделялся на фоне расплавленного серебра моря, подсвеченный гаснущей зарей, я еще не видел. Стоял полный штиль. В спокойное небо поднимался, завиваясь, жиденький дымок. Готовили ужин. Горела на кухонном столе лампа. На глаза навернулись слезы. Мне не просто было жаль уезжать; картина вызывала острое ощущение чего-то невинного и первобытного. Как пейзаж, стоянка первопоселенца на старом холсте. Смотришь на нее и говоришь себе: а ведь там правда кто-то живет, один, в глуши!

Когда я встал у зеркала в номере отеля и присмотрелся к себе хорошенько, то поразился тому, что сотворили со мной последние несколько месяцев. Волосы длинные и всклокоченные, борода отросла; я дочерна обгорел на солнце, лицо от пьянства сделалось одутловатым, а глаза – красными. Внешность, конечно же, можно было быстренько привести в порядок, но вот во взгляде появилось нечто новое. К тому времени, как я вернулся в Англию, меня уже узнавали без труда, и только я сам то и дело замечал проблески этого нового взгляда в зеркале, когда брился.

Нередко, на шумной вечеринке, или слушая дурные известия по радио, или просыпаясь посреди ночи в кровати с кем-то малознакомым, я думал об Амброзе, как он там, один. Он был прав – говорил я себе тогда, – мне не место на его острове.

Однако теперь я знал, что в Англии мне тоже не место.

Как и где бы то ни было.

Вальдемар

Я на борту парохода.

Конец августа 1938-го; пересекаю Ла-Манш, и мы заходим в порт Дувра.

Его бухта неизменно кажется маленькой! Узкий клинышек, вдающийся в сырную голову древних утесов; желтовато-серый кукольный городок, на страже которого под легкой летней моросью стоит небольшой упрямый замок. Все кругом такое знакомое, непреклонное, глядит на тебя пристальным взором! Громко и непочтительно орут в вышине чайки! Сомкнув ряды, англичане обращаются лицом к гостям: вот мы, мол, примите нас такими или проваливайте; тут все по-нашему – свои обычаи забудьте. Последних из них успел застать Байрон. И еще Уайльд. Простившись с ними, ты отправляешься на поиски славы и смерти среди испанцев, но им до этого нет никакого дела. О да, если твое имя было на слуху за пределами острова последние два поколения, они допустят, что шапочно с тобой знакомы. Ни за что не признают, что ошибались насчет тебя или еще чего-то. Они несгибаемы, уперты и так самодовольны, что о ком-то ниже себя если и заговорят, то едва ли слышно, и поскупятся на лишний жест. А если тебе есть что предъявить им, у них всегда наготове ответ: не нравится – не приезжай.

Когда-нибудь, размышляю я у заграждения на палубе, это коснется и меня. Придет еще время. Отчего же я вернулся сюда в прошлом месяце из Китая, хотя мог бы остаться в Нью-Йорке, куда меня так тянуло? Не могу объяснить. Я лишь пассивно вращаюсь по дуге, как бумеранг, лечу обратно. Но чья рука меня швыряет? Я не знаю, и мне не интересно… Или же я боюсь выяснить? Отвечать на этот вопрос я отказываюсь. Просто верчусь себе и верчусь.

Похоже на речь умалишенного или хотя бы человека, познавшего глубокое отчаяние? Вовсе нет! Вы только гляньте на меня! Похоже, что я разбит, подавлен или удручен? Встревожен? Да. В уголках глаз у меня морщинки – от того, что я постоянно, точно капитан в тумане, с тревогой вглядываюсь в даль. А от того, что нервно хмурился и поджимал губы, на щеках образовались две глубокие борозды. Зато взгляд по-прежнему ясен и лицо худощавое. Иной незнакомец удивится, узнав, что в конце месяца мне стукнет тридцать четыре.

А что друзья и знакомые? Как они меня видят?

Судя по шуткам, которые отпускают в мой адрес, я для них создание сложное: отчасти самодур, отчасти дипломат. Поговаривают, что у меня манеры сержанта-инструктора или мелкой тираничной помещицы, якобы я давлю на всех своей волей. Хью Уэстон однажды сравнил ее силу с напором из пожарного рукава, перед которым лучше не становиться. При всем при этом мне говорят, что я проныра; прикидываюсь никем, одним из шайки; одновременно я кичлив, как Лоуренс Аравийский, и вероломен, как Талейран. О да, еще я откровенный и безжалостный циник до мозга костей. Зато со мной весело.

Никто не станет спорить, что я общительный человек. Рассказы о себе других людей я слушаю с неподдельным интересом. Легко могу увлечься новым знакомым. Тех, кому я вряд ли понравился бы, не устаю завоевывать. Почему бы и нет? Отбросим ложную скромность. Я обладаю шармом и вообще довольно известен. Мои книги умеренно популярны – востребованы, но не скандально известны. Молодежь меня любит как этакого старшего брата, овеянного романтическим флером и чуть утомленного жизненным опытом. (Слышали бы вы, как я читаю лекции о нашем путешествии в Китай и как при этом, переключая диапозитивы, небрежно проговариваю: «А этот снимок Уэстон сделал прямо из окопа на передовой, где через канал от нас в большом здании засели японцы».) Старшее поколение любит меня за хорошие манеры; для них я молод, энергичен, вежлив и стеснителен. Я же льщу им иначе. Порой свою лесть я ничем не прикрываю, и тогда меня видят насквозь, лишая доверия. Свои ошибки я мотаю на ус.

Компанию «настоящих» друзей я ценю слишком высоко и в общении с ними не перехожу определенных границ. Держу свое при себе. Я знаю, как опасно требовать хоть от кого-то чего-то серьезного – настолько я уже никому не верю. И если это, по-вашему, цинизм, то так и быть, я циник.

Впрочем, моя беззаботность имеет пределы. Порой мне попадаются такие люди, что, кажется, видят меня насквозь, и это пугает. С ними я поначалу лезу из шкуры вон, демонстрируя, какой я искренний. Но дальше – если впечатлить их не удалось – делаюсь безбожно высокомерен, потому что мне уже наплевать.

И наконец моя прославленная воля – куда же они без нее? Иногда складывается впечатление, что это я, одной левой, поддерживаю в молодежи жизнь. А что, я им и клуб одиноких сердец, и ЗАГС! Я подыскиваю им работу, латаю сердечные раны, вычитываю рукописи, общаюсь за них с издателями, ободряю их, утешаю, кормлю обедами и ужинами, а они еще смеют жаловаться на мою силу воли!

Однако вопрос остается: зачем мне это? Какого черта я суечусь?

Думаю, ответ таков: хочу доказать, что мне по силам игра. Чья игра? Иных. Игра, для которой Иные придумали правила. Эти Иные – директора всех школ, где я учился, знакомые священники, политики-реакционеры, газетные редакторы, журналисты и почти все дамы в возрасте за сорок. Едва я научился говорить и читать, как они принялись навязывать мне свои правила. При этом до недавних пор они насмешливо намекали, мол, ты все равно не сумеешь играть по ним. А я до недавних пор мысленно отвечал: «Смог бы, да не хочу; я не застряну в вашей игре». Впрочем, даже себя убедить у меня не получилось, зато теперь я из защиты перешел в нападение. Принял вызов, сыграл и победил. Я добился успеха, которого они желают, но вряд ли добьются.

Хорошо, доказал. А дальше – что?

Во время нашего с Хью Уэстоном нескончаемого путешествия по Китаю, которое перемежалось остановками, мы в свое удовольствие спорили на всякую тему, какая только приходила в голову. Но едва речь заходила о Боге и душе, как я распалялся, злился – и так все последние годы. «Да мне насрать, – говорил я Хью. – У меня нет души, об этом тебе кто угодно скажет. Готов поспорить, что ее нет ни у кого. И вообще, от этих разговоров мне становится дурно. Я не могу мыслить здраво. Вся эта тема похабна и вредна. Стоит мне услышать “Бог”, и меня тянет блевать. Во всем языке не сыскать слова грязнее. Оно объединяет все, что есть гнилого: Гитлер, Франко, фашисты – вот это все». В ответ Хью от души смеялся и приговаривал: «Ну, будет, будет. Того и гляди обратишься в веру. Так и вижу тебя в лоне Матери-Церкви: свечи, служба!» Не выдержав, я тоже смеялся, хотя себе упрямо напоминал, что лишен души.

А если я прав и у меня правда нет души, если я даже не человек вовсе, если это не я принял вызов и сыграл по правилам Иных и если я лишь бумеранг, то что меня ждет, когда вращение закончится? Что там, в будущем?

Будущее. Сегодня, услышав это слово, я ощущаю легкий холодок от страха. Я не перестаю напоминать себе фразу из Бальзака: un jour sans lendemain, день без завтра. Время, в которое мы живем, лето, над которым нависло бремя рока, и есть un jour sans lendemain, – шепчет мне страх. И что бы я ни делал, я не жду завтра. Возвращаюсь с выходных в Париже, где напивался так, будто завтра не наступит; где занимался сексом так, будто завтра не наступит, и раздавал обещания так, будто завтра не наступит; в Лондоне ждут продолжения интрижки, для которых тоже не наступит завтра, – и тем не менее мне стоит говорить и поступать так, будто о завтрашнем дне я все же задумываюсь.

Примерно в тот момент, когда наш пароход развернулся, я заметил стоявшую рядом у ограждения девушку. Должно быть, она пришла с другого борта. А ведь я знал ее. Она же либо не заметила меня, либо просто пока не узнала. Спустя мгновение я вспомнил, как ее зовут.

Мы с Дороти частенько виделись в Берлине зимой с 1932 на 1933 год, еще до Гитлера. Дороти тогда преподавала в марксистской школе для рабочих – вела уроки английского языка с особым упором на коммунистический жаргон. Она была из тех представительниц верхушки среднего класса, что подхватили коммунизм, как грипп. Наверное, она и впрямь считала себя недостойной своих драгоценных рабочих; они же так чисты, так благородны, душевно так dans le vrai[64], что ей и не снилось. И уж конечно, с новой верой она, как с мечом, кидалась на семью, на свой класс и всю Англию. У меня она вызывала сочувствие. Но стоило к ней потеплеть, как она все портила какой-нибудь мрачной доктринерской ремаркой, в которой слышался упрек и мне как представителю сентиментальной богемы. В конце концов я потерял терпение и интерес к ней, сочтя лесбиянкой строгих правил, с которой мужчина и дружить-то не захочет.

Внешне она мало изменилась: все такая же невысокая, худощавая, рыжая; лицо бледное, скуластое и веснушчатое. В общем, не красавица; к тому же подбородок у нее слишком уж выдавался вперед.

– Привет, Дороти, – сказал я. – Помнишь меня?

Стоило ей обернуться, как я заметил сразу две вещи. Первое – Дороти испугалась, словно ожидала некой неприятной встречи. И второе – вспомнив меня, она испытала облегчение, даже искренне обрадовалась. Не ответить на такое я не мог и тоже почувствовал радость.

– А я вот только из Китая, – сообщил я, надеясь заинтересовать ее и начать бурную политическую дискуссию, однако Дороти всего лишь спросила:

– Хорошо съездил?

На миг я сильно разозлился: вот так взяла и махом обрубила беседу на корню! Напомнила, что я для нее особа легкомысленная, а мое странствие – беззаботный туризм. Тогда я тоном военкора продолжил:

– Европе невдомек, что там творится. А ведь китайцы для нас для всех пример: их объединенный фронт не дрогнет. Не то чтобы у них все гладко, просто они знают, что первыми должны побить японцев. У кого ни спроси, все говорят то же самое. Мы видели Чана[65] с супругой, Чжоу Эньлая[66] – вообще почти всех шишек и еще сотни простых граждан: школьных учителей, врачей, солдат на фронте, рикш…

(Не стоило говорить так с Дороти, если только я не пытался безуспешно произвести на нее впечатление. Подобные сказки предназначались для чернейшего позерства во время лекций: не зная китайского, я не поговорил ни с одним солдатом на передовой и ни с одним пролетарием без помощи крайне ненадежного переводчика, приставленного к нам с единственной целью – чтобы мы получили нужное впечатление. Рикши так и вовсе не стали бы тратить время ни на какие политические дискуссии. Им надо жестами предельно четко объяснять, куда тебя везти и что тебе там нужно.)

А Дороти меня и не слушала, вот ведь беда. Ей был интересен я, человек, но никак не мои рассказы. И еще ее что-то тревожило: только при мне она дважды обернулась через плечо.

– Ну а ты что же? – довольно сварливо спросил я. – Полагаю, была в Испании?

Дороти вновь сумела поразить меня: ее глаза не озарились благоговейным светом.

– А, да, я была там в 1936-м и еще раз в прошлом году. Правда, недолго. – Ее манера речи начинала меня интриговать. Лишившись прежней воинственности, Дороти стала привлекательнее. После небольшой паузы она, чуть ли не извиняясь, добавила: – Видишь ли, Кристофер, я больше не одна.

– То есть ты замужем?

Дороти раскраснелась и улыбнулась.

– Нет, пока еще нет. Но все, похоже, к тому идет.

– Поздравляю!

– Он пролетарий из Германии. Мы познакомились в Париже.

– Так он беженец?

– Ну… в некотором смысле. Только он не еврей.

– Коммунист?

– Нет. В партии не состоит, просто симпатизирует им… Кристофер, я влюбилась. Первый раз в жизни. Никогда прежде не встречала такого человека. Он откровенный, честный, и рядом с ним другие люди кажутся какими-то… ненастоящими.

– Чем он зарабатывает на жизнь? – поинтересовался я. Меня уже терзали смутные сомнения насчет этого честного пролетария. Задолго до знакомства с Дороти я сам пережил недолгий приступ поклонения рабочим, но благополучно исцелился.

– Вообще у него нет профессии, он ни на кого не обучался. Зато способен выполнять разную работу, практически любую. Еще он умен, и тебе, я уверена, придется это признать. Он вовсе не интеллектуал, нет, однако обладает чудесным даром понимания людей. Тебе его не обмануть.

– С чего бы мне обманывать его? – спросил я, обидевшись, но тут же понял, что она не говорит конкретно обо мне. Это была одна из тех бестактных ремарок, которыми бросаются, глубоко увязнув в грезах любовного увлечения.

– Он на пять лет моложе меня.

– Не так уж и много.

– Разве что выглядит моложе своего возраста, даже… О, Кристофер, ты не представляешь, как я рада нашей встрече! Мне очень нужна моральная поддержка. Я много месяцев боялась этой поездки!

– Почему?

– Из-за семьи. Из-за Англии. И… – Тут ее взгляд остановился на ком-то; надо сказать, что к тому времени вокруг нас уже образовалась толпа готовых сойти на берег пассажиров. На лице Дороти я прочел облегчение: – А вот и он! – пробормотала она.

Я обернулся и увидел… Вальдемара! Того самого Вальдемара! С тех пор, как мы расстались на острове Святого Григория, он ни капельки не изменился. Или же мне просто так казалось. Он тоже меня узнал и начал проталкиваться к нам через толпу.

– Кристоф! – кинулся мне на шею Вальдемар. От него пахло пивом; должно быть, он сидел в салоне, пока не закрыли бар. – Поверить не могу! Это правда ты? Вот сюрприз! Где же ты пропадал?

– В Китае.

– В Китае! – Вальдемар в голос расхохотался. – Узнаю нашего Кристофа, старого сумасшедшего лягуха-путешественника! Дружище, да ты сбрендил! Что ты забыл у этих китайцев? Они тебя собаку есть заставляли? Я где-то читал, что у них так принято.

– Нет, только птичьи гнезда.

– Птичьи гнезда? Ты слышала его, Дороти? Ну разве не безумец? Старый добрый наш Кристоф!

Надо ли говорить, с каким недоумением слушала нас Дороти!

– Мы с Вальдемаром общались в Берлине, – пояснил я ей.

– Почему ты зовешь его Вальдемаром?

– Я изменил имя, Кристоф, – поспешил сказать Вальдемар. – Уехав за границу, я стал Ойгеном. По политическим причинам, знаешь ли… – Он пристально посмотрел на меня, как бы призывая не болтать лишнего.

– А мне «Вальдемар» больше нравится, – обрадованно заметила Дороти. – Впредь буду звать его только так.

Вальдемар бросил на нее сердитый взгляд. Совсем-совсем короткий, но мне тут же стало ясно, что в Вальдемаре нечто переменилось. В тот момент он напомнил зверя, что с неохотой подчиняется дрессировщику: пойманный, но не сломленный. Это послушание, незавершенное укрощение сделало его черствее, потому что, наверное, впервые за всю его жизнь даровало возможность причинить боль другому человеку. Лицо Вальдемара несло печать уродства, которое в то же время делало его еще более сексуально привлекательным. Между Вальдемаром и Дороти ощущалась сильная эротическая связь, которую он, кстати, принимал как должное: она не льстила ему, как льстила интрижка с Марией Константинеску. Вот тут он возмужал. Дороти смотрела на него, угнетенного и несвободного, с тревогой и небольшим намеком на кротость, и мне подумалось, что женщины, сколько бы ни блефовали, ни плели двойных обманов, совершенно беззащитны; и как же многие из нас, мужчин, так часто дурно с ними поступают!

– Ну ладно, – нелюбезно произнес Вальдемар; в его голосе послышались зачатки жестоких ноток, – можешь звать меня Вальдемаром… но только при Кристофе.

Неожиданно для себя я громко рассмеялся. Отчасти потому, что мне хотелось сгладить неловкий момент. Отчасти потому, что я раскусил весь этот Вальдемаров фарс – его новое воплощение, Ойген, каким его видела Дороти, – и он рассмешил меня донельзя.

Пароход к тому времени пришвартовался; на пристани у тележек уже выстроились ряды носильщиков с невыразительными лицами. Стояли там и друзья пассажиров – хмурые, уставшие махать нам. Прибытие походило на некий скучный ритуал, такой же серый и безликий, как заурядные похороны.

– Мы жили в Париже, – рассказывала Дороти, – но там сейчас все ужасно дорого. Я написала родным с просьбой прислать денег, чего не делала уже много лет, и старшая сестра ответила, дескать, мама просит приехать на некоторое время домой. Иными словами, если я не вернусь, то денег мне не видать.

– А они знают… про него? – спросил я, осторожно понизив голос и стараясь не смотреть на Вальдемара, который, впрочем, все равно наблюдал за приготовлениями к высадке. Вообще-то мне казалось – и позже выяснилось, что я был прав, – будто Вальдемар не понимает беглой английской речи.

– Нет, не знают. Виолу, мою сестрицу, ждет потрясение всей жизни. – Дороти произнесла это не без смака, хотя в то же время отчаянно волновалась. – Ну и поделом, – пробормотала она. – Давно пора было преподать им урок. Они же все в душе фашисты.

– А если не дадут денег?

– Ой, я тебя умоляю! – воскликнула Дороти таким голосом, словно напряжение, которое она постоянно испытывала, наконец прорвалось наружу. – Сейчас не об этом надо волноваться. Я даже не знаю, позволят ли ему сойти на берег.

Спрашивать, о чем она, времени не было: спустили трап. Дороти спешно принялась объяснять Вальдемару правила; она по-прежнему говорила на немецком бегло, с сильным берлинским акцентом.

– Теперь слушай: иди к двери с надписью «Иностранцы». Мы будем ждать тебя на выходе.

– Так мне одному идти?

– Ойген, я сто раз тебе говорила: так будет лучше. Избежишь ненужных расспросов. К тому же с тобой все равно захотят поговорить с глазу на глаз.

– Что же мне отвечать?

– Правду. Чем ты быстрее отвечаешь, тем меньше они спрашивают.

– Но вдруг я не пойму, что они говорят?

– Не будь дураком! – дрожащим голосом велела Дороти. Она лихорадочно тащила его через это испытание на одной силе характера. – Пограничники говорят по-немецки.

– Да? – Это лишь сильнее обескуражило Вальдемара. Он посмотрел на нас с обидой и мольбой во взгляде, а после, отчаявшись, побрел ко входу для иностранцев. Меня же замутило от смутного дурного предчувствия.

Я посмотрел на стоявшую рядом Дороти, а она сказала мне тихим голосом:

– Убью любого, кто причинит ему зло.

Со слезами на глазах она вдруг схватила меня под локоть, а я ободряюще похлопал ее по руке. Кто бы меня самого ободрил…

– Беда в том, что он совершенно не представляет, какие люди внутри гнилые. Пятилетний ребенок! Ждет, что все его полюбят, как на большом детском празднике. Господи боже, какой он невинный!

– В каком смысле – невинный? – спросил я. Ей все равно требовалось поговорить о Вальдемаре, а мне стало интересно, что он такого ей наплел.

– Когда мы первый раз занимались любовью, – Дороти хихикнула, – он будто лег в постель с прожженной шлюхой. – Казалось, одно воспоминание об этом моментально ее развеселило. (Остаток разговора проходил урывками, потому что вскоре толпа разделила нас и пришлось замолчать на время, пока пограничники проверяли наши паспорта. То и дело кто-нибудь из попутчиков ловил обрывки слов Дороти и поглядывал на нас с любопытством; однако она так увлеклась, что ничего не замечала и уж тем более не смущалась.)

– Ну и как, тебе понравилось?

– Меня это очаровало. Видно, до меня он видел только шлюх. А как рвался показать, что все умеет, какие фокусы знает! Молодые люди, с которыми я встречалась раньше, проявляли… гм, учтивость, будь она неладна. Зато с ним… о, не знаю даже, как это описать. Учтивостью и не пахло. Я бы сказала, что все было как-то несерьезно. Даже… весело! И в то же время прекрасно. Я ничего чудесней в жизни не испытывала. Плакала от радости в буквальном смысле!

– А он что? Тоже плакал?

– Держи карман шире! Скорее озадачился, не мог сообразить, в чем дело. Спросил, не стыжусь ли я того, что мы сделали. Сказал же! Этого я точно никогда не устыжусь… – Внезапно Дороти вернулась из прошлого в настоящее. Смущенно, с испугом огляделась. – Бог знает зачем я тебе все это рассказываю. Хотя нет, знаю: все оттого, что я чертовски нервничаю. О Кристофер, ну разве жизнь наша сегодня не ад? Изводишь себя постоянными тревогами, не в силах сосредоточиться, работать… А ведь в Испании дела теперь ужасны, ты так не думаешь?

– Согласен. Вряд ли правительство победит, разве что чудом.

Дороти в отчаянии смотрела на выход для иностранцев.

– Боже мой, ну что они там тянут?

– На судне было много пассажиров.

– Не так уж много иностранцев, я заметила. Полагаю, они боятся путешествовать.

– Проверки всегда занимают много времени.

– Наверное, ты прав. Я ведь до знакомства с Ойгеном в таких вещах не разбиралась, уже потом стала замечать, как обращаются с гражданами других стран. Когда у тебя британский паспорт, принимаешь его как должное, да? Мне стало стыдно, когда я поняла, как им кичилась – хотя была среди беженцев с тех самых пор, как к власти пришел Гитлер, и мы – кто смог и кто успел – спаслись из Германии… О, во Франции у меня прямо сердце кровью обливалось! Там столько людей, которые знают, что им позволят задержаться в стране всего на несколько недель, и вот они расхаживают туда-сюда у иностранных консульств, с тоской поглядывая на окна, словно в витрины магазинов, заваленные товарами, какие они себе не могут позволить… А ты знаешь, что в Южной Америке есть республики и можно стать их гражданином, еще даже до приезда? Только это чудовищно дорого. Цена, говорят, тысяча фунтов. Да и виза требует взятки, не говоря уже о билете.

– Ты готова отправиться в такое место с Вальдемаром… то есть Ойгеном?

– Нет, называй его Вальдемаром. И я наедине с тобой тоже буду его так звать… Конечно, я бы поехала. С ним – куда угодно. Хотя выбора-то у нас и нет.

– Один выход, вообще-то, есть.

Дороти бросила на меня быстрый взгляд.

– Говоришь, ты знал его в Берлине?

– О да. – Не хотелось говорить об этом чересчур обыденно.

Говорить об этом не хотелось вообще – пока не узнаю, что такого Дороти Вальдемар наплел, а что он утаил. Ведь в этом ее вопросе таился, свернувшись колечком, червь ревности. Несчастная старушка Дороти! Ей выпало столько испытаний, так зачем пробуждать в ней ревность? Да к кому! Ко мне!

– Мисс, прошу сюда.

Это произнес пограничник из отдела по приему иностранцев. Он стоял в дверях кабинета, от которого мы отвернулись всего на мгновение. Очевидно, на Дороти пограничнику указал Вальдемар – мы заметили его за спиной у чиновника.

– Конечно, – ответила Дороти и заметно побледнела, готовясь к разговору. – Идем, – прошептала она, вцепившись в мой рукав, и мы вдвоем вошли в кабинет.

Вальдемар сидел на жестком конторском стуле. Запуганный, он вдруг показался мне еще моложе: этакий крестьянский паренек, загнанный в угол.

Чиновник, пригласивший нас войти, оказался всего лишь помощником офицера, что сидел за столом и, собственно, вел допрос. Это был опрятный мужчина невысокого роста, чьи темные глаза постоянно улыбались, тогда как на плотно сжатых губах от улыбки не виднелось и тени.

– Как я понимаю, мисс, этот молодой человек приехал повидаться с вашими родными?

– Так и есть, – с вызовом ответила Дороти, совершив ошибку, на которую офицер и рассчитывал.

– Если мне позволено будет спросить, этот визит носит… светский характер?

– В каком смысле – светский? Ну разумеется, он светский!

– А ваши родные уже знакомы с этим молодым человеком?

– Вам-то какое дело?

– Дороти, – обратился я к ней, – они, знаешь ли, обязаны спросить об этом.

– Вы член семьи, сэр?

– Не впутывайте его, – отрезала Дороти. – Он просто друг, которого я случайно встретила в дороге.

– Просто друг… понятно. – Чиновник взглянул на меня своими смеющимися глазами, все так же чопорно поджимая губы, словно намеревался использовать эти сведения против меня позднее. Затем он вновь обратился к Дороти: – Я расскажу вам, мисс, какое мне до этого дело. Я офицер иммиграционной службы Его Величества, и в мои обязанности входит следить, чтобы в нашу страну не проник ни единый нежелательный иностранец под фальшивой личиной.

– Кто тут вообще говорит о фальшивых личинах?

– Я спрашивал, знает ли ваша семья этого молодого человека.

– Нет, не знает. С какой стати?

– И вы по-прежнему утверждаете, что это светский визит?

– Разумеется, утверждаю! Какой же еще это визит?

– Что ж, мисс, если вы настаиваете на том, чтобы я говорил прямо, то… видите ли, между вами и этим молодым человеком есть некоторая социальная разница.

Дороти уже хотела выпалить нечто гневное, но я предупреждающе коснулся ее руки. Тогда она сглотнула и, сдерживая злость, ответила:

– Это что, преступление?

– Посмотрим, – нисколько не смущенный, ответил офицер. – Вы в курсе, какая профессия указана у него в паспорте? Hausdiener. Знаете ли вы, что это означает?

– Конечно же, знаю: «домашняя прислуга».

– Вы полностью уверены, что этот молодой человек явился в Англию не как слуга? Только со светским визитом, но не к друзьям? При этом не для того, чтобы поступить на службу к вашим родным, без разрешения на работу и в обход иммиграционных законов?

– Глупости.

– Ну так, может, объясните нам, для чего он приехал? – Офицер откинулся на спинку стула с довольным видом, будто поставил нам шах и мат. – Видите ли, этот молодой человек уже признался нам, что никакой он не слуга и что в паспорте у него ложные сведения, а следовательно, он пытался ввести в заблуждение иммиграционную службу Его Величества… Что ж, мы готовы закрыть на это глаза в обмен на вашу откровенность.

– Я и так с вами честна!

– Мне так не кажется, мисс.

– А мне кажется, что вы надменны!

– Мисс, вы всегда можете направить письменную жалобу министру внутренних дел. Однако до тех пор, пока ее рассмотрят, мы будем вынуждены на ближайшем судне депортировать этого молодого человека в его родную страну.

– Вы не посмеете!

– Вот увидите, мисс, мы и не такое можем. В подобных случаях наши полномочия довольно широки. Действуем мы, разумеется, с одобрения министра внутренних дел, однако в большинстве случаев он оставляет дела на наше усмотрение. Уверен, он одобрил бы любое наше действие в отношении этого молодого человека.

– Ему нельзя назад в Германию!

– Хотите сказать, он – политический беженец? По возвращении на родину ему грозит серьезная опасность?

– Я… нет, этого я не говорила.

– Что ж, мисс, не пора ли вам отвечать на мои вопросы полнее? А то, знаете ли, вы все только усложняете… Скажите, как давно вы знакомы с этим молодым человеком?

– Полгода, – ответила Дороти. Судя по ее тону, она преувеличила этот срок насколько смогла.

– Где вы с ним познакомились?

– В Париже.

– Не расскажете, при каких именно обстоятельствах вы с ним познакомились?

– Мы… встретились в ресторане.

– Молодой человек использовал иное определение тому заведению: «ночной клуб».

– Это так важно?

– Чем же молодой человек занимается, если он не слуга? Его работа ведь никак не связана с ночным клубом? Он ведь не из завсегдатаев подобных мест, который танцует там с дамами, заводит с ними связи?.. – Я приготовился, что Дороти взорвется; похоже, и чиновник это осознал, потому как плавно сменил линию атаки: – Рассчитывает ли он целиком положиться на, э-э, щедрость вашей семьи во время пребывания в Англии?

– Конечно, нет! У него с собой двадцать фунтов.

– Его личных, мисс? Нам он сообщил иное. Сказал, что это ваши деньги.

– Ну… я отдала их ему.

– У нас сложилось другое впечатление: похоже, вы просто одолжили ему деньги, чтобы он мог предъявить их нам, будто свои собственные. Если это действительно так, мисс, то налицо, знаете ли, уже сговор с целью обмануть иммиграционную службу. Подобное преследуется по закону…

– Говорю вам, я отдала ему эти деньги!

– Правда? Ах, какой подарок, да еще вкупе с щедрым приглашением сюда… Что ж, мисс, не могу сказать, что подобный расклад меня устраивает. Вы утверждаете, будто бы этот молодой человек не намерен работать на вашу семью, но мы вынуждены полагаться исключительно на ваше слово. А раз уж род его занятий остается сомнительным, кто знает, вдруг он отправится шляться по Лондону и, возможно, даже втянется в криминальный мир… Учитывая все это, я не могу позволить ему остаться в стране дольше, чем на месяц. Вы, конечно, можете продлить этот срок, обратившись в надлежащие инстанции, однако я, если честно, сомневаюсь в успехе. Так что советую этому молодому человеку как можно полнее воспользоваться гостеприимством вашей семьи. – С этими словами офицер поставил в паспорте Вальдемара штамп и отдал документы. Собеседование окончилось столь внезапно, что мы покинули кабинет таможни оглушенные, покорно, точно овцы.

Лишь когда мы сели на портовый поезд – на который из-за задержки пришлось бежать, – Дороти взорвалась:

– Вот ведь свинья!

– А что мне оставалось? – зло глядя на нее, воскликнул по-немецки Вальдемар. – Разве не ты советовала говорить правду? Откуда же я знал, что именно отвечать? Сидел там как дурак. Зачем ты оставила меня с ними наедине?

– Так было нужно, Ойген… как ты не поймешь?

– Ты отправила меня к ним одного, а они обращались со мной как с обычным преступником. – Вальдемар, накуксившись, уставился в окно, а мы с Дороти буквально смутились присутствия друг друга. Потом мы заказали чай, и Вальдемар снизошел до того, чтобы небрежно выпить немного напитка и проглотить ломтик желтого песочного пудинга. Я же вышел покурить в коридор, решив: пусть Вальдемар с Дороти примирятся.

Впрочем, Вальдемар почти сразу же выскочил за мной следом, плотно притворив дверь купе. Видимо, не желал, чтобы Дороти подслушала наш разговор. Да он и впрямь стремился наказать ее! Старый Вальдемар такого себе не позволил бы. Дороти же старательно избегала смотреть на нас, даже сквозь окошко дверцы. Вместо этого она с излишним усердием принялась изучать журнал.

Вальдемар стрельнул у меня сигарету, а когда прикуривал, улыбнулся, будто снимая пробу, еще не зная, как я отреагировал на его поведение.

– Знаешь, Кристоф, а ведь это ты во всем виноват.

– Я?!

– Разве не ты предложил, чтобы мне в паспорте указали профессию Hausdiener, когда мы бежали из Германии?

– Ну, в общем-то, да… но ты ведь собирался в Грецию, один. Вот только там не нашлось дома, а ты оказался слишком ленив, чтобы прислуживать.

Вальдемар от души расхохотался, запрокинув голову, совсем как рассмеялся бы пять лет назад. Затем спросил:

– Ты ничего ей обо мне не рассказывал?

– А должен был?

– О, ну, про остров, Амброза, Ганса и про безумную Марию.

– Я не рассказывал ей совершенно ничего и ни о чем.

– Клянешься?

– Не стану я клясться. Если я так сказал, то так оно и есть.

– Ну ладно, – отступил Вальдемар. – Я не хотел тебя обидеть, Кристоф.

– Она что, впрямь такая ревнивая?

– Да просто она не поймет.

– Ты любишь ее, Вальдемар?

– Разумеется.

– Нет, я серьезно. Видишь ли, Дороти правда любит тебя, а девушку вроде нее не стоит дурачить.

– Кристоф, к чему ты ведешь? Никто никого не дурачит. Она же моя Braut![67]

– Была у тебя одна Braut, если память мне не изменяет.

Вальдемар с улыбкой ударил меня кулаком в ребра.

– Ах ты, грязный пес, Кристоф! Дороти – не такая Braut! На этот раз все иначе.

– Насколько иначе?

– Я собираюсь на ней жениться.

– Правда, что ли?

– Она сама просила. Клянусь тебе, Кристоф! Не веришь – спроси у нее.

– Ладно, ладно! Я тебе верю… И что же ты ответил?

– Сказал, что для начала мне надо подыскать работу, а то как же мне содержать семью?.. Над чем смеешься?

– Над тобой.

– О, Кристоф, как мне найти работу, если нигде работать не разрешают?

– Естественно, и это так удобно, да?

– Послушай-ка! Не будь ты мне другом, я бы от тебя таких речей терпеть не стал.

– Но я твой друг… Кстати, что за глупость, к чему было менять имя?

– Ах, это… Видишь ли, Кристоф, с тех пор, как мы с тобой виделись последний раз, меня успело помотать… Обещаешь, что не расскажешь Дороти?

– Бога ради…

– Ох, Кристоф, прости, не стоило спрашивать. Тебе я доверяю… Так вот, я успел побывать во всевозможных изысканных местах. Каких только людей я ни встречал! В ближайшее время обо всем расскажу. Ты поразишься… Ну так вот, спустя какое-то время я сказал себе: «Это имя, Вальдемар, тебе больше не идет». То же самое мне, кстати, говорили и другие люди.

– Что не так с твоим именем?

– О, с ним все хорошо, просто оно обычное. Вальдемарами зовут пареньков из рабочего класса.

Вальдемар говорил об этом так буднично, что мне оставалось смотреть на него разинув рот. Он этого, впрочем, уже не замечал, мои реакции стали ему безынтересны. В голову ему пришла новая мысль.

– Дороти не рассказывала тебе про своих родителей?

– Нет. А что?

– Да так, подумалось… Она же коммунистка, в деньги не верит… Не любит их, это уж точно.

Свет озарения снизошел на меня.

– Думаешь, они богаты?

– При деньгах, это точно… Знаешь, я тут прикинул: а могут они меня усыновить?

– Усыновить тебя? С ума сошел!

– Странности порой случаются, Кристоф. – По лицу Вальдемара расползлась мечтательная и глупая улыбка самоуверенного человека. – Представь, а вдруг я им понравлюсь? Дороти говорит, что у них нет сына. Заранее ведь не знаешь…

– Вальдемар, если они тебя усыновят, ты станешь Дороти братом. Не сможешь жениться на ней. Ты даже в одну постель с ней не ляжешь, иначе это будет инцест.

Он спал с лица.

– Думаешь, нас за это упекут в тюрьму?

– Почему нет?

– Кристоф, ты снова меня разыгрываешь! Я же вижу!

Дороти неожиданно отложила журнал и поднялась с места, как будто ни минутой дольше не могла выносить того, что ее оставили одну. Она открыла дверь купе и улыбнулась как можно милее.

– Смотрю, вы замечательно проводите время!

– Я рассказывал Кристофу о нацистах, – совершенно неубедительно протараторил Вальдемар. Мне же, чтобы нарушить неловкий момент, не оставалось ничего, кроме как пригласить всех назад в купе. Какое-то время мы с Дороти пытались болтать о пустяках, потом сдались и молчали до самого Лондона. Когда пришло время расставаться, над Дороти вновь нависла тень грядущего воссоединения с родными. Вальдемар плелся за ней; он словно подхватил от нее заразу дурных предчувствий, которых, впрочем, сам толком не понимал. Он безвольно следовал за Дороти в мир, грозивший оказаться куда более жестоким, чем он себе представлял. На миг я увидел его глазами родных Дороти: чужак, которому совсем не рады.

На прощание Дороти выдавила радостную улыбку.

– Ну что ж, Кристофер, спасибо за моральную поддержку. Я позвоню тебе, когда мы вернемся в город.

Я стоял и смотрел, как они садятся в такси. Водитель был необычайно доброжелателен: плату взял, как с детей, помог погрузить багаж, а потом, стоило Дороти сказать, что им надо поспеть на Ливерпуль-стрит к определенному времени, дабы не пропустить поезд, улыбнулся и ободряюще кивнул. Когда он отъезжал, я как будто мельком разглядел механизм, плавно и неумолимо уносящий Дороти и Вальдемара в будущее. Что их там ждет?

И если уж на то пошло, что ждет в конце этого jour sans lendemain всех нас?

* * *

(Из моего дневника.)

23 августа. Вчера на одной вечеринке кто-то упомянул, что военно-воздушное министерство считает войну неизбежной и что она продлится лет пятнадцать. На другой вечеринке лысый мужчина из министерства иностранных дел сказал:

– Будь у меня тысяча фунтов – а у меня ее нет, – я бы спокойно ставил на мир.

Куда ни пойдешь, всюду можно услышать оба мнения, и надо определиться, какого из оракулов слушать, иначе мотаться тебе из стороны в сторону. Предпочитаю прислушиваться к доктору Фишу: он считает, что войны не будет; по крайней мере, не будет этой осенью.

Доктор Фиш – уже не тот, что прежде, не уверенный и не категоричный. В Париже он прижился чудесно, даже лучше, чем в Берлине до прихода нацистов. В Лондоне он больше похож на изгнанника: одинокий, потрепанный и бедный еврей. Даже любимая диалектика ему как будто приелась. На мои вопросы он начал было отвечать привычным тоном:

– Нет, ты уж прости меня, Кристофер, это опять-таки неверная формулировка. Вопрос: будет или не будет война – сам по себе относительно поверхностный. Рассматривать его следует только в рамках целостной социально-экономической картины. Первым делом надо проанализировать эту картину ни много ни мало по семи направлениям…

Однако, порассуждав так несколько минут со своим рейнским акцентом (разобрать который доктор сам же не дает, мусоля мундштук трубки), он вдруг потерял интерес к теме. Резко замолчал, едва начав разбирать ее по первому направлению. Сделался рассеянным, грустным, откашлялся и заговорил о чем-то другом.

Нет, надо признать, ситуация сильно ухудшилась. Все настолько серьезно, что я заставлю себя интересоваться происходящим, разбираться в нем шаг за шагом, а не просто таращиться на него в ужасе. Если уж корабль тонет, кто-то должен слать на берег сигналы по радио. Но кому? К В., в Нью-Йорк? Нет, эти на другой волне, сигнала S.O.S. от нас они не услышат. Что ж, остается просто рассылать бюллетени всем подряд, без надежды на помощь, лишь бы сохранить рассудок.

29 августа. Только что вернулся с уик-энда, который провел за городом с Г. Крупная вышла ошибка. Мы поехали аж в самый Кент, лишь бы заняться любовью где-то в трактире, и это придало акту соития поддельную значимость. Пришлось притворяться, соответствовать, делать вид, будто все романтично или хотя бы не скучно. На деле же все удручало, как холодная комната и комковатая постель. Прямо посреди процесса я понял, что пыхчу и постанываю слишком уж громко, из вежливости. Осмелюсь сказать, что и моя пассия, на самом деле очень даже милая, делала то же. Но для того, чтобы признаться, мы слишком плохо знали друг друга.

К тому же на выходных внезапно обострился политический кризис: Германия спросила у Советов, как те смотрят на «вторжение» в Чехословакию. В Лондоне всегда есть кому позвонить и обсудить новости; за городом ты оставлен наедине с собой и страхом. Тогда сама природа становится ненавистна, потому что не знает тревог. О, равнодушие коров, овощей и деревьев! А воскресенье… Кризисное воскресенье за городом! Закоснелый, бестрепетный ужас! Летит перезвон церковных колоколов над землями какого-нибудь отставного полковника, фашистского подонка, где егеря по-прежнему палят в нарушителей из ружей, заряженных солью. Воскресный обед в пабе: ростбиф, тушеные сливы и розовый сыр с «мыльным» вкусом, которые подают по-английски флегматично – мол, пора вам, что ли, подкрепиться, – в быстро остывающем зале у чадящего очага. Здесь воскресные новости в газетах пугают сильнее, чем в городе. Я прочитал статью Гарвина, называлась она «Путь». (Следовало озаглавить ее «Я есть Путь».) Воскресная толпа в баре, люди, для которых рекорд Хаттона[68] в 364 очка на чемпионате по крикету – это все еще главное событие месяца. Причем те же люди готовы пойти в бой, если на Чехословакию все же нападут. Чувствуется единство, но сплачивает их не лидер и не политические взгляды, а дружное увлечение крикетом, футбольным тотализатором, иллюстрированной периодикой.

Где-нибудь в будущем какой-нибудь китайский историк, изучая нас, скажет:

– Не понимаю, какое этим людям было дело до того, что творили нацисты?

И все же дело им есть. Пылает в них какая-то своя страсть, в которую ни нацисты, ни другие иностранцы не поверят, пока не станет слишком поздно.

Возвращаясь на автобусе, мы проезжали мимо отвратительных мелких придорожных чайных, кинотеатров и низкопробных вилл: «Сан-Леонардо», «Айвенго», «Укромное гнездышко». Декорации слишком уж скучные для трагедии, но трагедии это не помешает – она здесь разыграется, и на сцену погонят актеров второго состава. Будет этакий пригородный Софокл. Как же я ненавижу древних греков и поклонение героической и славной смерти!

31 августа. Сегодня я настроен оптимистично, без какой-либо на то причины, разве что немецкая пресса, нападающая на Британию и Чехословакию, поумерила пыл. У всякого в жизни должны быть такие дни оптимизма, придающие сил перед новым приступом отчаяния.

Активно принуждаю себя работать над своей частью нашей книги о поездке в Китай. Сейчас она мне видится бессмысленным и навязчивым проектом, которым я занимаюсь, главным образом просто чтобы не сидеть сложа руки. Если в Европе разразится война, наш рассказ станет ненужнее самых устаревших новостей. К тому же моя часть – объединенный фронт сопротивления Японии и прочая, прочая – и так утратила для меня всякую значимость. Остались пустые лозунги.

Когда бы я ни думал о Китае, единственное, что мне видится по-настоящему живым, так это трагедия второплановых актеров: подростки-призывники в окопах, трупы гражданских, присыпанные гравием и песком после авианалетов. Из-за нее лозунги кажутся бессердечными и жестокими, и тем не менее я скатываюсь в них, когда пишу и без стыда вещаю с кафедры, приняв напыщенный и пародийно скромный вид.

И нашел же я время, чтобы утратить политические убеждения! В наши дни помогли бы любые. Я завидую Мэри – она с упорством ранних христиан, собиравшихся в катакомбах, остается членом коммунистической партии. Хотя ровно так же я завидую тем, кто находится на другом конце шкалы – вчерашним школьникам, начинающим репортерам, что рассекают по Лондону, упиваясь кризисом. Я видел их с полдюжины сегодня вечером в кафе «Рояль». Они наблюдали за очень пьяным немцем за соседним столиком и при этом хохотали и перешептывались. «Разговорить его не выйдет, – сказал мне один из них, – но мы обчистили его карманы и нашли вот эту визитку. Что здесь написано?» Карточка немца гласила, что ее владелец принадлежит некоему «Комитету по невмешательству в испанские дела»[69]. «Пока у нас одна зацепка, – продолжал репортер. – Стоило упомянуть Бивербрука[70], как он сразу задергался». Когда я уходил, они так и следили за немцем, готовые преследовать его остаток ночи.

В основании всех моих чувств по отношению к кризису лежит холодное и твердое негодование. Возмутительно, что приходится читать газеты, эту макулатуру, что бы в них ни печатали. Возмутительно интересоваться политиками любого толка. По существу, и Чемберлен, и прочие наши лидеры столь же утомительны, как Гитлер; такие люди – их друзья, увлечения, мнения, хобби да и все, что с ними связано, – просто невыносимая скука. Стравить бы их, пусть перегрызутся!

Конечно, такой подход достоин сожаления, отвратителен и не имеет оправдания. Я бы не признался в нем даже друзьям. (Хотя подозреваю, что кое-кто из них его разделяет.) Да, да, я – писатель, а следовательно, самохвал. Какое у меня право критиковать политиков?

Даже больше скажу, я либерал. И мне ведь положено верить в правоту нашего дела, так? Ну и что? Ответа нет, я просто устал, устал, устал… Все это меня уже не пугает, а изводит. Настроение, наверное, то же, что и у большинства в Средневековье, когда маленькие люди молча и беспристрастно ненавидели великих за известность, доблесть и сражения.

Когда газеты сравнивают Чемберлена с Эйбом Линкольном или Христом, они ни в коем разе не святотатствуют. Просто их Эйб Линкольн и Христос – откровенные подделки. Газеты тронуты до слез тем, как джентльмен отстаивает свою позицию перед не-джентльменом, для них он – «Англия».

Моя Англия – это Э. М. Антигерой с кустистыми соломенными усами, веселыми голубыми глазами ребенка и согбенной старческой спиной. Его регалии – не сложенный зонтик и не бурая форма, а твидовая фуражка (которая ему мала) и бесформенные пергаментные свертки, в которых он возит пожитки из деревни в город и обратно. И если остальные велят последователям быть готовыми умереть, то он советует нам жить так, будто мы бессмертны. Он сам верен своему совету, хотя напуган, тревожится не меньше нашего и ни секунды этого не скрывает. Только Э. М. и его книги, проповеди в них, и стоит спасать от Гитлера; а ведь на этом острове почти никто о нем даже и не знает.

Читаю рассуждения Клаузевица[71] о войне. Они ужасно кстати. Страниц так через двадцать неумолимая логика подводит читателя к точке, в которой он вынужден принять тезис Клаузевица о том, что цель войны – победить врага.

* * *

В дневнике лишь бегло упомянуто о следующей встрече с Дороти и Вальдемаром. Неудивительно, ведь я в ту пору писал исключительно о кризисе, а точнее, о себе в нем. Дороти с Вальдемаром просто не вписывались в эту канву, потому что их кризис был сугубо личным. В том состоянии, в котором я пребывал тогда, на то, чтобы писать о них, во мне попросту не нашлось бы сил; напала нервозность вместе со странной апатичной вялостью. И все же их судьба была мне интересна, иначе я не припомнил бы деталей.

Дороти позвонила поздним вечером 4 сентября и попросилась с Вальдемаром переночевать. Я был в доме один и согласился.

С порога я распознал в них беглецов. Ни дать ни взять спасенные с тонущего корабля: так и хотелось накинуть им на плечи одеяла. Дороти напоминала птичку, столь же шебутная, как и всякая молодая англичанка на грани истерики. У Вальдемара были красные глаза и неуверенные движения. Стараясь не смотреть на меня, он неразборчиво пробормотал что-то о том, что сразу ляжет в кровать.

– В доску пьян, бедолага, – сообщила мне Дороти, когда позднее мы уединились на кухне за кружечкой какао. – Иначе он с такими ситуациями справляться не научен. Но согласись, винить его нельзя. Я бы и сама так поступила.

– Хочешь попробовать? У меня припасена почти целая бутылка джина. Составлю тебе компанию.

– Нет, благодарю, Кристофер. Мило с твоей стороны, но мне это не помогает. Только хуже становится… Надеюсь, мы не доставили тебе неприятностей.

– Конечно же, нет.

– Так поздно и в отель-то не сунешься. Еще за потаскуху примут. Не то чтобы меня это волнует, просто выводит из себя: я же не шлюха… Боюсь, я не слишком понятно выражаюсь… – Помолчав, Дороти внезапно воскликнула визгливым голосом: – Если снова придется врать, хоть о чем, хоть сколько-нибудь, я заору.

Повисла длинная пауза. Я ждал, что Дороти сломается и заплачет, но всплеск эмоций, похоже, помог ей сбросить бо́льшую часть напряжения, и когда она заговорила, ее голос звучал вполне спокойно:

– Знаешь, поначалу я ведь правда думала, что в конце концов все будет хорошо. Ну, когда мы приедем и все представятся друг другу, потому что знакомство прошло куда глаже, чем я рассчитывала. Надо признать, появление Вальдемара должно было огорошить моих близких. Я поняла, увидела ситуацию их глазами неожиданно, у самой двери дома. Меня охватила паника, да только это было ни к чему. Мои восприняли все так спокойно, как будто ждали его приезда. Один из тех случаев, когда ты видишь технику высшего класса в действии. Она и впрямь работает. Помогает людям вроде моих родных преодолеть что угодно. И вот это-то в ней самое ненавистное – грязное буржуазное лицемерие! Семья из рабочего класса сразу бы, не колеблясь, вышвырнула нас на улицу. Так было бы честнее.

В общем, на следующий день они стали выкладывать карты на стол. Причем не столько мой отец – будь он в доме один, мы задержались бы бессрочно, не сомневаюсь. Конечно, ситуацию он не принял бы; он вообще не обязан ничего принимать. Ему известно много обходных путей. У него наготове фразочки, которыми он защищается от происходящего во внешнем мире. Он сказал бы нечто вроде: «Опять Дороти привела в дом хромого пса». Именно так он описал Вальдемара одному своему другу в деревне! Своими ушами слышала, по телефону. Как будто я ветеринар какой-то!

Зато моя сестра Виола… Она-то замужем и готовится родить ребенка, поэтому считает себя авторитетом в области Брака и Настоящей Любви. Ее супруг работает в Сомерсет-хаус: имеет дело с налогами на наследство, завещаниями и всяким таким прочим. И он, похоже, заодно с моей сестрицей… В общем, отводит меня Виола в сторонку и начинает: «В самом деле, Дороти, неужели ты его любишь? Это ведь у вас не серьезно?» Ее привело в гнев даже не то, что у нас с Вальдемаром недозволенная связь, а то, что мы можем пожениться! Какое оскорбление для Англии и института Брака! «О, Дороти, так нельзя, ты отсекаешь себя от всех нас!»

И еще мать… Я знать не знала, как для нее важен внешний вид. Да, могу показаться глупой, но я и правда этого не понимала. Спустя пару дней я выяснила, что она буквально оправдывается за Вальдемара перед соседями: он, дескать, беженец, и они с отцом сами уговорили меня пригласить его, чтобы он мог пожить у нас какое-то время, осмотреться и встать на ноги!

Потом завелась жена доктора. Она из этих проклятых межеумочных либералов. Вроде завсегдатаев левых книжных клубов. Якобы зашла на чай, а у самой глаза от любопытства из орбит вылезают. Как увидела Вальдемара, так сразу и насела на него. Не просто приняла за беженца – хотя явно раскусила какой-то подвох, не поверив рассказу моей матери, – но делала вид, будто считает его политическим активистом и борцом, чуть ли не членом антинацистского подполья. Все расспрашивала об организации КПГ после прихода к власти Гитлера, и чего добились гестаповцы на пути ее ликвидации, в каких городах она сильна, и какова вероятность, что на оружейных заводах начнутся забастовки. Вальдемар сперва просто не понимал, о чем она толкует, а потом объяснил ей это прямым текстом. Жена доктора тогда вскинула брови и взглянула на мать – всего на миг, но все сразу стало ясно… О боже, как мне хотелось ее придушить!

Но из-за чего у меня правда кровь кипела в жилах, так это из-за попыток Вальдемара всем понравиться. Бедняжечка. Из кожи вон лез, стараясь быть дружелюбным. У меня сердце кровью обливалось, а моя мать не уступала ни на дюйм! До самой смерти ее не прощу. Она не грубила Вальдемару, о нет, напротив, обращались с ним вполне вежливо… как с прислугой. Конечно, она моментально распознала в нем выходца из рабочего класса. У нее на такие вещи нюх. Вальдемар выдал бы себя, даже говори он только на немецком, который мать ничуточки не понимает. Она ни на секунду не забывала, что он из рабочего класса, а значит, прислуга. Прислугой он для нее и оставался, пусть даже она была вынуждена развлекать его как гостя. В ее глазах он никогда не поднимется выше.

Поначалу Вальдемар не понимал, что с ним творят. Однако потом, спустя несколько дней, когда все стало видно невооруженным глазом, подошел ко мне и таким грустным, таким милым голосом признался: «Знаешь, я, похоже, не нравлюсь твоей матери». Я почувствовала себя ужасно виноватой – за то, что не могла этого отрицать, и еще за то, что предвидела все с самого начала и не говорила ему… О Кристофер, он такой одинокий! Мне уже кажется, что между нами выросла стена.

Знаешь, что стало последней каплей? Мать развела нас с Вальдемаром по разным комнатам. Глупость вроде бы, но я этого никак не ожидала. Мать в своем репертуаре! В доме есть прислуга, о чем следовало помнить, но ведь это не повод переселять Вальдемара в старую классную комнату, как мы ее называем; она дальше всех от моей спальни. Чтобы добраться ко мне, нужно было пройти через весь дом, а потом еще подняться по лестнице… Вальдемар вроде и не возражал, для него это было игрой. Ему даже нравилось тайком пробираться ко мне, пока все спят, и мы еще шутили, дескать, надо бы потише, а сами шумели больше обычного и ухохатывались. Мне кажется, мать знала. В общем, худо-бедно мы справлялись, и самым трудным для меня было не заснуть потом, после занятий любовью, потому что Вальдемар всегда засыпал. И если бы я не успевала разбудить его, он так и спал бы в моей кровати до утреннего чая.

И вот, в предпоследнюю ночь… или же ночь была последняя? С тех пор столько всего произошло… В общем, кухарка вернулась в дом очень поздно, навестив сильно захворавшую сестру в Ипсвиче. Поднимается она, значит, на площадку второго этажа, по пути к себе в комнату на третьем, а из моей спальни выходит Вальдемар! Кухарка у нас, вообще-то милая, и я уверена, что она об этом ни словом не обмолвилась бы, но Вальдемар… Надо же было ему пожелать ей доброй ночи. Такой он человек! Тут-то моя мать, видно, и услышала его – она же глаз не сомкнет, пока кого-то из слуг нет в доме, – потому как пулей выскочила из своей комнаты. Она злобно, хоть и тихо, стараясь не устраивать сцен в присутствии кухарки, обратилась к Вальдемару: «Не кажется ли вам, что время лечь в постель и поспать?»

Наутро она не спустилась к завтраку. Зато Виола поведала, будто бы матушка сильно расстроена и предпочла остаться у себя. Сестра говорила так, словно я намеренно оскорбила все наше семейство. «Признай, – сказала она, – мама помогала тебе всеми правдами и неправдами. Чудо, что она вообще позволила вам тут остаться. Имей в виду, я с самого начала была против, ждала от вас одних неприятностей. Ты насмехаешься над всем, что нам дорого. Всегда насмехалась. Ты – наш враг». Я пришла в ярость, закричала на нее – не помню уж, чего наговорила, – и вот тут мать соизволила явиться. Она отослала Виолу прочь и разрыдалась. И чем сильнее она плакала, тем больше я ее презирала. Не сочти меня черствой, Кристофер, но в тот момент я видела перед собой лишь мелочную буржуазную домохозяйку, которую унизили в присутствии кухарки, и она боится, как бы о том не прознали соседи… До меня дошло, я как никогда ясно поняла – а ведь я очень серьезно занималась политикой в Берлине, – насколько правы коммунисты. Эти люди – классовые враги, их надо всеми силами изничтожать. Их жизненный уклад – не что иное, как смерть. И, боже, стоило мне осознать, что и в моих жилах течет их кровь, а мои мысли и чувства безнадежно осквернены их так называемой системой образования, как захотелось взмолиться: «Меня тоже уничтожьте!»

Закончилось тем, что мать сказала: в свете произошедшего нам следует покинуть дом, так будет лучше для всех. Мне, конечно, по-прежнему будут рады, но только одной… А потом мать принялась умолять меня расстаться с Вальдемаром. Сказала… Ты не поверишь, Кристофер! Прямо так и сказала: «Может, ему лучше вернуться в Германию? В конце концов, там его дом, в Германии ему самое место. Он же не еврей какой-нибудь».

Сам понимаешь, после таких слов я на минуту лишилась дара речи. Меня охватило даже не отвращение; скорее, я удивилась и наконец с трудом выдавила: «Мама, разве тебе ничего не известно о нацистах?» Знаешь, что она ответила? «Конечно же, я слышала об их дурных делах, но осмелюсь заметить, что для своего народа Гитлер постарался».

Мне расхотелось дышать одним воздухом с этими людьми. Если бы мы не опоздали на нужный поезд и если бы не пришлось дважды пересаживаться, то были бы у тебя уже несколько часов назад.

* * *

Утром, когда я брился, Вальдемар заглянул ко мне в комнату. Выглядел он очень подавленным.

– Такое чувство, что в Англии одни безумцы. Разве что кроме тебя, Кристоф. – (Это он добавил из вежливости, не очень уверенно.) – Знаешь, с тех пор, как мы сюда приехали, Дороти изменилась. Она уже не та, что прежде. Только и делает, что тревожится. Не радуется. Она столько переживает, что я сам чувствую себя паршиво. Ради чего так изводить себя? Если уж в мире война, что мы можем сделать?

После обеда они перебрались на квартиру к одной моей знакомой; та жила с негритянским поэтом из Штатов. Коммунисты воспринимали кризис с величественной отстраненностью. Для них если что и имело значение, то только Испания да Советский Союз; беды Англии волновали их в последнюю очередь. Впрочем, если Англия и Франция вступят в войну, то не смогут не ввести войска в Испанию и выступить на стороне правительства, а значит конфликт – дело хорошее. Однако эти двое были из тех, кто твердо верил, что войны не будет. Просто потому, что не могли вообразить, как Чемберлен сподобится хоть на что-то путное.

Было в их убежденности нечто безумное, и это качество я находил заводящим и заразительным. Общаясь с ними, я практически видел ситуацию их глазами. Мы выпили пива, и я ощутил себя бодрее, чем за последние несколько недель, да и беззаботнее, словно персонаж «Алисы в Стране чудес». Затем я распрощался с Дороти и Вальдемаром, оставив их на попечение хозяев. А к тому времени, как вернулся домой, помрачнел как никогда.

8 сентября. Вчера в «Таймс» опубликовали статью, в которой предлагалось отдать Судеты Германии. Я позвонил Ф.П. поинтересоваться мнением консервативной партии.

– Это просто тактика такая, – невозмутимо ответил он. – Мы прекрасно знаем, что Судеты немцам даром не нужны. Какая для них будет политическая обуза! Статьей хотели их смутить.

Гитлер в Нюрнберге по-прежнему молчал и промолчит, наверное, до понедельника, если только не собирается разыграть путч в выходные. У нас же люди устали бояться и поговаривают: «Бога ради, давайте уже начнем эту войну, и пусть все закончится».

Вчера на чай заходил Стивен Сэвидж. Его безграничное увлечение самим собой и собственными делами сердечными не может не вызывать сочувствия, он для меня – скала, за которую я цепляюсь посреди бушующего океана заголовков. Хочется быть с теми, кто думает не обо мне, а о себе. Я не хочу ни в чем участвовать, не хочу понимания. Вот и Стивен тоже. Он просто расписывает восхитительную сагу о себе любимом, а ты, если хочешь, – слушаешь. Проблемы у него сложнее некуда: обычный треугольник обернулся пятигранником. В один момент Стивен говорит: «Я чувствую лишь то, что приписывают мне друзья», а в следующий – разливается о вчерашних угрызениях совести, о том, как плакал целый час. Ему нельзя не верить – как нельзя и сдержать бешеного смеха. И вот он уже сам смеется вместе с тобой. Он как пронырливый мальчишка, такой ушлый. Ушлый Шелли. Хотя по части ушлости Шелли перещеголял бы любого из нас.

Позднее пришли две подруги Стивена. Одна из них как ни в чем не бывало принялась делиться планами поехать в следующем месяце в Тунис. Я уставился на нее как на буйнопомешанную: да как она смеет?! Меня охватил суеверный страх: вдруг демоны воздуха ее услышат! С другой стороны, почему бы и не планировать отдых, не устраивать свое счастье, даже в темнейшей тени катастрофы? Разве не это советует Э. М., когда говорит: «Живите так, как будто вы бессмертны»? Нет, это сказано не про нее. Ей тени-то увидеть ума недостает. Она откровенно глупа.

10 сентября. Передовицы, все как одна, сообщают, что мы на грани. Судеты с чехами продолжают переговоры, но Гитлер непреклонен. Я позвонил доктору Фишу, и он сказал: «Если прежде шансы на мир были пятьдесят на пятьдесят, то сейчас они тридцать на семьдесят».

13 сентября. Вчера стояла жара, однако угроза в речи Гитлера была как холодный душ. Утром мы со Стивеном отправились к Джону обсудить статью для журнала. Преждевременная седина придает Джону истинно благородный вид – хоть сейчас в министры, – особенно в этом его тихом просторном кабинете восемнадцатого века с видом на площадь. Мы втроем смеялись как безумные. Все из-за кризиса. Стивен сказал: «Герр Иссиву позвонил на Даунинг-стрит, в дом 10, и полчаса беседовал с премьер-министром. Их разговор описывается как продуктивный».

Желая скоротать время, я пошел постричься. В парикмахерской мерзкий, желтушного вида посетитель уверенно рассуждал о неизбежности войны, стараясь устрашить маникюрщицу. Его постигла неудача: она оказалась не из впечатлительных. Зато с ним согласился другой клиент: «Зачем читать газеты? Когда все начнется, нам сообщат. Прикажут – встанем под ружье». (Последнюю фразу он произнес с ноткой удовлетворения. Приказы – вот чего все в глубине души хотят.)

Затем я отправился в кинотеатр. Обычно просмотр фильма убивает мое чувство времени и места, однако вчера не сумел даже притупить его. Я пропитался ядом кризиса. В новостных хрониках не говорилось ничего о Гитлере или нацистах. Это что, такая политика? Нет уж, напоминайте мне о них ежеминутно. А то попрятали, до смерти перепуганные, головы в песок. Само кино нагоняло тоску, если не считать редких моментов, когда показывали счастливых людей: маленькая девочка смеялась без причины, толстяк наслаждался пивом. Увы, их радость казалась хрупкой. На глаза навернулись слезы, а стоило мне совсем расплакаться, и я замаскировал всхлипы кашлем.

Потом какой-то старик, сидевший позади меня, не то пьяный, не то полубезумный, забормотал себе под нос: «Ох, как сдохнуть охота! Ох, как же я болен! Жена ненавидит меня, говорит: “Так давай отравись. Или в кино сходи. Меня тошнит от тебя…” Ох, как жить не хочется…» Он так и продолжал; я наконец не выдержал и ушел. Остальные как будто его не слышали.

Пришлось пойти на ужин к тете Эдит, так что послушать выступление возможности не было. (Даже опустись тетя Э. до такой пошлости, как радиоприемник в доме, она вряд ли включила бы его. Никакой поддержки «одиозному человеку», как она называет Гитлера.) И пока мы перемывали косточки родным, я несчастным взглядом поглядывал на напольные часы и думал: «Сейчас он начал… а вот добрался до середины речи… а сейчас наверняка произнес то самое слово… если вообще собирался произносить его».

Я откланялся, как только смог, и на такси помчался к доктору Фишу. Он говорит, что речь ничего не изменила: яростная, она при этом оставалась взвешенно пространной. «Видишь ли, Кристофер, жестокость тревоги не вызывает. Тревожит ее отсутствие. Ситуация наконец проясняется до предела. Нейтралитет Чехословакии будет гарантирован на условиях, что она бросит французских и советских союзников. О, да, кризис, естественно, продолжится, и не стоит сбрасывать со счетов возможность инцидентов. Но это уже, по правде говоря, мелочи. Надо учиться анализировать такие вещи с позиции объективной и диалектической; и без – прости, что говорю это, – эмоций, присущих популярной прессе». Это он так меня игриво подколол, когда я признался в своих тревогах. Я, впрочем, не обиделся; облегчение перевесило. К тому же Фиш мне больше нравится, когда он в таком по-отечески наставническом, научно-прорицательском настроении и благодушно попыхивает трубкой. На радостях я напился с Фишем виски, и мне захотелось секса. Я позвонил Б., потом Г., но никого не было дома.

14 сентября. Недолго же длилось мое облегчение. Вчерашние дневные газеты сообщали о бунтах в Судетах. Потом и чешское правительство выпустило декларацию о чрезвычайных мерах. Мы с Г. поужинали в ресторане, а когда выходили, заголовки уже сообщали о Судетском ультиматуме. Я сразу понял: вот оно. Немедленно почувствовал, что мне невыносимо быть наедине с Г. Все так мило, но до невозможности пассивно. И эти бесконечные уговоры обсудить наши «отношения». Мы будто стали героями романа Генри Джеймса из прошлого века. Надо ли говорить про надежду Г. на то, что мы сразу поедем домой и займемся любовью? Я же заявил твердое «нет»; мы едем в кафе «Рояль». Там, как я и надеялся, мы наткнулись на Стивена, а еще на ребят и девушек из балета. Сперва мы, разумеется, обсудили ультиматум, а вскоре уже принялись шутить и смеяться. Кто-то был на машине, и мы все махнули на улицу Уайтхолл «просто посмотреть, не происходит ли чего». На Даунинг-стрит было почти пусто, если не считать нескольких констеблей, и это вселяло надежду.

Этим утром Фиш наотрез отказывается признавать неправоту или обострение ситуации. Его коллега с биржи ценных бумаг недавно вернулся из Германии и утверждает, будто генштаб резко против войны.

Какой-то жалкий человечек, которому не посчастливилось разделить с Фишем диалектическую точку зрения, после выступления Гитлера покончил с собой. Перед суицидом он оставил записку: «Я никогда не был героем. Эгоист до самой смерти».

Так он по-своему негодовал – куда сильнее моего – из-за кризиса. Хотя порой мне кажется, что никто так, как я, против кризиса не возражает. Знакомые – точно.

Скажем, в компании друзей мне стыдно потакать навязчивому желанию скупать газеты. В день я беру и тут же выбрасываю, едва просмотрев колонку с экстренными новостями, по двенадцать газет. Мне не просто неймется узнать последние новости. Это абсурдное поведение суеверного человека, которому кажется, что если он будет покупать все выпуски, постоянно следить за кризисом, то он не усугубится. Если так и дальше пойдет, я просто сяду на телетайп и не слезу с него, пока за мной не приедут из дурдома!

Когда я представляю Англию, охваченную войной, то панику в меня вселяет не мысль о бомбардировках или вторжении нацистов, а образ власти: когда тебе приказывают и ставят под ружье, как выразился тот посетитель парикмахерской. Оказывается, я боюсь надеть военную форму и всего, что за этим последует. В Китае я попадал под налеты, ходил на фронт и боялся, но паники не испытывал. И как бы глупо это ни звучало, в основном это заслуга того, что мы носили собственные гражданские одежды! В подчинении – в том смысле, какой я в эту фразу вкладываю, – я был только в один период жизни: когда учился в школе. Страшит меня именно английская власть. Конечно, если к нам вторгнутся нацисты, я буду их бояться, однако всерьез, на глубочайшем уровне сознания, я не приму их никогда. Куда им до моего первого директора!

15 сентября. Чемберлен вылетел в Берхтесгаден[72] на встречу с Гитлером. Это ошибка, говорит Фиш. Мы утратим престиж. Весь фронт союзников трещит по швам. А мне какое дело? Хотя бы открытый конфликт отложен.

Этим вечером плакаты и газетные заголовки: «Встреча наедине» – навевают мысли о викторианской любовной интрижке. А Чемберлен говорит: «Герр Гитлер внушает мне надежды».

19 сентября. Позавчера утром мы вместе с доктором Фишем на его машине выехали в Манчестер. Я не хотел, но откладывать поездку больше было нельзя; Фиш неделями зазывал меня, прося показать «настоящую» Англию. Мол, деревня до Дерби не деревня вовсе, а так, недостроенный пригородный район: бензоколонки, кафе «Тюдор» и скот, который тут столь же неуместен, сколь и животные в зоопарке. Дальше – север: раскисшие поля, груды камней, сложенных в стены, и голые, тоскливые, похожие на женские груди холмы. Мы выбрали дорогу через Чепел-Бридж, потому что я хотел показать Фишу Холл. Какая муха меня укусила? Зачем вообще поехали к этому месту? Крыша пока держится, но само строение почти превратилось в руины: обои висят лоскутами, штукатурка потрескалась и отпадает; всюду сырость. Пахло холодом и разложением, а ушлые и улыбчивые смотрители, расположившиеся на кухне, до самого конца туристического сезона будут подавать чай и лакомства. О грязь и ужас старого больного дома! Как можно притворяться, делать вид, будто это романтично? Прошлое своей отвратительной когтистой лапой схватило меня за горло; до сих пор при мысли о его хватке бросает в дрожь. Я вроде и боролся, но сбросил ли ее? Когда мы уезжали, я чуть ли не в истерике распинался перед Фишем, дескать, что за маразм этот культ старины! И вообще, уеду в Америку, сменю родовое имя и забуду о корнях напрочь. Фиш, который происходил из очень бедной франкфуртской семьи, удивился и одновременно был заинтригован. У него собственные представления о романтике, и меня он видит декадентствующим аристократом в душе́.

Тем временем простуда, зачатки которой уже донимали меня, внезапно обострилась. Воспалились гланды. Заночевали мы уже в Манчестере, в похожем на могилу отеле, где всюду снежными наносами чернела сажа. Вчера вернулись домой. Бедняга Фиш, вылазка пропала! Я надулся и страдал, а он своей заботой довел меня чуть не до крика.

Наши министры встретились с Даладье[73], желая убедить французов предать Чехословакию.

22 сентября. Франко-британское предательство – как старая история. Все происходит столь стремительно, что вчерашняя газета – просто древнеегипетский папирус. Все в ужасе или изображают испуг; еще больше людей настроено воинственно. Однако все поголовно проклинают Чемберлена. После его встречи с Гитлером в Бад-Годесберге в народ пошла шутка: «Было плохо, а стало Бад-Годесберг». Риббентроп, говорят, перед началом переговоров посоветовал Гитлеру: «Говорите прямо и просите Прагу». И вот уже утверждают, будто бы заговорщики из Рейхсвера собирались арестовать Гитлера, если тот объявит войну. А у доктора Фиша новый девиз: «Назад к личной жизни». Европа потеряна, говорит он, не пройдет и двух лет, как в этой стране примут фашизм. Сам он намерен бежать в Южную Америку.

Однако в Праге сейчас новое правительство, ожидать можно чего угодно. Нацисты хотят захапать мир, и внезапно у них полно союзников: поляки, венгры, итальянцы. Они столь безрассудны, что война почти неминуема. А Чемберлен сегодня с Гитлером, и не знаешь, с чем он вернется.

24 сентября. Чемберлен просил Гитлера воздержаться на время переговоров от насилия, но тот не пожелал дать удовлетворительного ответа, и переговоры сорвались. Позднее сообщили о мобилизации в Чехии. Фиш по телефону сказал мне: «Война неизбежна. Дня через два-три Лондон будут бомбить». Ложась спать, я принял снотворное.

Обед с Э. М. так меня укрепил! Э. М. говорит, что опасается, как бы не свихнуться и не начать кидаться прочь от людей на улицах. Но уж он-то последний, кто сойдет с ума; его рассудок куда крепче, чем у любого из моих знакомых. А еще Э. М. невероятно, сверхчеловечески силен. Он не строит из себя чопорного стоика, не то что все мы, и потому не сломается. Он очень гибок, ни к чему себя не принуждает и делает то, что любит.

Хотя последнее утверждение попахивает христианским жаргоном, Э. М., разумеется, ни в одного бога не верит. Будь он религиозен, не был бы тогда Э. М. Должен признать, он не то что я, к Богу такой ненависти не питает. Вообще, в разговорах о вере очень умерен и открыт умом. И все же он – живой пример того, что поистине великий человек в грязи не пачкается.

Пока мы ели, к нам подошел управляющий рестораном и сообщил: по радио передали, будто Гитлер дал шесть дней на эвакуацию из Судетской области. Я сразу же обрадовался, как идиот: «Шесть дней! Это же просто чудо!» Нам всем как будто дали передышку на неопределенный срок. Время тянется так долго, что шесть дней – все равно что шесть месяцев.

Кризис – это заново открытое измерение. До сих пор мы как данность принимали то, что область между миром и войной мала, почти незаметна, зато сейчас видно, что нейтральная зона может быть очень широкой и тянуться до бесконечности.

Дабы отпраздновать передышку, я заказал шампанского, просто ради удовольствия позволив себе некоторую экстравагантность. Мы сильно захмелели, а Э. М. совсем развеселился и стал отпускать глупые шуточки. Его глупость прекрасна, потому что выражает любовь, к тому же это оборотная сторона его страстных тревог по поводу происходящего. Другой вид глупости – похабные, несмешные барные истории, безрадостные ужимки, балаган – выражает злость и ехидство; оборотная сторона бездушности и наплевательства. Сейчас нам как никогда нужна глупость Э. М. Мы черпаем в ней смелость. Другая глупость удручает и лишает меня сил быстрее самых мрачных пророчеств.

Э. М. вернулся к себе в деревню на вечернем поезде, а я, желая поддержать праздничное настроение, отправился на квартиру к Б., где мы вместе поужинали. С моего последнего визита появилось большое зеркало в спальне. Мы выпили виски, а потом занялись сексом – перед этим самым зеркалом. «Прямо как актеры в порнофильме, – прозвучал комментарий от Б. – Только намного привлекательней».

Однако в том, как мы занимались любовью, чувствовалось нечто трагичное и отчаянное; мы словно нагими бились насмерть. Мы оба воспылали гневом – возможно, от того, что оказались в ловушке сентября 1938-го, – и выплеснули его друг на друга. Пропало ощущение невинной забавы, как тогда, в старые добрые деньки в Германии, но именно поэтому во мне проснулась свирепая страсть. Мы с Б. отдались друг другу без остатка, без толики сантиментов, словно животные. Именно то, чего хотелось. Никак не то, что было с Г.

Прямо сейчас я чувствую себя шикарно. Э. М. и Б. собрали меня заново. Так или иначе, я продолжу работу над книгой о Китае. А еще снова начну делать зарядку. Впервые за год.

26 сентября. Чехи не приняли условий Гитлера. Рузвельт телеграфировал в Берлин, призывая умерить пыл, но обратит ли Гитлер внимание? Сегодня вечером он снова выступит с речью. Вот теперь-то, говорят люди, мы узнаем, что у него на уме. Неужели? Я то же самое слышу последние пять лет.

И как можно было раньше считать себя несчастным? Вспомнишь нытье из-за проблем в личной жизни и думаешь: вот же больная голова, позер. Как мог я не радоваться миру, которому ничто не угрожает? Не радоваться каждому моменту жизни в раю без новостей?

Думаю, есть еще в мире места, где это возможно. Если даже начнется война, то там ее почти и не заметишь. Вот только туда сейчас не убежишь. Бежать – затея бессмысленная. В каком-то смысле мы тут все сумасшедшие – кризис стал нашим безумием, – и если побежишь в страну, где все еще царят рассудок и веселье, то невольно прихватишь помешательство с собой. Нет, я-то останусь. Останусь, даже если мне разрешат бежать и еще денег дадут. Правда, заключу с судьбой сделку: если каким-то чудом мы выйдем из кризиса без войны, я вернусь в Америку. Надолго. Если не навсегда. Стану жить с В., забуду свое безумие и предков, попробую исцелить рассудок. Стоит задуматься о жизни с В. в Нью-Йорке, и я начинаю бормотать: «Новый мир…» Я мельком видел его прошлым летом. Его я хочу создать для нас обоих.

Если…

Ситуация ухудшилась, однако мой дух по-прежнему крепок. Сегодня я написал целых восемь страниц и дважды проделал комплекс упражнений! Заглядывала Дороти: ей очень плохо из-за Вальдемара. Я не пытался поднять ей настроение, но у меня ей вроде стало лучше. Видимо, заразилась моей бодростью. Да не ослабнет же это чувство!

Дороти и впрямь была подавлена. Им с Вальдемаром пришлось перебраться в убогий маленький отель недалеко от вокзала Паддингтон. Дороти выяснила, что Вальдемар спит с Перл, у которой они жили. «Это все, конечно, не серьезно, – добавила Дороти. – Просто мы больше не могли у нее оставаться. Такие вещи создают невыносимые ситуации, особенно в небольших квартирах».

– Такое случалось прежде?

– Боже мой, да, в Париже, несколько раз. Мы с Вальдемаром даже шутили над этим. Понимаешь, он ведь ужасно без ума от себя самого, бедный мой дружочек. Любая могла заманить его в постель лестным словом.

– Ну так и не о чем переживать, верно?

– И все же я переживаю, черт побери! Сама себе за это ненавистна и противна. Дело в моем кошмарном воспитании: буржуазный класс учит владеть людьми… О Кристофер! Я искренне пытаюсь пересилить себя, но ты не представляешь, как это трудно человеку вроде меня. И потом, другие женщины – они ведь из-за подобного становятся такими стервами. Вот Перл и стала. Ей бы только спать с Вальдемаром, как и любой другой женщине. Стоило обмолвиться, что я все знаю, она сперва пыталась врать, мол, не было ничего, а потом начала строить из себя благородную даму и встала в позу. Как будто совершила революционный поступок: освободила Вальдемара из лап реакционерской фашистки! Нет, правда, что за глупость – сказать такое мне в лицо! Убила бы. Тем не менее втайне я испытывала вину, словно Перл права… В Советском Союзе, возможно, все было бы иначе, там-то все друг другу товарищи и не грызутся. Не то что эти двое, только строят из себя коммунистов.

– Не думала уехать в Россию?

– О, да… Правда, Вальдемару эта мысль не очень по душе… Знаешь, я тут подумала: не ошибка ли заводить отношения в наше время? Может, лучше оставаться в одиночестве? Вдруг понадобишься? Если бы не Вальдемар, я почти наверняка была бы сейчас в Испании, учила бы там или помогала в госпитале.

– А он как к этому относится?

– О, я бы его с собой не взяла. Такие решения за других не принимают. Правда, вдруг ему пришлось бы там сражаться! Бедняжечка, я не могу представить его на поле боя. А ты?

– Вы не могли расстаться еще в Париже?

– Ни за что! Он бы без меня пропал. Он постоянно мне твердит об этом. По правде говоря, я боюсь, что слишком сильно привязала его к себе… Знаешь, Кристофер, я тебе завидую! Путешествуешь налегке, ни к кому не привязываешься.

– Это еще не значит, что мне никто не нужен. И вообще, летом я встретил кое-кого в Нью-Йорке…

– Не поддавайся! Не надо отношений! Предупреждаю!

– Так ты жалеешь, что связалась с Вальдемаром?

– Да… нет… О Кристофер, как у тебя язык повернулся? Я с ним, и этим все сказано. Возможно, я сейчас несу чепуху. Возможно, для тебя все выглядит иначе, и я зря казнюсь. Просто не могу не думать: разве это не эгоизм – быть счастливым в наше время, когда в мире творится такое?!

– Ты счастлива, Дороти?

– Боже правый, нет! Конечно же, нет! И Вальдемар несчастлив. Откуда бы взяться счастью, когда мы в таком положении?.. По ночам я часами лежу, не смыкая глаз, и воображаю всякую небывальщину. Скажем, вот если бы все было наоборот, если бы это я была мужчиной, а он – женщиной? Тогда бы я на нем женилась, и он автоматически получил бы британское гражданство. Сейчас так многие беженки поступают: платят англичанам за то, чтобы те взяли их в жены, и все ради паспорта. Нам так нельзя, и это несправедливо… Можно я тебе признаюсь? Эта ситуация показывает, что способны сотворить с тобой отношения, как низко ты можешь пасть! В последнее время я частенько надеюсь на войну! Тогда Вальдемара интернируют и из страны уже не вышвырнут. В армию тоже не пошлют, ведь ему никто не будет доверять. Зато его не пошлют сражаться, ему ничто не будет угрожать… Стыд-то какой!

– Уверен, я бы переживал то же самое… А что ты станешь делать, если войны не будет?

– Ну, из Англии нам скоро точно придется уехать. Вальдемар и так просрочил визу, и снова его сюда уже вряд ли пустят. Не то чтобы нас это волновало…

– Куда же вы отправитесь?

– Понятия не имею. Я просто не могу заставить себя думать о будущем, о планах, пока неясно, что ждет Европу… О Кристофер, ну разве это не мучение – просто быть живым сегодня? Вряд ли бы я смогла это выносить, если бы не знала, что в конце концов все наладится.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну как, приход коммунистов, конечно. Когда они распространят свою власть на весь мир.

– Думаешь, так станет лучше?

– Должно стать!

– Не при нас, это точно.

– Хорошо, пусть после нас. Главное, когда-нибудь они придут.

– Ты правда в это веришь, Дороти?

– Естественно! Коммунизм не может не прийти. Все ведет к этому. Иначе история просто бессмысленна, не так ли? Иначе жизнь пуста. Проще было не рождаться… Кристофер, ты ведь и сам так думаешь? Не можешь не думать! Ты ведь и сам не видишь в жизни иного смысла, правда?

– В общем… не вижу. Вообще никакого смысла не вижу.

– Я так рада, что пришла к тебе и мы поговорили, – призналась позднее Дороти, когда я убедил ее выпить. – Есть в тебе что-то такое, что меня веселит.

27 сентября. Пережить это время было бы легче, если бы удалось оставить всякую надежду! Что ж, с каждым днем это дается мне проще и проще. Бедняга доктор Фиш, он словно приклеенный сидит у радио. Я же стараюсь не слушать приемник, но обрывки сообщений долетают из соседней квартиры. Слух у меня обострился, как у лисицы… Никак не могу заставить себя больше не покупать газеты.

Они пишут так, будто мы уже в состоянии войны. Оценивают наши шансы: у нас самолетов столько-то, а у врага столько-то. Завтра объявят призыв.

Сегодня днем я ходил примерять противогаз. Дышать в нем практически невозможно, а приятные улыбки на лицах чиновников в примерочных пунктах напоминают улыбки врачей: мол, это совершенно безболезненная и даже приятная процедура, паниковать ни к чему. Вот только дети, когда на них натягивали маски, орали как резаные. Нас предупредили, чтобы мы не вздумали испытывать противогазы у открытых конфорок и выхлопных труб машин – некоторые уже пытались так делать и отравились.

Повсюду в городе – на оградах площадей и окнах – предупреждения о воздушных налетах. В Гайд-парке роют окопы. Девиз такой: «Будь спокоен и копай». С полок магазинов сметают консервированные продукты, не хватает бензина. Многие покидают Лондон; многие записываются в армию добровольцами. Я написал в министерство иностранных дел, вызвавшись работать в пропаганде. Джон поступил так же, а еще позвал жить к себе. Я изо всех сил воображаю веселую жизнь в укромном подполье, в самом сердце происходящего, где я работаю и шучу с друзьями; совсем как зверята у Беатрис Поттер[74].

Забавно, что я – один из немногих горожан, кто успел пережить современный авианалет. Естественно, по сравнению с полномасштабной атакой на Лондон даже самая мощная бомбардировка Ханькоу покажется взрывом отсыревшей петарды. Но я об этом не думаю. Напоминаю себе, что и в Китае не сильно испугался, подбадриваю друзей (и себя заодно); говорю, что и в укрытиях можно закатить вечеринку, а когда пропадет свет – с кем-нибудь заняться любовью.

28 сентября. Ну, вот теперь, похоже, дело точно закрыто. Никаких больше отсрочек. В помиловании отказано. Остался эшафот. Уилсон вчера пьяный вернулся из Берлина. Сегодня днем армия Германии мобилизовалась. Ночью Чемберлен со стоном говорил: «Просто ужасно!»

Только что вернулся с обеда у Мэри. Все ее квартиранты съезжают: кто идет в армию, кто во флот, а она не знает, на что теперь содержать дом или куда податься, если средств не будет вовсе. Тем не менее она, как обычно, просто чудо как спокойна; ее вера в коммунизм, похоже, и впрямь дает ей полную уверенность и моральную поддержку. Или же просто у нее такой темперамент? Может, такое спокойствие она сохраняла бы и при иных обстоятельствах? Как адвентисты седьмого дня? Вера – любая вера – всегда заставляет меня нервничать. Я предпочитаю хвататься за скепсис Э. М.

Мэри рассказывает, что детей дошкольного возраста никто эвакуировать не собирается. Ходит слух, будто правительство, когда начнется война, истребит всех собак, и вот одна знакомая Мэри уже отвела своих питомцев к ветеринару – «усыпить». В центр защиты от авианалетов на улице, где живет Мэри, пришла одна женщина и спросила, не может ли кто нанести на ее маску какой-нибудь узор, «чтобы придать больше индивидуальности»? Все это Мэри рассказывает с легким задором апокалиптических пророчеств, как будто ее спросили о предвестниках Второго пришествия.

Утром над книгой о Китае я не работал – по расчету. Посмотрим, сделают ли наши издатели хотя бы вид, что хотят ее публиковать. Страха я вроде больше не испытываю; он прошел. Сам себе я кажусь совершенно хладнокровным, и только трепещет где-то в глубине огонек веселости. А веселит меня ощущение скорости: события быстро набирают оборот. Нас плавно несет к грани!

Позднее. Сделав предыдущую запись, я поехал на вокзал Виктория встречать Хью Уэстона из отпуска в Бельгии. На станции толпились матросы, которые возвращались на мобилизованный флот. Плакали женщины.

Портовый поезд сильно задержался. Хью прибыл на нем в ярком клетчатом костюме, загорелый и в очень приподнятом настроении.

– Ну, дорогой мой, – приветствовал он меня, – войны, знаешь ли, не будет!

На секунду я и правда решил, что он успел получить какие-то экстренные известия… Так нет же, в британском посольстве он познакомился с одной дамой, которая гадала на картах, и вот она предсказала, что в этом году войны не будет!

Мы сели в такси, и Хью принялся пересказывать слухи о чуде, что произошло в деревушке недалеко от того места, где он отдыхал. Три хулигана утверждали, якобы видели, как по рельсам идет Дева Мария. Убедили в этом множество народу, и местечко стало центром паломничества. Спекулянты купили землю вокруг него, а торгаши принялись откалывать от шпал щепки и продавать их как реликвии.

Потом я мельком увидел в окно плакаты с надписью: «Большой шаг к миру» – и заорал водителю, чтобы он остановился. Хью нашел мое возбуждение слегка излишним; мы вместе прочитали новость о том, что Гитлер, Муссолини, Даладье и Чемберлен собираются завтра на встречу в Мюнхене.

Позднее пришли новости о невероятной сцене, разыгравшейся в Палате общин: голос Чемберлена дрогнул, королева Мария расплакалась, и только неотесанный коммунист Галлахер[75] кричал о предательстве.

Вечером мальчишки-газетчики орали: «Войны не будет! Войны не будет!» – но как-то грустно. Оно и понятно, газеты расходятся все хуже. Прохожих на улицах уже не возбудишь. По-моему, всех отпустило. Я сам готов рухнуть в постель и проспать полдня. Теперь-то мне ясно, что этим утром я боялся. И надеяться не переставал. Это открытие просто унизительно и даже тревожно. Значит ли это, что я ни при каких обстоятельствах не перестану надеяться? Говорят, будто надежда – это нечто благородное, а как по мне, она может стать просто идиотской привычкой, продлевающей агонию.

О себе я узнал еще кое-что новое, и мне плевать, даже если это открытие унизительно. Ничто, ничто, совсем ничто не стоит войны, в этом я полностью уверен.

Не ожидал, что все мы так быстро распрощаемся с кризисом. Дети играют в войнушку у окопов в парке; некоторые даже нацепили противогазы. Чемберлен перестал быть нашей «Англией»; его «крапиву опасностей»[76] забыли, пока не выступил другой политик, употребив цитату, которую выкопал среди костей старика Шекспира. «Гитлер пошел на невероятные уступки, – грустно улыбаясь, сказал на следующее после мюнхенской встречи утро доктор Фиш. – Его войска войдут в Чехословакию, надев на головы кепи вместо шлемов, чтобы показать, что оккупация носит мирный характер». Он готовил билеты и бразильскую визу, уезжал к личной жизни. А я в это время переписывался с Нью-Йорком.

Мои друзья и еще тысячи похожих на нас людей говорили о великом предательстве. Я сам о нем твердил. Я не то чтобы себя обманывал, просто всякий раз, упоминая предательство, мысленно как бы добавлял: зато отсрочена война, а отсроченная война – это война, которая вполне может и не случиться.

В начале октября ко мне заглянул Вальдемар.

Напугал меня до чертиков. Дело было утром, я нежился в ванне, и тут откуда ни возьмись в дверном проеме возник он. Я не заперся, думая, что никого в доме больше нет. Похоже, что и входную дверь не запер. А все потому, что время после мюнхенской встречи стало для меня периодом шумных и затяжных вечеринок, после которых я возвращался домой ранним утром, едва стоя на ногах.

Вальдемар же в тот день не страдал от похмелья, как я; он все еще был под мухой. Большую часть нашей беседы он, как и положено пьяному, ожесточенно разглагольствовал, обращаясь даже не ко мне, а к невидимым зрителям – не то к семье Дороти, не то к Англии в целом.

– В общем, такие вот пироги, – сказал он, скатываясь в резкий берлинский акцент крутого беспризорника. – Шутки кончились.

– Ты о чем?

– О том, что шутки кончились. Надо сваливать, пока меня не вышвырнули. Виза вышла. Уже две недели как.

– Знаю. Это плохо. Ну и куда же вы с Дороти отправитесь?

– Дороти зовет меня с собой в Черномазию. – Вальдемар изобразил паршивую глупую улыбочку.

– Куда именно?

– С хрена ли мне знать? Эквадор. Где это, кстати?

– В Южной Америке.

– В Южной Америке! Она спятила! Что я там забыл, среди черномазых? Я ей и говорю: сама поезжай. Катись куда хочешь, а меня оставь.

– И что она?

– Откуда мне знать, что она сказала? Я ее три дня не видел. Шутки кончились.

– Вы поссорились?

– Поссорились? С чего нам ссориться? Пусть едет к черным, лишь бы меня в покое оставила… Кристоф, а что это ты не спросишь, куда отправлюсь я?

По его улыбчиво-жестоко-дразнящей манере речи я понял, что сообщить мне это он и пришел. Ему надо было перед кем-то выговориться. Для того он и напился.

– Ну и куда же ты? – спросил я.

– Назад в Германию.

Сказав это, Вальдемар резко отвернулся. Но лишь на миг. Потом снова заговорил, как под гипнозом, явно повторяя заученную и отрепетированную до автоматизма речь:

– Дом есть дом. Я не нацист и никогда им не стану, сам знаешь. Однако я немец, а дом – это дом. За нацистов я не отвечаю.

Я не знал, что и сказать.

– Помнишь Оскара? Он до сих пор в Германии. Никуда оттуда не уезжал. – Теперь его речь звучала ершисто и больше походила на человеческую. – Он прислал мне открытку.

– Это он советует тебе вернуться?

– Оскар ничего толком не написал. Просто что погода славная.

– А… ясно.

Вальдемар пристально посмотрел мне в глаза, и я понял, что он обращается именно ко мне:

– Куда же мне, по-твоему, ехать, Кристоф?

– Ну, я… А что Дороти говорит о твоем возвращении в Германию?

– Забудь о Дороти. Я же сказал, у нас с ней все.

– Все? Вот так просто?

– Ты был прав с самого начала, Кристоф. Я знал, о чем ты думал в тот день, когда мы только сошли на этот берег. Дороти – она не для парня вроде меня. Я – не отец семейства.

– Ты хоть позвони ей и попрощайся.

– О, я пришлю ей открытку из Берлина… Давай забудем о Дороти, Кристоф, я тебе вопрос задал.

– Какой смысл спрашивать меня, куда тебе отправиться? Ты ведь уж все решил, верно?

– Ты считаешь, что я совершаю ошибку?

– Откуда мне знать, ошибаешься ты или нет?

– Ты так думаешь. Считаешь, что я ошибаюсь. Признайся!

– Послушай, Вальдемар, не мне говорить тебе, куда ехать и где жить. Нет у меня такого права. Я и сам скоро отсюда уеду.

– Уедешь? – вскинулся Вальдемар. Он как будто протрезвел.

– Да. В Америку.

– Америка! – Произнести это слово таким тоном мог лишь немец из поколения Вальдемара. Неудивительно, что даже нацисты опасались его магии и всеми силами старались развеять его чары, убеждая молодежь, что Америка – Дом Евреев! Помедлив немного, Вальдемар положил руку мне на плечо – я к тому времени выбрался из ванны и обтирался насухо – и очень тихо и убедительно попросил: – Возьмешь меня с собой, Кристоф?

Я слабо улыбнулся, притворяясь, будто принял его просьбу за шутку.

– Кристоф, ты помнишь наши старые деньки? Возможно, ты и забыл, но я-то нет. Я помню все. Мы тогда были мальчишками, мы были счастливы. Ну разве мы не чудесно проводили время? Помнишь, как мы смеялись и дурачились? И плевать хотели, даже если не было денег. Мы все равно радовались жизни. А как потом махнули в Грецию! Вот это приключение! Только так и надо странствовать: два друга, наперекор невзгодам. Кому вообще нужны женщины? Они обуза, только о себе и думают. Вот когда были только ты да я, это было славное время, правда?

Говоря это, он прямо сбрасывал годы, становился моложе и мягче. Он воссоздавал картину нашего прошлого – по большей части существующего только в его воображении, – и его голос звучал завораживающе нежно. Он плел свои чары, вся сила которых заключалась именно в их нелепости.

– Кристоф, забери меня с собой! Одно я обещаю тебе точно, даю честное слово: ты не пожалеешь!

– Не могу, Вальдемар! Это никак не возможно. Ты сам должен понимать!

И тут его заклятие разбилось! Выходит, оно было слабым и ничтожным. Я ощутил облегчение и одновременно вину, увидев, как постарел Вальдемар, как черты его лица вновь сделались суровыми.

– Ja, ja… такие вот пироги! Давно мне, дураку, следовало это понять… Ты не лучше прочих. Сам говоришь не возвращаться в Германию, а помогать не хочешь. Думаешь, мне место тут? Или в Париже? Нас, немцев, всюду ненавидят. Встретив меня, люди думают сперва, что я еврей, а выяснив, что нет, решают, что нацист. Может, разбирайся я в политике, был бы другим, но я в ней не секу. Да и не хочу. Мне теперь на все насрать. Хочется только туда, где меня оставят в покое.

– Вальдемар, поверь, мне правда жаль.

– Прощай, Кристоф.

– Ну куда ты бежишь? Погоди минутку, я хоть оденусь. Ты уже завтракал?

– У меня поезд через двадцать минут.

– Боже правый, ты серьезно? Я вызову тебе такси.

– Машина ждет у дома.

Это прозвучало настолько безумно – ведь Вальдемар рассуждал передо мной так, будто у него в запасе все время мира, – что я не сдержал улыбки.

– Ну что ж, удачи. Счастливого пути. Надеюсь, мы еще когда-нибудь где-нибудь встретимся… – Заканчивал я неуверенно, и мои пожелания звучали неискренне, фальшиво. И уж конечно, именно этого Вальдемар и ждал, на это он рассчитывал. Потому что теперь мог наказать меня за нежелание помочь.

– Нет, Кристоф.

– Что значит – нет?

– Больше мы не увидимся. Никогда.

– Что за глупости!

– Я знаю точно. Прощай. Счастья тебе в Америке.

Он крепко пожал мне руку, а потом, не оборачиваясь, вышел. И когда он уже был на улице, меня охватило внезапное и беспощадное чувство, что задержать его – мой долг. Заставить повременить, хотя бы все обдумать; пусть протрезвеет, созвонится с Дороти. Но если я брошусь вслед за ним голый, лишь обернув бедра узким банным полотенцем, что обо мне подумает водитель такси? А, к черту водителя… Я колебался какие-то мгновения, но и их хватило: такси отъехало.

Вслушиваясь в отдаляющееся рычание мотора, я осознал одну странную вещь: решение Вальдемара было неким образом связано с моим. Я только крепче уверился в том, что надо уезжать.

Пол

Еще один взгляд на себя в зеркало. Мое отражение смутно виднеется в стильно заданном полумраке ресторана в Беверли-Хиллз, напротив трех человек, что сидят спиной к зеркалу. На дворе осень 1940-го. Мы сейчас приступим к обеду. За шесть тысяч миль от нас война, а тут – стоит шагнуть наружу, и у тебя над головой раскинется безупречное синее небо Калифорнии. Своего тепла оно не растратит до самого Рождества. Здесь же, внутри, меня окружает роскошь темной кожи и бликующей латуни; всюду киношные агенты, контракты на рассмотрении и сытая послеполуденная жадность.

Выгляжу я несчастным, и я действительно несчастен. Даже на пять минут не могу перестать думать о войне, мысли о которой выматывают. А еще я хандрю, потому что не хочу обедать в этой компании. Все Ронни виноват.

Собственно, я ничего против них не имею, да и Ронни, единственный из троицы, кого я знаю, мне нравится. Лицо у него – дерзкое и вместе с тем привлекательно комичное – то и дело озаряется широкой улыбкой. Большие синие глаза светятся ярким огоньком веселья, что по-своему храбро, ведь Ронни только пытается выглядеть беззаботным. Его почти наверняка скоро призовут в армию, вот он и волнуется. (Я из призывного возраста вышел; впрочем, планку могут и поднять.)

Другие двое по меньшей мере потенциально интересны, а настроен я к ним неприязненно лишь потому, что они во мне видят этакий аттракцион. Сперва мне предстоит угостить их обедом, а после провести по студии. Рути недавно выгодно развелась с одним магнатом; Ронни по телефону мне сообщил, что алименты ей «при всем желании не пропить». А Пол – тот самый печально известный, «сказочный» Пол.

Я кисло наблюдаю за гостями, перед которыми встал ужасный вопрос: чего бы такого съесть? Ответ на него дразняще близок и недостижим одновременно, вот они и поджимают с отвращением губы, сердито просматривая меню так, словно оно оскорбляет их лично. Рядом стоит официант. Он улыбается и тоже никуда не спешит. Посетителей мало, а от нас он рассчитывает получить щедрые чаевые.

У Рути бледное лицо, губы на котором обозначены двумя жирными киноварными мазками. Она и сама женщина крупная: крупные бедра, крупный зад, крупные ступни. Нечасто мне доводится встретить людей, столь же спокойных, сонно безмятежных и открытых другим. Ее большие и красивые коровьи глаза прикрыты точеными веками, что наводят на мысли об азиатских барельефах и статуях гигантских богинь. На Рути черное шелковое платье с кружевными оборками, которое запросто сошло бы за вечерний наряд. Вполне может статься, что Рути не снимала его со вчерашнего вечера. Декольте у платья большое, очень большое, прямо как у ночнушки… Боже мой, так ведь это и есть ночнушка! Впрочем, Рути при нужде накинет шубку. Местами ее наряд пятнают разводы сигаретного пепла.

– Рути все еще в стелечку, да, Рути? – подмечает Пол, как-то особенно растягивая слоги. Его акцент – результат смеси южного выговора с неким псевдооксфордским английским, на котором говорят образованные европейцы.

– Давай доктор Пол тебе что-нибудь выпишет? – продолжает он подмазывать Рути. – Ну так что, ему поработать? Избавить тебя от скверного ощущения? – Обернувшись к официанту, Пол с укоризной спрашивает: – Полагаю, вы не слышали о «Бесстыжем Томе»?

– Я спрошу у бармена, сэр, – отвечает официант. Он явно впервые слышит это название.

– Передайте уж тогда, бога ради, чтобы не примешивал проклятый анисовый ликер.

– Как будет угодно, сэр.

– Мой друг имеет в виду самый обычный «Сазерак»[77], – говорит Ронни со своим собственным, другим англо-американским тягучим акцентом (Мэриленд, Гарвард и магистратура в Кембридже плюс английские вечеринки в загородных усадьбах). – И мне того же. – Потом он обращается к Полу: – В самом деле, дорогой мой, бросай уже эти заморские выражения! Хорошо, что война заставила тебя вернуться, а то ты родной язык стал забывать.

– К чему и стремился, – надменно отвечает Пол с проблеском насмешки надо мной. Да, пусть он и строит из себя важную персону, обо мне он не забывает ни на минуту. Он по-своему даже заботится обо мне. Для него, надо думать, я что-то из себя представляю. Даже если он не больно-то любит писателей, размеры моих гонораров его все равно впечатляют. (Ронни сразу спросил меня по телефону, сколько я зарабатываю, и, без сомнений, передал Полу.) А еще, наверное, я интересен Полу. Он чувствует загадку. Я не слишком вписываюсь в образ киношного трудяги. Ну и славно, пусть потомится.

(Прямо сейчас, перебирая в голове воспоминания тех лет, я пытаюсь заново вызвать в себе чувства, испытанные при знакомстве с Полом. До той встречи в ресторане человека три расписывали мне «красоту» Пола, так что я заранее приготовился разочароваться в ней, хотя в дальнейшем его внешность стала казаться мне очень даже интересной. В то время Пол еще хранил остатки мальчишеской симпатичности, которая, однако, не скрывала странностей, таившихся за ее фасадом. Я увидел худое, как у голодающего, смуглое лицо, посаженные на разном, как на картине Пикассо, уровне глаза, резко очерченные и зло кривящиеся губы. Симпатичный профиль имел жесткие, как кромка ножа, черты. Впечатление, которое я получил, со временем не сильно изменилось: за милой внешностью, очарованием и тягучим акцентом проглядывал глубокий мрак. Порой он чудесным образом бодрил и стимулировал, как противоядие к свету и всему хорошему, но с опытом я приноровился употреблять его осторожно, в малых дозах. В больших он вызывал ощущение, будто ты отравился хинином.

Помню, когда Пол только вошел в ресторан, меня поразила его странная осанка. Его словно схватило параличом. Стройности Пол с годами не утратил, однако тогда выглядел по-мальчишески тощим, да и оделся как подросток, с напускной, преувеличенной небрежностью, словно бросал нам вызов. Неряшливый черный костюм без набивных плечиков и узкий в груди, кипенно-белая сорочка и черный галстук производили впечатление, будто он только что вернулся в город из какой-нибудь религиозной школы-интерната. Я знал, что Полу тогда было уже за тридцать, но молодежный стиль ему шел, сочетаясь с внешностью. Хотя такая моложавость и отдавала чем-то зловещим, как нечто сохранившееся сверхъестественным образом.)

И вот он сидит за столом напротив меня, а я говорю себе: так вот он какой, этот «сказочный» – до чего же мне омерзительно американское употребление этого слова! – Пол, «последний профессиональный педераст» и «самый дорогой жиголо»; печально известный компаньон перуанской миллионерши в Кап-Ферра[78] на вечеринке по случаю ее семидесятилетия, венгерского барона во время яхтенной прогулки в Балтике, принцессы какой-то там и прочих леди, что вздумали привести Пола с собой на вечер к какому-нибудь чопорному английскому герцогу и получили от ворот поворот. Пол, выгнанный из Швейцарии за то, что демонстративно нюхал – или притворялся, будто нюхает, – кокаин в салоне одного из отелей Санкт-Морица; арестованный в Португалии – и тут же выпущенный благодаря вмешательству члена кабинета министров – за вопиющее прилюдное сношение. Поговаривали, что его содержит некая особа королевских кровей с Балкан в изгнании. Сомнений нет, хотя бы половина, если не три четверти из этих россказней да правда. Вопрос в другом: какое мне дело? Часть меня уже не одобряет Пола; часть утомлена скучными легендами о его похождениях, однако с вердиктом я до сих пор не определился. Жду, вдруг Пол как-то заинтересует меня, и я почти уверен, что ему об этом известно. Интрига…

Наконец мы заказали еду и напитки, можно расслабиться. Рути смотрит на меня с лучезарной улыбкой, в которой читается ее природное обаяние. Одновременно Рути пытается скрыть то, что пьяна, и загладить вину. Пусть, она мне нравится. Рути – как зверь, в ней ощущается приятное качество создания, еще не ставшего человеком и сохранившего природную невинность. Оно будто только выбралось из теплой норки под холмом. Я улыбаюсь в ответ, ощущая приятное томление в груди; меня влечет к Рути. Первый тост я поднимаю за нее, хоть она и молчит, продолжая лишь улыбаться.

– Давай, Рути, – подначивает ее Пол, – до дна!

Наконец Рути поднимает бокал и пьет.

– Привет! – застенчиво произносит она. Голос у нее хриплый, почти призрачный, похож на эхо в доме с привидениями: «приве-е-ет»; некоторое время он преследует тебя, а потом жутковато стихает. Выпив, Рути плюхается на банкетку и кренится вбок. Из декольте выскальзывает ее большая бледная грудь в форме дыни, и Пол спешит вернуть ее на место.

– Сядь прямо, Рути! – нетерпеливо говорит он спутнице. И когда Рути наконец выпрямляется, хлопает ее по плечу, приговаривая: – Вот молодец!

Пол явно рисуется, норовит впечатлить меня самым невпечатляющим образом, мол, смотри, как я верчу богатенькой Рути; он как бы мимоходом пытается поразить меня. Меня! Ну и скукотища! Какого же он обо мне низкого мнения! Примитивнейший подхалим. Столько европейских любовников перебрал – хоть бы кто из них привил ему чувство стиля.

Я не впечатлен и не поражен и, желая показать это, изображаю свою фирменную улыбочку. Она как бы говорит: нам весело. Я взял ее на вооружение недавно и пока еще только обкатываю. Употребленная как надо, она сообщит собеседнику, что я нахожу эту жизнь чудесной, только не на низком человеческом уровне «Сазераков», оголенных грудей и шуточек на публику, но, sub specie aeternitatis[79], как вечный танец[80], майю[81], игру матери[82]. Я делаю вид, что потягиваю напиток, а сам едва подношу бокал к губам. Прячу пуританизм за ширмой притворного разгула. Рядом в углу стоит латунная плевательница из Старого Света. (Едва началась война, как в Америке проснулось повальное увлечение всем английским; даже бар в ресторане недавно переименовали в таверну, назвав ее «Эй, русалка!» и декорировав соответствующим образом.) Здесь так темно, что я незаметно выплескиваю напиток в плевательницу.

Тем временем Ронни, решив, похоже, что надо оживить обстановку, обращается ко мне с дразнящей улыбкой:

– Мы столько слышали о твоих увлечениях, Кристофер, и ждали, что ты придешь, ну, хотя бы в тюрбане и набедренной повязке, а то и вовсе станешь левитировать и глотать гвозди.

На моем лице маска суровой невыразительности, но я понимаю, к чему клонит Ронни. Следовало ожидать, что рано или поздно он эту тему затронет.

– То есть мы слышали – как и весь Нью-Йорк, – что ты познаешь йогские тайны.

– Тайны йоги, – невольно и даже зло поправляю я. Когда ты только на ранних стадиях Познавания и пышешь энтузиазмом, подобные ошибки воспринимаешь как попытки поддеть тебя. В непросвещенности окружающих видишь агрессию, палки в колеса.

– Йоги так йоги. – Ронни с притворным благодушием уступает моему педантизму. – Говорят, ты занимаешься с одним сказочным человеком, жившим на Тибете.

– Как выяснилось, на Тибете он не провел ни минуты. – Превозмогая острую усталость, я улыбаюсь Ронни и осторожно, терпеливо продолжаю: – Йогой мы с ним не занимаемся, гвоздей не едим и не левитируем. Вообще ничем не занимаемся. Просто дружим.

– Понятненько. – Ронни изображает смирение, хотя на самом деле рад, что сумел меня разозлить. – Вообще, знаешь, все эти истории о тебе звучат как-то надуманно.

Я бы забыл свои убеждения и высказал ему нечто по-настоящему пылкое, если бы не Пол. Со скукой в голосе он произносит:

– Полагаю, речь об Августусе Парре?

– Ты его знаешь? – Я так удивлен и заинтригован, что забываю о Ронни.

Пол и не думает угождать мне.

– Как-то читал его книгу, – говорит он с той же усталой непринужденностью. – В тунисской больнице, – добавляет для других, не для меня, – где лечился от ужасного сифилиса, который подцепил от Бабс. Она-то заразилась от арабского гида, а ведь у обитателей Сахары эта болячка особенно дурная, они там к ней привыкли и, разумеется, не чешутся, но если ее подхватит иностранец, то ему крышка… Сказать по правде, Бабс мне ту книгу и одолжила.

Ронни восторженно смеется.

– Бабс? Ну еще бы, кому, как не ей, читать такое! – Тут он видит, что перегнул палку, и спешит оправдаться: – Вечно она читает книги, в которых и слова не может понять.

– Не знаю, что там было такого непонятного, – говорит Пол. – Лично мне показалось, что книгу понял бы и десятилетний ребенок.

– А вот тут, мой дорогой, мы должны принять твое суждение на веру. Ты определенно знаешь о десятилетних детях – обоего пола – больше любого из сидящих за этим столом.

– И как тебе книга? – спрашиваю я, объединившись с Полом против вредности Ронни.

– Боюсь, у меня нет права рассуждать о книгах с тобой. – Пол произносит это с притворной скромностью и чуть насмешливо, но не стремясь меня обидеть. Тут вообще угадывается двойной блеф; он делает вид, будто оспаривает мои притязания на авторитет в мире литературы – лишь затем, чтобы посмеяться над глупостью Ронни и Рути; и смотрит, догадаюсь ли я об этом. Он словно сигнализирует мне: будь мы с тобой наедине, ломать эту комедию не стали бы.

Однако Ронни вовсе не так глуп и тоже уловил намек, потому что вклинивается:

– Ложная скромность тебе ничего не даст, мой дорогой!

– Нет, но ты скажи мне, – не отступаю я, решительно настроенный оставаться на стороне Пола, даже если ему это не нужно.

– Хорошо, если ты правда хочешь знать… Мне книга показалась очень неубедительной. Парр постоянно сравнивает одно явление с другим и наивно думает, что это что-то доказывает.

– Не очень-то понятно, мой дорогой, – язвительно замечает Ронни.

– Наверное, я понял, что ты имеешь в виду. – (Я и в самом деле искренне поражен проницательностью Пола.) – Если на то пошло, критика здравая, не отрицаю. За Парром и впрямь такое водится: он берет некую метафору, чтобы проиллюстрировать какую-нибудь свою гипотезу, а потом, раз уж эта метафора воплощает некоторую доказанную научную истину, он склонен предполагать, будто это автоматически подтверждает его гипотезу. – Приятное, краткое и точное резюме. Чувствую себя важным и благодушным. Пусть Пол увидит: союзник я внушительный.

– Боюсь, ты говоришь нечто, что недоступно нашим бедным маленьким головушкам, – натянуто улыбается Ронни. Ему не по душе, как развивается беседа. Рути же улыбается мне; ее взгляд остекленел. Она, к своей чести, не делает и малейших попыток понять, о чем мы толкуем, и в этом, как ни абсурдно, она интуитивно dans le vrai[83]. Застольные разговоры об Августусе Парре, столь богатые на аллюзии, напомнили мне Библию и как Мария благую долю избрала[84]; я начинаю смеяться, глядя на Рути. Вскоре она и сама смеется, да так громко, будто поняла, что у меня на уме. Наш смех ободряет Ронни: он решил, что я вернулся в подобающее встрече расположение духа, и присоединяется к нам.

А вот Пол остался за бортом. Мне хочется вернуться к нему и теме нашей беседы. Спрашиваю:

– Давно ты интересуешься… ну, тем, о чем пишет Парр?

Возможно, я говорю покровительственно, потому что Пол тут же закрывается.

– Я и не говорил, что мне это интересно. На самом деле мне подобное кажется полной чушью. Да так оно и есть, я знаю.

Обычно подобные нападки заинтриговали бы меня, но сейчас я зол и разочарован. Дурачок, думаю, знает он, видите ли! Да и я хорош, полез на гору собственных предубеждений, ему навстречу, чтобы встретиться посередине… а он меня так грубо отшил! Мысленно пожимаю плечами и с самой своей дружелюбной физиономией оборачиваюсь к Ронни, который говорит:

– Кристофер, ты должен мне сказать, потому что я сгораю от нетерпения: правда ли Гарбо[85] – само чудо? Какая она на самом деле?

Мы начинаем голливудскую игру, и я рассказываю анекдоты: в моем исполнении они звучат очень смешно и аутентично. Я, такой банальный, сам себе противен, а Ронни все выкрикивает: «О, как чудесно, прямо не верится!» Время от времени я поглядываю на Пола. Он сидит с каменным, непроницаемым лицом.

Когда обед закончен, я уже готов устроить гостям тур по студии. Не слишком ли Рути для этого пьяна? Может, лучше оставить ее у меня в кабинете? Однако Пол категорично, словно ничего запланировано не было, заявляет:

– Идем, Рути, милая, время красавице уснуть! Не забывай, к нам в пять придут гости на коктейль.

– Но, Пол, – недоумевает Ронни, – мы же договаривались!

– Сходишь как-нибудь потом, – говорит ему Пол, как будто меня тут и нет. – Сейчас от тебя требуется купить выпивку, пока я укладываю Рути в постель.

– Мне ужасно жаль, Кристофер. – Ронни смотрит на меня беспомощно, моля о прощении. – Может, в другой день?

Отвечаю ему холодно:

– Может. – Нелепо, конечно, но я в ярости. Гости уходят, избавив меня от того, чего я так страшился: теперь не придется умирать со скуки, нянчась с ними остаток дня. Язвительно добавляю: – Все равно Полу не понравилось бы. Он наверняка видел все это раньше, ему не интересно.

– Кстати, о птичках, – слегка улыбается Пол. – Я правда все это видел прежде. Шесть лет назад, когда приезжал сюда с контессой. Все, что я хотел увидеть, мне тогда показали.

Мысленно говорю ему: черт с тобой. В который раз убеждаюсь, что первое впечатление о человеке – самое верное. Ну и пусть, вряд ли я снова увижусь с этими людьми. С Полом уж точно. Правда, сейчас, расставаясь с ними, я должен оплатить все, что они съели и выпили. Цифра астрономическая… ладно, неважно. Почему-то мне кажется, что заработанные здесь деньги мне не принадлежат. Что надо срочно потратить их, пока не пропали.

Но на что мне их тратить? Покупки тоже как будто не принадлежат мне, и большой синий кабриолет – точно не мой. Как тот, кем я себя воображаю, может владеть такой крутой машиной? Подобная вычурность не просто постыдна, она абсурдна. И садясь в машину, я чувствую себя самозванцем: если она моя, то я должен быть кем-то другим… Однако на регистрационных бумагах стоит мое имя, а в кармане у меня ключ, который подходит к замку зажигания.

Еду через жилой район по симпатичной улице в обрамлении палисандров. Я здесь живу. Проезжаю мимо дома, в котором у меня квартира. Я снял ее с мебелью, а раз жилье мне не принадлежит, не стал делать перестановку, не поменял картин – неплохие, кстати, репродукции французских импрессионистов; главным образом Ренуара, который сейчас в большом фаворе у колонии киношников. Здесь почти нет следов моего присутствия; придется искать отпечатки пальцев, лишь бы доказать, что я тут жил. Да и те, я уверен, будут едва различимыми. Заехать домой времени нет, пора возвращаться на студию. Я лишь слегка притормаживаю и вижу, как садовник-японец поливает лужайку, как цветет облаком золотистой пыльцы акация у окна, как зависла у бетона колибри. Включаю радио в машине. Слушаю рекламу и музыку. Часы фирмы «Булова». Купите «форд». «Я женился на ангеле»[86]. Новости. Прошлой ночью на Лондон вновь устроили массированный налет. В Англии уже наступила ночь, и лондонцы в кромешной тьме светомаскировки спешат кто куда, прислушиваясь в ожидании первых сирен и канонады. Прямо сейчас в этом невообразимо далеком мире кто-нибудь – Стивен, Аллен, Э. М., Джон или Мэри – наверняка думает обо мне, словно говоря об умершем: Кристофер то, Кристофер это, поступал эдак и делал то-то. А в другом мире, который намного, намного дальше – удаленный на световые года в психологическом смысле, – есть Вальдемар. И, может быть, он тоже думает обо мне.

Предположим, у меня есть власть над пятимиллионной армией и мне под силу в момент уничтожить ее, нажав кнопку на электрическом пульте. Последний, пятимиллионный человек в этой армии – Вальдемар. Нажму ли я кнопку? Нет, конечно же, нет, пускай даже остальные четыре миллиона девятьсот девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять человек – изверги, готовые уничтожить мир. Это ниже моих убеждений и аргументов Августуса Парра, мой личный краеугольный камень непоколебимого пацифизма. Говорить о таком было бы стыдно даже Августусу.

То-то удивился бы сам Вальдемар!

А если он уже мертв, лежит где-нибудь в форме гитлеровца на подступах к Франции?.. Мой довод останется неизменен. Если я решил не нажимать кнопку из-за Вальдемара, я не нажму ее никогда. Ведь Вальдемаром может быть кто угодно.

Корпус сценаристов на студии – белый и огромный, как банк, под реющим американским флагом. За стойкой рецепции симпатичная девочка, как с экрана, и парень-курьер в синей студийной форме. Когда прохожу мимо, девочка даже не поднимает на меня глаз; это часть ее роли. Однако она узнала меня и давит кнопку на пульте, открывая передо мной дверь во внутреннее помещение. Дверь – обычная, низковатая, из твердой древесины, но только если ты в нее входишь. Для актеров-неудачников, мелких агентов, к которым никто не обращается, и туристов она волшебная. В вестибюле вечно сидит кто-нибудь из последней категории и смотрит на нее в надежде пройти на ту сторону или хотя бы узреть, как из нее выходит звезда или продюсер.

За дверью – проход, напоминающий коридор на борту лайнера. Света солнца нет, разве что в дальнем конце; круглыми сутками он освещен плавно изогнутыми светильниками под потолком. Навстречу мне попадается пара коллег, и мы с ними, не останавливаясь, обмениваемся ритуальными приветствиями: «Привет, Крис» – «Привет, Берни», «Привет, Крис» – «Привет, Морт», «Как дела?» – «Отлично», «Как жизнь?» – «Лучше не бывает!» А вот и самая странная из всех странностей: моя собственная именная табличка на одной из дверей.

Вхожу к себе, сажусь за стол и беру сценарий в синей обложке. На ней отпечатано «РАБОЧИЙ ВАРИАНТ» – прямо идеальное название для самого фильма! – и «ПРОСЬБА ВЕРНУТЬ В ОТДЕЛ СТЕНОГРАФИИ». Моему продюсеру нравится, но кое-кто в руководстве полагает, что сцену в Британском музее следует переписать.

– Ты шикарно потрудился, Крис. Теперь нам нужна толика тепла. Понимаешь, о чем я?

Я точно понимаю, о чем говорит продюсер.

Заряжаю лист бумаги в пишущую машинку и со спартанским удовлетворением ощущаю профессиональную тягу закурить перед работой. После полугода воздержания она очень слабая. Потом я планомерно, почти без колебаний, принимаюсь печатать, привнося теплоту, совсем как художник добавляет оттенки. Я точно знаю, чего хочет руководство и мой продюсер и как именно это им дать. Работа слишком скучная для цинизма и слишком скромная для презрения. Не сомневаюсь, придет день, и ее станут выполнять машины. А пока надо быть как можно самоотверженнее. «Бхагавадгита», говорит Августус, учит: всякое действие символично. Делаешь дело в таком духе и оставляешь как подношение[87].

Как я рад, что не дал накачать себя за обедом, не поддался на провокации, не предал ту жизнь, которой сейчас пытаюсь жить, и ее правила! Сейчас, говорю себе, я хотя бы играю в свою игру, а не в игру Иных… Ну-ну, осторожнее! Остановись! Помни, что Августус говорит о духовной гордыне… И я торопливо ищу спасения в Британском музее.

Прошло, должно быть, две недели после того обеда в ресторане в Беверли-Хиллз, когда я вновь услышал Пола. Как-то утром он позвонил мне на студию.

– Это Кристофер?

– Да.

– Точно?

– В каком смысле – точно?

– Наконец! Тебе что, запрещено принимать сообщения?

– Нет, конечно же.

– Ты боишься, что тебе кто-то позвонит? Тебя, часом, не шантажируют?

– Нет, меня не шантажируют. – Поразительно, как же его мрачный, тягучий говор раздражает, волнует и вынуждает оправдываться.

– Ты так и получаешь тысячу долларов?

– Дорабатываю последний месяц. Кстати, когда мы познакомились, я уже уведомил студию об уходе. Надо было только один сценарий закончить. – Да, я оправдывался! Ведь последователь Августуса Парра не должен терять время, связываясь с роскошью киностудий. (Августус порой и сам дразнил меня по этому поводу: «Будь осторожен, мой дорогой Кристофер! Заклинаю тебя, будь осторожен! Конечно, я не сомневаюсь, что человек такой моральной выдержки, как у тебя, волен ступать за границу территории, которая для большинства из нас опасна. Я бы ни за что не решился сунуть свой старый красный нос так далеко в пределы майи, ибо знаю, что потом буду неспособен отойти от нее. И даже ты можешь опасно переоценивать…» – и так далее, и тому подобное.) Но Полу-то какое дело?! С какой стати он ждет, что я стану перед ним оправдываться за свои поступки? Особенно после того, как он отозвался о книге Августуса!

– Не подумай, будто я упрекаю тебя, голуба. С такими деньжищами я бы пальца о палец не ударил, пока все до цента не израсходовал бы.

Отвечать на это я не соизволил. У меня было жуткое ощущение, что Пол прочел мои мысли и теперь потешается над ними.

После паузы он сказал:

– Рути по тебе скучает.

– Правда? – Я произнес это, как бы имея в виду: «Хорош трепаться, говори уже, чего надо».

– Она считает тебя симпатичным.

И это тоже было недостойно ответа. Я ждал. Наконец Пол произнес:

– Я тоже хочу увидеться с тобой.

Ну, вот уж спасибо, подумал я, а вслух сказал:

– Я сейчас ужасно занят. Может, ты…

– «Может, ты перезвонишь мне в начале недели»? Вы же, магнаты, все так говорите, да?

– Я так не говорю, – возразил я, уязвленный именно потому, что именно так часто и отвечал.

– Неужели? – весело протянул Пол. – Послушай, мне ты можешь прямо сказать: ты меня отбриваешь?

Да, чуть было не выпалил я, но пока тянул, Пол тем же тоном добавил:

– Не надо бояться, я не намерен просить у тебя в долг.

Ну все, решил я, сейчас возьму и положу трубку…

– Кристофер, кроме тебя, мне никто не поможет, – произнес Пол без малейшего намека на мелодраму. Почти без интонаций. И у него получилось, он завладел моим вниманием.

– Что ты имеешь в виду? Как тебе помочь?

– Это не телефонный разговор. Надо встретиться.

– Ну что ж, ладно. На выходных?

– Завтра никак?

– Нет, совсем никак. А вообще, думаю, получится.

– Не надо, если не хочешь.

– Часов в одиннадцать?

– Учти, никто тебе рук не выкручивает.

– Где встретимся? В отеле «Беверли-Хиллз»?

– Боюсь, что нет, милый. Придется тебе к нам приехать. Рути нельзя оставить ни на секунду, иначе она выпьет чистящее средство или выйдет за морпеха. Дом просто кишит ими… Слышал когда-нибудь про улицу Рамбла-де-ла-Кумбрера?

– Нет.

– Никто не слышал, – сказал Пол и принялся давать мне длинные и сложные указания, как туда добраться, а я тут же пожалел о своем любопытстве.

Рамбла-де-ла-Кумбрера располагалась на холмах; немногочисленные в то время постройки ограничивали романтическую ничейную территорию между Лос-Анджелесом и Долиной; там, может, даже остались нехоженые каньоны, в которых когда-то охотились индейцы. Эти холмы ночь напролет восставали темными силуэтами над пришедшим с моря туманом и созвездиями огней на равнине.

Должно быть, Рамблу задумывали как величественный и живописный бульвар, однако лампы фонарей были разбиты, а тротуар зарос мескитом и повиликой. Дорога покрылась трещинами – наверное, после подземных толчков, что случились за прошедший год. Дальше дорога вообще переходила в проселок; сухая в это время года, земля была изрыта глубокими колеями. Придет зима, и от дождей ее развезет так, что она станет непроходимой. Впрочем, пока еще ноябрьское солнце светило жарко.

Указанный Полом дом стоял на вершине горной гряды. Он был построен в калифорнийско-испанском стиле: белая штукатурка на стенах, на крыше – крупная рыжая черепица. Я ожидал увидеть роскошь, но все тут дышало запущенностью. Подъездная дорожка заросла сорняками, краска почти стерлась с парадной двери, звонок проржавел.

– Пол! Ронни! Рути! – позвал я.

Никто не ответил, и тогда я вошел в распахнутую дверь. Полы в доме были выложены кирпичом, а под потолком тянулись стропила, как в готическом соборе; я попал в просторную гостиную, заставленную диковинной театральной мебелью, какую можно встретить во многих домах Голливуда. Эти бархатные кресла с высокими спинками! Трудно представить, чтобы в них сидели обычные люди хоть какой эпохи, разве что актеры в реквизитных костюмах. На одно из кресел кто-то повесил форму морского пехотинца, аккуратно сложив перед ним туфли и носки. Я обошел гостиную, потом по коридору выбрался снова на улицу – на задний двор. Склон холма уходил вниз уступами, прямо как на римской вилле. С яруса на ярус шли выложенные мозаикой ступеньки. Пожелтевшие кипарисы еще держались, а вот цветы увяли от засухи: остались только бурые кривые остовы герани и какие-то суккуленты с мясистыми листьями, выживающие на росе и тумане.

Оканчивались террасы плавательным бассейном. В глаза бросалось отсутствие в нем воды и жирные трещины вдоль стен и дна. У края на матрасах лежали голые Рути и Пол, рядом с ними прямо на кафеле распластались трое юнцов, попивающих пиво из баночек: двое были в трусах, третий в плавках. На руке у последнего татуировка изображала розы, обвившиеся вокруг слова «Мама».

Нагота шла Рути. Ее крупное тело было мягким и податливым, но ни капельки не дряблым. Она жизнерадостно и ничуть не смущенно улыбнулась мне. Пол же лежал, закрыв глаза и словно не замечая моего прихода. Наконец он пробормотал:

– А ты чего это такой одетый?

– Где Ронни? – спросил я.

– Ушел за выпивкой. Может, все же разденешься, а?

– Не сейчас, – сказал я. – Трусы не надел.

– Если не разденешься, Рути решит, что ты смущаешься своего маленького дружка.

– Рути как-нибудь обойдется. – Он начинал меня раздражать.

– Нам скучно, – с упреком произнес Пол. – Расскажи что-нибудь. Расскажи, что в мире нового.

– Не знаю.

– Ты не знаешь? – передразнивая меня, спросил Пол. Один из трех юнцов ухмыльнулся. Все они то и дело невольно поглядывали на тело Рути. Я и сам грешил тем же, не мог не смотреть на большой и курчавый черный треугольник.

– Значит, ты нам ничего не расскажешь? Совсем отказываешься нас развлечь?

– Как же прикажешь вас развлекать? – Я улыбался только из-за Рути, однако улыбка моя становилась все более натянутой.

– Давай взглянем, как ты трахнешь Рути. Парни ночью устроили с ней групповуху. И какую! Рути их полностью вымотала. Ну, давай посмотрим, как ты справишься.

– А вдруг Рути не хочет?

– Еще как хочет! Рути за любую активность. Она девочка славная. Одного только боится – как бы кто не сказал, что она не славная девочка. Только скажи ей это, и она на тебя набросится. Лишь бы доказать, что ты лжешь. Она правда классная деваха, не какая-нибудь там фифа. Лучше нее еще никого не было, ведь так, Рути?

Рути мечтательно улыбнулась. Трое юнцов ухмыльнулись, одновременно озадаченные и восхищенные фантазиями Пола. Я же, несмотря на абсурдность происходящего, был до неприличия сильно возбужден. Да будь сейчас не полдень, а сумерки, влей я в себя пару крепких напитков, как было бы горячо и возбуждающе нарушить собственные правила, забыть Августуса, перестать вообще хоть о чем-либо думать и выпустить на волю на часок обнаженное пыхтящее животное! Если, конечно, остальные тоже присоединятся. Все, кроме Пола. Не хотелось бы, чтобы он тоже участвовал или смотрел. Он не принадлежал к животным. Вступи он в их игру, это было бы жутко, некрасиво и извращенно. Удивительно, как остро я это переживал, не в силах объяснить свое чувство. Я мог сказать лишь то, что Пол живет не в том теле.

Но что с этим телом было не так? Загорелое и лоснящееся от масла в лучах солнца, оно вроде было даже красивым. И все же слегка отвращало; угадывалась в нем какая-то неправильная стройность, некая чрезмерная утонченность; в движениях сквозили пресыщенность и опыт, хотя это не делало его женоподобным. Возможно, оно слишком часто и долго лежало под багамским солнцем на дорогой Ривьере, на террасах пафосных отелей и вилл, что орлами устроились на скалах над морем; отдавалось всем, но не принадлежало никому, слишком высоко ценилось – только лишь затем, чтобы распалить зависть в сердцах тех, кто им не владел. Возможно, оно утратило непринужденность звериной грации в процессе освоения небрежно-заносчивого искусства быть у всех на виду.

Так я и стоял, глядя на них, чувствуя себя глупо, не к месту одетым и расстроенным. И все это были проделки Пола. Едва сдерживая негодование, я сказал ему:

– У тебя вроде был разговор ко мне?

– Ты жутко напряжен, Кристофер. А я-то думал, восточная философия призвана умиротворять. Должен признаться, ты не самая лучшая ее реклама! – Затем обернувшись к трем юнцам, он с укоризненным видом произнес: – Вы что, нашему гостю выпить не предложите?

– Мне не хочется, благодарю.

– Это Нельсон, – сказал Пол, не обращая внимания на мои слова, – Рекс и Ред. – Он словно взял все три имени в кавычки, чтобы они звучали как можно глупее. – А это мистер Ишервуд, знаменитый писатель.

Все трое посмотрели на меня не то чтобы с презрением, но как на безнадежно больного. В душе они были дикарями, однако Пол и Рути, видимо, сумели на время приструнить их.

– Что пить будешь? – спросил Пол.

– Я же сказал – ничего.

– Наверху есть марихуана. Хотя гарантировать не могу. Приобрел ее в центре города, в одном ниггерском магазине, что работает после закрытия. Это все, что можно раздобыть в этом проклятом варварском городе.

– Нет, спасибо.

– Ты не хочешь секса, не хочешь пить и не хочешь травки. Чего же ты хочешь?

– Мне пора.

– А, ну и ладно. – Пол закатил глаза, будто жалуясь на общение с каким-то старым дураком, и с глубоким вздохом поднялся с матраса, на ходу повязывая на бедра полотенце.

– Прощай, Рути, – сказал я, и она улыбнулась мне так, словно я отколол понятную только нам двоим шутку. Должно быть, она и сама накурилась. Юнцов я попробовал задобрить, искренне помахав им рукой, но это не помогло. Лишь один из них вяло махнул в ответ, и то, наверное, по случайности.

Пол прошел за мной наверх в дом. После такой грубости по отношению ко мне странно было видеть его в роли приветливого хозяина. Я сам не заметил, как, подобно гостю, завел светскую беседу:

– Как ты нашел этот дом?

– Он принадлежит тетушке Рути. Скоро нам отсюда выметаться. Его продали за налоговые долги.

– Вернешься на Восточное побережье?

Пол не ответил, но когда мы миновали гостиную, уже у самой парадной двери он неожиданно сказал:

– Ты на днях за обедом просто болтал? Или ты правда во все это веришь?

Так вот в чем дело, вот ради чего он просил прийти! А ведь я подозревал. И вся его вредность – лишь способ проверить меня. Ну что ж, я прошел проверку и заставил его раскрыться. Я сам так радовался, что даже расхотелось слегка наказать его. Сделав вид, что не понимаю вопроса, я ответил так, будто мы уже посреди серьезной беседы:

– Да, я верю. Но только в то, что могу испытать на собственном опыте. Он у меня, конечно, не самый глубокий, зато в убеждения Парра я тоже верю.

Фальшь в собственном голосе коробила: я малость перебрал с оттенком «прямоты» и «искренности». Пол, конечно же, понял это.

– Парр носит бороду, не так ли? – самым своим целомудренным и наименее ироничным тоном произнес он. – Я как-то видел его портрет.

Меня ему было не спровоцировать!

– Да, он носит бороду и немножко похож на Христа, да и вообще в его образе есть нечто, что многие посчитают… деланым, театральным. Но именно это в нем и впечатляет. Я, видишь ли, не доверяю милым, похожим на детей святым с глазами навыкате. Августус – человек невероятно опытный и полностью сознает, какое впечатление производит на других. Это и внушает мне доверие. Он тщеславен, как нормальный человек, и не дурак. В то же время он правда верит…

– Ну, во что же он верит?

– Ты же сказал, что прочел его книгу. И, – тут я не удержался, – утверждал, что ее даже ребенок поймет.

Пол улыбнулся, как бы признавая, что очко – за мной.

– Хочу услышать твое объяснение.

– Он верит… – я вдруг понял, что не могу сказать слово «Бог», только не при Поле, поэтому изменил фразу, – в то, что есть внутри нас, и то, что нами не является. Это не наша индивидуальная личность. Он верит в то, что «это самое» просто есть и с ним можно контактировать.

– Это если ты хочешь контактировать.

Быстро же он ответил. Видать, много размышлял!

– Все этого хотят.

– Уж точно не большинство.

– На самом деле хотят все, просто не признаются. – (Да, я произнес это авторитетно-покровительственным тоном.)

– Чушь собачья, – резко возразил Пол.

– Так ты не признаешь этого?

– Я не о себе. Чего я хочу – неважно. Суть такова: с какой стати обычному разумному человеку хотеть достучаться до «этого самого», как ты его называешь?

– Да потому что… в этом смысл жизни.

– Кто сказал?

– Так ведь зачем же еще жить? Если только не затем, чтобы выяснить, кто ты на самом деле?

– С чего ты взял, будто в жизни вообще есть смысл? Вдруг она просто поганое нагромождение бессмысленного дерьма?

– Не исключено, хотя я уверен, что это не так.

– Потому что в этом уверен Августус Парр?

– Отчасти. А есть еще опыт, который независимо друг от друга получили мистики и святые по всему миру…

– Этого никак не доказать. Они просто утверждают, что пережили этот опыт. Без доказательств.

– Люди замечают в себе перемены, которые этот опыт вызывает.

– Он изменил Парра?

– Да, определенно.

– Откуда ты знаешь?

– Я был знаком с ним еще в Англии.

– Ты не ответил на мой вопрос. Как ты узнал, что он изменился?

– А, интуиция. Я писатель, и…

– Прошу прощения! – Пол издевательски закатил глаза. – Не стоило мне спрашивать! Уж если ты заметил в нем перемены, то мы должны верить на слово! Ты и сам, конечно же, переменился, да?

– Нет, я бы не сказал.

– Почему же?

– Потому что я… еще только начинаю… – Я виновато осекся. Так много я Полу выдавать не собирался.

– Начинаешь – что?

– Ну, медитировать. – Жаль, другого слова не подобрать. Привычный термин слишком слабый и салонный.

– И как ты медитируешь? – Еще мгновение назад мне казалось, что Пол искренне заинтересован, и вот он уже забрасывает меня каверзными вопросами.

– Я… ну, это трудно объяснить. Можно сказать так: ты садишься и успокаиваешься, а потом пытаешься раскрыться… – Тут я застрял. «Открыться» – это одна из фраз Августуса, и от того, что я употребил ее в присутствии Пола, меня замутило. – То есть… открыться… «этому самому»…

– Что ты заладил про «это самое»? Почему бы просто не сказать «Бог»? Ты ведь о нем толкуешь, да?

– Да.

– Ну так говори «Бог», бога ради!

– Ладно, Богу, – ответил я. В присутствии Пола это будоражило, как будто я в начальной школе употребил новое бранное словечко.

– Медитируя, ты видишь Бога внутри себя?

– Конечно, нет!

– Тогда зачем тебе это?

– Надо упорно заниматься. Быстрых результатов ждать не приходится. Могут уйти годы.

– Значит, надо просто сидеть? Этак я переберу в уме всех, кого поимел. Кончится тем, что стану онанировать.

– Порой и мне того же хочется.

– Но ты сдерживаешься?

– Да.

– Отчего же? Отказался от секса?

– Пытаюсь.

– Потому что так велел Парр? Надо думать, он считает секс порочным?

– Нет, вовсе он так не считает. Секс порочен не для всех. Парр говорит, что секс – это даже хорошо, но только до тех пор, пока ты умом настроен на поиски…

– «Этого самого»? – Пол издевательски осклабился.

– Бога.

– А что потом?

– Потом надо отказаться от всего: курения, алкоголя и прочих радостей. Не потому, что они порочны, просто… в общем, как подготовка к спортивным соревнованиям.

– Сроду ни к чему не готовился, так что мне не понять.

– Черт побери, я тоже. Надо же было с чем-то сравнить!

– Должен сказать, что в твоем изложении все это звучит непереносимо скучно. – Впрочем, тут Пол улыбнулся мне как-то совершенно иначе, с таким обаянием и теплотой, что я ощутил, как между нами завязываются некие простые, свойские отношения, которые потом могли бы перерасти в дружбу. Очевидно, я интуитивно настраивался на дружбу с ним с самого начала, а то не ответил бы так быстро:

– Нет, Пол, ты не прав. Все очень даже забавно. Потрясающе весело. Жаль, я не могу описать: ты просто сидишь, а потом вдруг понимаешь, что ты лицом к лицу с чем-то. Ты этого не видишь, но оно перед тобой.

Несколько секунд Пол слушал меня с неподдельным интересом. В нем не осталось скептицизма. Однако потом этот взгляд пропал, и он холодно произнес:

– Что ж, лично я всегда держусь того, что можно увидеть, потрогать, понюхать, ощупать и оттрахать. Вот в это точно можно верить. Все остальное – словоблудие, которым ты себя в чем-нибудь убеждаешь. Я не говорю, что твои мистики – заведомо лжецы, просто они не могут доказать мне, что сами же себя не дурачат. Как не может этого сделать и твой приятель Парр.

Мне показалось, что в его голосе звучит вопрос. Как бы там ни было, Пол хотел и дальше заставить меня отвечать на вопросы, отстаивать свою позицию, а мне эти игры наскучили. Виноват сам Пол. Выходит, он не был по-настоящему заинтересован. Подумаешь, прочел книгу Августуса Парра и даже размышлял над ней непродолжительное время! Что это доказывает? Просто в больнице без обычных забав: секса, выпивки, наркотиков, – он заскучал. Черт возьми всех этих прожигателей и прожигательниц жизни! Им ни до чего нет дела.

Ни. До. Чего.

Ладно, решил я, дам ему последний шанс…

– По телефону ты сказал, что, кроме меня, тебе никто не поможет. В чем тебе нужна помощь?

– Я не говорил о помощи, – очень быстро ответил Пол.

Я точно слышал, как он это говорил, но сейчас не стал придираться.

– Что ж, ладно, в чем же дело?

– Ни в чем.

– Вот так просто – ни в чем?

– Ни в чем важном.

– Так, может, скажешь, в чем именно?

– Я передумал. Ты не поймешь.

– Ну вот, я ради тебя в такую даль тащился…

– А я тебе говорил: не хочешь – не приезжай.

Мы улыбались друг другу. Наше противостояние было сродни некой странной близости, игре.

– Ну тогда пока, – сказал я.

– Пока. – Мы очень вежливо пожали друг другу руки. Пол открыл мне дверь и снова закрыл ее, не успел я дойти до машины.

* * *

Спустя несколько дней меня посреди ночи выдернул из глубочайшего сна телефонный звонок. За окном еще стояла кромешная темень; все замерло в остолбенении раннего часа.

– Алло, – сердито ответил я.

– Кристофер… – Голос Пола. В нем не было ни отчаяния, ни даже напряженности, и все-таки я понял: дело срочное. Пол говорил очень тихо, лишенным обычной манерности тоном, в котором если что и осталось прежнего, то только осадок южного говора. – Я сейчас приеду.

– Сейчас?

– Минут через пятнадцать. На машине.

– Это так важно?

– Для тебя, может, и нет.

– Где ты сейчас? Дома?

– Дома меня не было уже два дня.

– О… ладно, приезжай.

– Кристофер…

– Да.

– Ты один?

– Разумеется.

– С тобой в кровати никого?

– Нет, – я допустил немного сарказма, – я проверил.

– Хорошо.

Когда я впустил Пола к себе, его вид меня поразил: один глаз почти не открывался, заплыв жутким окровавленным синяком. Пол был небрит, его одежда – смята и грязна. Он прошел в квартиру и сразу же сел на мою кровать.

– Выпить у тебя, конечно же, не будет, – сказал он. – Вечно у вас, трезвенников, для гостей ничего не сыщется.

– Есть ром.

– Ром! Боже, у тебя – и ром?! Ну, если ничего другого нет…

Я сходил на кухню и вернулся с бутылкой, которая была полна едва ли на четверть.

– С колой смешать?

– С колой? – вздрогнул Пол. – Я тебя умоляю… – Он откупорил бутылку и выпил ее в два больших глотка. Утер губы тыльной стороной ладони. – Скоро меня, наверное, вырвет. Ну и ладно, зато хотя бы руки больше не трясутся, – добавил он, присматриваясь к своим ладоням с некоторым интересом.

– Что у тебя с глазом?

– А… – Пол встал и, подойдя к зеркалу, присмотрелся к себе. – Это случилось дня четыре или пять назад. Точно, когда ты приезжал, вечером. Я подрался с одним из морпехов. С Нельсоном. Он меня и отделал.

– С какой стати?

– О, так он набрался. Я назвал его сукиным сыном, причем не имел в виду ничего конкретного, даже по-дружески. А он воспринял это лично. Или сделал вид. Я, мол, его маму оскорбил. Хотел разобраться по старинке, как в Старом Свете. Даже рубашку скинул. Вставай, говорит, дерись как мужик. Я ему: «Мэри, твоя женушка – не мужик и никогда не унизилась бы до того, чтобы вести себя по-мужски, а ты – просто мальчик, который строит из себя мужика и начинает меня здорово утомлять». Тут-то он на меня и накинулся.

– Я не удивлен, – сказал я, рассмеявшись. – Твоя смелость меня восхищает. Говорить с Нельсоном таким образом… Он и его дружки показались мне довольно крутыми.

Пол усмехнулся. Мой комплимент ему понравился.

– Начнешь терпеть хамство от морпеха или любого другого военного – и все, конец. Они же чувствуют себя такими неуверенными в себе, что могут разнести дом и перерезать всех, кто в нем есть.

– А что делали Рути, Ронни и другие, пока тебя избивали?

– Упились до беспамятства, наверное. Кроме разве что Рути, эта никогда сознания не потеряет. Так, бродит себе, ничего не видя, словно оживший труп. Если так подумать, я ее и не видел. Да и будь она там, ничего не изменилось бы. Когда она в таком состоянии, то при ней хоть человека убей. Она решит, что ты дурачишься.

– Говоришь, два дня не был дома? Ребята знают, где ты пропадаешь?

Пол изменился в лице. Он встал и подошел к окну, за которым уже начинало светать.

– Не знают и знать не хотят.

– Почему ты говоришь так?

– Мы здорово поссорились. О, все мрачные и дурацкие детали пересказывать не хочется, началось все из-за какого-то совершенного пустяка. А потом мы как давай резать правду-матку, наговорили столько всего! Выяснилось, что в глубине души они все меня ненавидят. Вот я и сказал, что ухожу. И ушел.

– То есть ты совсем порвал с ними?

– Было бы что рвать.

– Жаль слышать.

– О боже, только не надо! Тебе не жаль. Да и с какой стати? Бога ради, скажи, что правда думаешь.

– Изволь. Какого дьявола было вламываться ко мне только с тем, чтобы поведать, как ты рассорился с приятелями? И раз уж мы об этом заговорили, то зачем ты сказал, что будешь у меня через пятнадцать минут, а сам не появлялся больше часа? Я глаз не сомкнул, ты понимаешь? Мог бы хоть извиниться.

– Бензин закончился. Я кварталов двадцать прошел, прежде чем попалась работающая заправка.

– Мог бы и сказать.

– Не думал, что перед тобой мне надо извиняться. – Видно было, с каким трудом Пол сохраняет бесстрастное выражение лица. – Я думал, ты мой друг.

– О боже! А еще требуешь от меня говорить, что на уме!

Он улыбнулся, но я не сумел прочесть этой улыбки. Пол определенно пребывал в странном настроении.

– Ну и чего же ты от меня, собственно, хочешь?

– Вели мне выметаться к черту.

– И как ты поступишь потом?

– Уйду.

– А после?

– У Ронни есть особое снотворное, которое продает ему один знакомый аптекарь из Нью-Йорка. Оно очень сильное. Ронни вечно хвастает, мол, достаточно семи таблеток, чтобы убиться. Так вот, уходя, я выкрал пузырек с ними. Сперва решил, что делаю это из вредности: Ронни без них спать не может, а новую порцию получит только дня через три, самое раннее. Но теперь-то я точно знаю, чего ради стащил таблетки.

– Если задумал покончить с собой, то съешь сперва хлебушка. Говорят, если глотать таблетки на голодный желудок, то, скорее всего, вырвешь и оправишься.

– Смотрю, ты не веришь…

– Этого я не говорил.

– Ты не веришь! Не позволяешь себе поверить. Ведь придется отговаривать меня и, может, даже приглядывать за мной несколько дней кряду. Ты не поверишь, что бы я ни сказал. Так уж и быть, поведаю тебе чистую правду. Потом можешь все пересказать Рути и Ронни – не то чтобы меня это хоть как-то заботило. Я тебе-то рассказываю просто забавы ради, это первый и последний раз, когда я говорю так с кем бы то ни было… Ты, поди, думаешь, что я – одна из тех истеричек, которые вечно всех пугают суицидом. Ты меня совсем не знаешь. Я прежде ни разу еще не задумывал наложить на себя руки; такое мне даже в голову не приходило. Я, видишь ли, считаю, что это безумно скучная вещь, но уж если правда решился, то можно и доставить всем такую неприятность. Тогда точно сделаешь все как надо. До вчерашнего вечера меня всегда что-нибудь отвлекало, мелочь вроде любопытства к фильму, который мы собирались посмотреть, или к тому, что на ужин, или к тому, что же дальше. Вчера все это для меня закончилось.

– В каком смысле?

– Просто я понял, что дошел до конца. Это произошло в кабаке на бульваре Сансет, в центре города, в разгар вечера. Я заметил свое отражение в зеркале, взглянул на себя – не так, как мы обычно смотрим в зеркало, а хорошенько присмотрелся. Народу было полно, но я как будто очутился на необитаемом острове, такое у меня возникло чувство. Я знал, что это наверняка конец; я увидел, что уже ни на что не годен, совсем ни на что.

– Время от времени такие мысли приходят в голову всем. Мне тоже.

– Нет, тебе не приходят. Всерьез – точно нет. Почти никто о таком всерьез никогда не думает. Почти все на что-то да годятся. Когда-то годился и я. Сейчас – нет, потому мне и пришел конец. Вот так, все просто.

– И ты решил наглотаться таблеток?

– А есть еще предложения?

– Нет. Но есть кое-что, чего я не понимаю. Зачем ты пришел ко мне? Раз уж ты понял, что ни на что не годен и что правда решил покончить с собой, то почему просто не вышел из бара и сразу не наложил на себя руки?

– Разве не очевидно? Я напуган.

– Боишься убивать себя?

– Нет, черт возьми! Я боюсь того, что будет потом.

– Нет, Пол, ты же говорил, что не веришь…

– Я не верю в чушь, которую втюхивают нам христиане. Я не верю, что потом будет хоть что-то. Но одного неверия мало. Особенно когда ты на пороге. Нужна полная уверенность. И пока я не буду полностью уверен, я боюсь убивать себя. Ты прежде не принимал никаких наркотиков, да, Кристофер? Вот если бы принимал, то понял бы, наверное, о чем я. А может, и нет. Некоторые люди, похоже, способны дурачить себя вечно. Я вот не могу. Раза два или три я под кайфом погружался в глубины самого себя и знаю наверняка: если каким-то диким чудом и правда есть какое-то там «после», и я наглотаюсь таблеток в теперешнем своем состоянии, то окажусь в таком дерьме, которое будет в миллион раз страшнее всего того, что могло бы произойти со мной здесь. Там мне от себя уже никуда не деться.

– Ну так и не рискуй. Живи.

– Ты ни слова не понял из того, что я тебе тут наговорил, да? Для тебя это все пустой треп. Ты слушал-то меня только потому, что я нарушил твой драгоценный сон. Потерпи, еще парочка минут – и вернешься в постельку, ведь я почти закончил. Плевать, даже если это звучит для тебя банально или скучно, ты меня выслушаешь. Вдруг как-нибудь потом да поймешь… Кое на что я все же годился: для секса. О, еще как! По мне сохли разные люди, и это меня распаляло, даже если я сам находил их совершенно непривлекательными, а обычно такими я их и находил. Я получал несказанную радость, доставляя им удовольствие, что у меня практически всегда получалось, и я этим гордился. Но потом мало-помалу все скатилось в какое-то исступление. Возникло чувство, что, даже истощенный, я должен трахаться дальше, и дальше, и дальше. А потом я возненавидел секс. Принялся заниматься им так, будто хотел вытравить его из себя начисто. Несколько раз буквально зверел, аж вены лопались, и я истекал кровью. Последние три месяца я как мужчина бессилен. Полный импотент. У меня не встает… Удивительно, как долго можно скрывать нечто подобное. Я блефовал: говорил похабности, врал о том, кого перетрахал, а раза три или четыре, когда меня совсем уже припирали к стенке, затащив в постель, я делал вид, что слишком пьян и ни на что не способен. Меня раскусила Рути. Отчасти из-за этого мы и поссорились. Рути выдала меня Ронни, а тот уж не сдержался и давай надо мной издеваться. Да если бы он и промолчал, я бы все равно возненавидел его только за то, что он знает. Терпеть не могу, когда про меня что-то знают. А тех, кто знает, я ненавижу.

– Ты поэтому все мне рассказываешь? Чтобы потом меня возненавидеть?

– Нет, черт возьми… На тебя мне вообще наплевать. Вряд ли тебя кто-то когда-то вообще ненавидел. Да и ты, при всем желании, не смог бы возненавидеть кого-то. У тебя на уме только слова да книги. Ты образцовый культурный бриташка. От твоего брата меня в дрожь бросает.

– Так и я симпатий к тебе не питаю, знаешь ли. С самой первой встречи ты из кожи вон лезешь, пытаясь произвести впечатление. С каждой новой попыткой уловки твои становятся все глупее. Ты будто ждешь, что мы разинем рты, увидев, какой ты дьявольски порочный Дориан Грей. А на деле ты просто очень вульгарный и мелкий стареющий юноша из не самого приятного штата Америки, с претензиями на утонченность и бравирующий тем, что его вышвырнули из парочки европейских отелей. Утонченность! Господи боже! Да для тебя, поди, чай с герцогиней Виндзор – седьмое небо! Как по мне, ты отдаленно не представляешь, каков я на самом деле, что чувствую и о чем думаю. И никогда ничего не узнаешь – ни обо мне, ни о ком-то другом, – потому что слишком сильно увлечен самим собой и своими кривыми ужимками. А если ты вдруг и решишься на самоубийство – в чем лично я сильно сомневаюсь, ведь у тебя нет хребта, – то только из чистого тщеславия. Лично я готов поспорить, что ты блефуешь…

Уже на середине отповеди я поразился сам себе. Это говорил совсем не я – и тон, и слова были слегка неестественны; и все же я не замолчал, пока не высказал все. Неужели истерия Пола оказалась заразна и передалась мне? Или он просто вынуждал меня говорить с ним таким образом? Не затем ли он на самом деле пришел ко мне – вынудить отвергнуть его?

Сам он тем временем, не глядя мне в глаза, развернулся и пошел к двери. Я даже не пошевелился, чтобы его остановить. Дверь тихонько затворилась, а я еще некоторое время стоял, прислушиваясь к звукам раннего утра.

Нет, нельзя так поступать. Если блефует Пол, то и я тоже. Я не мог позволить ему вот так уйти, с таблетками снотворного в кармане. Побежал следом, повозился у двери, открывая замок, и вылетел в коридор. Пол к тому времени почти спустился с лестницы. Наверняка он слышал, как я бегу за ним, но даже не обернулся. Нагнал я его только у первого этажа. Схватил за руку – грубо и садистски, что опять-таки было несвойственно мне, – развернул и чуть не волоком потащил назад. Сопротивляться Пол не пытался. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза, однако, проходя мимо зеркала, я заметил на его лице улыбку. В ней читалась такая болезненная мазохистская вредность, что на мгновение я исполнился дикого отвращения и сказал себе: «Проклятый болван, почему ты не дал ему покончить с собой?!»

Я отпустил Пола и отошел в сторону.

У меня дыхание сбилось, а он ничуть не запыхался. Я был потрясен, а он спокоен. Я знал только, что не выдержу напряжения, если мы и дальше будем стоять молча; надо было как-то нарушить тишину.

– Послушай, – сказал я, – иди в душ. Если надо, воспользуйся моей бритвой. Я пока завтрак приготовлю.

Пол сразу же, не взглянув на меня, отправился в ванную. На ходу он вроде бы даже пробормотал: «Если так тебе угодно», – или мне показалось? У меня внутри все опустилось от мысли, что я сам же вручил ему новый инструмент для издевательства надо мной. С этого момента Пол станет во всем меня слушаться.

Когда полчаса спустя Пол вышел из ванной, он заметно преобразился и выглядел куда опрятнее. Синяк, резко выделявшийся на симпатичном свежевыбритом лице, теперь напоминал почетную рану.

Я тем временем оделся, поставил вариться кофе, выжал сок из апельсинов и достал из холодильника яйца. Уже хотел жарить яичницу, когда в кухню вошел Пол.

– Может, я сам все сделаю? – вызвался он.

– Да, будь добр.

– Омлет?

– Было бы неплохо.

В том, как поменялась ситуация, чувствовалось нечто зловещее. Мы теперь говорили друг с другом вежливо, не повышая голоса. Я был до смерти смущен; понятия не имел, что переживает Пол. Омлет он приготовил быстро, действуя очень уверенно: нашел в шкафчике лук и травы, а в холодильнике – кусочек ветчины; будто точно знал, где что лежит. Когда он поднес омлет на блюде к столу в нише, я еще подумал про себя: нет, ну как ловко заделался слугой! Потом: похоже, в этой роли он себя правда чувствует как рыба в воде.

– Мм, – промычал я, уплетая омлет, – а ведь вкусно!

Омлет и правда удался, но Пол мой комплимент пропустил мимо ушей, разве что чуть потупил взгляд из скромности. Для него, похоже, не было ничего удивительного в том, что омлет получился чудесным; а в роли слуги не ему было меня благодарить. Некоторое время мы ели молча.

Наконец, когда с завтраком было покончено, я не без усилий спросил:

– Ну и что же нам делать дальше?

– Ты ведь не моими планами интересуешься, да? – ответил Пол, изобразив самую свою вызывающую улыбку. – Что будешь делать ты?

Тут-то я его и удивил, быстро сказав:

– То, чего ты ждал от меня все это время. Отвезу тебя к Августусу Парру.

Однако удивился Пол, видимо, не так уж и сильно. Он молчал, сохраняя невыразительное лицо.

– Ты ведь этого хочешь? – продолжил я игриво-задиристым тоном. – Ты ведь об этом хотел попросить меня, когда позвонил в тот день на киностудию?

– Если ты знал все с начала, что же сразу не повез?

Он меня подловил. Может, мысли читает? Или ему повезло и он угадал, что у меня в голове? Тогда я, не думая, ответил:

– Когда я был у вас в том доме, мне показалось, что тебе это не больно-то нужно. Знаешь, к Августусу каждую неделю приезжают десятки людей. Вот я и не вожу к нему тех, кто настроен несерьезно.

– А теперь я, по-твоему, серьезен?

– Да. Я так считаю. То есть после того, что случилось…

– Я же говорил, что ни во что такое не верю.

– Ладно, пусть ты не совсем веришь, но…

– Ты точно везешь меня к Парру не потому, что хочешь отделаться, лишь бы я отвязался и не действовал на нервы? – Пол с улыбкой посмотрел на меня, а я не смог ответить. Только слабо улыбнулся и покраснел. Полу этого, похоже, хватило. Правда его не сразила, ему просто нравилось вытягивать ее из меня. – Что ж, пообещай не забыть об одном.

– О чем же?

– Вчера ты сам притащил меня назад, милый. Вини теперь во всем только себя.

– Хорошо.

– А то после подобных происшествий люди почти всегда все валят на меня.

– Позволь мне кое-что сказать, Пол: я – не люди. И чем скорее ты это осознаешь, тем скорее поймешь меня.

Пол в голос рассмеялся. Ему, похоже, было искренне весело и хорошо. И вновь, как тогда у Рути, я ощутил, что мы можем легко общаться и даже быть друзьями.

– Ну, тебе же лучше, голуба!

Я взглянул на часы.

– Можно позвонить Августусу.

– Он уже не спит?

– Августус, – довольно сурово проговорил я, – каждое утро встает до рассвета и два часа медитирует. Потом еще два часа днем и еще два вечером. Ума не приложу, как он находит время писать письма и принимать посетителей.

– Этим утром я помешал тебе медитировать, да?

– О, ну, боюсь, я в этом деле не столь постоянен. И не занимаюсь этим так долго.

– Сколько же ты отводишь времени медитации?

– О, где-то с полчаса. Порой и вовсе минут двадцать. – Вопросы Пол задавал как будто невинные, но они меня смущали. И чтобы прервать их поток, я встал и вышел в спальню. Хотелось закрыться, но тогда бы я словно исключил Пола, и это дало бы ему моральное преимущество. Вот я и оставил дверь открытой.

– Алло, – осторожно произнес голос Августуса на том конце провода. Это был голос человека, привыкшего получать звонки от безумной половины мира и выслушивать истеричные раскаяния или религиозные сомнения, бессвязные отчеты об оккультном опыте, бессмысленные шутки и даже угрозы расправы.

– Здравствуй, Августус, это Кристофер.

– А, Кристофер, рад слышать тебя! Доброе утро.

– Августус, я бы очень хотел познакомить с тобой одного человека, если у тебя, конечно, найдется время. – Я говорил чуть ли не шепотом, как на исповеди, отчасти потому, что в соседней комнате нас слушал Пол, и отчасти потому, что инстинктивно копировал тон самого Августуса. – Понимаю, ты очень занят.

– Любопытно, когда кто-то говорит, будто занят, не находишь? Зачастую так оправдываются из страха, что у них отнимут время – словно собака, рычащая над костью, которую сама пока грызть не собирается. Человек начинает рычать еще прежде, чем узнает, с какими намерениями к нему обращаются. Если только обращается не он сам, покушаясь на чужую собственность.

– Ты ведь знаешь, я бы не стал торопиться с приездом, если бы дело не было срочным…

– Благодарю, Кристофер, ты всегда терпелив по отношению к чужой несобранности, ибо от нее все беды. Будь люди организованнее, отпала бы нужда в спешке и давлении… Говоришь, дело срочное?

– В общем, да. Если прямо – я боюсь, как бы этот человек, – я еще больше понизил голос, – не покончил с собой.

– О, понимаю… да, это срочно… Мой дядюшка, довольно любопытный, если не сказать аномальный тип, служил священником англиканской церкви, но взглядов на веру придерживался невероятно свободных, и вот он говаривал, что тогда как к верно подступающей смерти всегда можно отнестись с христианским смирением – если врачи и остальные сделали все от них зависящее, а ведь Его воля от нашей не зависит, – то вмешательство в суицид, даже радикальное, вполне оправданно, ибо самоубийство идет вразрез с Божьей волей… Что говорит доктор? Тот, о ком сейчас речь, вне опасности?

– Будет тебе, Августус… – Я невольно рассмеялся, ведь он всегда предполагает худшее и нагнетает драматизм до такой степени, что перестает слушать, что ему говорят. – Я же не сказал, что этот человек уже предпринял попытку суицида! Просто у него с собой таблетки, и он ходит по лезвию бритвы… – Я хихикнул, когда до меня дошел смысл невольного каламбура. – Не знаю, продержится ли бедолага еще хотя бы сутки, а ты – именно тот, кто ему поможет.

– Благодарю, конечно, однако подобные дела – все же не вопрос нужного или ненужного человека. Сейчас главное – вплотную подобраться к месту трагедии, к ужасному завалу эго, перекрывшему горный тоннель, и попытаться передать сигнал на другую сторону. Убедить запертого в ловушке человека, что спасательный отряд уже близок, и он поможет себе сам, сохраняя спокойствие. Пока длится кризис, это – самое большее, что можно сделать.

– Ну что ж, в моем случае придется попотеть.

– Значит, вы сейчас прямиком ко мне?

– Да, конечно, если можно. Скажем, минут через двадцать? – Ну вот, подумал я, совсем как врачи, обсуждаем направление пациента в операционную.

– Буду ждать. Спасибо, Кристофер.

– Спасибо тебе, Августус. – Я положил трубку и вернулся в гостиную. – Он просит нас приехать немедленно.

– Что ж, – ответил Пол, – надеюсь, ты понимаешь, на что идешь.

– Не понимаю, но готов рискнуть, – ответил я с улыбкой. Внезапно мне стало весело. Ощутил прилив сил и в то же время – радостную бесшабашность. Как будто вернулся в старые лондонские дни, когда помогал молодежи. Я сам заварил кашу, и теперь мне было любопытно, что получится.

Августус в то время жил в доме у двух пожилых сестер, пригласивших его к себе после того, как они прочли его книги. Большой и темный, их дом стоял на окраине Голливуда, у проселочной дороги, извилисто уходившей в холмы. Напротив располагалась апельсиновая роща, где Августусу разрешили гулять, и именно там я впервые увидел гремучую змею – жирная и сонная, она даже не думала греметь и нежилась на остывающей в закате земле. И вот, пока мы наблюдали за ней – а я прилежно практиковал отказ от неприятия, – Августус рассказывал о том, как бедные создания свернули не туда на пути творческой эволюции[88]. Поддались страху и развили у себя ядовитые железы, живя отныне в убожестве, неспособные управлять температурой собственной крови: стоит им задержаться на полуденном солнце дольше, чем на двадцать минут, и она вскипит. Как-то зимой, рассказывал Августус, в рощу забрел олень, а каждую ночь в окрестных холмах завывали койоты. Геологически, объяснял Августус, эти холмы довольно молоды и продержатся еще долго, потому что состоят из мягкого выветрившегося гранита; ежегодно дожди вымывают его в долину тоннами. Как и прочие свидетельства мутабельности, это, должно быть, доставляло Августусу несказанное удовлетворение. Он даже брался ускорять процесс: тыкал в размытый склон холма тростью, хихикая и выглядя чуть ли не злодейски.

Старушки и Августус проявляли крайнюю озабоченность личным пространством друг друга. Никогда не пользовались кухней одновременно, разве что во время трапезы, которую по воле случая делили. У Августуса имелся собственный телефонный аппарат, на звонки по которому старушки не отвечали. Он медитировал в хижине на возвышенности в саду, в окружении субтропических джунглей огромных папоротников, пальм и бананов. Здесь его нельзя было тревожить ни при каких обстоятельствах; уверен, даже если бы дом загорелся, старушки и то не стали бы его звать. Сочли бы, что такая незадача не достойна его просветленного внимания.

Мы с Полом поехали каждый на своей машине, потому что позднее мне предстояло вернуться на студию. Когда мы остановились у ворот дома и вышли, Пол спросил:

– Сколько ему лет?

– Около пятидесяти.

– Тогда он, наверное, импотент. Вот почему он, как и я, против секса.

– Именно такие идиотские замечания отпускают в попытке объяснить нечто, во что боятся поверить.

– Да, это одно из таких, – добродушно ответил Пол. – А есть еще такое: где он берет деньги?

– Я не спрашивал. Думаю, у него есть независимый источник дохода. Большую часть прибыли он раздает, а малую оставляет себе.

– Будь ты прожженной шлюхой вроде меня, знал бы, что и малая часть огромна, когда поступает в начале месяца.

Августус, как и условились, ждал нас у боковой двери для гостей. Располагалась она в дальнем конце глубокой веранды красного дерева с булыжными колоннами и под изогнутой в японском стиле крышей, которая затеняла все комнаты. Августус следил за нашим приближением из-за панели цветного мозаичного стекла; потом дверь открылась, и он церемонным жестом пригласил нас войти, пробормотав:

– Прямо по этому коридору до самой последней двери.

После яркого солнца снаружи, мы шли, как слепые, на ощупь. Пол ликующе прошептал мне на ухо:

– Да тут прямо кабак с нелегальным спиртным!

Августус тем временем запер входную дверь. Видимо, из предосторожности, на которой настаивали мнительные старушки. Хотя с уверенностью я бы не сказал: Августус вообще имел обыкновение выставлять других людей чрезмерно осторожными, дрожащими от страха за свою шкуру и собственность.

Когда мы наконец оказались в комнате Августуса, а он закрыл дверь, отгородившись от внешних звуков, я всех представил. Августусу Пол сразу понравился: когда они пожимали друг другу руки, глаза хозяина так и лучились теплом. Он сделался само очарование.

– Чаю не желаете? Как раз хотел заварить, мне не в тягость. Право, не отказывайтесь! Я вот выпью, даже если вы меня не поддержите. Все убеждаю себя в том, что чай – просто единственно допустимый стимулятор, но, говоря по правде, для старого британского поклонника чая вроде меня это зависимость, никак не меньше.

Ну как его было не любить! А что в нем действительно очаровывало, так это бесстрашие и пыл. Прочие сдерживаются, к ним надо подход искать, Августус же первым шел навстречу. Он прямо горел желанием узнать тебя, да и кого угодно, что угодно. Его интеллект происходил от безграничной любознательности, а ведь такое не у каждого встретишь! Пока Августус ходил за чаем, мы с Полом сидели тихо, словно зрители в театре, боясь нарушить чары и зная: это не конец спектакля, только быстрая смена сцен. Но как это представление воспринимал Пол? Я смотрел в сторону; боялся увидеть на его лице насмешку и испытать прилив неприязни: не понимаешь Августуса – твоя проблема!

Комната, просторная и уютная, казалась голой лишь потому, что Августус поснимал все картины со стен, сказав, что они его отвлекают. («Я заметил, что слишком много времени провожу в них, приглядываясь к деталям. Приговариваю: “Честное слово, как ловко!” или: “Неважно, как он этого добился”. Будь я художником, разумеется, смотрел бы на них иначе, видел бы их целиком. Правда красота имеет чудны́е свойства? Видно же, ее поместили туда, чтобы сказать нам что-то, но явно не то, что первым приходит в голову».)

Августус возник с чайным набором в дверном проеме неожиданно и бесшумно, точно призрак. Кроссовки, которых он почти не снимал, делали его поступь неестественно легкой. Одет он был как обычно, в костюм, одинаково подходящий как художнику, так и поденщику: синий халат с обтрепанными манжетами рукавов, темно-синяя рабочая рубашка, синие джинсы с заплатками на коленях и вылинявшие после многочисленных стирок. Невзирая на горячую преданность Августусу, я не мог не взглянуть на него глазами Пола. Конечно, у Августуса борода а-ля Христос, аккуратная и остроконечная, явно ухоженная. Ну так и что?! С ней его худое, красивое лицо как будто обращалось к небу. Чай Августус разливал вполне по-человечески, однако стоило Полу явить одно из своих пристрастий – достать пачку сигарет, – как он ответил совершенно неуместным количеством суеты в поисках пепельницы. В этом чувствовался тонкий оттенок укора; Августус словно говорил: «Что за ярмо вы на себя надели, курильщики; не в силах и пяти минут прожить без своего инструмента!» – и Пол этот намек уловил.

Потом установилась тишина. Речь шла о Поле, а значит, дело было либо в смущении, либо в назревающей враждебности, однако меня это не волновало. Я уже привык, что в начале каждого визита к Августусу приходится хранить молчание. Он сам говорил мне, что это часть его техники для достижения сосредоточенности: ждешь, пока «муть осядет, и вода очистится», и только потом начинаешь говорить.

– Я прочел эссе о «Гите», которое ты мне одолжил, – сказал я Августусу, выждав должное количество времени. Обоих собеседников я знал достаточно, чтобы не начинать разговор о Поле прямо.

– Благодарю, – хмуро отозвался Августус. Пока стояла тишина, он сел на краешек стула, неподвижный и вместе с тем настороженный, сложив длинные чувственные кисти рук на коленях. В такой позе он часто напоминал мне радиста в наушниках, получающего сообщение, которого окружающие слышать не могут. Его светлые бледно-голубые глаза как будто теряли фокус, он словно слеп – по крайней мере, к внешнему миру.

– Мне попалось там одно утверждение, которое я не могу не оспорить, – продолжил я, чтобы разговорить Августуса. – Автор принимает как данность, что так мало людей вообще испытывают искренний интерес к, – (к черту Пола, сказал я себе), – «этому самому».

– Ах, мой дорогой Кристофер, как часто я завидую твоему оптимизму по отношению к людской природе! Честное слово, это признак скромности. Ибо ты нашел путь к «этому самому» и ждешь, что он легок и естественен для прочих. – (Снова я резко осознал присутствие Пола. Ну да, время от времени Августус мне льстит, и что с того? Он льстит, и мне это нравится, я признаюсь, просто лучше бы он сейчас воздержался.) – Боюсь, нам с тобой нужно принять один факт, особенно болезненный для тех, кто крепко печется о не вовлеченных в поиски «этого самого»: лишь очень и очень немногие могут прийти к нему в течение жизни. Ведь только когда откровенная грязь мира начинает тебя ранить, ранить до боли, как если бы тебе прищемили палец дверью, – Августус скривился (имелась у него неосознанная привычка сопровождать свои речи пантомимами), – только тогда ты решаешься начать что-то с этим делать. Хотя к тому времени обычно бывает уже поздно… Это Срединный мир, не забывай. Мир между тем, что мой дядюшка называл адом – возможно, впрочем, это и не самое подходящее определение состоянию, которое, наверное, намного неприятнее, чем мы, люди современности, желаем признавать, – и тем, что мой дядюшка называл небесами, то есть нечто вроде рая на гравюрах Гюстава Доре[89], который, несомненно, показался бы абсурдной иллюстрацией с сувенирных открыток – на фоне потрясающей, мгновенной, как говорится в Ведах, осознанности. Каждое мгновение – это вечность. И в каждый конкретный момент мы можем прорваться через паутину времени. Или могли бы, не будь мы связаны по рукам и ногам, – Августус поерзал немного, как будто силясь разорвать путы, – не в силах пошевелить ни мускулом.

– В каком смысле связаны? – перебил его Пол; для меня это было совершенно неожиданно. Я и не думал, что он вообще утруждается тем, чтобы следить за мыслью Августуса. Однако тот принял вопрос без усилий и ответил на него, даже не глядя на Пола и не изменив тона голоса.

– Есть три вида пут. – Августус принялся загибать длинные пальцы. – Зависимость, притворство, отвращение. Чего я жажду, кем я себя являю миру и чего боюсь. Помнишь историю святого Франциска и прокаженного?[90] Страх – это лишь кристаллизованная жадность. Но хуже всего притворство, оно – сам черт. – Августус поморщился, словно от ревматического прострела. – Никто не защищен. Следует быть постоянно начеку. Непоколебимые собранность и осознанность – меньшего не хватит. Притча Рамакришны о брамине и куске ткани[91]. Ах, бога ради, перестань ждать одобрения мира! Надо принять решение – принимай, не жди одобрения от того, кто не был на твоем месте. Природы человека не изменить? Старый циник усмехнется. Нет такой вещи, как природа человека! Мы можем подняться к чему угодно, потому что и опуститься можем до чего угодно. Понимаешь ли, Пол, – теперь, обратившись к нему напрямую, Августус заговорил с особенной доверительностью, как будто раскрывал тайну, – мы обязаны преодолеть это ужасное стремление почивать в собственном чувстве вины и угрызениях совести. До тех пор, пока мы потакаем своему тщеславию, все, скажем так, безнадежно. Ты ведь знаешь труды Франциска Сальского?[92] Даже наше раскаяние должно быть мирным.

Я украдкой улыбнулся. Августус неплохо разогревался. Я слышал эту речь и прежде, в разных вариациях, и тем не менее с радостью остался бы тут на все утро. Важно было просто сидеть рядом с Августусом и не говорить. (Наши беседы всегда восхищали меня, но это был иной и более обычный опыт.) Если просто сидеть тихо и держать рот на замке, слушать и вместе с тем не слушать этот мелодичный голос, то в конце концов со мной начинало говорить нечто на невербальном уровне. Страхи и сомнения уползали к себе в норы. Я ощущал спокойствие и непоколебимость; и практически абсолютную уверенность, что «это самое» реально.

Однако сейчас я встал.

– Августус, дорогой, ты знаешь, как мне неловко, но пора возвращаться к земным заботам. Буйные и дерзкие, наглые и угрюмые, тщеславные, спесивые и злобные люди стремятся мимо и вперед своим обычным шумным путем[93].

Августус хихикнул. Среди прочего нас объединяло умение распознать цитату из викторианской литературы.

– Пол, позвонишь мне на студию, когда закончите? Я буду там до пяти.

Пол рассеянно кивнул, не сводя глаз с Августуса. Он явно был заинтригован. Ну что ж, подумал я, пока все идет неплохо.

Однако садясь в машину, я напомнил себе, что из этой встречи вряд ли что-то выйдет. Августус, старый чародей, мог на час-другой околдовать Пола и привести его в недоумение, но как он ему поможет? Пола не спасти, если он не будет уверен в Августусе, а где ему найти эту уверенность в столь сжатый срок? Мне вот легко было ее обрести, ведь я знал Августуса четыре года назад и видел, как он изменился, каким стал. Разве можно ждать от Пола, что он поймет, каково это, встретив Августуса впервые лишь утром?

Августус, которого я знал еще в Лондоне, был безбород и даже близко не напоминал Христа. Он всегда был тщательно выбрит, причесан и одет – и столь же очарователен и разговорчив, как сейчас. Завсегдатай литературных посиделок Блумсбери[94], профессорских столов в Оксфорде, Кембридже и читального зала в Британском музее, он читал лекции и вел передачи на радио. Круг его интересов был просто огромен: эволюция, биология, астрофизика, доисторическая эпоха, филология, философия и физические исследования. Друзья посмеивались над ним, потому что он посещал сеансы медиумов и исследовал самих спиритов, которые оказывались на поверку проходимцами. В нем кипела дикая энергия, а любопытство он проявлял столь неприкрытое, что мы считали его безответственным.

В 1936 году коллега предложил Августусу пост профессора в Бенгалии, и он уехал в Индию. Мы тогда слегка разочаровались, но позже, когда год спустя прошел слух, будто бы Августус оставил преподавание и ударился в йогу, воспряли духом. Это было больше похоже на того Августуса, в которого хотелось верить. Мы с Хью Уэстоном посмеивались, воображая, как он грохается на землю, пытаясь левитировать, как завязывается в неописуемо сложный крендель, и его потом распутывают с полдесятка инструкторов, и как он наконец получает диплом, когда его, чуть запыхавшегося, выкапывают после суточного сидения в яме.

От самого Августуса я ничего не слышал до декабря 1938-го, когда еще был в Лондоне, но уже готовился отплыть в Штаты. Августус написал мне из Лос-Анджелеса, где он и поселился. Прознав, что я и сам собираюсь в Америку, он предложил: почему бы не встретиться? Письмо Августус закончил странным даже по тем временам признанием: «Не хочу показаться навязчивым, но в последнее время – не единожды, в трех совершенно разных случаях – я ощущал очень сильную тревогу за тебя».

Однако когда я наконец ступил на берега Америки в конце января 1939 года, то не испытал никакого намерения ехать дальше, в Калифорнию. Все, что мне было нужно, как я думал, находилось в Нью-Йорке. Там я планировал начать новую жизнь.

Дальнейшее, впрочем, показалось мне несмешным розыгрышем. Истинная любовь всей жизни обернулась очередной быстрой и парадоксальной интрижкой, и спустя два месяца все было кончено. Моя новая жизнь зиждилась на мнимой любви и автоматически рухнула вместе с ней. Как-то утром я проснулся и осознал – довольно просто и спокойно, – что понятия не имею, зачем мне задерживаться в этом городе еще хотя бы на мгновение. Вот только как мне быть и куда податься…

Следующие несколько недель я провел почти в полном одиночестве: бродил по Центральному парку на ледяном предвесеннем ветру; или сидел у себя в номере отеля, глядя на водонапорную башню на крыше здания напротив. Если звонил телефон, я оборачивался и пялился на него, пока он не умолкал, что утоляло некую агрессию во мне и давало пятиминутное облегчение.

Снова и снова я невольно вспоминал тот последний разговор с Дороти во времена мюнхенского кризиса. Дороти спросила, вижу ли я иной смысл в жизни, кроме того, что дарует вера в коммунизм. Я ответил: «Нет», но она не поняла, что́ именно я имею в виду. Смысла в жизни я не видел вовсе.

Надо же, как я запросто признался в подобном! Почему тогда мой собственный ответ не привел меня в смятение, не ужаснул, как это было бы сейчас? Думаю, в те дни я мог раскрыть самую жестокую правду о себе, просто ничего не чувствуя и ни о чем не думая. От моих же мыслей и чувств меня защищала игра Иных.

Теперь думать и чувствовать я был вынужден. Игру, конечно, можно было продолжить, но я не стал. Американские Иные – для американцев; со мной они не связаны. Они мне даже не враги.

В отчаянии я вдруг вспомнил последнее предложение из письма Августуса. Теперь, чрезвычайно важное, оно обещало некую сверхъестественную поддержку. Если Августус правда за меня тревожился, то он такой единственный во всей Америке. И я написал ему о своих бедах.

Он ответил мне, а потом присылал еще по два-три письма в неделю: целые страницы о пацифизме, малодоходном производстве, правильном источнике заработка и компании с неограниченной ответственностью. Я не пытался вникнуть во все, но авторитетный тон Августуса впечатлял и притягивал. Казалось, попроси я – и он даст мне предельно конкретные распоряжения. Это-то мне и было нужно: я тосковал по дисциплине.

Сам ли я решил отправиться в Калифорнию или за меня решил Августус? Его письма с самого начала подразумевали, что он ждет меня; он даже предлагал денег на автобусный билет. Это было особенно трогательно, ведь у меня на руках уже имелся бесплатный билет на поезд первым классом – езжай не хочу. Так совпало, что несколькими днями ранее мой нью-йоркский агент выбил мне работу сценаристом на одной из голливудских киностудий. Я счел это знаком судьбы и поехал.

На месте я сразу выяснил, что в Индии Августус ни дня не занимался йогой. Я пошутил о хрустальных шарах и лежании на гвоздях, на что Августус ответил вежливой задумчивой гримасой и грустной улыбкой. На следующей встрече он с напускной беззаботностью заметил, что все великие учителя-мистики сходятся во мнении, будто подобные практики препятствуют просветлению; в лучшем случае ведут к физическому тщеславию и одержимости сексом, в худшем – могут даровать определенные духовные силы, которые неизбежно сопровождаются гордыней, манией величия и безумием… Тем не менее обещание духовных сил вызывало трепет. Хотелось расспросить о них подробнее, но я сдержался: после проявленной ранее бестактности лучше было держать рот на замке.

Так чем же занимался Августус, покинув колледж? Об этом я узнавал долго и понемногу. Августус, несомненно, ждал, пока мой интерес перестанет быть праздным. К тому же мне многое предстояло освоить, прежде чем я понял бы, о чем он говорит. Начал он с того, что стал одалживать мне книги: Вивекананда, брат Лоренс, Уильям Джеймс, «Бхагавадгита», Томас Келли, Эвелин Андерхилл. Какие-то я проглотил, через какие-то пришлось продираться в духе эстетического умерщвления плоти, воюя с тошнотворным вокабуляром, неряшливым стилем или же самой обыкновенной смертной скукой, докапываясь до того ценного, что, по заверениям Августуса, лежит под поверхностью.

А потом, внезапно, как-то раз он заговорил о монастыре. Обитель находилась в гималайском предгорье, среди сосен и кедров. Долины внизу неделями скрывались под облаками, а потом погода вдруг менялась, обнажая огромные заснеженные пики горной гряды вдоль тибетской границы.

– Туристы, что поднимаются в Дарджилинг[95] взглянуть на них, говорят: «О, как прекрасно!» Эти горы воистину прекрасны, хотя представить что-нибудь столь же далекое от привычных стандартов живописности невозможно. Тебя встречает нечто бесконечно далекое и грозное. Горы как будто говорят тебе: «Да, это другой мир, и он не для мелких тварей, подобных тебе. В своей недостойности ты не протянул бы среди нас и мгновения. От тебя сейчас требуется лишь одно – помнить о нашем существовании».

Монастырь был посвящен созерцанию Брахмана – божества без формы и атрибутов. Таким образом, там не было ни кумирни, ни даже образов или картин с изображением богов или святых. Никаких ритуалов и поклонений, общей молитвы и песнопений. Монастырь вообще жил без расписания. Медитируешь когда удобно, у себя в келье, один.

Поначалу Августус с трудом переносил царившую там тишину.

– Только потом осознаешь, что неверен твой собственный ритм. Там считалось, что человек воспринимает свою жизнь престиссимо[96] и занимается одним и тем же, как некий дирижер-любитель, совершенно не видящий замысла композитора.

Августус провел в монастыре лето, но и оно показалось ему суровым, ведь в ту пору он более или менее оставался прежним, лондонским Августусом. Однако время шло, минули месяцы, и наступила зима; выпал глубокий снег. В крохотных квадратных кельях не было отопления, приходилось накрываться парой одеял и даже в помещении носить шерстяную шапочку с ушами. Тогда-то Августус и отпустил бороду. («Сперва просто хочешь держать лицо в тепле, потом привыкаешь к ней, а после признаешься, что она скрывает немужественный подбородок».) Монахи были приятными и дружелюбными людьми, но лишь один из них разговаривал по-английски – да и то медленно и с большим трудом. В библиотеке хранились книги на бенгали и санскрите. Зимняя диета строго ограничивалась рисом и овощами, в основном сушеной тыквой. Порой погода не давала по несколько дней кряду выбраться на улицу. Я слушал, не сдерживая смеха, сквозь который вздрагивал. Перспектива жить в такой скукоте подавляла, точно горы, а ведь единственным средством борьбы с тоской была медитация!

Именно за год, проведенный в монастыре, Августус убедился в реальности «этого самого». Само по себе это не сильно меня впечатлило: в подобном окружении еще и не в том себя убедишь. Впечатлило же то, что свою убежденность Августус вынес из Индии и сохранил тут, в Калифорнии.

Весь день от Пола не было вестей. Впрочем, неудивительно. Наверняка он не смог совладать с Августусом и теперь дуется и винит меня.

Хотя не позвонил и Августус… Злится на меня за то, что я потратил его время на столь упрямого и неотзывчивого человека? Нет, это не в духе Августуса. К тому же Пол ему точно интересен.

К тому времени, как я вернулся домой и съел ранний ужин, мне стало по-настоящему любопытно. Вечерняя медитация Августуса – или «третья стража», как он ее называл – уже должна была завершиться, так что я ему позвонил. Трубку не сняли. Через полчаса я позвонил еще раз. Мне снова не ответили. Тогда я подумал: не съездить ли к нему? Нет, сперва еще раз попытаю счастья и позвоню.

– А, Кристофер! Поразительно! Вот и впрямь еще одно доказательство – а больше их и не надо – существования экстрасенсорики. Я только-только хотел сам тебе позвонить…

– Я звонил тебе несколько раз. Ты был на улице?

– Нет, я сидел у себя, просто не один. У меня было такое чувство, что контакт, который я с нашим другом установил, слишком хрупок и его нельзя разрывать ни на миг. Очень надеюсь, что ты меня простишь.

– Хочешь сказать, ты весь день провел с Полом?

– Да, именно это я и говорю, мой дорогой Кристофер… Откуда у него такое имя? Ему больше подошло бы Саул… Он ушел совсем недавно, и моим первым порывом было поделиться с тобой новым опытом. Таких странных людей я прежде не встречал. И раз уж я так увлекся, – а мне попадались самые чудны́е случаи, – позволишь поинтересоваться, как много ты знаешь о нашем друге?

– Довольно много. Он, видишь ли, такой человек, который вынуждает о себе говорить.

– Именно. Не то чтобы я имел в виду подробности такого рода, которые традиционно именуются «пикантными»… Что за странное употребление слова! Так и тянет спросить, что же тут пряного? Нет, я имею в виду общее впечатление. Конечно, ты с твоим талантом к языку сумел бы подобрать более точное определение… Согласись, что перед нами фигура, за которой еще что-то есть. Сам индивидуум спокоен, воспитан и красив. Но вот за ним – если взять пугающе сухую книгу, «Бардо Тхёдол»[97], но не как образчик азиатской фантастики, а как очень точное психологическое руководство, описывающее определенные состояния, которые наша западная психология пока даже не начала понимать, – так вот за ним кроется нечто, что, приходится допустить, наш друг создал для себя, пусть и невольно…

– О чем ты говоришь, Августус?

– Думаю, нет сомнений, что определенные действия не просто оказывают обычный, прямой эффект первой степени – я еду не по той стороне улицы и получаю штраф, – а запускают целый процесс. И я вполне уверен, судя по определенным признакам, что в нашем случае произошло именно это. На очень глубоком уровне формируется некая воронка, и когда она вращается, внутри ее нечто обретает форму – нечто довольно жуткое, – что не подчиняется воле индивидуума. Оно живет собственной жизнью. Какое-то время оно занимается невинными шалостями, однако рано или поздно склонно принимать довольно агрессивную и зловредную форму. Помнишь великую сцену из «Короля Лира»: «Берегитесь моего мучителя»[98]? Вот это я и увидел за нашим другом. Он знает, что оно там – сомнений почти нет, – или, по крайней мере, бывают моменты, когда он это знает, как и то, что отступать некуда. Ты заглядывал ему в лицо, Кристофер? В его глазах очень любопытное выражение, какое порой заметно на фотоснимках загнанных диких зверей. Однако было в его взгляде и еще кое-что – то, чего нет и не может быть в глазах животного: отчаяние. Не безнадежное, негативное отчаяние, а динамическое. То, которое создает опасных преступников и, в редких случаях, святых.

– Право слово… ты думаешь, такое могло случиться с Полом?

– О, рисковать и делать предсказания на эту тему нельзя, если только по чрезмерной глупости! Тем не менее сегодня утром имело место кое-что очень смущающее. Возможно, то был первый признак подлинной мутации, а не временной эмоциональной реакции. Когда ставки столь высоки, с надеждами спешить не стоит. Следует напоминать себе, что пусть даже «это самое» в одном шаге от тебя, путь до него может растянуться на многие жизни. О высший и недоступный свет, как далеко ты от меня, что я так близко к тебе![99] Напоминает чрезвычайно мучительный момент, когда цыпленок проклевывает скорлупу яйца. Знаешь, было подсчитано, что цыпленок, выбираясь наружу, клюет скорлупу ограниченное число раз. Исчерпав попытки, но по-прежнему оставаясь внутри яйца, он начинает слабеть и задыхаться. И я боюсь, что это нечто большее, чем просто аналогия; возможно, все же стоит рискнуть и назвать это гомологией. Все мы лихорадочно ищем побега, пытаемся пробиться наружу, наперегонки со временем…

– Августус, умоляю! – в отчаянии вскричал я, ощущая себя тем самым задыхающимся цыпленком. – Просто скажи, что произошло этим утром!

Я прямо видел, как Августус встречает мое нетерпение слабой улыбкой удовлетворения. Ибо все эти неимоверные отступления были, конечно же, вовсе не плодом блуждающего ума; они усиливали кульминацию, о чем Августус прекрасно знал! И вот, низведя меня до нужного состояния безысходности, он изменил тон, заговорил с нарочитым вниманием и простотой, как свидетель под присягой:

– Когда пришло время второй стражи, я предположил, что Пол, возможно, не прочь разделить хотя бы ее часть со мной. Он согласился, и вместе мы поднялись ко мне в хижину. Тогда я не знал, согласился ли он пойти со мной из любопытства или же только из вежливости. Он выглядел совершенно спокойным, если не сказать задумчивым. Мы молча миновали сад, и уже на месте я показал Полу, где сесть, и дал подушечку. Дверь оставил открытой, чтобы он видел то, что внутри, и приспособился к окружению. Ты ведь знаешь, когда дверь закрыта, из-за штор на окнах в хижине царит глубокий сумрак. Когда же Пол устроился, я дверь закрыл и занял свое место. Прошло минут десять. Не знаю, каков твой опыт, Кристофер, но как по мне, это минимальное время, за которое удается худо-бедно подчинить себе все подлые отвлекающие факторы. Так вот, едва мне удалось достичь сосредоточенного успокоения – по крайней мере, в некоторой степени, – как наш друг принялся всхлипывать. Поначалу я решил, что он так кашляет, но позже он задышал, точно бегун, дошедший до предела своих физических возможностей и чье тело протестует против насилия над собой. Пола и в самом деле охватили очень сильные спазмы, никак не желающие его отпускать. А потом он в буквальном смысле принялся кататься по коврику, поддергивая колени к груди. Наконец до меня дошло, что он переживает своеобразные роды. Нечто насильно изгонялось и, возможно, выталкивалось в этот мир. Страдания он испытывал отчаянные.

– И как же ты поступил?

– Я просто ждал. Старался сохранять состояние готовности – на случай, когда потребуется помощь. Вполне возможно, что в подобных случаях боль необходима. В этом соль деторождения. Вспомни цюрихские эксперименты Блоха…[100] Вот я и ждал. Медленно, очень медленно это измученное юное животное успокоилось; человеческая личность вновь заявила о себе и встала с пола. А потом Пол произнес нечто очень странное. Он сказал: «Зачем ты так со мной?»

– Что он имел в виду?

– Думаю, я знаю. Единственное, в чем он ошибся, так это в предположении, будто я хоть как-то вмешался. Лучшее, что та, другая личность может сделать, – это создать поле. И в этом поле возможны любые озарения. Неимоверно впечатлило, как всецело Пол отдался опыту. Для большинства из нас самопознание невозможно потому, что мы не в силах убрать с пути препятствие; однако сегодня было ощущение, что с Пола слетела оболочка эго. И знаешь, Кристофер, его лицо… оно внезапно превратилось в детско-юношеский лик. Передо мной предстала чистая невинность.

– Что было потом?

– Мы вместе отправились в холмы, и там Пол с предельной прямотой поведал мне о жизни, которую вел. Жадность и страх, жадность и страх! Были моменты, когда мне почти что вспоминался ад. Я еле сдерживался, чтобы не выдать сильного потрясения. Когда же Пол закончил, я высказал то, что посчитал уместным. Надеялся, высказал деликатно.

– Где же он сейчас?

– Ушел, заявив, что ему надо побыть наедине с собой и поразмыслить. Нечего было и думать о том, чтобы задержать его, конечно же… Полагаю, Кристофер, мы можем быть уверены в одном: в ближайшем будущем Пол будет здорово в тебе нуждаться.

– Во мне?

– К тебе первому он пришел за помощью.

– Но видеть-то хотел тебя.

– Да, определенным образом я могу быть ему полезен. Однако инстинктивно он обратился к тебе, зная, что ты обладаешь нужным опытом и сможешь принять его с понимаем и милосердием. И инстинкт его не обманул. Ты не отверг Пола. Уверен, что придет день – и скоро, – когда ты сможешь сказать себе: «Божьей милостью я спас человеческую душу…» Сам знаешь, Кристофер, я подобными заявлениями не разбрасываюсь. Рискну предположить, что если бы не ты, наш друг оказался бы в поистине темном месте… Примечательно, что мне он не признался в том, что открыл тебе, – в намерении наложить на себя руки.

– Что ж, это… да…

– Я полностью убежден, что свое намерение он исполнил бы. Теперь же, по-моему, кризис миновал, по крайней мере, на время. Однако впереди тебя ждут дни тревоги. И поверь, я буду следить за тобой с великим восхищением и теплотой. Доброй ночи, дорогой мой.

– Доброй ночи, Августус.

– Благослови Господь вас обоих.

За время разговора я успел испытать различные чувства. Начнем с того, что меня просто-напросто ошарашило то, как Августус и Пол серьезно восприняли друг друга. Далее меня снедало дикое любопытство – пока Августус наконец не добрался до сути. Потом меня одолевало сильное подозрение, что Пол своим плачем просто набивал себе цену, однако я прикинул, что Августус – калач тертый и так запросто его вряд ли одурачишь. Тогда же пришлось признаться себе, что если Пол искренен, то он явно сделался учеником Августуса номер один и моим старшим побратимом; тут уж я заревновал. Потом Августус все заново расставил по местам, назначив меня спасителем Пола, и я исполнился к тому чудесным благодушием, ощутил себя ни много ни мало святым.

Сперва я думал засидеться с книжкой в ожидании, пока придет Пол, а прийти он, сказал я себе, должен был скоро. Но из-за сегодняшнего раннего подъема хотелось спать. Тогда я постелил на кушетке в гостиной и приколол к подушке записку: «Чувствуй себя как дома». Рядом оставил зажженной лампу, а дверь в квартиру незапертой. Затем отправился в спальню и лег спать.

Когда зазвонил телефон, был уже почти разгар дня.

– Надеюсь, не разбудил? – услышал я в трубке голос Ронни.

– Все равно надо было вставать.

– Полагаю, ты уже слышал новости о своем дружке?

– Дружке? – спросил я, все еще туго соображая спросонья.

– Давай признаем, Кристофер: с этих пор он либо твой друг, либо вовсе ничей.

– А, ты про Пола. Скорей всего, он спит в соседней комнате. Погоди, я гляну.

– Не стоит утруждаться, дорогой мой. Так уж получилось, что я могу тебе точно сказать, где именно сейчас Пол. В городе, в тюрьме.

– Господи! За что?

– Вождение в нетрезвом виде.

– Откуда ты все это знаешь?

– Нам позвонили залоговые поручители. Просили двести пятьдесят долларов!

– И вы им отказали?

Должно быть, я произнес это несколько безучастно, ведь до меня начало доходить, что теперь с неприятностями разбираться предстоит мне. Однако Ронни истолковал мой тон как обвиняющий и ощетинился:

– Ну разумеется, мы отказали! Должен заметить, что со стороны Пола просто возмутительно называть наш адрес. Возможно, ты не понимаешь, Кристофер, но он нам с Рути такого наговорил! Сам же недвусмысленно дал понять, что никого из нас видеть не желает, а теперь посмотрите – преспокойно требует вытащить его из заварухи…

– Не переживай, – сказал я, на сей раз холодно. Гулять так гулять, меня же так ловко вынудили проявить благородство. – Я все улажу.

– О, дорогой мой, я в тебе не сомневался! – Ронни громко выдохнул от облегчения.

Тюрьма была забита людьми. У проволочного забора плотно, локтем к локтю, стояли в очереди посетители – главным образом негры и мексиканцы. По другую сторону от изгороди были заключенные. Чтобы тебя услышали, приходилось орать. В каком-то смысле это напоминало больницу; почти все тут говорили об одном: когда «пациент» «оправится» достаточно, чтобы его выпустить.

Посреди шума, грязи и вони Пол держался непринужденно, чуть ли не как дома.

– Не стоило приходить, – сказал он, но не агрессивно, а с пренебрежительной ухмылкой.

– Чего ты ждал? Что я брошу тебя гнить тут? Мог бы сразу обратиться ко мне, а не к Ронни и Рути.

– Я не просил Ронни и Рути ни о чем! За кого ты меня принимаешь? Все эта сволочь – поручитель. Я ему сказал, что не хочу выходить под залог, а он взял и позвонил им.

– Откуда у него их имена?

– От легавых, которые меня приняли. Похоже, просмотрели мои документы и все ему выдали. Ублюдки, спорю, за это их можно засудить. За пару баксов родную бабушку отымеют… Право слово, Крис, ты ведь знаешь, что я скорее сдохну, чем приползу к Ронни и Рути за помощью.

– Думаю, да.

– Думаешь!

– Уверен.

– Так-то лучше.

– Ладно, слушай, Ронни говорит, что сумма залога – двести пятьдесят долларов.

– Набрался же наглости позвонить тебе. Вот сволочь, никогда ему этого не прощу.

– Зато я рад, что он позвонил. Прямо сейчас пойду и все улажу. Немедленно.

– Я же говорил: не хочу, чтобы за меня вносили залог.

– О, Пол, ради бога! Я еще могу понять, что ты не намерен просить помощи у Ронни с Рути, но я с радостью одолжу тебе деньги. Хочешь не хочешь, я все сделаю.

– Ты не понимаешь, Кристофер. Я не могу взять у тебя деньги в долг, потому что у меня самого денег нет вообще.

– Но, Пол, ты… ну что ж, ладно… я не понимаю… Ты же вроде еще вчера был при деньгах?

– Сотня с небольшим. Теперь и ее нет.

– А как насчет машины?

– Разбита в хлам.

– А страховка?

– Я не застрахован. С этим, возможно, тоже будут проблемы.

– Понятно… Ладно, все это пока второстепенно. Сейчас главное – вытащить тебя отсюда.

– Думаешь, я тебе позволю?

– Ты всерьез полагаешь, что я брошу тебя запертым в этой помойке, потому что для тебя это дело чести? Право, голуба, много же ты о себе возомнил!

Пол с улыбкой кивнул, и на мгновение я очень даже восхитился самим собой. Ну, правда же я уладил это дело так, как подобает достойному последователю Августуса?

Четыре часа спустя я уже не был так уверен в этом.

Формальности с поручителем и полицией заняли времени больше, чем я рассчитывал; а когда Пола наконец выпустили из тюрьмы, пришлось ехать на штрафную стоянку, куда отбуксировали разбитую машину, и получать разрешение забрать из нее чемоданы. Возникла еще одна заминка: покореженную от удара крышку багажника нужно было открывать фомкой.

В самый разгар этой суеты Пол как ни в чем не бывало признался, что уже не первый раз попадается в Калифорнии на пьяном вождении. Еще в прошлый визит сюда нарвался на арест и штраф. На сей раз ему светил срок в три месяца, без возможности заменить заключение штрафом!

И вот, когда мы ехали на запад по бульвару Уилшир, я с опасением спросил себя: что же мне теперь с Полом делать? На Августуса, конечно, его снова не свалишь. Мы оказались там же, откуда начинали, только с одной большой разницей: вчера еще Пол хотя бы мог претендовать на очарование мужской версии Магдалены – если Магдалены вам интересны; сегодня же он был удручающе обыкновенным перебежчиком-неудачником.

Я примерно догадывался, что произошло вчера вечером. Решив, что позволил себе излишнюю откровенность с Августусом, Пол испытал жестокое отвращение. (Разве он сам не говорил мне, что ненавидит тех, кто слишком много о нем знает?) Тогда он помчался в ближайший бар, залил там глаза, проиграл последние деньги в покер, а под конец разбил машину.

И если Пол в самом деле на мели – а он и впрямь на мели, ведь лгать о таком просто не стал бы, – то отныне платить за все мне. Если только я неким образом не изыщу не слишком недостойный предлог от Пола избавиться.

Пока же я чувствовал усталость и голод. Поэтому, когда мы оказались в Беверли-Хиллз, желая поднять себе настроение, я пригласил Пола на обед в дорогой ресторан. Так получилось, что это было то же самое заведение, в котором мы с ним и познакомились в компании с Рути и Ронни.

Мы заняли места, и Пол сказал:

– Полагаю, ты хочешь знать, что было прошлой ночью. – Из его уст это прозвучало как обвинение.

– Если только ты сам хочешь рассказать.

– Тебе что, неинтересно? – Он сурово взглянул на меня, а потом сбил меня с панталыку, спросив: – Или ты уверен, что догадаешься сам? – Он словно мысли мои прочел. И улыбнулся, натянуто и кисло. – Ты что-то знаешь? Ну ничего, я все равно могу удивить тебя.

– Ладно, валяй, удиви.

– Хорошо, начнем с того, что я почти весь день провел с Августусом…

– Да, знаю. Он мне… – Я осекся. Вот ведь глупец болтливый!

Пол накинулся на меня, уцепившись за промашку:

– Ты говорил с ним? Что он тебе выдал?

– Ничего особенного. Просто что ты у него был.

– О… Ладно, в общем, я засиделся у него, пока ему не пришло время ужинать. Он предложил остаться и поесть вместе, но я хотел уйти. Поехал в город, зашел в бар… Чего это ты лыбишься?

– А то, что я сильно удивлен.

– Позволь сказать тебе кое-что, голуба. Для тебя бары – логово порока и грязных шуточек, но это потому, что ты подлый старый бриташка-пуританин. Если тебе и суждено хоть сколько-нибудь понять жизнь, то уясни следующее: многие в этом мире, например, твоя женушка, только в барах и размышляют и в барах же раскрывают свою истинную природу, а если им случается напиться, то это происходит совершенно случайно и ничего не доказывает.

– Понятно. Прошу у женушки прощения… И кстати, о птичках, – к нам только-только подошел официант, – что будешь пить?

– Двойной «Гибсон».

– Отлично. Мне то же самое.

– Ого!

– Что – ого? Ты продолжай, рассказывай.

– Ладно, в баре я засиделся. Несколько часов прошло точно. Потом, около полуночи, в бар завалились очень крутые мексиканцы, pachucos[101]. Все – члены банды, которую между собой называют братством; они сами рассказали мне о своих девчонках, сходках, разборках и прочем. Потом пообещали отвезти к себе в укрытие. Набились ко мне в машину, и один сказал, что поведет. Я не рыпался. Наверное, был пьян… Видел же, что парень обкурился травкой по самое не могу. Они и меня хотели угостить, но я был не в настроении… что обернулось в мою пользу, как потом выяснилось. Дай-ка подумать… да, мы приехали в логово, там у них нашлась текила, и мы пили ее, передавая бутылку по кругу. Пришел еще один парень… А, нет, до его прихода эти ребята пообещали сделать меня своим кровным братом, и мы надрезали себе руки ножом. Смотри! – Пол закатал рукав, демонстрируя длинный порез на предплечье. Рана припухла, края воспалились.

– Плохо выглядит.

– Наверное, инфекция попала, – беззаботно ответил Пол. – Так вот, этот новенький пришел и долго-долго говорил что-то по-испански. Мне перевели, что одного из братьев замела полиция нравов за проституцию: поймали в парке с пожилым типом и собираются отправить в тюрьму Линкольн-Хайтс, а значит, парня упекут в исправительное заведение, но пока что легавые катаются по парку вместе с задержанными, ждут, вдруг им дадут взятку. Вот только у пожилого денег при себе не нашлось, а звонить жене, чтобы принесла, он боялся… Тут-то все эти ребята уставились на меня, и один сказал: «Братья всегда выручают друг друга». Я спросил, сколько нужно, чтобы подмазать легавых, и они спросили, сколько у меня есть. Я вывернул карманы, и парни ответили, мол, этого должно хватить… Потом они забрали деньги и уехали, но вскоре вернулись, а вместе с ними и задержанный паренек. Он меня обнял, поблагодарил, обещал отдать мне сестру-красавицу. Даже сам готов был отдаться. Красивый, кстати, мальчик, прямо модель Эль Греко, такой с вытянутым лицом… Как и остальные в братстве. И мы решили отправиться куда-нибудь отметить это дело. Снова погрузились в машину, за руль сел все тот же парень, ну или другой, но тоже обкуренный. Очень быстро его занесло: он попытался обогнуть угол на скорости девяносто миль в час. Его выкинуло за полосу, и мы влетели в припаркованную машину, отскочили, снова вылетели с дороги – и прямо в телефонный столб. Меня оглушило на несколько минут. Похоже, я головой ударился, хотя ушиба вроде нет. Помню только, как пришел в себя, а тут и полиция нагрянула.

– А что парни?

– О, все смылись.

– Хороши же кровные братья!

– Ты не понимаешь этих ребят, Крис. В подобной ситуации они ждали бы тех же действий и от меня. Это вроде негласного правила: такой прыжок с парашютом, эвакуация.

– Пол, я вот в толк не возьму… Ты отдал им все деньги, какие у тебя были… Разве не понимаешь, что легенда со взяткой очевидно вымышлена от начала и до конца?

– Может, и так. Суть в другом. Послушай, я не жду, что ты поймешь…

– Скажешь так еще раз, и я заору!.. Официант, нам еще два «Гибсона», пожалуйста.

– Я же и впрямь ощутил себя их братом. Едва встретил – сразу понял, что мы друг другу свои. В конце концов, я и сам проститутка. Вот Рути с Ронни этого никогда не забывали, я понял все во время ссоры. Я им подыгрывал, старался быть хорошим другом, а оказалось, что мы все это время были по разные стороны забора. Когда я отдал деньги тем парням… это было чудесное чувство. Я словно назад на свою сторону вернулся.

– Понимаю, не мое дело, но… мне казалось, что ты всегда при деньгах. Тебя разве никто не содержит?

– Меня еще как содержали. Даже двое. Вот только на Людвига-Иоахима никогда нельзя было положиться, а теперь эта старая сволочь и вовсе слиняла в Аргентину. Большая часть денег контессы заморожена на счетах в оккупированной Франции, она в стесненном положении. Нельзя винить ее за то, что она мне ничего не присылает. Придется ждать конца войны.

– Так ты жил на то, что у тебя оставалось?

– Верно.

– А что думал делать, когда деньги закончились бы?

– Жить за счет Рути, наверное. Пока не подвернется кто-нибудь другой.

– Удачно же ты выбрал момент для ссоры с ней! Знай те мексиканцы, что ты шлюха-неудачница, вышвырнули бы тебя из братства!

Мы вернулись ко мне на квартиру ближе к вечеру, заскочив по пути за продуктами. Наш поход в магазин выглядел как нечто восхитительно важное: Пол выбирал фрукты и овощи так же тщательно, как галстуки или носки. К тому времени я почти протрезвел от выпитого за обедом, однако настроение еще оставалось лучше, чем прежде. Пол сварил нам кофе.

– Тебе разве не пора медитировать? – неожиданно спросил он.

– Да, вроде бы пора.

– Ну так давай, чего ждешь?

– А как же ты?

– Я понаблюдаю, если не возражаешь.

– Нет, конечно, не возражаю. – Но я, разумеется, возражал. Медитация была из числа самых интимных для меня вещей. Я стеснялся медитировать даже в присутствии Августуса, а уж Пол станет отвлекать меня куда сильнее.

– Августус не говорил тебе, что я вчера медитировал с ним? – спросил он, глядя мне в лицо.

– Ну, да, он… обмолвился… Как прошло?

– Не знаю. Как-то странно…

– Ты ощутил что-нибудь?

– Я не знаю, что я там ощутил, а чего нет. Не могу определиться. Но хотелось бы попробовать еще раз.

И мы вместе сели на пол, скрестив ноги. Мне нравилось сидеть в индийском стиле, на полу, спиной в углу комнаты. Преимущество этой позы было в том, что она совершенно непривычна. Все – мебель, потолок, вид из окна – представало перед тобой в новом свете; одно только это – стоило открыть глаза – напоминало о том, чем ты занят. А открыть глаза меня по-прежнему тянуло каждые несколько минут.

Этим вечером мне мешало все то же самое, что и обычно: уличное движение, радио у кого-то из соседей, шаги, голоса, мотор холодильника, который то включался, то выключался. Сегодня я как никогда остро ощущал присутствие Пола. Мы словно сидели в комнате голыми – настолько интимной казалась мне ситуация, – и все же что мы вообще знали друг о друге? Просто невероятно, как мы сидели, все еще почти чужие друг другу, и каждый цеплялся за свою нить жизни, что привела его в эту комнату, в этот момент. Случайно ли хоть что-то? Августус сказал: нет. Мы с Полом встретились потому, что нуждались друг в друге. Да, теперь я видел: я нуждался в Поле ровно настолько, насколько он нуждался во мне. Наши сила и слабость дополняли друг друга. Вместе нам будет проще двигаться вперед, нежели порознь. Единственное, первый шаг предстояло сделать мне.

Грандиозное свершение – для любого человека – хотя бы раз в жизни сделать что-нибудь совсем без принуждения, сломать основанную на жадности и страхе привычную схему поведения абсолютно свободным поступком! И я только что понял, какой это будет поступок. Так почему бы нет? Отчего не рискнуть?

Идея, пришедшая мне в голову, план, который я хотел предложить, взбудоражили меня настолько, что захотелось поделиться ими с Полом немедленно. Как я ни силился медитировать, у меня не получалось; я только и мог думать о Поле. Так и быть, ладно, включу его в медитацию. «Теперь мы вместе, – сказал я “этому самому”. – Помоги нам обоим. Помоги нам узнать, что ты с нами…» Я помолился за Пола! Мысль о том, что я это сделал и не могу ему об этом рассказать, глубоко потрясала и будоражила. Я ощутил, как от меня к Полу покатилась огромная волна любви. Быть нам отныне братьями… Вспомнилось, что я забыл купить йод – обработать порез, которым наградили Пола pachucos…

Снова открыв глаза, я взглянул на часы: пришло наконец время заканчивать. Я вскочил на ноги. Пол тоже открыл глаза. Взгляд у него был слегка затуманен, и у меня возникло ощущение, что он погрузился в медитацию очень глубоко.

– Пол… мне надо тебе кое-что сказать. Даже если это покажется бредом, прошу, не перебивай, пока я не закончу. Говорить буду очень серьезно… Ты знаешь, я много работал в кино и заработал приличную сумму. Если не считать налогов и прочего, то на счету в банке у меня около двадцати тысяч долларов. Так вот, – дойдя до сути, я запыхался, мне пришлось даже сделать паузу, – я хочу отдать тебе половину. Просто так, без подвоха. Бери эти деньги и распоряжайся ими как тебе угодно. Я бы даже предпочел не знать, в какой банк ты их положишь или на что истратишь. Если примешь их – они твои, и только твои, мы о них более не заговорим… Постой, есть еще кое-что. Прошу тебя остаться тут и жить со мной, сколько тебе нужно. Мы могли бы вместе медитировать и помогать друг другу соблюдать правила, и, возможно, даже учились бы вместе, прочли бы книги из тех, что рекомендует Августус… Только не думай, благотворительность тут ни при чем. Мне правда нужен тот, кто поможет не сойти с пути, да и тебе, по-моему, тоже… Послушай, пока отвечать не надо, если не хочешь. Сперва обдумай все. Я сказал, что хотел.

– Мне-то что обдумывать? Скорее уж это ты должен все обмозговать.

Ответ Пола меня разочаровал. Главным образом потому, что, сделав предложение, я ощутил нечто, что помогло осознать: я спешу пропихнуть помощь Полу, пока не пожалел об этом.

– Решение принято, – упрямо ответил я. – Иначе, думаешь, я предложил бы все это?

– Ну что ж, ладно…

– Так ты согласен?

– А как бы ты на моем месте поступил?

Накал моего энтузиазма рухнул где-то на десять градусов.

– Тебе, надо думать, такое в жизни часто предлагали, – сказал я.

– Мне ни разу ничего не предлагали, как ты говоришь, без подвоха.

– Думаешь, и тут есть свой подвох?

– Надеюсь, нет, голуба. Тебе же лучше, если подвоха нет.

– Я знаю, в жизни тебе встречались негодяи, и не могу винить тебя за то, что ты посчитал меня одним из них, а мое предложение – уловкой. Вот только ты не прав, и я тебе это докажу. Думаешь, раз ты плохой, то и все вокруг такие же? Может, получится излечить тебя от этого. А может, и нет. Мне все равно. – Я исполнился к нему холодной яростью, толкнувшей меня к дикому, показушному жесту. Я достал чековую книжку, вписал имя Пола и десять тысяч долларов и подмахнул чек. (Признаюсь, что сразу почувствовал до смерти тошнотворную боль.) – Вот, – чуть не истерично вскричал я, тыча чеком в лицо Полу, – забирай и катись отсюда к черту!

Пол запрокинул голову и от души рассмеялся.

– Господи! Неудивительно, что студия тебя наняла! Как же они теперь? По миру пойдут! Ха-ха, будь я проклят! Милый, лучше тебе все это обмозговать. Никуда твоя женушка не денется. Она останется здесь и приготовит тебе ужин. С сегодняшнего дня ты станешь экономить эти свои денежки, потому что ноги твоей больше не будет в пафосных ресторанах. В твоем меню отныне только настоящая домашняя стряпня. – Пол закинул мне руки за шею и обнял. Мы прижались щека к щеке, и я тоже рассмеялся, по-прежнему сжимая в руке чек.

– На, возьми, – сказал я.

– Оставь у себя, Крис. Завтра я положу эти деньги в банк. Если ты, конечно, все еще отдаешь их мне.

– Возьми сейчас. Спрячь в карман.

– Ну, как скажешь.

Концовка моего выступления оказалась смазанной. Я не испытал эмоционального оргазма, на который рассчитывал. Хотя получилось неожиданно очень удобно. Между мной и Полом произошло нечто по-детски задушевное, и Пол, возможно, смутился – как и я. Он резко ушел на кухню и занялся ужином. Я направился за ним следом. Хотелось как-то наполнить это событие чувствами.

– Возможно, стоит позвонить Августусу, – предложил я.

– Зачем?

– Так… рассказать ему.

– Что рассказать? – Пол очень убедительно делал вид, будто не понимает, о чем я.

– Ну как, о… – Я осекся, чуть было не сказав «о нас». Глупости какие. Как будто я о помолвке хотел рассказать. – О том, к чему мы пришли.

– С какой стати ему об этом говорить?

– Ты очень нравишься Августусу.

– Это он тебе так сказал? – с ноткой презрения спросил Пол.

– Да, он так сказал. А ты этого не почувствовал?

– Милый, твоя старая женушка много от кого красивых слов наслушалась и теперь не верит словам, а ждет поступков. Я что-то не заметил, чтобы мистер Парр делал мне предложения.

Я покраснел от удовольствия, хоть и был в курсе, что Пол намеренно и даже цинично льстит мне. Да и то, как Пол к Августусу относится, не вызывало у меня отвращения.

– Мне показалось, что он тебе нравится, – сделал я легкий пробный выпад.

– Может, и нравится. Может, и нет. Я пока не решил.

Той ночью, когда я лежал в кровати, слабенький внутренний голосок шептал мне: «Вовсе не так уж и глупо отдать Полу такие деньжищи. Возможно, в долгосрочной перспективе это окажется даже дешевле. Теперь не придется давать ему на карманные расходы и оплачивать его счета. А когда у него все закончится, он уже не попросит о большем».

Я зло повернулся на другой бок. Это не мой голос. Я за него не отвечаю. Его речи бестактны, не ко времени и лишены всякого вкуса. Я же был накануне новой жизни – не той, которую планировал вести в Нью-Йорке, а по-настоящему новой; жизни со смыслом, как называл ее Августус. Стану сам творить каждый ее миг, чудесное получится приключение… Такой я видел общую картину. На постоянный успех надеяться нельзя, зато у нас с Полом будет поддержка друг друга. Вообще, проиграем мы, только бросив стараться.

Наша первая совместная неделя совпала с моей последней неделей на студии, так что у нас было десять дней на то, чтобы выработать стратегию совместной жизни и привести ее в действие. Поначалу Пол сильно встревожил меня своим радикализмом. Он приготовился принять все, что наговорил ему Августус, буквально безоговорочно.

– Мы намерены стать мистиками или нет? Либо срем, либо освобождаем сральню. Я все еще не определился со своим отношением ко всему этому, но в отсутствии интереса меня никто не обвинит. Да и что мне остается? Это, наверное, последнее, что я еще не испробовал.

Мы купили второй будильник: и старый, и новый звенели в шесть утра. Только один стоял у меня в спальне, а другой – в гостиной. Медитировать мы садились каждый у себя; сессии теперь длились по часу. Пол сразу же хотел начать с двух часов, невзирая на мои протесты; но даже Августус, когда мы с ним посовещались, согласился, что для начала это слишком много и может вызвать перенапряжение и «сухость». Во время медитации я не переставал думать, что творится в голове у Пола; наверняка нечто более глубокое и захватывающее, чем бессмысленный кавардак, наполнявший мою голову почти постоянно: обрывки популярных песен, газетные заголовки, каламбуры, стихи, имена и телефонные номера, которых я не желал вспоминать, под соусом бессмысленного страха и ребяческих обид. Даже когда Пол заверил меня: «Я просто сижу и ничего не чувствую; это даже хуже, чем тужиться на унитазе», – он меня впечатлил. Было в его тихой решимости нечто потрясающее. Он никогда не жаловался и не выставлял своих тягот напоказ. А ведь когда-то я счел его дилетантом!

После медитации мы принимали душ, одевались и завтракали. Наш распорядок напоминал хореографию: Пол принимал душ первым, пока я брился; я варил кофе и накрывал на стол, пока Пол готовил. До самого начала завтрака мы молчали. Эту мысль мы почерпнули у Августуса, рассказавшего о практике молчания монахов-бенедиктинцев, к которой они прибегают в определенные часы дня. Какое уж там самоограничение! Довольно скоро это стало веселой игрой: забавно было начисто игнорировать друг друга в ванной и на кухне; и даже когда наши взгляды встречались в зеркале, мы как-то сохраняли бесстрастное выражение лиц. Зато к тому времени, когда наконец можно было пожелать друг другу доброго утра, мы успевали окончательно стряхнуть с себя угрюмость раннего пробуждения и истосковаться по беседе.

Позавтракав и намыв посуду, мы читали друг другу отрывки из рекомендованных Августусом книг. Вот и Полу пришлось испытать знакомую мне дурноту. Одна книга запомнилась в особенности: автобиография бывшего врага народа, которая моментально испытала переход в нынешнее состояние ума – служа ныне проповедником без сана, – когда отбывала наказание в карцере за попытку задушить сокамерницу. В опыте автора сомневаться не приходилось, но – боже правый! – кто научил ее излагать мысли таким медоточивым жаргоном смиренного спасенного агнца?!

– Да как она смеет? – восклицал порою Пол.

В двенадцать мы усаживались на дневную сессию. В час пятнадцать съедали легкий обед, а днем иногда ехали в холмы на прогулку – пляж изобиловал соблазнами, – или навещали Августуса, или помогали по дому у его друга Иэна Бенбери, священника-баптиста (подробнее о нем – попозже). Работа всегда была физической, и мы выполняли ее главным образом вместо упражнений, ведь, как говорил Августус, «даже нам, созерцателям, требуется практиковать определенный объем карма-йоги». Мы складывали переносные стулья и отвозили их в какую-нибудь церковь, где проходила лекция, или собирали в тюки одежду для центра квакеров, откуда ее распределяли по лагерям малоимущих[102] в долине Сан-Хоакин. Пока мы ехали в машине, тот, кто был не за рулем, читал вслух другому. Чтение было призвано отвлекать наши умы и глаза от привлекательных пешеходов, но имело прямо противоположный эффект: украдкой мы все равно заглядывались и несколько раз чуть не угодили в аварию. А еще от чтения у нас развилась «машинная болезнь».

С шести до семи вечера у нас шла вечерняя сессия, следом за которой следовал ужин – самый долгожданный прием пищи, для приготовления которого Пол пускал в ход все свое кулинарное искусство. Он настоял на том, чтобы стать вегетарианцами; я, конечно, молил сохранить в меню хотя бы рыбу, но в итоге все равно остался доволен: с овощами, яйцами и сыром Пол творил чудеса. Ели мы поздно и расслабленно, выходить больше не приходилось; Пол изгнал из расписания кино как отвлечение.

Это определенно был один из самых счастливых периодов в моей жизни. Чем дольше я жил с Полом, тем четче видел в нем некое качество гейши; он по-настоящему понимал, как доставлять удовольствие, расцветить обыденную жизнь и радоваться даже маленьким поводам. Он сделал перестановку в квартире, наполнил ее цветами, раскрасил занавески, намалевал наивные и очаровательные картинки, которые затем развесил по стенам вместо репродукций французских импрессионистов, перекрасил кухню в яркие цвета «Русского балета». Наш монастырь на двоих приобрел черты замысловатых яслей, атмосферу, которую, пожалуй, живее всего передают слова Пола: «Et maintenant, c’est I’heure du coktail»[103], которые он как-то произнес, наливая нам по стакану утреннего молока.

Наша дружба была из тех, которые естественным образом порождают собственный жаргон; наше арго состояло главным образом в вольном употреблении любимых фразочек Августуса. Если мы опаздывали на свидание с Августусом – помешанным на пунктуальности, – Пол, бывало, восклицал: «Ба, нам следует направиться туда ужасающе мгновенно!» А рыская по кухне в поисках консервного ножа, я говорил ему: «Я так близок к “этому самому” и вместе с тем так от него далек».

Пол с ностальгией вспоминал деньки, проведенные в Европе. Я с удовольствием слушал.

– Имя твоей женушки было на слуху во всех барах «Ритц». – Ему не надоедало описывать исторические вечеринки, на которых случалось быть гостем, в том числе бал в Лондоне во время короткого скандального периода, когда в городе жил Людвиг-Иоахим: на вечеринку Пол отправился, обрядившись монахиней на роликах, и только чудом оторвался от полиции. Пол рассказывал о косметических процедурах, к которым прибегал в порядке эксперимента; во время одной из них твое тело полностью шелушили, и получалось, что кожа – которая поначалу просто горела – становилась новенькой, как у младенца. Только на курс рентгеновского облучения он не согласился: говорили, что от него перестает расти борода или даже возникает рак кожи, либо и то и то случается сразу. Оказалось, что у нас довольно много общих знакомых, включая Марию Константинеску, познакомившую Пола с гашишем. Где теперь Джеффри, Пол не знал, а вот Амброз вроде бы несколько лет назад отправился жить на остров в Индийском океане. (Если так, то слава богу! Похоже было, что нацисты в скором времени вторгнутся в Грецию.)

Августус, само собой, пришел в возбуждение, узнав о нашем совместном хозяйстве – оно стало, так сказать, его первой опытной фермой, – хотя вряд ли сознавал, как нам самим хорошо. Ибо Августус – благослови Господь его старую актерскую душу! – отвел Полу роль духовного мутанта, цыпленка, что готовится вылупиться, и потому свято верил, будто бы Пол сейчас в самом разгаре наитягчайшей и мучительнейшей душевной борьбы, отравляющей жизнь нам обоим.

– Честное слово! – восклицал Августус, когда Пол выходил из комнаты и мы оставались наедине. – Что за дух!

А судя по тому, как Иэн Бенбери и Дейв Уилрайт поглядывали на Пола, Августус рассказал им кое-что из его мрачного прошлого. От Пола это не укрылось.

– Боже, Крис, они точно кучка старых дев, окруживших новоспасенную шлюху!

– Только давай без высокомерия, – сказал я. – Надо же нам, не-шлюхам, как-то развлекаться?

Иэн Бенбери, тощий, обгорелый на солнце мужчина с редкими светлыми волосами и худым, изборожденным глубокими морщинами юношеским лицом, был по-своему кротким и довольно бесстрашным, когда дело доходило до защиты меньшинств от общественного мнения и полиции. Он питал слабость к сухим шуткам в колониальном духе, которые рассказывал очень тихо, почти неслышно. Об Иисусе Христе он говорил так открыто, что мне делалось не по себе, но благодаря Августусу теперь я хотя бы уважал веру Иэна. А уж как человека его любить было совсем не трудно; таких, как он, Августус называл «поистине невинными».

– Мы с тобой, Кристофер, как инвалиды. Нам нечего и надеяться заново начать использовать свои конечности. Самое большее, на что стоит рассчитывать – и то если повезет, – так это на приличную механическую замену рукам и ногам. В лучшем случае двигаться они будут ходульно, не живо. А вот Иэн – дело другое. Он по-прежнему свободно и естественно пользуется своими членами. Миру не удалось искалечить его.

Дейв Уилрайт вызывал еще больше восхищения, но куда меньше любви. Чувствовалось в нем что-то от духовной примадонны. Он был не то чтобы толстым, но обладал упитанностью дружелюбной свинки из детской сказки. В окопах 1917 года Дейву было нечто вроде видения Христа. После этого он явился к командиру и заявил, что отказывается убивать. Мне искренне жаль того офицера. Он оказался в ужасном положении: Дейва полагалось отдать под трибунал, его почти наверняка расстреляли бы как дезертира. Я так и видел, как командир, едва не плача, умоляет Дейва спасти себе жизнь, а Дейв очень строго упрекает его за такую мелочность. В конце концов Дейв уступил и пошел на компромисс: он со своим отрядом отправится в атаку, но только с разряженной винтовкой за плечом. И он не просто сдержал слово: спрыгивал в окопы к немцам и пожимал им руки. Немцы, должно быть, были в ужасе; наверняка решили, что Дейв использует против них дзюдо…

С тех пор Дейв действовал только агрессивно-ненасильственно. Ненасильственно разбирался он с бутлегерами[104], вооруженными грабителями, главарями подростковых банд: нагонял на них страху, так что они сами бросали ножи и револьверы и сдавались полиции, которая, в свою очередь, страдала от непрерывного духовного шантажа Дейва. Он женился на жизнерадостной лохматой девочке по имени Наоми, которая была намного младше его, и вместе они создали вокруг себя атмосферу добровольных и возвышенных лишений: даже стакан воды у них в доме принять и то было стыдно. Четверых детей они растили, ни на йоту не отступая от своих принципов, то есть постоянно ссорились с руководством школы.

На суде по делу о пьяном вождении Пола представлял – бесплатно – друг Дейва. Суд выглядел сущим анахронизмом, но откуда было властям знать, что они имеют дело уже с совершенно другим человеком, а не с тем, которого арестовали: духовным мутантом, отринувшим насилие, курение, принявшим целибат и пьющим исключительно чай вегетарианцем. Августус подбадривал нас лекцией о карме: мол, это даже хорошо, что последствия дурных поступков настигли Пола столь быстро, значит, ему уже все прощается.

– Что мне надеть? – стенал Пол.

Мы долго разрывались между свитером с синими джинсами и формальным черным костюмом со скромным галстуком. Если Пол отправится на суд в свитере и джинсах, рассуждали мы, то произведет впечатление человека неимущего, который не может позволить себе приличной одежды, а значит, к нему с самого начала отнесутся с предрассудками, как к потенциальному преступнику. Разве это не достойное поведение? Явившись на процесс в костюме, он произведет уже лучшее впечатление, как добропорядочный гражданин. Не будет ли это трусливо и низко? Нет, возразил я, напоминая то, чему учил Августус: нельзя никого провоцировать на несправедливое к тебе отношение. Поэтому джинсы со свитером – это жестокость к судье. Так мы решили в пользу костюма.

И когда Пол предстал перед судом – один, стройный и утонченный, в совершенстве владея собой, сверхъестественно молодой – и тихим ясным голосом признал себя виновным, это был, как я сказал ему потом, величайший поступок со времен Жанны д’Арк. Судья, видимо, решил точно так же, и Пола выпустили на поруки, наказав только штрафом.

Потом нам предстояло отобедать с Иэном Бенбери и его супругой Эллен. Они наизнанку вывернулись, стремясь показать Полу, что нисколечко не считают его членом криминальных кругов. Я уж решил, что это для него испытание непосильное, и когда мы вернулись ко мне на квартиру, я попытался облегчить ему душу, разразившись критикой:

– Нет, ну что за жутко скучные люди!

– А знаешь, милый, пока мы обедали, я размышлял о богатых старых ведьмах, с которыми играл в бридж в Каннах, и обо всех «королевах» в Эшториле. Они по-своему были столь же дурны. Если не хуже. Признаем же, почти все люди – зануды того или иного типа. Бенбери хотя бы того вида, к которому я не привык, и это делает их восхитительными.

Радикализм Пола вновь проявил себя, когда мы столкнулись со следующей проблемой: как ему быть с военной службой? Он уже встал на учет в призывном пункте как годный к строевой. Мы с Августусом не сомневались, что он изменит категорию, откажется от службы по убеждениям и его отправят работать в квакерский лесоводческий лагерь на территории Штатов; такая форма повинности официально разрешалась пацифистам. Однако Пол не уступал.

– Ты, Крис, другое дело. Ты уже был пацифистом, когда все это началось. Если мы ввяжемся в войну, а призывной возраст поднимут – ты отправляйся в лагерь. Тут без вопросов. А для меня единственный способ доказать искренность – получить повестку и только потом отказаться идти.

– Тогда ведь тебя отправят в тюрьму.

– Еще как отправят. Там мне и место.

Неделя ушла у нас с Августусом и Иэном на то, чтобы переубедить Пола, втолковать ему, что такая его позиция вовсе не обязательна. (Дейв Уилрайт участия в споре не принимал; наверняка решил, что Пол должен дать себя посадить.) Чем больше мы приводили аргументов, тем изворотливее отвергал их Пол, пока наконец диспут не превратился в некий кокетливый флирт, и я начал подозревать, что Пол попросту задирает нас. Так или иначе, в конце концов он сдался.

Однако дело это не уладило. Призывная комиссия, как и почти все призывные комиссии на Западном побережье, состояла из поистине злобных стариканов, которые стремились надеть форму на все юное поколение только потому, что оно юное. Пола они назвали уклонистом и стали насмехаться над его поводами не служить. И если бы Иэн не написал в комиссию письмо, в котором ручался за искренность Пола, его мотивов, наверное, так и не признали бы. Иэн был видным в округе пацифистом, и его слово уважали даже многие из тех, кто не одобрял подобных взглядов. На последнем слушании Пол, видимо, подвергся сильному унижению, хотя распространяться об этом не стал; да и негодования, похоже, не испытывал.

– Они вели себя почти так, как я и ждал, – только и молвил Пол. В подобных ситуациях он был и правда крут.

Как-то Пол признался мне, что у него восстановилась сексуальная потенция. Впервые заметив это во время медитации, он теперь стал жертвой бурных фантазий и снов. Вскоре он посреди ночи вошел ко мне в спальню, разбудил меня и сказал:

– Боюсь, я схожу с ума. Если не поговорю с тобой, то непременно выбегу на улицу и наброшусь на первое, что подвернется: мужчину, женщину, животное…

Мы решили купить еще кровать и поставили ее рядом с моей. Договорились, что отныне каждый из нас может разбудить другого в любой час и выговориться, пока «не станет легче».

Так я узнал все подробности любовной жизни Пола. Порой он заставлял меня хохотать в голос – как, например, когда поведал об одной американке в Швейцарии, приехавшей отдыхать с девятилетней дочерью; женщина сказала Полу, что боится оставлять ребенка наедине с ним. (Я так и вообразил, как он уговорами и угрозами вытягивает это признание!) После чего Пол прочел ей уничижительную лекцию о лицемерии доморощенных мамочек с широким кругозором, считающих, что сексуальная свобода хороша для всех, за исключением их родных деточек. Он говорил до тех пор, пока дама не расплакалась и, как он сам сказал, чуть ли «не молила взять ее ненавистную малявку».

– Веришь ли, Крис, на следующий день кроха поднялась на крышу, где я загорал, и сама совратила меня!

Однако чаще он описывал секс, отчего я так возбуждался, что просто не мог слушать. Половые акты эти по большей части совершались в спешке или под угрозой раскрытия: в поездах, такси, самолетах, нагишом на лыжной прогулке в снегу, в вечерних нарядах на балу в посольстве, в группах, толпах, на оргиях… Затем уже я, в свою очередь, предавался воспоминаниям, стараясь возбудить Пола не меньше, чем он меня, и не всегда придерживаясь истины. Тот почти доисторический день в однокомнатной квартире у Braut Вальдемара превратился в нечто изощренное, достойное пера маркиза де Сада. (При этом я чувствовал вину, извращая один из своих поистине невинных опытов; ощущал себя грязным старикашкой.)

Так мы лежали каждый у себя на кровати, разделенные какими-то футами, играя в нездоровую игру, перед которой почти нельзя было устоять и которую мне редко хватало решительности закончить первым. Именно Пол рано или поздно восклицал:

– Господи боже, кого ты обманываешь?! Не знаю, как ты, а я иду принять холодный душ.

Однако разговоры о сексе связывали нас, исключая Августуса. Я вполне признаю, что сам этому способствовал. Меньше любить Августуса я не стал, а вот Полом хотел владеть безраздельно. И когда Пол однажды сказал: «Слава богу, милый, с тобой поговорить об этом можно. Другие меня не поняли бы», – я согласился с ним; Августус, в конце концов, человек был пожилой, а Иэн и Дейв даже не пытались соблюдать целибат и не смогли бы вообразить наши муки. Такие искушения им и не снились. Пол, воспользовавшись случаем, стал преданно мне льстить. Затронул тему денег, успеха и известности, добавив: «Что остальным о них известно?!»

– Ты, Крис, единственный, кто все это бросил.

Я покраснел и молча согласился с ним.

Как-то утром, когда Пола не было дома, мне позвонили из конторы «Рейлуэй экспресс»; сказали, что Полу доставили некую картину. Я ответил, что тут, наверное, какая-то ошибка, и все рассказал Полу, когда тот вернулся от дантиста.

– О, ну конечно, это мой Пикассо, – буднично ответил он. – Долго же его везли. Картина хранилась в Нью-Йорке, и я послал за ней вскоре после того, как поселился у тебя. Она немного оживит обстановку.

Картина прибыла позднее тем же днем. Огромная – по крайней мере, для нашей квартиры, больше шести футов в длину и около четырех в ширину. Узкое и высокое полотно, изображающее огромную девочку за длинноногим столиком. У девочки было фиолетовое лицо, два носа, руки-крылья, как у птицы, и венец из бледных и ядовитых на вид цветов.

– Боже правый! – воскликнул я. – Да это и впрямь Пикассо!

– Конечно, голуба! Думаешь, стала бы твоя старая женушка возиться с репродукцией? Это мой последний и единственный сувенир из Европы. Я тебе не говорил о нем, хотел устроить сюрприз. Картину подарила мне контесса перед расставанием. Полотно висело у нее в спальне, мне нравилось просыпаться и смотреть на него… Знаешь, повесим-ка мы картину в нашей спальне. Какой смысл выставлять ее для простолюдинов? Все равно не поймут.

Действительно, Иэна с Дейвом Пикассо встревожил бы и даже потряс. Они сочли бы картину губительно легкомысленной, да и в целом неподобающей принятой нами простоте. (Дейв, как мне казалось, давно подозревал нас в легкомыслии.) А вот Августусу картину рано или поздно продемонстрировать пришлось бы; и я уже прямо видел слабую ироничную улыбку на его лице. Он давно сравнивал свой и наш образы жизни, и вердикт был не в нашу пользу. Конечно, Августус открыто наслаждался стряпней Пола, однако это не помешало ему тонко укорять нас, дескать, еда «уж больно хороша для его бедного старого желудка».

В доме Августуса ужин превращался в театральное представление: ты ощущал себя голодным бродягой, который ломится в приличное жилье в поисках еды. На кухню, служившую нейтральной территорией между владениями Августуса и старушек, дозволялось ступать только в определенные часы, да и малейший шум был под строжайшим запретом. В половине девятого, когда старушки шли на боковую (Пол говорил: «Спорим, они украдкой мотаются в город смотреть бурлескные представления»), Августус, глянув на часы, громким шепотом провозглашал:

– Уже можно! – и мы на цыпочках выходили в коридор.

На кухне, если верить Августусу, табу действовало больше, чем в самом суеверном племени с какого-нибудь тихоокеанского острова. Он показал нам сакральную полку, на которой старушки хранили полезный хлеб и привезенный из Англии мармелад; блюдце с маслом в холодильнике (не брать даже под страхом голодной смерти!), стул (не садиться!) и наборы ножей, вилок, ложек и тарелок (не пользоваться!). Вздумаешь глотнуть из бутылки с минералкой – и тебя постигнет слоновья болезнь или третичный сифилис. Старушки несомненно были рачительны, те еще собственницы, но Августус представлял их нам как этаких демонических стражей. Стоило же назвать их Добродушными Старушками, как он улыбнулся, словно шутку придумал сам и просто мягко подталкивал меня к тому, чтобы я произнес ее вслух.

Голосом чуть громче шепота Августус убеждал нас съесть что-нибудь «солидное», то есть яйца там или консервированный суп. Сам он ужинал беспорядочно, одними объедками. Ими полнилась его половина холодильника: куски старого пирога, черствые сандвичи, сыр, переспелые фрукты… Большая часть всего этого оставалась от пикников с Бенбери и Уилрайтами.

– Я по природе своей падальщик, – говаривал Августус.

Если же Эллен Бенбери, которая все пыталась подкормить его, приносила домашний пирог или масло, Августус с этаким злодейским удовольствием потчевал нас гостинцами.

Пол взял за правило отвечать на эти вызовы и проверки характера. Не показывая, даже из вежливости, и тени колебания, запросто проглатывал все самое лучшее.

– Я всецело отказываюсь, – говорил он мне, – подыгрывать мисс Парр и мериться с ним скромностью.

Вскоре он уже критиковал показную неряшливость в одежде Августуса. Я не соглашался. Одеваться так Августуса заставляло инстинктивное желание посмеяться над окружением. В Лондоне, пояснял я, на родине портных с Бонд-стрит, Августус одевался преувеличенно щегольски. В Лос-Анджелесе, на родине повседневной одежды для мужчин, он естественным образом переключился на преувеличенность в противоположном направлении. Однако Пола мне убедить не удалось, и как-то при случае, когда Августус встретил нас в грубо заштопанной рубашке и джинсах с размочаленными краями штанин, Пол насколько мог медленно протянул:

– Давай признаем, Августус, что стиль Робинзона Крузо – это не твое.

Августус рассмеялся, но мне показалось, что замечание его слегка задело. Когда мы вернулись в дом, он ответил на вызов, демонстративно переодевшись в пиджак поприличнее.

Несколько раз мы выезжали на «церковные пикники» (термин Пола). Бенбери и Уилрайты устраивали их в одном из местных каньонов, главным образом для того, чтобы послушать Августуса. Ели мимоходом и с виноватым видом, потому что еда отвлекала.

– Мне еще чуточку вот этого, – говорил Иэн, как бы прося добавки, тогда как на самом деле хотел, чтобы Августус пояснил тот или иной момент в своем дискурсе. Время от времени мы коллективно – или же только некоторые из нас – погружались в тишину, чтобы поразмыслить над его словами. У меня до сих пор хранится снимок, на котором трое из нас как раз этим и занимаются: Дейв спрятал лицо в руки, его словно мутит от морской болезни; Иэн хмурится, как от желудочных спазмов, а доктор-квакер из Пасадены по имени Пэт Чанс отчаянно пялится вдаль, как потерпевший кораблекрушение – в ожидании паруса.

К несчастью, у меня нет снимков Аланны и Ди-Анны Свендсон – сестер и единственных по-настоящему молодых членов группы. Взяли девочек не потому, что их мать принадлежала к конгрегации Иэна и была последователем самого Августуса. Просто Августус обратился к их матери с просьбой приводить детей на встречи, с возбуждением намекая, что углядел в них «нечто».

– Это только вероятность, учтите, в подобных случаях рано даже предполагать, но такой тип детей, пожалуй, самый редкий и загадочный из всех. Моцарт сочинял музыку уже в возрасте пяти лет. В очень, очень редких случаях и правда рождаются духовные гении, будущие святые Бонавентуры и Шивананды, которые, похоже, уже пришли к «этому самому» почти что без борьбы.

Вряд ли даже предвзятый материнский разум миссис Свендсон принял бы такие речи буквально. Августус романтизировал, что водилось за ним нередко, однако в этих девочках действительно угадывалось нечто волшебно-милое: по-скандинавски белокурые, с чудесно бледной медово-золотистой кожей. Аланна была прекраснее и женственнее; ей почти сравнялось четырнадцать. Ди-Анне было двенадцать, и она пока оставалась ребенком или юным животным. Глядя на ее лицо, когда она сидела по-турецки и слушала Августуса, я отчего-то представлял себе северного оленя посреди далекой тундры, который стоит неподвижно и всегда начеку, прислушивается в отблесках северного сияния… Ди-Анна! Как можно было назвать волшебного северного олененка таким ужасным именем?

На одном из пикников, когда Августус убедительней обычного говорил о том, что жизнь только тогда имеет смысл, когда мы ищем «это самое», Аланна вдруг воскликнула с трогательным изумлением, почти негодующе:

– Если это правда так, зачем думать о чем-то еще?

Мы все притихли, и только Августус ахнул, словно при нем сорвали наконец-таки духовный джекпот.

Позднее, когда мы ехали домой, Пол пробормотал:

– Боже, эта девочка меня заводит!

– Аланна? Честное слово, Пол, как ты мог положить глаз на такую кроху?

– Черт, нет, я про Ди-Анну. Как она сидит, раздвинув ноги, когда знает, что я смотрю на нее. И ведь сама же видит, что заводит меня, маленькая стерва… Ты мне не веришь, да?

– Ну, мне кажется, ты любишь такое придумывать.

– Пари?

– Я, конечно, знаю, то есть читал, что некоторые детки рано созревают. Но Ди-Анна… А вообще, почему нет? Она очень увлечена Августусом, упорно продвигается к «этому самому».

– Ну даешь, Крис, а еще романист! Разве не видишь, что она такая сексуальная только потому, что она такая, какая есть? Или в чем, по-твоему, «это самое» состоит?

– Ты сам не устаешь повторять мне, что ни Августус, ни остальные рылом не вышли. Определись, дружище!

– Как ты не видишь, что планку им не взять именно по этой причине? Вот Ди-Анне однажды это удастся, возможно.

– Ну и молодец… А теперь ты послушай меня: если увижу, как ты волочишься за этой девицей, то нашему соглашению да и всему остальному конец, понял? Не собираюсь я больше поддерживать это баламутство. Мне, вообще-то, и самому тяжело марку держать.

Пол усмехнулся.

– Придется тебе караулить меня, голуба. – И он принялся мечтательно напевать: – Тот, кто присмотрит за мной…[105]

– Ну и гад же ты! Ты хоть понимаешь, что творишь? Медленно, но верно делаешь из меня ревнивого муженька.

Пол ничего не ответил, продолжая усмехаться. Разумеется, он отлично знал, что творит. То же самое он наверняка проделывал со всеми своими любовниками – мужчинами ли, женщинами, неважно, – неизменно умудряясь сохранить за собой роль женщины. Ту же игру он мог затеять и со мной, ведь мы были связаны. Не сексом, но деньгами, которые я ему дал. Боже, эти узы – коварный плющ! Я искренне говорил, что мой поступок честен и без подвоха, однако подвох все же нашелся. Он всегда найдется… Я уже исподволь следил за Полом, как он тратит мои десять тысяч долларов. Расточительность, когда он заказал в нашу квартиру Пикассо, потрясла меня. А на днях он пошил себе новенькие туфли… Я следил, считал и сам же мучился угрызениями совести.

Продюсера одного из фильмов, над которыми я работал, звали Лестер Летц. С тех пор, как я покинул студию, только он да его супруга поддерживали со мной связь; и то главным образом потому, что миссис Летц прочла книги Августуса и посещала все его лекции. Она все названивала мне и приглашала на ужин, а я все отказывался, пока она не затянула гайки: мол, она в курсе того, что я вегетарианец, как и мистер Парр, вот и сама решила отказаться от мяса. Пообещала стопроцентно вегетарианский стол. Пришлось принять ее приглашение.

Когда я приехал к Летцам, оказалось, что это обычный голливудский трюк: они закатили вечеринку на двадцать человек. Среди гостей был Ронни. Мне он удивился не меньше, чем я ему, но вместе с тем он прямо загорелся: почуял во мне жертву.

Сидя за столом и уминая овощи, в окружении пьяниц и мясоедов, я весь ужин ощущал на себе его насмешливый взгляд. После ужина Ронни припер меня к стенке.

– Вот уж не думал встретить тебя здесь, Кристофер! Значит, ты все же выходишь в свет без няньки!

– Да и ты, смотрю, тоже… Где Рути?

– Вернулась на Восточное побережье. Дом продали… Ну ладно, дорогой, тебе наверняка будет занятно узнать, что скоро мне идти в армию.

– Плохо дело.

– Очень плохо. Настроение у меня определенно не героическое. Я любым способом готов отвертеться от службы. Вот только боюсь, что способов нет. Если, конечно, ты и твои друзья не предоставите мне алиби.

– Какое такое алиби?

– Кроме как алиби, это не назовешь. То, что вы устроили для Пола.

– Никто для Пола ничего не устраивал.

– Правда? Тогда так: насколько мне известно, законность отказа от военной службы признается лишь на основании религиозных или личных убеждений призывника. Должен сказать, что ни намека на что-либо подобное за Полом я не замечал.

– Хочешь сказать, что Пол – притворщик?

– Ничего подобного я не говорил! Просто так уж вышло, что я знаю Пола.

– И ты не признаешь, что люди меняются?

– Думаю, меняются, если понимают, какие у них неприятности, – например, после визита к хорошему психиатру. Однако первым делом надо в себе разобраться, а это, если позволишь, прямо противоположно тому, чем занимаетесь вы, йоги и свами[106].

– Для тебя это все, надо думать, шарлатанство?

– Дорогой мой, давай ты не будешь говорить за меня! Я смею предположить, что в случае с твоим другом Полом имела место… как бы выразиться… Определенная степень погружения головы в песок.

– Позволь тебе кое-что сказать, Ронни. Пол хотел уклониться от службы и сесть за это в тюрьму. Никакого алиби, как ты говоришь, он использовать не намеревался.

– Говоришь, он хотел сесть в тюрьму? Так что же не сел?

– Я… кое-кто из нас его разубедил.

– И он милостиво согласился?

– Его отправят в лесоводческий лагерь, знаешь ли. А там несладко.

– И все же, дорогой мой, боюсь, настанет время, когда я и мои товарищи сильно ему позавидуем, черной завистью. Тогда и тюрьма покажется нам привлекательней службы. Пол, кстати, устроился бы в ней куда комфортнее многих из нас. Там же только связи наладь – и наркоту достать будет несложно.

– Смотрю, Пол тебе совсем не нравится?

– Наоборот, мой дорогой Кристофер! Прошу, не думай, будто мы с Рути до сих пор держим на него зло за ту мелкую неурядицу. Напротив, как по мне, он восхитительное создание, очень забавное… до тех пор, пока остается в своей среде. И если позволишь, я считаю, что часть ответственности на тебе: ты забрал его из родной стихии и пристрастил к вашим восточным фокусам, которые ему не подходят, совсем-совсем. Видишь ли, у Пола нет толкового образования, а все, что он знает, почерпнуто у пафосной европейской тусовки. Для него играть в эту интеллектуальную игру, честно говоря, как прыгать выше головы.

– С чего ты взял, будто это интеллектуальная игра, Ронни? – С самого начала беседы с ним я твердо решил держать эмоции в узде. – От Пола не требуется принимать уйму сложных догм и теорий. Эти практики чуть ли не менее прочих требуют задействовать интеллект.

– Дорогой, мне не следовало затевать подобную беседу, особенно с человеком вроде тебя! Я был обречен выставить себя дураком. И, знаешь ли, сказал я совсем не то, что думал. Просто подобные занятия интересны именно интеллектуалам, ведь они позволяют сбежать от ума, чего, собственно, интеллектуалы и жаждут. Они хотят вернуться…

– В утробу? Ронни, у меня такое чувство, что я знаю наперед все, что ты скажешь.

– Весело тебе, наверное. Не сомневаюсь, вы с Полом потом знатно посмеетесь надо мной. Вот только однажды тебе придется признать мою правоту. Учти, Пол с вами ненадолго.

– Мечтай. Ты хочешь, чтобы он провалился. Понятно: пока он этим занимается, ты чувствуешь себя уязвимым. Прежде он был для тебя пьяницей, наркоманом и сексуальным маньяком. Теперь ты сильно переживаешь.

– С какой стати мне переживать?

– Ты боишься, что если Пол преуспеет, то твой мир рухнет. Боишься, что твои драгоценные психоаналитики будут развенчаны. Боишься даже, что и тебе придется заняться чем-то сродни тому, чем занят Пол. Ты в ужасе, потому что религия – это такая скука и так безумно невесело.

– Ого! Да ты, смотрю, знаешь меня лучше, чем я сам! Ты не путаешь меня с одним из своих персонажей? Ваша беда, люди воображения, в том, что вы слишком уж активно им пользуетесь.

– Если ты веришь, что Пол разойдется по швам, то почему не ждешь того же и от всех нас, Ронни? От меня, например? Ты, поди, думаешь, что я протяну на силе своего воображения. Иными словами, буду и дальше дурить себя? Ты это хотел сказать?

– Кристофер, я решительно отказываюсь принимать все эти толкования своих слов! Я лишь рискую предсказать, что Пол не сможет и дальше вести ту жизнь, которую ты ему уготовил.

– Готов поспорить?

– Назови сумму.

Я взглянул на Ронни с яростью, которая через мгновение сменилась каким-то суеверным недоумением, стоило мне понять, что он совершенно уверен в своих словах. Уверен твердо, непоколебимо.

– Ну что ж, – слабо ответил я, – через десять лет мы узнаем, кто из нас был прав, идет?

– Мой дорогой Кристофер, ты слишком щедр. Я думаю, хватит и года.

Когда я вернулся домой с вечеринки у Летцов, то даже не сказал Полу о том, что встретил Ронни.

У Дейва Уилрайта был брат, Форд, который недавно унаследовал от одного покойного родственника небольшой участок земли с несколькими хижинами близ Солтон-Си – крупного соленого озера в пустыне к юго-востоку от Палм-Спрингс. Местечко называлось Юрика-Бич. Название ему дала группа коммерсантов на пенсии со Среднего Запада, которые перебрались сюда в начале 1920-х с намерением обосноваться и организовали артельное сообщество. Задумка не удалась, потому как предприниматели и их семьи невзлюбили друг друга. Естественно, они не делили ежедневные труды там, где летом температура воздуха взлетает под полсотни градусов, мало воды, случаются песчаные бури и ливневые паводки с холмов. С самого начала рвение, с которым колонисты решили поселиться на природе, зиждилось на чистой теории, иначе бы они ни за что не выбрали это место.

Форд Уилрайт не совсем представлял себе, как быть с наследством. Возможно, позднее, когда цены на недвижимость в этой области подрастут, он продаст Юрика-Бич. (В пятидесятых цены и правда поднялись до небес; хижины сменились бунгало с кондиционерами, возвели бар, клуб и пирс для рыбалки; на озере теперь люди катаются на водных лыжах. Вот только Форд никак на этом не нажился; не смог терпеть так долго.) В то время Форд с женой и несколькими друзьями выехали туда на отдых. Дейв с Наоми отправились их навестить и вернулись, полные безудержного энтузиазма. Видно, жизнь там оказалась еще более некомфортной, чем у них дома.

Именно Дейв убедил Августуса в том, что нам надо провести в Юрика-Бич неделю или даже десять дней, устроив «ретрит» со строгим расписанием медитаций и групповых дискуссий. Иэн Бенбери моментально подхватил идею – хотел, наверное, скрыться от преданных и требовательных прихожан, – как и Эллен, которой нравилось кормить людей, преодолевающих трудности. (До ближайшего магазина было больше десяти миль, бутан привозили редко и с большими промежутками, колодец был ненадежен, а единственным источником топлива для огня служили веточки мескита и плавник с озера.) Мы с Полом идею восприняли без энтузиазма. Не хотелось покидать уютное жилище.

– Это Августусу там будет хорошо, – сказал Пол. – Он повеселится, превращая камни в хлеб и замаливая грехи в пустыне. Ну, ладно хоть не надо оставаться там на сорок дней и сорок ночей!

Я же лично опасался, что грехи замаливать придется не только Августусу. Пол еще не знал новость, дошедшую до меня в последний момент: мисс Свендсон тоже собиралась с нами, вместе с Аланной и Ди-Анной.

Вскоре закончив с необходимыми приготовлениями, утром третьей недели мая мы покинули Лос-Анджелес, и караван автомобилей двинулся в сторону Юрики. (В тот день нацисты вторглись на Крит.) Машины были под завязку набиты постельным бельем, провизией, кастрюлями и инструментами. Забавно было вот так поехать за две сотни миль, прихватив добра на целый магазин, чтобы просто помолиться!

В середине дня выйти на берег озера без солнцезащитных очков было невозможно: поверхность мелкого и широкого озера играла ослепительными бликами. Вода была такой соленой, что сама тебя выталкивала. Купание не освежало, разве что ночью: едва покинув воду, ты начинал мариноваться на солнышке. Хижины стояли невдалеке от берега, посреди невесомых серых зарослей сумаха. Песчаные бури отшелушили со стен краску, обнажив серое и сухое, как кость, дерево. От домов в сторону шоссе за холмы тянулась каменистая тропа, а за трассой уже виднелись железная дорога и телеграфные столбы – серые, раскаленные и сухие, как металл, давно ставшие частью пустыни. Дальше тропа пересекала склоны холмов, усеянные пучками мескита и креозотового куста; их были многие тысячи, но и их не хватало для того, чтобы скрыть наготу лежащего под ними грубого серого песка. За холмами высились горы. В сиянии яростного дневного солнца они казались едва различимыми серыми фантомами и чудесными минеральными радугами – на закате, а по ночам – просто черными, огромными и бесполезными грудами вулканического шлака.

Одна из хижин, столовая, была намного просторнее прочих, однако днем так нагревалась, что дышать в ней становилось просто нечем. Тогда Форд с Дейвом соорудили широкий навес, протянув брезентовые полотнища между сумахом. Под ним мы устраивали дневные медитации, обедали и проводили большую часть дискуссий. Мы вставали в пять утра, ложились в девять вечера, и еще у нас была сиеста в самый жаркий час дня.

Всего нас собралось пятнадцать человек: Августус, мы с Полом, Бенбери, супруги Уилрайты, доктор Пэт Чанс, Форд Уилрайт со своей женой и две их знакомые (школьная учительница из Лагуна-Бич и целительница из Сан-Диего), миссис Свендсон, Аланна и Ди-Анна.

Ниже – некоторые выдержки из записной книжки, которую я вел в Юрике. Ведение записей было частью дисциплины, которую я назначил себе на время «ретрита».

Четверг. Сегодня начинаем жить по расписанию, вчера закончили организацию.

Первая стража. Новое окружение не дает покоя. Кто все эти люди? Твои спутники в исследованиях, а значит, естественно, соратники и друзья. Что я тут делаю? Попробовал технику Августуса – смотреть на других участников группы как будто под рентгеном, видеть их живыми скелетами без личностных черт. Так можно преодолеть неприятие. Труднее всего пришлось с Дейвом; проще всего – с Фрэн Уилрайт.

Неприятие, вызванное жеманством Пэта, когда он за завтраком читал письма Фенелона[107]. Всего лишь уязвленное тщеславие: почему не попросили читать меня?

Вторая стража. Сильное нервное напряжение из-за горячего, как из печи, пыльного ветра и хлопков брезента. Это просто издевательство: как можно медитировать в адском пекле?

Дискуссия на тему ненасилия. Говорил слишком много, потерпел неудачу – спасибо Грейс Бернбаум только потому, что она употребляет слова, которые меня бесят, вроде «многозначительного». Августус о сострадании: первородный грех животных, живых ископаемых, выживание маленьких и гибких, «Дао дэ цзин»[108], будь как вода.

Третья стража. Намного лучше. Сильное чувство взаимодействия с Полом, сидящим рядом со мной.

Пятница. Первая стража. Все еще тревожит эротический сон, приснившийся ночью, с участием Б. Поймал себя на том, что цитирую Йейтса: «Редко радости луч сверкнет, раз сверкнет – и угаснет вновь…»[109] Сентиментальная жалость к себе. Пролил пару слезинок.

Дискуссия на тему вегетарианства. Глубокое уважение к другим формам жизни. Все равно в мясе мы не нуждаемся. Белок есть в арахисе и сое. Перетирай свое зерно в ручной мельнице. Главное – количество.

Вторая стража. Беспокойство и волнение. Приходят под личиной страха из-за вторжения на Крит. После обеда тайком отправился в магазин. Газеты у них только вчерашние. Новости ужасают. Черная мгла. Газету зарыл у обочины на обратном пути. На время «ретрита» проголосовали за то, чтобы изгнать их ради духовной жизни.

Третья стража. Пока что лучший опыт. Слава богу, что я тут.

Суббота. Первая стража. Сонный, отупевший. Дачин Дикинсон о целительстве: «Освободим борющегося Христа, что внутри нас». Тут очень важно не усмехнуться. Попробовать перевести ее слова на мой язык. Августус в этом деле восхитителен.

Вторая стража. Рад, что сумел быть учтивым с Дачин, которую оскорбил скептицизм Пэта. Однако потом проявил замаскированную трусость: отказался проехаться верхом на лошади под предлогом того, что слишком жарко. Также хвастал познаниями в немецком перед Фрэн, Фордом и Наоми. Сказал, что когда-то говорил на нем идеально, а забросил якобы ради духовной жизни.

Третья стража. Внезапно увидел, как следует жить в этой жизни. Если изучаешь китайский, то и говорить надо только на китайском. Даже если знаешь на нем всего пару слов. Ужасное искушение вернуться к «английскому».

Эгоизм из-за мытья посуды. Сперва я мою тарелок больше других. Потом негодую, потому что никто этого не заметил. Но какое у меня право трудиться больше? Какое у меня право вести себя лучше прочих? Это всего лишь агрессия по отношению к другим. Позднее извинился перед миссис Свендсон.

Воскресенье. Встал до восхода и отправился на пляж. Испытал внезапный импульс встать на колени и помолиться. Невероятное скрытое мелодраматичное возбуждение. Потом появились Иэн с Эллен и застали меня за этим занятием. Я осознал, что подсознательно хотел этого и даже планировал! Они выходят прогуляться этим маршрутом каждое утро. Первую стражу осквернили несусветный стыд и отвращение к себе.

Крысиная озабоченность собственным комфортом. Сознательно не сел на сломанный стул. На него пришлось сесть Грейс. Из эгоизма не хотел давать машину Пэту; предложил потом, слишком поздно, когда узнал, что он договорился взять машину Иэна.

Дискуссия: активная и созерцательная жизнь. Все согласились с тем, что эти два момента дополняют друг друга. Возникли некоторые трения между Августусом и Дейвом. А. считает, что большинство социальных работников погрязли в стремлении к результатам; цитирует в доказательство «Бхагавадгиту» – о символическом действии. Д. намекает на то, что одно только созерцание – это эгоизм, особенно в период военного кризиса. Поймал себя на том, что поддерживаю Д. Какой у меня мотив?

Вторая стража: секс, секс, секс. «Ищешь Бога – смотри там, где ты его потерял». Экхарт[110].

Августус: «Бог – не Предвечный, что за неудачная формулировка из Ветхого Завета! Это мы ничтожные, потрепанные, ветхие днями. Лишь Он один молод. Эта потрясающая мгновенная осознанность…»

И так далее, и тому подобное… Единственное, чем эта записная книжка значима, так это тем, что Аланна с Ди-Анной упоминаются в ней лишь раз. И хотя девочки все время были с нами, никто не ждал от них неукоснительного соблюдения графика – слишком малы для этого, – зато они здорово помогали с готовкой и по хозяйству, были очень полезны и милы.

Впрочем, имелась веская причина, по которой я их игнорировал. Не хотел признаваться себе в том, что знаю о происходящем между Ди-Анной и Полом.

Вряд ли большинство членов группы это заметили: Пол много времени наедине с Ди-Анной не проводил. Вместе они бывали главным образом днем, когда почти никто не хотел выходить наружу из-за жары. От Форда Пол узнал, что близ подножья холмов лежит ранчо, где дают напрокат лошадей. Но когда Пол ездил кататься верхом, он брал с собой обеих девочек, а на прогулке их сопровождал конюх. Потом, когда жара спадала, Пол с девочками купались в озере, однако при этом обычно присутствовали и другие взрослые.

Ближе к вечеру воскресенья, нашего пятого дня в Юрике, миссис Свендсон с девочками и мы с Полом пошли купаться. Аланна с матерью первыми вернулись к себе в хижину переодеться; я же сказал им, что останусь искупнуться еще разок, потом – что передумал, и оставил Пола с Ди-Анной на пляже одних. Когда я в хижине, которую мы делили с Полом, снял плавки и обтирался полотенцем, снаружи послышались шаги. Наша хижина стояла чуть в стороне от остальных, и если встать у южной стены, то тебя будет видно отовсюду. К южной-то стене шаги и приблизились. Разговоров слышно не было, только бурное дыхание да хихиканье, а потом и шлепок ладони по обнаженной плоти. Я тихонько приблизился к окошку и выглянул наружу. Пол с Ди-Анной, все еще в купальных костюмах, смеялись и боролись. Правда, вид у Пола игривым мне не показался: в глазах пристальный взгляд, каким кошка наблюдает за птичкой, губы сжаты в тонкую линию.

Пол вдруг обернулся в сторону окошка – надо же, какая бдительность! – и заметил меня. Тотчас же прекратил эту притворную драку, шлепнул Ди-Анну пониже спины – походя, как делают родители, – и бегом вернулся в хижину, захлопнув за собой дверь.

– Боже, – воскликнул он, быстро садясь на кровать, – вот ведь треклятый ребенок! Знаешь, что она сейчас за номер выкинула? Лапала меня!

– Вот черт!

– Она постоянно так делает… Говорю тебе, Крис, если ее немедленно не увезут отсюда, быть беде. Просто больше не могу этого выносить… Я вчера оказался с Ди-Анной наедине у них в хижине. Вообще-то, это она пригласила меня войти. Как раз заправляла постели. Начала валять дурака, мы стали бороться, и я повалил ее на кровать. Моргнуть не успел, как оказался сверху. Сам не знаю, как выдержал. Только волевым усилием перекатился и встал с кровати. А Ди-Анна знаешь что? Смотрит на меня с таким стервозно-невинным видом и говорит: «В чем дело? Бороться не любишь? Я вот люблю!» Само собой, она следила за мной, проверяла, как далеко может зайти. «Только маме не понравится, – сказала, – если она нас застанет». Ди-Анна вынуждала меня признать, что я понимаю, о чем она, но я сказал просто, продолжая смотреть на нее: «Если твоей маме это не нравится, то и заниматься этим не следует, так?» И знаешь, что эта мелкая вероломная сучка мне ответила? «Можно пойти туда, где нас никто не увидит. Например, дальше вглубь пляжа. Тогда займемся этим как следует». – «Что значит – как следует?» – спросил я. А она ответила: «Умастим друг друга маслом с головы до ног». Потом она как-то так хихикнула и добавила: «Знаешь, что однажды сказала про тебя Аланна? Она сказала, что ты прекрасен». Я поинтересовался: «А ты? Считаешь меня прекрасным?» Она лишь захохотала: «Парни не прекрасны, дурачок!» – и призналась: «Но Аланне ты все равно больше не нравишься». «О, – протянул я, – правда? Она не сказала почему?» Ди-Анна ответила: «Она говорит, что мне нельзя оставаться наедине с тобой. Ты можешь навредить мне – невольно, конечно же». Тогда я спросил: «Навредить тебе, если бы мы боролись? Так, как ты хочешь?» Она снова рассмеялась: «Конечно, нет! Аланна глупенькая. Причем здесь вред? Это же просто игра. И я знаю, что ты будешь аккуратен, ведь ты парень большой и сильный». А потом… Крис, ты в жизни не догадаешься, что она сказала потом! «К тому же, – сказала она, – я не стану возражать, если ты все же навредишь мне, совсем чуть-чуть. Не стану возражать, даже если нос мне расквасишь». Чистая правда! Вот я и спрашиваю, как мне быть? Если это будет продолжаться, то, увы, я за себя не отвечаю.

Меня разбирал смех. Я делал вид, будто не верю словам Пола, хотя понимал: сколько бы он ни сгущал краски, в целом ситуация именно так и обстоит. И это было очень опасно. Признавать же не хотелось того, что я втайне желаю обострения.

Стоило же перечитать свои записки о духовных поисках и угрызениях совести, вспомнить, как я на самом деле себя вел, и осталось только подивиться. Часть меня – большая часть – и правда приехала в Юрику с серьезными намерениями воспользоваться «ретритом» и укрепить самодисциплину. В то же время другая часть меня вела себя как старый извращенец-вуайерист! В тот день я намеренно оставил Пола наедине с Ди-Анной на пляже! А слушая рассказ Пола, даже не пытался привести друга в чувство. Я, вообще-то, выгораживал его! Однажды я солгал Августусу, якобы мы с Полом едем кое-куда на машине, тогда как сам одолжил авто Полу, чтобы он отвез Ди-Анну покататься на лошадях. Полу я, разумеется, в обмане не признался.

Неужто я совсем выжил из ума? Что стало бы со мной, попади Пол в аварию? Я все больше и больше полагался на него. Бросил вызов Ронни и всему миру циников, поставив на Пола свою веру. Его провал будет означать и мою неудачу.

Нет, это не безумие. Не вуайеризм. Это даже не обыкновенная шалость. Это самый натуральный путч. Часть меня – небольшая, конечно же, зато отчаянная и довольно безжалостная – стремилась вызвать скандал, в котором нынешняя моя жизнь закончится. Это меньшинство не знало, да и знать не хотело, каковы будут последствия подобной контрреволюции в долгосрочной перспективе. Оно лишь надеялось обрести какое-то преимущество и возможности для себя на руинах благочестия.

У дальнего края озера располагалась восхитительно-мерзкая область миниатюрных кратеров – невысоких, всего в несколько футов, но активных грязевых котлов. Они непрерывно пузырились горячей серой грязью, изрыгая зловонный вулканический пердеж из сернистого пара. Мне захотелось посмотреть на них. Такое же желание выказали и Дачин Дикинсон с Грейс Бернбаум.

Мы поехали к котлам в последний полный день в Юрика-Бич на машине Дачин. Пол поехать с нами отказался: он уже видел грязевые котлы за пару дней до нас, когда ездил к ним верхом с девочками.

– И потом, милый, честное слово, – сказал он мне, – там стоит такая вонища!

Дачин вела как истинный целитель, который совершенно не верит в существование Зла. Я даже пожалел, что поддался уговорам не ехать на моей машине. К счастью, встречного движения почти не было. И потом, мне нравилась компания моих попутчиц. Нравилось беседовать с Дачин – когда она была спокойна и не употребляла свой призванческий жаргон. А Грейс умела смеяться так дико, что под личиной школьной учительницы проглядывала сущая ведьма.

Насмотревшись на котлы, мы отъехали подальше, где не пахло, и перекусили сандвичами. Вне круга группы женщины повеселели, расслабились и втихаря радовались окончанию «ретрита». А еще мы, не сговариваясь, сошлись на том, чтобы не приезжать в Юрику снова так долго, как позволяют приличия. На сегодня не было запланировано ни медитаций, ни дискуссий, а в лагере царила некоторая суматоха; все собирали вещи – управиться предстояло до завтрашнего отъезда.

Когда появилась машина Форда Уилрайта – за рулем был Форд, а рядом с ним сидел Августус, – я сразу понял, что случилось нечто неладное. Форд был не из тех, кто любит праздные покатушки, если есть дела; Августус же, когда мы его звали, с сожалением отказался поехать, потому что ему предстояло написать множество писем. К тому же из машины Форд выпрыгнул резко, как на пожар, со словами:

– Крис, отвезешь Августуса назад? Он желает поговорить с тобой. Мы с девочками догоним вас позднее.

Я вопросительно поднял глаза, но Августус молчал, словно погрузившись в созерцание одного из котлов. Наконец он пробормотал: «Да», – тихо и задумчиво, как будто соглашаясь с некой ремаркой, которую тот пробулькал. Двигатель Форд не заглушил, поэтому я сел в машину, и мы сразу поехали назад. Напоследок я заметил, как Форд берет Дачин и Грейс под локти и уводит прочь от дороги, словно желая уединиться, хотя на многие мили вокруг не было ни души.

– Августус, что произошло?

– Я всегда считаю, Кристофер, что если два человека знают друг друга очень хорошо, вот как мы с тобой, и одному из них надо сообщить другому исключительно неприятные новости, то следует сразу же перейти к самой сути… Тем не менее должен предупредить, что тебя ждет сильное потрясение. Час назад Аланна пришла к родителям и рассказала, что видела в окно вашей хижины, как Пол с Ди-Анной вступили в половую связь.

– Боже! – У меня в голове одна за другой пронеслось сразу несколько мыслей: надо как можно убедительней изобразить удивление… Пол сошел с ума, раз выбрал такое опасное место… Нет, с ума он точно не сошел, а значит хотел, чтобы их с Ди-Анной застали… только зачем?

– Кто еще знает? – спросил я, просто чтобы не молчать.

– Боюсь, что знают все. За исключением, наверное, Грейс и Дачин, пока. Мы с Фордом решили сообщить голые факты и положиться на рассудительность женщин. А вот мистер Свендсон, отец девочек – который, к слову, сегодня утром приехал, чтобы забрать семью домой, ты знал об этом? – так вот он, как ни жаль, рассудителен не был, совсем. Мы, разумеется, должны сделать послабление, учитывая естественно обуявшие его чувства. И тем не менее очень жаль, что он оказался в лагере в момент, когда все произошло… Несмотря на подобное злоключение, следует признать счастливым то обстоятельство, что поблизости оказался врач.

– Ты ведь не хочешь сказать, что Ди-Анна прямо так…

– Нет. Этого мы избежали. Пэт Чанс тщательно осмотрел ее на месте. Он заверил нас, что проникновение места не имело. – (В глазах Августуса я заметил мимолетный проблеск огонька, и я сделал вывод: невзирая на свою искреннюю озабоченность, он получает удовольствие от этого ажиотажа; как и я, кстати.) – Любопытно, что дитя не переживает из-за случившегося. Напрямую ей, конечно же, никто ничего не говорил; имя Пола даже не упоминалось. Пэт Чанс строго предупредил нас на этот счет: есть опасность причинить травму… Ужасное потрясение от увиденного, как ни странно, перенесла Аланна. У нее в прямом смысле случилась истерика. Пэт Чанс убедил миссис Свендсон как можно скорее забрать обеих девочек в Лос-Анджелес на собственной машине. Они уже уехали. Зато мистер Свендсон, к несчастью, задержался. Он решительно настроен провести беседу с Полом.

– Беседу? Так они еще не… поговорили?

– С Полом никто не разговаривал.

– Августус, как в таком случае можно быть в чем-то уверенным? Вдруг произошла ошибка и Пол совершенно невиновен?

– Спасибо, Кристофер. Постоянно приходится напоминать себе, что человека нельзя считать виновным, пока вина его не доказана… И, разумеется, наш друг, вполне возможно, еще вернется. Конечно, он мог не просто запаниковать и слепо умчаться прочь, так как страху подвержен всякий… Я что хочу спросить: те снотворные таблетки все еще при нем?

– Боже правый, Августус, ты о чем?

– Прости меня, Кристофер, боюсь, что под давлением недавних обстоятельств я забыл предоставить тебе полный и связный отчет… Понимаешь, когда Аланна донесла родителям, они, естественно, прямиком направились в вашу хижину. Там оказалось пусто. Учитывая истерическое состояние Аланны, трудно было точно определить, какой временной промежуток разделяет два события… А потом мы увидели, как Ди-Анна в одиночку прогуливается вдоль берега озера. С виду она вела себя как ни в чем не бывало. Мистер Свендсон отправился на поиски Пола. Наоми видела, что буквально пару минут назад Пол умчался на машине прочь по шоссе…

– На машине… – До меня внезапно дошло. – То есть на нашей, – я вовремя успел остановиться и не сказать «моей», – машине?

– Да. Боюсь, побег говорит не в пользу Пола. Все это начинает мне напоминать до боли знакомую схему поведения отчаявшегося человека.

– Ясно… Да, напоминает. – Я уже начинал подумывать о том, как все же Пол умеет вывести из себя! И даже: смогу ли я позволить себе новую машину? Получу ли страховую выплату? Только если заявлю об угоне, но об этом и речи быть не могло.

– Однако съездить за тобой столь стремительно, – сказал Августус, – нас сподвигло то обстоятельство, что нам понадобится твоя помощь – договориться с мистером Свендсоном. Когда я уезжал, он все еще был в сильном напряжении. Речь даже шла о том, чтобы отправить за Полом полицию.

К тому времени мы почти приехали; хотя машина у Форда была старенькая, восемьдесят миль в час она выдавала. Когда же мы свернули с шоссе и, подскакивая на камнях, припарковались в облаке пыли, я с ужасом и одновременно с облегчением увидел, что моя машина стоит рядом с прочими.

– Пол вернулся! – воскликнул я.

– Хвала Господу! – мрачно пробормотал Августус.

Навстречу нам из хижины вышел Иэн Бенбери; должно быть, он сидел у окна в ожидании нашего приезда.

– Рад вас видеть, – сказал он тепло, словно нас не было несколько месяцев. Иэн улыбнулся, прищурившись, как типичный житель прерий, и крепко, с любовью пожал нам руки. Казалось, он ни капельки не ошеломлен.

– Где Пол? – спросил я.

– В вашей хижине. Не волнуйся, с ним все хорошо. – (То, что Иэн не сомневался в моей тревоге за Пола и в том, что Пол – тот человек, о котором еще можно тревожиться, тронуло меня даже тогда, и еще сильнее – позже, когда я вспоминал те события.) – Пол вернулся сразу, как вы с Фордом уехали, Августус. Свендсон увидел, как он едет, и кинулся к нему с криками и воплями. Хотел поколотить. Мы его, конечно, остановили. В основном Дейв постарался. Хорошо, что он был с нами.

– А что же Пол?

– Пол молодец. Сохранял спокойствие и даже бровью не повел, как настоящий мужчина. Мне бы на такое не хватило ни смелости, ни смирения. Он не извинялся, вообще молчал.

– То есть… все признает?

– О да, он и не думал ничего отрицать. Боже, как я им в тот момент восхищался!

А уж как я восхищался Иэном! Полагаю, поступок Пола он счел немыслимым, грязным, звериным, совершенно противоестественным. И сейчас он, наверное, крепил сердце. Это Августусу, религиозной богеме, хорошо сохранять широкий взгляд на вещи, а у Иэна супруга, собственные дети, церковь, прихожане; он жил в суровом свете бдительного ока свыше… Вот молодец!

– Мистер Свендсон по-прежнему хочет вызвать полицию?

– О, нет, он уже успокоился. Дейв просто великолепен, отговорил его. Они сейчас вместе, вон там. – Иэн мотнул головой в сторону хижины, которую занимали Свендсоны. – Свендсон в расстроенных чувствах, оно и понятно. Ему нужен козел отпущения. Возможно, он винит во всем религию, хоть и не прямо. Он же ни к одной церкви не принадлежит. По этому поводу они с женой часто бранились.

Иэн вдруг улыбнулся и стал похож на мальчишку. Я чуть не обнял его.

– Что ж, ладно, – слегка откашлявшись, произнес Августус, – перейдем к следующему пункту повестки дня. Полагаю, все согласны с тем, что Полу лучше покинуть нас безотлагательно? Не стоит подвергать мистера Свендсона дальнейшему напряжению.

– Уедем сразу, как соберем вещи, – сказал я.

Иэн тепло мне улыбнулся.

– Боже, как ты добр, Кристофер! – Слово «добр» он произнес так, будто имел в виду не простую любезность, а христианскую добродетель.

По пути в хижину я встретил Наоми и Фрэн – они скатывали одеяла, и Эллен – она складывала чашки и тарелки в картонную коробку. Они явно знали, что происходит. По-женски помогали, выполняя простую хозяйственную работу, в то время как их мужья с трудом собирались духовно. Приветствуя меня, женщины самую малость перебрали с радостью.

Пол в хижине тоже паковал вещи.

– Голуба, – кисло протянул он, – боюсь, придется тебе везти меня в Индио[111]; это ближайшее место, где я могу сесть на поезд или автобус.

– Брось, Пол, я везу тебя в Лос-Анджелес! Ты разве со мной ехать не хочешь?

– Я думал, ты не захочешь меня везти.

– Ну что за чушь! Не надо так! Разве ты не знаешь, на чьей я стороне?

– Не знаю я ни о каких сторонах. Мне всегда казалось, что сторона одна. Или я не с вами?

– У тебя есть дом – мы там живем с тобой, помнишь?

– Видел я, как вы там с Августусом и Иэном суетились.

– И что с того? Августус не против тебя, он все понимает. Правда понимает.

– Что же он понимает? О, неужто он сам по молодости шпилил маленьких девочек?

– Пол! Вот сейчас ты ведешь себя чрезвычайно неразумно. Позволь сказать тебе кое-что: Иэн говорит, что восхищался тобой, когда ты не стал ничего отрицать.

– С какой стати этим восхищаться?

– Ну, любой другой испугался бы. Я слышал, мистер Свендсон хотел тебя поколотить. Хорошо, Дейв остановил его.

– Мисс Уилрайт знатно повеселилась, осуществляя свой крупный банальный акт ненасилия. Свендсону, этому жиртресту, еще повезло, что он меня не ударил. Стоило ему начать размахивать граблями и орать: «По таким, как ты, газовая камера плачет!» – как я для себя все решил. Я бы впился зубами ему в яйца и не отпускал бы, пока меня не убьют.

Продолжать дискуссию время было неподходящее, и я молча помог Полу собраться. Мы вышли к машине, никого не встретив. Остальные благоразумно вернулись в свои хижины. Но когда мы поднимались по тропе к шоссе, в мареве мелькнула жирная черная точка и, несколько раз искривившись, обернулась машиной Дачин. На перекрестке мы прошли чуть не вплотную друг к другу: Дачин с Грейс помахали нам и безудержно рассмеялись. Форд выглядел смущенным. Видно, он объяснил случившееся женщинам настолько тактично, что те просто не поняли, о чем речь.

По дороге я то и дело поглядывал на Пола. Мне не терпелось расспросить его, но я не знал, с чего начать. Пол, в свою очередь, помогать не спешил. Наконец я выпалил:

– Ну и как же все случилось?

– Пошли мы однажды с Ди-Анной в магазин. Владелец там, знаешь ли, собирает камушки, кусочки кварца и всякое такое и продает их. Ди-Анна просто голову потеряла из-за куска золотой обманки. Вот я сегодня и решил незаметно метнуться туда и прикупить его в качестве прощального подарка. Вот он, кстати. – Пол достал из-под сиденья нечто тяжелое, завернутое в газету. – Надеюсь, ты не возражаешь, что я поехал на твоей машине?

Я отложил кусок золотой обманки на сиденье рядом с собой, даже не развернув его.

– Пол, я не о том тебя спрашивал, и ты сам это знаешь! Как именно вышло, что ты с Ди-Анной… и как Аланна…

Пол взглянул на меня, улыбнувшись натянутой дразнящей улыбкой.

– Тебе не сказали?

– Сказали, что все произошло в нашей хижине. И что Аланна видела вас в окно.

– Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

– Ну… я так и не узнал, с чего все началось.

– Зачем тебе это знать? Возбуждает?

– Я понимаю, если ты не хочешь рассказывать, то…

– Я не говорил, что не хочу. Но тебе-то зачем знать? Тебе-то какая разница? В конце концов, ты все для себя решил, сразу же, ничего не выяснив…

– Решил? Черт тебя возьми… Хватит этих треклятых загадок! Либо говори, как все было, либо нет!

– Не было ничего.

– Не было? То есть совсем ничего не случилось?

– Ты, разумеется, не веришь.

– Пол, я тебе верю, еще как! Мне бы ты не солгал.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все тут.

– Вот ты говоришь, что знаешь, а сам, не раздумывая, принял на веру, что я что-то сделал. Даже не спросил меня. Ты просто веришь на слово людям вроде Августуса и Иэна.

– Послушай-ка, Пол, ты должен признать, что был на это способен. Еще раньше был. А малявка Ди-Анна так дразнила тебя…

– Конечно, я был на это способен. И ты был на это способен. Августус был способен на это. Иэн был… Любой был на это способен, но я ничего не делал.

– Что же тогда такое с Аланной? Она сошла с ума?

– Право слово, милый, завязывай ты с мелодрамами! Не надо сходить с ума, чтобы выкинуть нечто подобное. Аланна всегда ревновала Ди-Анну ко мне. Думаю, она просто пошла однажды к матери и рассказала нечто про нас, а мать велела ей не глупить. Поставила доченьку на место, и ей надо было доказать свою правоту и поквитаться с нами. Вот и выдумала эту историю. Правда, теперь ей придется поддерживать свою легенду. Бояться врунишке преисподней до беспамятства. Надеюсь.

– Пол, минуточку… зачем же ты во всем сознался?

– Ни в чем я не сознавался. Просто ничего не отрицал. Да и с чего бы мне было отрицать? Они же всему поверили с самого начала. Услышали то, чего ждали услышать все это время. Они меня ненавидели.

– Это совершенно не так!

– Ладно, плевать. Такие люди стали мне естественными врагами с тех пор, как мне сравнялось десять. Не стоило вообще с ними связываться. Да я бы и не связался, если бы не ты. Теперь я для них ничтожество… И пусть, не возражаю.

– Послушай, бога ради, давай будем до конца честны. На самом деле ты во всем винишь меня, так? Ладно, тогда мне остается лишь одно. Раз уж я, как ты говоришь, не поверил в тебя, я вернусь к Августусу и компании – включая Свендсонов – и расскажу им правду.

– Крис, если ты посмеешь так поступить, – теперь Пол разозлился по-настоящему, – то ты даже ниже их! Ты самый грязный и ничтожный лицемер и пресмыкающийся Иуда из всей их шайки!

В кои-то веки мне удалось его перехитрить. Я радостно расхохотался.

– Думаешь, я правда пошел бы на такое без твоего разрешения? Значит, ты доверял мне не больше, чем я тебе! Мы квиты! Так может, оба расслабимся? Смотри, минут через десять будем в Индио. Давай найдем бар и пропустим по паре стаканчиков? Что скажешь?

Сразу Пол не уступил, но я знал его. Мы отыскали бар и выпивали там несколько часов, пока не наступил вечер и в заведение не набились работники окрестных ранчо. Потом мы отправились в Лос-Анджелес. Возможно, за время «ретрита» в Юрика-Бич мы наработали хорошую карму, и я умудрился не разбить машину или хотя бы не угодил в тюрьму за пьяное вождение. Когда мы наконец на ватных ногах поднялись в квартиру, то там Пола ждала повестка с приказом явиться через пару недель в лесоводческий лагерь.

В следующие дни мы занимались тем, что покупали вещи, которые Пол окрестил «приданым»: плотные синие джинсы, свитера, теплые носки и крепкие ботинки, которые понадобятся ему в лагере в качестве рабочей одежды. Неизбежность долгой разлуки сделала нас ласковыми и внимательными друг к другу. Агрессия Пола начисто испарилась; он ни словом не упомянул Свендсонов. С общего согласия, мы забросили большую часть правил, но по-прежнему медитировали по утрам и вечерам. Зато после вечерней сессии пили настоящие коктейли и ужинали – либо дома, либо в ресторанах – мясными и рыбными блюдами.

– Мне сейчас просто духу не хватает быть вегетарианцем, – признавался Пол. – К тому же кто знает, чем меня станут кормить эти старые подлые пацифисты. Человечиной, небось.

За день до отправки он вдруг решил постричься «под ежик».

– В конце-то концов, раз уж твоя старая женушка решила пойти в монахини, так почему бы и постриг заодно не принять?

Наутро я с печалью отвез его в небольшой город, располагавшийся среди апельсиновых рощ, далеко на восток от Лос-Анджелеса. Было условлено, что Мэй Гриффит, супруга лагерного директора, встретит Пола на пикапе и отвезет его в горы. По дороге Пол вновь принялся вспоминать свою былую жизнь.

– Видели бы меня сейчас Бабс и контесса! – меланхолично воскликнул он.

Я изо всех сил старался приободрить его.

– Скажи, а что вообще подтолкнуло тебя отправиться в Европу?

– Милый, никогда не спрашивай о таких вещах американцев. Американцы просто обязаны съездить в Европу и убедиться, что все разговоры о ней – брехня.

– И как, убедился?

– О да, еще как. Но что толку об этом говорить? Надо самому все испробовать.

– Славно. Теперь твоя Европа – лагерь. Твои контесса и прочие знакомые ни за что бы не осмелились приехать в подобное место. Да их и не впустили бы. Спорю, туда пройти незваным гостем куда трудней, чем на самую элитную вечеринку! А парни из лагеря и вообразить бы не смогли, на что эти гулянки похожи! Но ты удивительный тип, если не сказать уникальный: побывал и там, и там!

Тут Пол немного приободрился: на некоторое время мне удалось представить ближайшее будущее в пленительном свете.

Наконец мы достигли места встречи – склада у железнодорожного депо, где хранились собранные в окрестных рощах апельсины, лимоны и грейпфруты. В воздухе витал приторный цитрусовый дух, от которого было не скрыться. Стояла жара.

– Смотри, – сказал я, – это, должно быть, она, в машине у стены. Вроде бы говорили про синий пикап, да?

– Последний пикап твоей женушки, – мрачно пошутил Пол.

Мэй Гриффит, молодая жизнерадостная женщина, обескуражила нас, когда приветствовала Пола в духе Друзей[112], мгновенно проникнувшись к нему теплом. Затем попросила прощения: срочно надо забрать посылку из железнодорожной конторы.

– Ей все рассказали, – мрачнея, догадался Пол. – Она знает про Юрику. Ты видел, как она улыбнулась мне, презрев отвращение?

– Чушь! Не придумывай!

– Да мне плевать. Хотят – так я им подыграю.

Услышав это, я приготовился: сейчас будет демонстрация! И впрямь, Мэй вернулась и уже приготовилась ехать, как вдруг Пол воскликнул: «Au revoir, mon amour, – обнял меня и страстно поцеловал в губы, – tu sais que je t’adore!»[113] Я тут же поцеловал его в ответ. Пусть не думают, что я на стороне врага.

Мэй Гриффит от души расхохоталась. Может, потому, что была ужасно глупа, а может, и потому, что была поразительно современной. Так или иначе, Пол, похоже, остался доволен: я воздал ему честь. Он с ухмылкой на лице забрался в кабину пикапа, и когда они с Мэй отъезжали, он уже вовсю использовал на ней свои чары.

За время, прошедшее между отъездом из Юрики и отбытием Пола в лагерь, с Августусом я не встречался. Августус не знал, что вины Пола в деле Свендсонов нет, а играть за обе стороны я не мог. Бдительный Пол заметил бы малейшее осуждение. К тому же у меня не было никакого права подвергать Августуса таким испытаниям, даже если бы он их успешно прошел. Я умолял Пола освободить меня от данного ему слова, но он не соглашался.

– Скажешь ему как-нибудь. Я дам знать, когда именно. Есть нечто постыдное в том, чтобы очистить свое имя. Пусть пока оно побудет грязным.

Едва Пол уехал, как я позвонил Августусу, и мы вновь стали встречаться. Однако прежними наши отношения уже не были, к тому же появилась новая причина для напряженности между нами. Незадолго до «ретрита» Дейв Уилрайт попросил меня поработать в Пенсильванском хостеле «Комитета Друзей на службе обществу»[114], и я ответил согласием. Хостел предназначался для беженцев из оккупированной нацистами Европы; они жили там до тех пор, пока не найдут работу и не устроятся в Соединенных Штатах. Многие пока слишком плохо знали английский, вот «Друзьям» и понадобились помощники со знанием немецкого и опытом преподавания.

Последние несколько недель я подбивал Дейва дать мне такую работу. (В этом-то и был смысл довольно неискреннего вопроса из моих записок о «ретрите»: «Какой у меня мотив?») В Юрике я поддержал его по поводу активной жизни, потому что мне самому хотелось действовать. Я знал, что вскоре Пол меня покинет, и в одиночестве даже не думал продолжать жизнь по правилам Парра. После счастливой совместной жизни с Полом они стали бы угнетать.

К тому же, примкни я к «активным», заключил бы с собой сделку. Усердно работая и верно исполняя обязанности в хостеле, я мог бы позволить себе по вечерам любой род свободы. До Филадельфии на поезде ехать недалеко, и я уже знал там парочку адресов.

Августус мое решение не критиковал и обсуждать не стремился. Наверняка сделал скидку, зная, что за ним стоит. В день моего отбытия он пришел на вокзал «Юнион депо» и смутил меня своей очевидной искренностью: «Благослови тебя Господь, Кристофер!» Затем пробормотал себе под нос: «Думаю, все с тобой будет хорошо. Да…»

Поезд тронулся, увозя меня навстречу другой жизни, такой, какую поняли бы и одобрили даже Иные. Я теперь восхитил бы многих людей, такой «самоотверженный», «полезный» и «патриотичный». Августус же возвращался к своим старушкам, черствым печеньям и хижине на вершине садового холма. Но к тому времени я уже знал достаточно и понимал: вполне возможно, что Августус и несколько сотен подобных ему старомодных людей, разбросанных по всей стране и почти незнакомых друг с другом, неким совершенно загадочным косвенным образом поддерживают в нас духовное начало; обновляют в нас запас гормона, без которого общество зачахло бы и умерло, невзирая на то, победят нацисты или проиграют. Возможно, это единственные во всей Америке люди, чью работу можно было по-настоящему назвать существенной… Мысль об этом вызывала благоговение – но не мешала уплетать в вагоне-ресторане стейк и запивать его светлым пивом. Вины я не ощущал, и аппетит у меня не испортился.

Спустя три месяца службы в хостеле я получил письмо от Августуса:

Мой вечно дорогой Кристофер!

Пишу в надежде первым сообщить то, что тебе наверняка хотелось бы узнать от друга, а не от постороннего и, уж конечно, не из прессы. Возможно, ты уже обо всем знаешь из газет с Восточного побережья? Дело касается нашего друга Пола.

(Ужас, подумал я, что он еще натворил?)

У нас недавно случился сильный кустарниковый пожар в горах – говорят, один из худших за последние несколько лет, – и среди прочих тушить его отправили парней из лагеря Пола. Люди склонны не понимать, как на самом деле отчаянно опасны подобные явления. Стоит подуть ветру, и пламя разносится быстрее галопирующей лошади и, разумеется, в любой момент может изменить направление. Именно так и случилось в этот раз: двое из команды пожарных Пола оказались отрезаны в одном из крутых узких каньонов, которые буквально могут стать смертельной огненной ловушкой. Бедные, обезумевшие мальчики пытались взобраться по склону наверх, и пламя, разумеется, настигало их. Положение было безнадежным. Пол же стоял на краю обрыва, вне опасности, и при желании мог без труда отступить. Он понимал, что парням не избежать огня и что в панике они не видят и не слышат ничего, просто не замечают, что им кричат сверху, не могут следовать указаниям. И он сам спустился к ним по склону и собственным примером продемонстрировал, что делать – чему много раз учили их все это время именно на случай такой экстренной ситуации. Оказавшись в огненной ловушке, оберни голову курткой или другой плотной тканью, сделай глубокий вдох и беги назад, прямо сквозь пламя. Это твой единственный шанс. Если полоса огня не углубляется, а у тебя получится не наглотаться дыма или, что хуже, не вдохнуть огонь, то есть возможность отделаться поверхностными ожогами. Вот Пол и заставил парней проделать это, спас все три жизни.

Тут мысль о том, что надо не бежать от пламени, а стремиться к нему, подвела Августуса к целой серии философских обобщений с особой отсылкой к указаниям, которые в тибетской «Книге мертвых» лама дает покинувшей тело душе[115]. На отдельном же листе я обнаружил постскриптум:

Возможно, это симптом озабоченности шкалой ценностей, отличной от принятой у большинства, – то, что я пренебрег еще одной новостью, которую многие сочли бы куда более достойной упоминания. Вскоре после совершенного Полом героического поступка – о совпадении не может быть и речи! – Аланна Свендсон, несчастный ребенок, созналась, что история, которая, по ее словам, имела место в Юрике, есть вымысел от начала и до конца! (Прогноз относительно ее взрослой психической жизни, боюсь, чрезвычайно сомнителен.) Это, конечно же, полностью реабилитирует нашего друга и, несомненно, имеет величайшую важность для нашего дорогого Иэна и прочих. Ты, дражайший Кристофер, уже научил всех нас быть выше сомнений в друге. Своим примером воодушевил меня, помог увидеть, как эта загадочная вещь – величайшая из троицы последней инстанции – вознеслась над верой и надеждой.

Я сразу сел писать письмо Полу. Однако после нескольких попыток написать что-нибудь серьезное – которые я уничтожил, потому как не мог угадать с верным тоном, – решил просто отправить открытку:

Очень горжусь своей дорогой старой женушкой.

Пол ответил тоже открыткой:

Пора бы уже знать, милый, что твоя женушка пойдет на все ради рекламы. Что до этой мелкой сучки, то я хотел засудить ее родителей за клевету, но адвокат, эта жопа с ручкой, говорит, что ничего не выйдет, ведь я сам все признал! Ну и хрен с ними. Мне тут смертельно скучно. Может, напишешь как следует? Целую.

Я не мог не усмехнуться, воображая, с какой болью пацифисты проглатывают не-ненасильственное отмщение Пола, одновременно восхваляя его героизм. Узнаю свою женушку, сказал я себе и написал Полу длинное письмо, в котором от души и с юмором прошелся по хостелу, местной общине квакеров и их делам. Письмо было неискренним, ведь квакеры мне по-настоящему нравились, и я ими восхищался: начал причислять себя к их числу, приняв даже анахроничные словечки. Впрочем, Пол не ответил.

Вскоре мне прислал короткое письмо Ронни. Он расписывал ужасы тренировочного лагеря на Лонг-Айленде посреди карликовых сосен и пригоняемого ветром с моря ледяного тумана:

Одна польза – снотворное мне больше не пригодится. Отныне я могу спать где угодно: хоть бы рядом пели и храпели, сиял свет или орало радио. Так или иначе, слава богу, я скоро выберусь из этого ада.

Бедняга Ронни! Он написал мне это за две недели до нападения на Перл-Харбор.

Следующей весной призывной возраст подняли до пятидесяти лет, и я, как положено, явился на Пенсильванский призывной пункт, где заявил об отказе от военной службы по убеждениям, и меня записали в пацифисты. Тут, на земле квакеров, где к пацифистам привыкли, трудностей я не встретил. Однако попросил о направлении в Калифорнию, потому что хотел в один с Полом лагерь. Я написал ему об этом, но ответа не получил.

Тем временем в стране стал ощущаться дефицит рабочей силы, а наши беженцы подтянули свой английский и стали получать работу. Вскоре хостел опустел, и мы закрылись. В начале осени 1942-го я вернулся в Калифорнию.

К тому времени война поменяла облик Лос-Анджелеса. Голливудский бульвар кишел военными, они забредали в недавно открытые заведения с электрическим бильярдом и в шумные бары. Город походил на парк аттракционов, только ужасающе грустный. В последующие месяцы отели просто ломились от нахлынувших призывников: некоторые спали даже в вестибюлях, на стульях и на полу. Другие дремали в залах кинотеатров и автовокзалах. Если хотелось закатить вечеринку, достаточно было прокричать об этом кучке солдат на углу. Пили все, что ни нальют, пока не пустели бутылки. Думаю, многие и не понимали, где находятся, так отупели от тоски по дому.

Я отправился в лесоводческий лагерь сразу, как смог. Позвонил Полу, желая договориться о встрече, но ответил он недовольно, будто его оторвали от некоего важного занятия. Даже отверг предложенный мной день, объяснив, что ему будет неудобно. Затем добавил:

– Давай лучше я приеду к тебе в город.

– Я бы хотел взглянуть на лагерь.

– Зачем? Было бы на что смотреть.

– Пол, я же писал тебе, помнишь? Мне все равно скоро туда ехать. Со дня на день жду повестку. Вот и хочу взглянуть на то, что меня ждет.

– О, ну тогда ладно. – Он еле слышно вздохнул со смирением.

Дорога в горы была очень тяжелой. Солнце жарко пекло, а кусты и деревья были сухими, как хворост, готовый вспыхнуть. Лагерь оказался отталкивающим местом: сплошь вытянутые однообразные бараки на бетонных сваях.

Пол на кухне наблюдал за работой полудюжины помощников. Стройный, загорелый и здоровый, при виде меня он сделался угрюмым.

– Ты рано. Обед будет только через полчаса.

И, словно желая показать, как сильно занят, велел одному из парнишек провести меня по лагерю. Смотреть и правда было не на что. Койки в бараках были завалены ветошью; а из-за того, что здесь оказалось еще грязнее, чем в тренировочном лагере, выглядело это учреждение весьма мрачно. Жить предстояло бок о бок с соседями, не имея возможности отгородиться от них, и при мысли об этом настроение у меня здорово упало. Парнишка показал мне автоцистерны, на которых они выезжали на пожар, если поблизости от него проходила дорога, и объяснил, как копают ямы на пути огня или разжигают встречное пламя, если дороги поблизости нет. Затем он принялся рассказывать о сезоне дождей, который ожидался в скором времени, и как лесовщики будут считывать показатели дождемеров и измерять поверхностные стоки… Парнишка был серьезный; подкованный в механике девятнадцатилетний член церкви адвентистов седьмого дня, он обращался ко мне «сэр». В лагерь пока еще не прибыл ни один призывник моего возраста, да и я годился ему в отцы.

За обедом в столовой Пол вел себя куда любезнее, пусть и не со мной лично. Парни им восхищались, слушались его – кроме разве что небольшой группы тех, что постарше и консервативнее. Эти поглядывали на Пола с настороженностью. Большинство же были милыми простыми мальчишками, прямиком с ферм или из церквей, и они в жизни не видели никого вроде Пола. А еще там был упитанный негр-очкарик по имени Уилсон, к которому Пол относился с особенным садистским покровительством и часто называл «черномазым». В ответ на это Уилсон, смеясь, называл Пола «снежком».

Пол держал собаку по кличке Мохнатка. Она была единственным личным питомцем во всем лагере: сучка, дворняга из помета дикого чау с холмов и эрдельтерьера, принадлежавшего одному из лесовщиков, которого недавно перевели в лагерь в Лас-Мадрес. Пол в Мохнатке души не чаял.

– Я заказал ей платиновый ошейник, – сообщил он со знакомой ноткой агрессивности.

Когда же мы наконец остались наедине и я уже готовился уезжать, Пол сказал:

– Ты псих, если собрался сюда. В Лас-Мадрес хозяйство куда лучше, кормят приличнее, да и опасность пожаров намного ниже. Главный инспектор местной Лесохозяйственной службы просто скотина. Господи, так и придушил бы его! Постоянно напоминает: «Увижу, что кто-то из вас зассыт, вышвырну из лагеря. Не хотите бороться с пожарами – боритесь с нацистами». Вообще, власти у него никакой, разве что когда мы на проекте; но Клем Гриффит все спускает ему с рук. Бесхребетный жополиз… И все-таки, – добавил Пол с явным наслаждением, – это твои тревоги, милый, не мои. Сам я на пожары больше не выезжаю. Нашли какие-то проблемы с сердцем. Поэтому и хозяйничаю на кухне. Могу уволиться со службы по здоровью. В любой момент.

– Что же торчишь тут? Нравится?

– Еще как. – Тон Пола как бы говорил: «Зато тебе не понравится, не выдержишь».

Когда я уже садился в машину, к нам подошел Клем Гриффит, директор лагеря. Он услышал, что я приехал и что скоро мне положено прибыть сюда на службу, и захотел высказать, как они с Мэй рады и прочая, прочая. Пол слушал его с кислым видом, а когда Клем ушел, ввернул на прощание, чтобы еще больше меня расстроить:

– Это место просто кишит гремучниками. Мы их пачками убиваем. Вся это чушь о ненасилии – пропаганда для внешнего мира. Тут мы давим все, с чем сталкиваемся, и квакеры – впереди всех. Видел бы ты, как они забивают бедных змеюк.

Спускаясь в машине по склону холма, я думал, выдержу ли в лагере. Да, выдержу. С парнями я бы поладил, а что до пожаров – пока о них можно было не думать, ведь близился сезон дождей. Но вот Пол… Это иной вопрос.

Впрочем, когда мы через пару недель снова встретились в городе, атмосфера между нами была куда теплее. Пол прихватил с собой Мохнатку, и мы отправились за покупками в Беверли-Хиллз. Вел себя Пол оживленно, хотя несколько истерично и нервно. Сорил деньгам: приобрел водонепроницаемые часы, роскошный спальный мешок, бинокль, подбитую мехом куртку, компас в кожаном чехле.

– Знаешь, – сказал он, – я уже потратил больше половины денег.

– Всего-то? – Я изо всех сил старался говорить не осуждающе. – Надо же, какое чудо!

– Понимаешь, я же не для себя покупаю. Себе я только куртку взял. Остальное – для друзей. Многие из них по вечерам листают старые каталоги. Когда ты заперт в месте вроде нашего лагеря, можно буквально влюбиться в какую-то вещь и сойти по ней с ума. Хочешь ее, и все тут… Тогда я говорю парню, что поеду в город и приценюсь там для него, а сам беру и покупаю нужную вещь. Сперва он обещает выплачивать по столько-то в месяц, божится, хотя у самого, как и у большинства, за душой ни цента. А потом наступает день рождения, Рождество, Пасха или еще какой праздник, и я заставляю этого парня принять вещь в подарок… – Пол замолчал и взглянул на меня. Затем произнес, улыбнувшись совсем без агрессии и почти что смущенно: – Я знаю, о чем ты подумал, Крис. Все верно, я подкупаю ребят.

До меня дошло, что этим своим признанием он как бы еще и просит прощения за то, что в лагере вел себя дурно. Пол просто хотел сохранить за собой пригретое место. Боялся, что я, приехав в лагерь, узурпирую его власть.

Вот уж правда, комплимент. Я был очень тронут и тогда же, прямо на месте, решил просить о переводе в Лас-Мадрес. Если Пол, узнав об этом, искренне разочаруется, всегда можно будет сказать, что призывная комиссия ошиблась.

Позднее мы заглянули в крупный отель, чтобы выпить. Этот отель, как и многие другие, был центром ОЗПВС[116], и военным разрешалось в определенные часы пользоваться местным бассейном. При нас они оккупировали его, плескались и ныряли. Там был один в дым пьяный морячок из Алабамы, который думал, будто у него свидание со старлеткой по имени Эллен. Или же ее звали Хелен? Морячок и сам не помнил и приставал к каждой встречной девушке со словами:

– Привет, красавица, тебя как звать?

Какая-то брюнетка с тонкими чертами лица, отдыхавшая на бамбуковом шезлонге перед кабинкой для переодевания, отреагировала на него с негодованием и отвращением. Пол назвал ее героиней Скотта Фицджеральда, которая уснула у бассейна на бурной вечеринке в двадцатых годах и проспала пятнадцать лет. А когда проснулась, то решила, что попала в кошмар.

– Ужин за мой счет, – объявил я, ощутив после напитков прилив щедрости. – Поедим прямо тут, в отеле. С шампанским.

– А что, отличная идея, голуба! Ты ведь не против, если я приглашу Уилсона? Он сегодня тоже в городе, и я знаю, по какому номеру до него дозвониться. То-то он порадуется – поужинать в таком месте!

– Я-то не против, но… Пол, пустят ли его?

– Если не пустят, устроим тут скандал, какого не было с тех пор, как меня вышвырнули из «Савоя». Хотя лучше все же встретить Уилсона у входа.

Как ни странно, на неприятности не было и намека. Если служащие отеля и имели какие-то расовые предрассудки, то отбросили их, занятые охраной собственности заведения: их вниманием безраздельно владела пьяная солдатня. Уилсон же по случаю приоделся со вкусом и держался расслабленно и очаровательно.

Правда, в его присутствии Пол вновь стал вести себя агрессивно. Начал с того, что исключил меня из беседы, настойчиво обсуждая с Уилсоном увольнительные, которые они вместе провели в негритянском районе Лос-Анджелеса. Упоминал певцов, лидеров ансамблей и бары, знакомые им обоим, совсем как если бы сорил именами европейских завсегдатаев модных клубов. Фигурировала еще какая-то Сэнди с Тринидада, с которой у него якобы завязался безумный роман. О ней я слышал впервые, но это не значило, что романа нет.

Затем, когда мы ужинали, Пол заявил, что люди за соседним столиком смотрят на нас враждебно.

– Думают: что жирный черномазый делает в компании двух милых белых парней?

Уилсон в ответ только усмехнулся.

– Приятель, сделай одолжение: оставь этих снежков в покое. Я не знаю, о чем они думают, и если честно, знать не хочу. Сейчас я просто наслаждаюсь жизнью.

Год еще не закончился, а я уже знал, что ни в какой лагерь не отправлюсь. Призывной возраст понизили. Я ощутил облегчение и вместе с тем сильное разочарование. Затем взялся за новый роман. Понял, что вдали от Лос-Анджелеса военного периода мне работается куда лучше; друг Августуса разрешил мне гостить у него сколько угодно. А жил он на юге побережья. Августус тоже временами нас навещал. И так получилось, что я ничего не слышал о Поле несколько месяцев.

Затем в начале лета мне пришло письмо от Пэта Чанса – приглашение обсудить, как он выразился, кое-что с ним и еще кое с кем. Из этого расплывчатого приглашения стало ясно, что обсуждать предстоит Пола. Видимо, он успел порядочно нашкодить в лагере, и от него хотели бы избавиться. Однако – прочел я между строк – намеки Пол понимать отказывался: мол, хотите меня выставить – так выставляйте, но ответственность за это ляжет на вас. Скандала же никому не хотелось, ведь пацифисты сами, силами собственной пропаганды, сделали из Пола героя.

Я прекрасно их понимал, но на встречу отправился во враждебном настрое, заранее приняв сторону Пола. Кроме Пэта Чанса, пришли Клем Гриффит и несколько самых консервативных его отказников: широкоплечих, загорелых парней с приятными, но крайне серьезными лицами. Царила всепроникающая атмосфера мрачноватой доброй воли.

Клем Гриффит начал с того, что Пол «всем» нравится, но оказывает «тлетворное» влияние. Рассказами о роскоши и сексе в столицах далеких стран вселяет в души товарищей чувства тревоги и неудовлетворенности. А еще Пол, оказывается, проносит в лагерь крепкие спиртные напитки, хотя прочие – вынужден был признать Клем – поступают так же. Имелось подозрение, что у Пола и нескольких его приятелей даже есть заначка марихуаны.

– Правда, доказательств нет, – вмешался один из парней, в отчаянном стремлении восстановить справедливость, – то есть никто ни разу не видел, как они, э-э, вкушают дурман.

Затем Клем смущенно поведал, как Пол «подстрекал товарищей на бунт» против его «монополии на секс». Клем нервно рассмеялся, обращаясь ко мне:

– Это потому, что у меня одного во всем лагере есть супруга.

Его парни угодливо, но при этом как-то сдержанно улыбнулись. Я обратился к наиболее симпатичному:

– Ты женат?

Парень ответил: «Да, – и тут же виновато добавил: – Супруге приходится присматривать за моей матерью и детьми. Иначе она приехала бы жить к нам… то есть в Долину, как и остальные жены».

– Мы видимся с моей по выходным, – добавил второй парень. Затем привитая Библией честность заставила его добавить: – Примерно дважды в месяц.

Шпилька удалась. Все, в том числе и Клем, ощутили укол.

Пэт Чанс (которого я теперь, не играя больше по правилам Юрики, мог себе позволить ненавидеть всей душой) сказал с паскудной ухмылкой:

– Странно, что этот вопрос волнует именно Пола. Ему ли так сильно волноваться из-за жен?

– Что заставляет тебя говорить такое? – спросил я, сделав большие невинные глаза и одновременно придумывая план мести.

– Ну, то, как он себя вообще ведет. С Уилсоном Джексом, например.

– То, как он ведет себя? О, ты про то, что он называет Уилсона черномазым?

– Все куда… – начал было один из парней и тут же осекся, густо покраснев.

– Куда хуже? – подсказал я.

– Когда он употребляет это слово, то, думаю – и все мы понимаем, – что в виду он имеет совсем иное… А вот когда произносит другие слова…

– Похуже «черномазого»? – уточнил я с легчайшим намеком на упрек.

Парень сделался совсем пунцовым.

– Он называет Уилсона «дорогой» и… «мой красавчик».

Я рассмеялся так, как смеялся бы сам Пол. Меня и правда словно обуяла агрессия. Парни взирали на меня чуть ли не с ужасом.

– Простите, – наконец сказал я, сбив дыхание. – Просто пытался – безуспешно, впрочем, – представить этих двоих в постели!

Собравшихся едва не охватила паника, на что я и рассчитывал.

– Так ведь их никто в этом не обвиняет! – вскричал Клем.

Голову не потерял только Пэт Чанс. Он снисходительно улыбнулся, мол, повеселились от души, однако пора и честь знать. Потом он откашлялся и сухо, по-врачебному напомнил, что у Пола все-таки присутствует сердечный шум – ничего серьезного, но этого достаточно, чтобы освободить его от службы. Пэт обещал лично надавить на власти: Пола еще раз осмотрит врачебная комиссия, после которой его неизбежно признают негодным и комиссуют со службы.

Они, несомненно, все продумали заранее. Меня, наверное, только затем и ждали, что я вызовусь убедить Пола немедленно покинуть лагерь и им осталось бы уладить формальности. Замысел не удался, но все равно я угодил в ловушку и тем скомпрометировал себя. Союзник Пола, я все же стал свидетелем решения его вопроса. Выясни он это, и не видать мне прощения.

– Пол и правда всем очень нравится, – нервно заверил меня Клем, когда мы расходились.

Как я и ожидал, Пол вцепился в свое место в лагере и дал механизму призывного закона не спеша и со смаком перемалывать решение о комиссовании. Задачу Пэту и Клему он облегчать не собирался. Но вот наконец приказ об увольнении пришел, и я приехал в лагерь за Полом.

Он скопил горы пожитков, к тому же была еще Мохнатка – крупная и слюнявая, из-за нее места в машине почти не осталось. Собралась толпа парней, которые беспомощно смотрели, как Пол уезжает. Их преданность он принимал с ленцой, точно монарх, который любит подданных, но находит их утомительными. Клему и Мэй хватило достоинства не выходить к нам.

Было ощущение, что Пол меня избегает; когда мы тронулись в путь, он отвернулся к Мохнатке и стал с ней играть.

– Ты моя умница, ты у меня самая любимая. Ты моя девочка.

А Мохнатка взяла и бесхитростно лизнула меня в ухо.

– Надо ее выдрессировать, – сказал Пол. – Чтобы отличала друзей от врагов. В лагере все с ней цацкались, запудрили мозги. Для Мохнатки теперь все белые и пушистые. Пора бы ей узнать, что мы живем в волчьем мире. Этого твои квакеры ей не сказали бы.

– Ничего они не мои!

– Хватит с меня профессиональных добряков, – сказал Пол, не обращая внимания на возражение. – Вечно они подводят.

Я сменил тему, заговорив о том, что меня беспокоило. Очень не хотелось оставлять Пола у себя – по крайней мере, в нынешнем его настроении и при сложившихся обстоятельствах. Любезность, впрочем, проявить было нужно.

– Мы ведь сейчас ко мне?

– Я бы лучше в отеле остановился.

– С какой стати?

– Ты приглашаешь из вежливости.

– Вовсе нет!

– Ну, как угодно, – безразлично произнес Пол. – Только должен тебя предупредить, что я торчу. У меня вон в том чемодане с полсотни косяков.

– Тогда тем более не стоит селиться в отеле, – нервно заметил я. – Пол, ты хочешь сказать, что курил травку?

– Время от времени, под настроение. Или когда становилось совсем скучно.

– А мне ничего не сказал!

– Я тебе много чего не говорил, голуба. Не хотел ставить в неловкое положение перед твоими друзьями.

– Сука! – воскликнул я. – Прости, Мохнатка, я не тебе!

Пол рассмеялся и всю дорогу до города вел себя вполне мило.

Зато когда приехали ко мне, демонстративно закурил косяк, и я понял, что он снова меня задирает. От предложенного косяка я отказался.

– Как ты можешь называть себя писателем, если боишься испытать что-то новое? – спросил тогда Пол.

Некоторое время он молча, с отстраненным исследовательским видом изучал мое лицо.

– Так и медитируешь?

– Конечно.

– Регулярно?

– Ну, более или менее.

– И мяса не ешь?

– Черт побери, ем!

– А как с сексом?

– Когда захочется.

– Что говорит Августус?

– Он мне не нянька.

– То есть не одобряет?

– Думаю, он меня понимает.

– Конечно, куда он без тебя, у вас же общество взаимного восхваления… Что нынче поделываешь?

– Пишу роман. Скоро, наверное, еще и на студию вернусь.

– Ясно. Назад к истокам, значит?

– Нет.

– Как это – нет?

– Есть большая разница.

– И в чем она?

– Ну, веры-то своей я не утратил, просто теперь не чувствую нужды в таком пуританском отношении к ней. Правила уже не столь важны. Я, конечно, признаю, что какие-то ограничения быть должны, но только не ради самих ограничений. Смысл имеет лишь… – Я замолчал, осознав вдруг, совсем как и во время нашей беседы трехлетней давности, что не могу произнести при Поле одного слова. Только на сей раз слово это было «любовь».

Однако Пол так и не заметил моей нерешительности.

– Право, милый! – перебил он меня. – Прошу, избавь от этих логических размышлений! Главное, определись: либо уж ты монах, либо развратник.

– Кем будешь ты?

Пол самодовольно улыбнулся.

– Я – другое дело. Я знаю, чего хочу сейчас. Понял это в лагере.

– И что это?

– Хватит с меня самовнушений и профессиональной доброты. Тошнит уже от навязывания себе каких-то чувств. Мне просто хочется знать.

– Знать что?

– Что мне по-настоящему нравится. Я решил стать психиатром.

– Психиатром? Пол, да ты шутишь!

– Почему же, позволь спросить?

– Ну, не представляю тебя мозгоправом. Они почти все самодовольные ослы.

– Значит, не веришь, что твоя старая женушка может быть гораздо лучше их, с ее-то жизненным опытом?

– Да… да, у тебя получилось бы… Но разве подготовка не займет чертову уйму времени? Не ты ли мне как-то говорил, что бросил школу?

– А чем я, по-твоему, в лагере занимался? Учился заочно и получил аттестат о среднем образовании. С очень приличными оценками.

– Пол! Это же чудесно! Почему ты мне ничего не сказал?

– Я не говорил об этом ни одной душе, кроме разве что Уилсона. Никто из вас не поверил бы в меня.

– Я бы поверил.

– Нет, Крис, ты верил только в то, что я могу поступать по-твоему.

Пол говорил правду, и правда эта немного жалила. Однако я старался не показывать, что уязвлен.

– Значит, приступаешь к обучению на врача?

– С осени.

– В КУЛСе?[117]

– Шутишь? Я этим городком сыт по горло! Собираюсь в Нью-Йорк. Там у одного паренька из лагеря живет дядя, он даст мне работу на полставки в книжном. Другой мой сослуживец знает, где можно бесплатно поселиться на съемной квартире. Надо только пару часиков в неделю отрабатывать вахтером. Все уже готово, я через день-другой уезжаю. Как только мы с Мохнаткой забронируем билеты на поезд.

– Пол, – совершенно искренне обратился я к нему, – ты самый поразительный мой знакомый!

Мое изумление, похоже, усмирило его: он перестал ершиться, а чуть позднее, когда предложил навестить Августуса, он меня удивил. Августус тоже удивился, когда я позвонил ему договориться о встрече, а еще обрадовался. Ему было не свойственно жаловаться на отсутствие внимания или дурное обращение, однако то, что Пол за минувшие два года ни разу не приехал к нему и даже не написал, его беспокоило.

Пол приложил невероятные усилия к тому, чтобы снова добиться расположения Августуса. Пустил в ход чары, проявлял неподдельный интерес, исподволь льстил и был тактичен; он даже с почтением упомянул Бога. Августус, конечно же, растаял и дал себя покорить. Он заговорил с Полом так, словно тот уже был практикующим психиатром.

– Очень хочется знать твое мнение вот о чем: не думаешь ли ты, что Юнг совершает прискорбную ошибку, полагая свои архетипы статичными?

– Мисс Парр по-прежнему крупнейшая звезда шоу-бизнеса, – сказал Пол по дороге домой. Но говорил он так с большой любовью.

Узнать мнение Августуса о Поле мне довелось лишь спустя несколько дней, когда Пол с Мохнаткой уже уехали в Нью-Йорк.

– Какая воля! – восклицал Августус. – Честное слово! Несомненно, с такой можно горы двигать. Нет, правда, есть в этом нечто эпилептическое: потрясающие выбросы энергии!

Августус вновь горел энтузиазмом в отношении Пола и, видимо, мысли не допускал о том, что Пол не закончит образования. Я этой уверенности не разделял. Возможно, все зависело от того, с каким сопротивлением Пол столкнется в Нью-Йорке. Ибо мне открылся один момент в его ориентирах: заниматься чем-либо – пусть даже всецело конструктивным вроде получения медицинского образования – он мог лишь назло кому-то. Всегда должен был быть враг, который не верил бы в Пола, а потом увидел бы доказательства своей неправоты. И последним врагом для него стали вовсе не квакеры, не Августус, не знакомые из Европы, не Рути и не Ронни. Это был я.

Что ж, если Пол и впрямь не умел жить иначе, то ладно. Похоже, роль врага рано или поздно примеряли все знакомые Пола.

В марте 1944-го Ронни вместе со своим отрядом высадился на одном из Маршалловых островов. За неделю-другую до этого территорию отбили у врагов, и предполагалось, что там теперь более или менее безопасно. Однако на второй день, когда Ронни мирно ехал себе по дороге на велосипеде, японский снайпер ранил его в лодыжку.

– Что за мстительность! – говорил Ронни несколько месяцев спустя, когда мы с ним обедали в Беверли-Хиллз. – Я еще прямо тогда подумал: нет, ну вот что он пытается этим доказать?!

Тем не менее снайпер невольно спас Ронни, которого немедленно отправили назад в Штаты и дали то, что он назвал работой мечты. Он снимал на Лонг-Айленде документалки для армии и жил за счет государства в комфортабельном нью-йоркском отеле. Сейчас он выбрался в Голливуд по делам: на встречу со знаменитым режиссером, чтобы обсудить с ним очередной документальный проект. Ронни всей душой наслаждался каждым мгновением новой жизни! В капитанской форме да с «Пурпурным сердцем»[118] он выглядел очень даже ничего.

– Так ты теперь герой, Ронни!

– Да уж, точно! Ну разве не замечательно, дорогой мой! Невольно задумаешься, вдруг «это самое» правда существует. От девушек отбоя нет, а с легкой хромотой я прямо этакий Байрон!

Не забыл он рассказать и о Поле:

– Конечно, с ним всегда было непросто, надо признать, но сейчас он хватил лишку. Он же теперь порицает все подряд; ненавидит союзников, нейтральные государства, пацифистов, евреев, негров, христиан, атеистов, гомосексуалистов, гетеросексуалистов… я никого не забыл? Это утомляет, вот я о чем… Не так уж важно, что говорят люди в наших кругах, войну никто из нас уже и не думает воспринимать всерьез, но Пол… он ходит в бары, выбирает там молоденьких невинных солдафонов и морячков, вчерашних фермеров, и принимается внушать им: мол, последний, наверное, кто еще не прогнил насквозь, это Гитлер или что наша бомбардировка Токио[119] – величайшая мерзость в истории. Его просто не понимают… Он пару раз на тумаки нарывался.

– А как же его учеба? Хочешь сказать, он ее забросил?

– О нет, мой дорогой, это единственное, за что он держится! Если честно, учится Пол блестяще, если ему верить. Позови его на вечеринку накануне экзаменов, и он начнет несусветно важничать и снобствовать, как будто кругом одни бездельники… Нет, теперь-то я уверен, что он дойдет до конца и станет психиатром. Помоги Господь его пациентам! Должен сказать, что сильно ошибался в нем.

В сентябре 1945-го мне пришла открытка, переправленная с моего старого лондонского адреса: серо-голубая, помеченная «Открытка военнопленного» (Postkarte fuer Kriegsgefangene). То ли по совпадению, то ли умышленно, написана она была в мой день рождения, 26 августа.

Уважаемый мистер Ишервуд, вы наверняка сильно удивитесь, получив послание от того, кого уже считаете погибшим. Мне пришлось стать солдатом германской армии, и меня взяли в плен у реки Рейн. Кто знает, как сложится моя жизнь после увольнения. Всего наилучшего, Вальдемар.

(Я только потом догадался, почему Вальдемар обратился ко мне «мистер Ишервуд»; это был один из самых милых и глупых ходов в его жизни. Он посчитал, что, как солдат вражеской армии, не должен компрометировать меня, показывая, что мы друзья!)

Я, разумеется, написал ему в ответ, и с тех пор мы время от времени обменивались письмами. Вскоре Вальдемар написал мне с адреса в русском секторе Берлина. Он покинул лагерь для военнопленных и воссоединился с Ульрикой, девушкой, на которой женился вскоре после начала войны. Перед тем как его отправили на фронт, у них родился сын Кристоф.

В своих письмах Вальдемар настойчиво зазывал меня в гости. Идея поехать к нему страшила. Я боялся увидеть город в руинах. Боялся повстречать Вальдемара и того, что своим положением он начнет меня шантажировать, давить на совесть. Вот я и придумывал трусливые отговорки, поводы не приезжать. Я так и не сказал ему, что дважды – в 1947-м и 1948-м – наведывался в Англию. И тем не менее знал, что вскоре поехать в Германию все же придется.

Тем временем летом 1946-го я получил первую и последнюю весточку от Пола из Нью-Йорка:

Мой милый Крис!

Спешу сообщить, что уезжаю в Европу, возможно, надолго. Встретил на одной вечеринке покупателя для своего Пикассо. Он заплатит мне девять с половиной тысяч долларов, так что у меня хотя бы будет заначка на дорогу! Твоя умница-женушка сама провернула сделку, между коктейлями. Так что подлые старики-посредники не получат от меня ни цента! Момент для продажи, кстати, подвернулся удачный: пока еще от картины хоть что-то осталось. С тех пор, как я перевез ее к себе на квартиру из хранилища, столько разных типов успели потереться о нее своими сальными патлами – пока сидели прямо под ней на диване у меня на вечеринках, – что краска начала стираться. Но покупатель вроде бы не заметил.

Как видишь, учебу я временно оставляю. Осознал: не бывать мне хорошим психологом, пока я не узнаю кое-чего о себе самом. Это не про самоанализ; мне надо все заново пережить. Яснее выразиться не могу, потому что не владею даром самовыражения, а если попытаюсь, то выйдет из рук вон фальшиво и напыщенно. Просто знай: у моего поступка есть причина. Кое-кто скажет, что я просто не выдержал. Ну и пусть говорят, слушаю я только тебя, ведь ты – моя лапушка и всегда оставался на моей стороне. Когда собираешься в Европу? Надеюсь, скоро. Благослови тебя Господь.

Письмо меня заинтриговало и впечатлило. Однако в следующие полгода стали доходить слухи о том, что Пол взялся за старое и сошелся с прежними знакомыми: в Каннах, Швейцарии, Португалии; и я стал терять веру в то, что есть некая загадочная «причина». Теперь она казалась мне просто выдумкой нечистой совести. Я был разочарован, ведь мой драматический инстинкт требовал наличия более радикального выхода, смены занятий, а этот возврат к былым злачным местам виделся мне недостойным, безвкусным. В некотором смысле он обесценивал все заслуги Пола с тех пор, как мы с ним познакомились. Ибо сейчас я чувствовал, что его жизнь в Европе – это, в конце концов, его настоящая жизнь, которой он, едва представился шанс, и отдался. Пол лишь использовал нас, чтобы отсидеться на время войны, вот и все.

Впрочем, винить его у меня права не было; я, честно, и не винил. Мы, несомненно, рано или поздно встретимся, и когда это произойдет, я буду рад встрече и охотно посмеюсь над его байками.

10 февраля 1952 года наш самолет пролетел низко над крышами Берлина и в наступающей ночи приземлился посреди снежной бури в аэропорту Темпельхоф. Было так темно, что я почти не разглядел причиненных бомбежками разрушений, а когда прибыл в гостиницу на бульваре Курфюрстендамм, то всюду увидел рекламу и неоновые огни. Оригинальному зданию привили новый фасад из стекла и стали – на мой взгляд, слишком уж ярко освещенный, да и вообще чересчур яркий. Внутри коммерсанты с мясистыми шеями курили толстенные сигары, женщины утопали в слоях макияжа и драгоценностей, а портье метались туда-сюда, как косяк пугливых рыбешек. Казалось, все они бормочут, внушая себе: «Ничего не произошло, ничего не произошло, здесь так ничего и не произошло!» Похоже, им почти удалось создать для себя мир без прошлого.

Однако их мир существовал лишь по ночам при электрических огнях. При свете дня он становился неубедительным, ибо ты видел кругом пустыню после бомбежки, в которую превратился настоящий Берлин, город, в котором все и случилось. Здесь тысячи людей жили в домах, останках домов, в хижинах и даже дырах. Они с берлинской целеустремленностью и виселичным юмором рыскали по этой пустыне, не давая жизни встать, разбирая постепенно завалы, планируя парки и сажая деревья. Я шел по заснеженной равнине Тиргартена: разбитая статуя тут, саженец там, – мимо Бранденбургских ворот, на которых на фоне зимнего синего неба ветер полоскал красный флаг, а на горизонте виднелись, словно скелет кита, исполинские ребра выпотрошенной железнодорожной станции. В утреннем свете картина открывалась чистая и откровенная, словно голос истории, говорящий тебе: не обманывайся, это может случиться с любым городом, с любым человеком, с тобой.

Я вернулся в гостиницу, где меня вместе с семьей ждал в вестибюле Вальдемар. В толпе я бы не узнал его: выглядел он очень здоровым, очень крупным, раздался вширь и раздобрел, голос у него сделался басовитым. Ничего не осталось от замкнутого и полудикого зверя. Спокойный, как и положено мужчине среднего возраста, он слегка напоминал Ганса Шмидта. Ульрика, его супруга, оказалась миниатюрной, энергичной и опрятной женщиной. Кристоф же был бледным, долговязым мальчишкой одиннадцати лет, молчаливым и, наверное, умным; не быть ему похожим на готического ангела.

Я повел их в ресторан, где мы заказали венские сосиски, а Ульрика все восторгалась тем, насколько магазины в западных секторах города лучше. Складывалось впечатление, что ее пыл – это, скорее, комплимент мне как американцу. Вальдемар же не уставал заверять меня, что американцев они любят, русских ненавидят и что они не коммунисты. Виноватым тоном объяснял, что нынешнюю свою квартиру они приобрели еще до войны. Разве была их вина в том, что оккупация разделила город так, что они оказались в русском секторе? Разумеется, они бы куда охотнее перешли на «нашу» сторону. Просто не могли позволить себе бросить все и начать жизнь заново на западе, по крайней мере, пока. Ждать таких разговоров от Вальдемара было естественно, и все же я постыдился за нас обоих.

Они с Ульрикой уже просили сына называть меня дядюшкой Кристофом. Вальдемар щеголял нашими близкими отношениями, снова и снова вспоминая «былые деньки». Я одновременно печалился и смущался, потому что постарели не наши деньки, а мы сами, я и он. Что же чувствовала Ульрика? К прошлому она явно не ревновала. «Хорошая девушка. Лишнего не спросит», – сказал мне Вальдемар, когда мы отошли в уборную.

На следующий день я отправился на обед к ним в гости. В вагоне надземного метро мы пересекли Александерплац и попали в зазеркалье, в мир гигантских красных полотнищ с лозунгами и чудовищных портретов Ленина и Сталина, в мир, который русские называли «демократическим сектором». Вальдемар покровительственно сел с одной стороны от меня, Ульрика – с другой. Они через меня общались по-немецки; я кивал и смеялся, показывая, что все понимаю, но сам отмалчивался, не желая выдать себя акцентом. Средь бела дня, в людном вагоне предосторожность казалась глупой, однако с нами ехала уйма полицейских; многие пассажиры, не стесняясь, пытливо таращились на нас, а ведь разрешения на въезд в восточную часть города я не получал.

Жили Вальдемар и Ульрика в неожиданно уютной и комфортной квартире, и я еще больше расслабился. Хозяева вспоминали о тяжелых послевоенных годах, когда им часто было совсем нечего есть. Вальдемару приходилось выбираться за город и воровать с полей свеклу; Ульрика в это время перебивалась кипятком. Рассказывая об этом, оба смеялись.

Сейчас у Вальдемара была сравнительно хорошая работа в автомастерской. Ремеслу механика он выучился в армии, а все сэкономленные деньги он откладывал.

– Это я приучила его копить, – сказала Ульрика. – Вы не поверите, каким Вальдемар был мотом! Я отвадила его от курения, выпивки и азартных игр. С последними пришлось тяжелее всего! Как-то вечером он припозднился, заигравшись в карты, и я потом его три дня держала без ужина.

Я глянул на Вальдемара, ожидая, что он возмутится, но он лишь довольно ухмылялся. Очевидно, эти двое выработали свод домашних правил, чтобы жить во взаимном удовлетворении. Когда пришло время нести еду с кухни, я встал и предложил Ульрике помощь, однако Вальдемар меня остановил.

– Оставь, пусть идет. Она же женщина.

– Верно, это женская доля, – согласилась Ульрика. – Мужчина несет в дом деньги, а женщина готовит ему пищу и содержит дом в чистоте. Нет, просто держать дом в чистоте мало, он должен сверкать!

Пока мы ели, Вальдемар обратился к сыну:

– Послушай, ты же знаешь, что твой дядюшка Кристоф – американец? Если соседи прослышат, что он был у нас, пойдут разные слухи. У нас могут начаться неприятности. Ты уж никому ничего не рассказывай, понял?

Затем, обернувшись ко мне, Вальдемар снова виноватым тоном пояснил, что мальчик ходит в коммунистическую школу, но, с другой стороны, куда еще ему было ходить тут, в восточной зоне?

Мы взглянули на Кристофа, и тот мрачно покачал головой. Неужели само напоминание жутко оскорбило его? Возможно, позднее он припомнит это Вальдемару. Нас он не выдал бы, это я видел четко. Все величие и мощь Маркса, партии, Красной армии и учителей были ничто для этого мальчишки. Почему? Потому что он любил родителей? Потому что он в первую очередь был берлинцем и только потом – кем-то другим? Потому что ему и так любое внушение стояло поперек горла и он рос человеком, которому ни до чего нет дела? Возможно, и то, и другое, и третье.

Затем Вальдемар заговорил об Америке. Высоки ли небоскребы? Глубок ли Большой каньон? А велико ли то, а быстро ли сё, и сколько стоит это? Каждый мой ответ он встречал преувеличенно восторженным и удивленным возгласом, поглядывая на Ульрику и Кристофа: мол, давайте и вы восхищайтесь! Однако Ульрику куда больше радовало, что я нахваливал ее рагу и съел две порции. Кристофу было интересно, да, однако восторгов и изумления он не испытывал. И впрямь, истинный берлинец.

Увы, я прекрасно понимал, чего это Вальдемар так восторгается Америкой! Он хотел, чтобы я спонсировал их эмиграцию. Прямо он этого так и не сказал, но когда мы уже прощались, пошли жирные намеки:

– Знаешь, Кристоф, ты ведь уже не молод. Не дело тебе жить совсем одному в Калифорнии. Тебе нужен семейный круг, чтобы кто-то готовил тебе, составлял компанию по вечерам, чтобы ты не тратил попусту денег, мотаясь по городу. Чтобы кто-нибудь ухаживал за тобой, если ты заболеешь…

– Ну, не знаю, – пробормотал я. – Надо все обмозговать. Планы такие неопределенные. Там видно будет. Спишемся.

Мне не жаль было денег. Я просто не хотел семьи. Мне решительно не нужны были никакие племянники… И все же из-за отказа меня терзала совесть.

Той ночью – последней перед отлетом – чувство вины заставило меня набраться и пойти искать бар, который я помнил еще по догитлеровскому времени. Поразительно, он стоял на прежнем месте – единственное освещенное и целое здание на темной улице среди руин и грязного снега. Внутри танцовщицы, официанты в кожаных шортах, поющий пианист с сальным взглядом, аккордеонисты под японскими фонариками и искусственным вишневым цветом походили на жрецов некоего культа, дошедшего до нас с незапамятных времен, культа, пережившего гонения и заново утверждающегося посреди упадка ортодоксии.

А потом я услышал за спиной: «Приве-ет!» Обернулся и увидел Рути с Ронни. Ни на день не постаревшие, они оба обрадовались мне.

– Боже, – воскликнул Ронни, – ну не слишком ли все это? Что пить будешь?

Я спросил о Поле, и Ронни слегка поморщился.

– О да, видимся… если у него есть настроение. Призрак оперы, понимаешь.

– В каком смысле?

– Я про его внешность. Из дому Пол выходит только по ночам. Живет сейчас в Париже, совсем один. Большие друзья, похоже, бросили его. Неудивительно. Он почти всегда как в тумане, невменяем. Общаться с ним – убийственная скука.

– Не просыхает?

– Боже, нет! Если бы!.. Он постоянно под кайфом.

– Господи…

– Это самое худшее в Поле. Он не сторонник полумер, ты и сам знаешь, мой дорогой… Конечно, время от времени все мы этим баловались, но он, похоже, пошел во все тяжкие.

– Обратно я поеду через Париж. У тебя есть его адрес?

– Если ты настроен решительно, назову. Только не говори потом, что я тебя не предупреждал. Пол может с час просидеть в полной тишине, а потом вдруг велит тебе выметаться… Как бы там ни было, прямо сейчас мы с Рути и не подумаем отпускать тебя из Берлина. Знаешь, твои романы для нас как путеводители по злачным местам. К сожалению, большей части заветных уголков больше нет!

Нужный мне дом я нашел на улице Бак. Поднялся по лестнице, которая, как ни странно, не грозила подо мной провалиться, и постучал в дверь.

– Кто там? – спросил по ту сторону почти не изменившийся голос Пола.

– Крис.

– Какой Крис?

– Тот самый, – сказал я и толкнул дверь.

Потолки в комнате были очень высокие; наверное, некогда тут располагалась большая гостиная, которую разделили надвое и переделали. На дворе еще стоял день, но плотные бархатные портьеры на окнах были задернуты. Пол сидел на кровати в стиле ампир, подперев спину подушками и обложившись книгами и журналами. Он был бледен, как труп, а его лицо напоминало твердую полупрозрачную маску из воска. С виду он словно законсервировался и очистился: ни малейшего дефекта на лице. Пол вообще выглядел чудесно, сверхъестественно прекрасно. Он был одет в плотный свитер для катания на лыжах поверх пижамы, а в ногах у него на кровати лежала Мохнатка.

– Я уж думал, ты меня видеть не захочешь, – сказал Пол.

– С какой стати?

– Тебе не сообщили, что я наркоман? – Пол говорил очень четко, глядя прямо перед собой.

– Конечно, я в курсе. – Я старался говорить равнодушно. – Ну и что принимаешь? Морфий? Кокаин? Героин?

– Право слово, Кристофер, понимай ты хоть что-нибудь к наркотиках, знал бы, что ни на чем из названного тобой я бы так долго, не опустившись, не продержался. Я употребляю самое безопасное и разумное из имеющегося, и это намного, намного лучше, чем курить табак или травить печень алкоголем. Старый добрый опиум.

– А это – твоя трубка? – спросил я, указывая на гору вещиц на прикроватном столике.

– От трубки немного пользы, если нет денег на то, чем ее заправить, – с упреком ответил Пол. – Я слышал, ты в последнее время много работал на киношников, а значит, вероятно, можешь одолжить мне денег? Или это против твоих принципов?

– Не уверен, – ответил я, ухмыляясь, чтобы скрыть раздражение. Тон Пола меня бесил. – Подумаю позднее.

– Не затягивай. Когда у меня нет денег на свежий опиум, приходится употреблять окурок. Это то, что остается в трубке, и от него жуткие спазмы в животе. – Некоторое время Пол молчал, а потом вдруг спросил: – Который час?

– Четверть третьего.

– Я совсем потерял счет времени. Тем более сейчас зима, почти всегда темно. Лежу тут целыми днями, читаю и сплю. Бывает, ничего не ем, разве что перебиваюсь тарелкой хлопьев.

– Ни с кем не видишься?

– Порой вижусь, порой – нет. Кроме Мохнатки, мне никто и не нужен, правда, любимая? – Он погладил собаку, и она живо завиляла хвостом. – Мохнатка преображается. На днях я видел, как она медитирует. Она станет нашим первым святым-собакой.

– Она тоже весь день взаперти проводит?

– Почти. Время от времени консьерж выводит ее на прогулку. А еще она выходит по ночам со мной… Будет, Кристофер, если собираешься упрекать меня за жестокое обращение с животными, то лучше сразу уходи.

– Я вовсе не о том…

– Не надо, милый, не серчай. – Говоря это, Пол посмотрел на меня, и его голос зазвучал почти что смиренно. – Мне сейчас очень плохо… Давай встретимся где-нибудь вечерком? Поужинаем, где сам захочешь. Я ничего не буду, наверное, разве что чуточку икры. Почему бы, скажем, не пойти в «Ритц»?

Пол, который пришел на ужин, обладал зловещей, посмертной утонченностью. Словно Дориан Грей, восставший из могилы. На нем был идеально шитый по мерке черный костюм и черная шляпа, в руках – аккуратно сложенный зонтик. По пятам за Полом шла Мохнатка.

Он, как и обещал, ел только икру, но запил это дело несколькими коктейлями. Я напомнил ему, что не далее как днем он высказывался против алкоголя.

– Знаю, дорогуша, – ответил Пол с легким раздражением. – К сожалению, я не могу беседовать, пока не выпью. Опиум напрочь отбивает желание говорить. Алкоголь же низводит мой разум до уровня людей.

– Как же тебе скучно!

– Без обид, милый. Впрочем, хватит отвлекаться, скажи, ты уже определился насчет своих моральных принципов?

– Каких таких принципов? – спросил я, желая подразнить его в качестве небольшого наказания за толстокожесть.

– Тех, которые могут не позволить тебе дать мне денег на дурман… Мне нужно знать это сейчас, потому что человек, у которого я покупаю опиум, будет в одном месте неподалеку еще час, не дольше. Ты уж прости свою старую женушку за торопливость.

– Ну ладно, черт возьми! Сколько тебе нужно?

– Столько, сколько ты вообще можешь себе позволить, голуба. И помни, ты, возможно, потом еще долго меня не увидишь.

Я дал ему тридцать тысяч франков – сумму, на которой остановился после ожесточенной внутренней борьбы и терзаний, когда обналичивал дорожные чеки. Деньги Пол принял с притворно невыразительной миной, словно не хотел показывать, больше я дал или меньше того, на что он надеялся.

– Не интересно встретиться с этим человеком? Он восхитителен.

– Что, прямо сейчас? Я же только сделал заказ.

– Так и знал. Ты, конечно, не хочешь в этом участвовать, да? Какой же ты трус.

– Убирайся!

– Я туда и обратно, голуба.

Слово Пол сдержал. Вернулся с небольшим свертком в руках, не успел я закончить антре.

– Скажи мне, – произнес я, когда мы снова сидели на местах, – что именно заставило тебя бросить медицинский вуз и вернуться сюда?

Он утомленно зевнул.

– О милый, как же тут упомнить? Столько времени прошло!

– В письме ты говорил о том, что тебе нужно заново прожить некие моменты.

– Правда? Что ж, да, мне нужно было вернуться и проверить свои чувства. В смысле убедиться, правда ли я теперь другой – после всего, что было со мной в Калифорнии: Августус, медитации и прочее.

– И что, ты изменился?

– О да, я изменился. – И снова эта тема как будто утомила Пола.

– Получил ответы на свои вопросы?

– Вопросы? О, нет. К тому времени, как я понял, что изменился, я ушел намного глубже…

– Что значит – глубже?

– Не вижу смысла пояснять, милый мой. Ты не поймешь.

– Почему же? Это как-то связано с курением опиума? Слушай, Пол, а может, и мне попробовать? Дай, пока я тут, покурить трубку. Знаю, ты думаешь, будто я боюсь таких вещей. Возможно, немного и боюсь. Но сейчас пора отведать…

Пол расхохотался в голос, запрокинув голову.

– О, милый ты мой Кристоферчик! Знал бы ты, как смешон! Попробовать, значит, хочешь? Разочек? Одну трубку? Или дюжину, если уж на то пошло? Ты прямо как турист, который думает, будто за день может осмотреть весь Рим. А знаешь, ты и впрямь турист до мозга костей. Готов спорить, ты отовсюду рассылаешь открытки а-ля «Я здесь, в гостях». История всей твоей жизни… Я скажу, что будет от одной трубки. Ничего! Не будет ничего! Нет совершенно никакого смысла баловаться опиумом, если только не намерен познать курение изнутри, постичь весь его смысл. Для этого придется стать зависимым. И не бороться с этим. Не бояться. Не ставить себе ограничения.

– Но рано или поздно ты пойдешь лечиться, так?

– О, еще бы, я подлечусь, – беззаботно ответил Пол, – когда узнаю все, что хотел узнать.

– И ты не можешь описать, что это такое?

– Что-то я вдруг ужасно утомился, милый. Не возражаешь, если я сейчас вернусь домой?

– Нет, конечно… Навестить тебя завтра вечером?

– Боюсь, не надо. Нет.

– А послезавтра?

– Послушай, голуба, – терпеливо произнес Пол, как будто я выклянчивал у него свидание, – следующие три недели я планирую прожить практически особняком. Скорее всего, даже из дому выходить не стану.

– То есть пока не выкуришь все, что есть?

– Ты не понимаешь, – ответил Пол с чопорным, холодным упреком. – Я не хочу, чтобы меня тревожили. Только если по очень веским поводам.

– Тогда, боюсь, мы больше не увидимся. В городе я задержусь еще на три дня, затем вылетаю назад в Штаты.

Пол оставил это без комментариев. Мы молча прошли к выходу из отеля, и я посадил Пола с Мохнаткой в такси. Нам было не по пути.

– Ну что ж, прощай, – сказал я. Подался вперед и поцеловал Пола в бледную восковую щеку.

– Прощай, милок, – ответил он, однако в ответ меня целовать не стал. Даже не обернулся. Словно уже улетел куда-то в глубокую туманную даль.

– Прощай, Мохнатка, – сказал я. – Позаботься о нем, ладно?

Мохнатка завиляла хвостом. Я закрыл дверь такси, и оно уехало.

Больше я Пола не видел. Весной следующего, 1953 года он умер.

Услышав новости, я отправил Ронни телеграмму, и он написал в ответ:

Да, я видел Пола в Париже, незадолго до того, как это случилось. Во-первых, должен сообщить тебе нечто, что заставит невероятно им гордиться. В прошлом году Пол прошел курс лечения, увенчавшийся полным успехом. Доктор в клинике, где он лечился – за все платила контесса, и это после того, как он с ней обошелся! Ангел! – так вот, доктор рассказал, что во время детоксикации Пол испытывал адские муки, однако проявлял невероятную силу воли и был решительно настроен закончить как можно скорее. Нам, разумеется, не дано знать, мог ли он снова вернуться к дурману, но до самого дня его смерти ничего на это не указывало.

В последний раз я видел Пола в четверг, за неделю до конца. Он вел себя совершенно обычно, то есть горячо спорил. Приехав, я застал его в компании молодых интеллектуалов: те дискутировали о невозможности жизни после смерти. Повезло, что я не включился! Потому как Пол, который слушал их, не делая замечаний, вдруг произнес с сильнейшим презрением: «Вы жалкие дурачки!» Слышал бы ты его, мой дорогой! Голос был наполнен таким весом, как будто он и правда что-то знал наверняка. Прозвучало просто сокрушительно. Разумеется, вслед за этим повисла чрезвычайно напряженная пауза. Мальчишки очень быстро извинились и ушли, а мы с Полом от души посмеялись. Видишь ли, в те последние месяцы после лечения он стал почти совсем как в старые европейские денечки. Ты его тогда не знал, и очень жаль. В жизни не видел человека, с которым было бы так весело проводить время, такого безумца. Не хочу ранить твоих чувств, Кристофер, особенно сейчас, но должен сказать, что Рути со мной согласна: то был настоящий Пол, которого мы с ней любили. Признаем же, серьезность ему не шла. Он был гением по части кутежа; может статься, посвяти он себя развлечениям, жил бы до сих пор.

Его нашли мертвым в туалете. Произошло это в разгар вечеринки, которую он закатил. Гости все как один утверждали, что он был совершенно счастлив и веселее некуда; и ведь он даже не пил. Просто вышел, пока никто не видел, из комнаты. Так уж совпало, что кое-кому еще приспичило сбегать по нужде парой минут позднее и заколотить в дверь. Так Пола и нашли. Говорят, его лицо не выражало боли, а смерть наверняка наступила мгновенно. Видимо, в последнее время у него было совсем плохо с сердцем, но он либо понятия не имел о проблеме, либо не обращал на нее внимания; к тому же незадолго до этого он перенес тяжелый грипп.

Мы лишь постепенно начинаем понимать, какую понесли утрату. Таких, как Пол, нет и не было; и все же искренне его ценили очень немногие. Кроме тебя да нас с Рути, близких друзей он и не знал.

Примечания

1

Айл-оф-Догс, район в лондонском Ист-Энде, где расположен крупный деловой центр. – Здесь и далее прим. пер.

2

Троянский жрец Аполлона из древнегреческой мифологии; прорицатель, предупреждавший соотечественников не принимать дар греков (коня), за что был убит богами: они наслали на Лаокоона и его семью змей.

3

У. Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт 1, сцена 5 (пер. А. Радловой).

4

«Лебедь Эйвона» – одно из прозваний Уильяма Шекспира, данное ему по цитате из поэмы Бена Джонсона памяти самого Шекспира.

5

Если не возражаете, мсье, мне хотелось бы чего-нибудь выпить (фр.).

6

«Свинцовый подвал», музей под нефом собора Святого Петра в г. Бремен.

7

М. Арнолд. «Шекспир» (пер. Р. Рогова).

8

Духи-помощники колдуна, часто принимают форму животных (кошки, жабы и т. п.).

9

У. Оуэн. «Гимн обреченной юности» (пер. С. Сухарева).

10

Иехуда Лива бен Бецалель (1512–1609), он же Махараль из Праги, раввин, один из виднейших мыслителей и ученых своего времени. По легенде, создал Голема для защиты еврейского народа от гонителей.

11

Греческий поэт, автор стихотворного размера гликонея.

12

Гарет Белоручка или Рыцарь Кухни, персонаж легенд о рыцарях Круглого стола, племянник короля Артура.

13

А. Теннисон. «Гарет и Линетта» (из цикла «Королевские идиллии. Круглый стол») (пер. В. Лунина).

14

М. Арнолд. «Последнее слово» (пер. А. Сендыка).

15

Джордж Мередит (1828–1909) – английский писатель. Для его творчества свойственен отход от островной английской замкнутости, европеизация, за которую и выступал Арнолд.

16

Уильям Уотсон (1858–1935) – английский поэт, легкие и противоречивые, в политическом смысле, стихи которого поначалу имели успех, однако позднее, со сменой вкусов, утратили популярность.

17

Полагаю, что самый интересный сюжет для писателя – это проституция (фр.).

18

Вы чертовски правы, мсье (фр.).

19

«Да, с трудом я выжил, и будь судьба ко мне еще нещадней, даров тех прежних ей не отнять» (лат.). Отрывок из безымянного стихотворения Гая Петрония Арбитра (14–66).

20

Рыба (фр.).

21

Уже лучше, не так ли? Идет? Но, естественно… (фр.)

22

Нет (нем.).

23

А, купаться! Вы хотите, чтобы мы пошли купаться? (нем.)

24

Обывательская (нем.).

25

«Там, где цветут лимоны» (нем.), по названию вальса Иоганна Штрауса.

26

Рихард фон Крафт-Эбинг (1840–1902), немецкий и австрийский психиатр и криминалист, автор «Учебника судебной психопатологии».

27

«Ка-Де-Ве» (нем. KaDeWe, Kaufhaus des Westens) – универмаг, один из крупнейших в мире, был открыт в 1907 году на улице Тауэнцинштрассе в берлинском районе Шенеберг.

28

Штурмовые отряды (нем. Sturmabteilung), т. н. «коричневорубашечники».

29

Приветствую (нем.).

30

Минойская, крито-микенская цивилизация просуществовала с 2700 по 1400 г. до н. э., тогда как XVIII династия египетских фараонов (Тутмосидов) – с 1550 по 1292 г. до н. э.

31

Сломана, испорчена, пропала (нем.).

32

Перуанский «потерянный город инков».

33

Приблизительно 12 мм.

34

Моего сына зовут Вальдемар / Потому что это случилось в лесу (нем.). (От нем. Wald – лес).

35

Место якорной стоянки судов.

36

Из ума выжил (нем.).

37

Альпийская вершина высотой 4478 метров над уровнем моря.

38

Картина Питера Рубенса, центральная панель его одноименного триптиха.

39

Картина французского художника Жана Огюста Доминика Энгра (1780–1867), его великое творение в жанре ню.

40

Участок берега, затопляемый во время прилива и осушаемый в отлив.

41

Член совета колледжа и преподаватель.

42

Декоративные детали в виде накладных выпуклых планок.

43

Памела Бьянко (1906–1994) – американская художница, иллюстратор и писательница английского происхождения.

44

Ванесса Белл (1879–1961) – английская художница и дизайнер.

45

Рональд Фербенк (1886–1926) – английский писатель и драматург.

46

Но это восхитительно (фр.).

47

Очень довольный (фр.).

48

Имеется в виду роман Ивлина Во «Упадок и разрушение».

49

Какое остроумие (фр.).

50

Но заверяю тебя, Амброз (фр.).

51

Милый мальчик, красавчик (нем.).

52

Должно быть, удивительно – любимым быть тобой (нем.).

53

Жизнь (фр.).

54

Настроение (нем.).

55

Скучно (фр.).

56

Малыш мой, ты славный человек (фр.).

57

Бедненький мой (фр.).

58

Славный (фр.).

59

Злой (фр.).

60

Гримас, мой дорогой (фр.).

61

Сентиментальное чудовище (фр.).

62

Зд.: по сути (фр.).

63

Приятель мой (фр.).

64

Правы, подлинны (фр.).

65

Чан Кайши (1887–1975) – маршал и генералиссимус, китайский военный и политический деятель, с 1925 года возглавлял партию Гоминьдан, был президентом Китайской республики.

66

Чжоу Эньлай (1898–1976) – китайский дипломат, политический деятель, первый глава Госсовета КНР.

67

Невеста (нем.).

68

Лен Хаттон (1916–1990) – английский крикетист, в 1938 году заработал 364 очка в матче против Австралии. Этот рекорд не могли побить 20 лет.

69

Созданная в 1936 году международная организация, следившая за выполнением соглашения, подписанного 27 европейскими странами (в т. ч. СССР), о невмешательстве в дела Испании, соблюдением запрета на экспорт оружия и техники – в связи с путчем фашистов и итало-германским вторжением.

70

Уильям Максвелл Эйткен, 1-й барон Бивербрук (1879–1964) – канадский и английский политический деятель, член Тайного совета Великобритании. В годы Второй мировой занимал должность министра авиационной промышленности, позднее – министра запасов и снабжения.

71

Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц (1780–1831) – прусский военачальник и теоретик войны, своим трудом «О войне» произвел революцию в теории военных наук.

72

Община в Германии, в земле Бавария, недалеко от которой в 1933 году находилась резиденция Гитлера.

73

Эдуар Даладье (1884–1970) – премьер-министр Франции.

74

Беатрис Поттер (1866–1943) – английская детская писательница и художница.

75

Уильям Галлахер (1881–1965) – шотландский политический деятель, один из основателей Коммунистической партии Великобритании.

76

Отсылка к шекспировскому «Генриху IV» (часть 1, акт 2, сцена 3): «А я вам говорю, господин глупец, в зарослях крапивы опасностей мы сорвем цветок – безопасность» (пер. Е. Бируковой).

77

Коктейль на основе коньяка и виски.

78

Сен-Жан-Кап-Ферра – курорт на юго-востоке Франции.

79

С точки зрения вечности (лат.).

80

Имеется в виду тандава, танец индуистского бога Шивы, символизирующий цикл «созидание-сохранение-разрушение (мира)».

81

В философии индуизма – иллюзия.

82

По Рамакришне (индийский проповедник) – игра Абсолюта, божественной Матери, проявляющаяся в наслаждениях и в страданиях человека одновременно.

83

Настоящая (фр.).

84

Лк. 10:41–42: «Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у нее».

85

Грета Гарбо (1905–1990) – американская актриса шведского происхождения, лауреат премии «Оскар» 1954 г.

86

«I Married an Angel», песня Луи Армстронга.

87

Имеется в виду исполнение предписанных тебе обязанностей без эгоистической привязанности к результатам труда, посвящение работы высшим силам. Это основной постулат карма-йоги (йоги деятельности), основанной на учении «Бхагавадгиты», одного из базовых текстов философии индуизма.

88

Отсылка к книге Анри Бергсона «Творческая эволюция» (1907 г.).

89

Поль Гюстав Доре (1832–1883) – французский живописец, гравер и иллюстратор. Автор иллюстраций к Библии и «Божественной комедии» Данте Алигьери.

90

Франциск Ассизский (1181–1226) – католический святой. По одному из рассказов, с детства боялся прокаженных. Как-то повстречав на дороге больного лепрой, он его обнял. Так панический страх перед прокаженными ушел, а святой продолжал заботиться о них до конца жизни.

91

Суть притчи: шансов на исполнение молитвы больше у тех, кто обращается к Богу в его милостивой, женской ипостаси, нежели у тех, кто просит строгую отцовскую.

92

Франциск Сальский (1567–1622) – католический святой, покровитель писателей и журналистов. Его кротость и терпение признавали даже недоброжелатели.

93

Аллюзия на «Крошку Доррит» Ч. Диккенса (пер. М. А. Энгельгардта).

94

Элитарная группа кембриджских выпускников, интеллектуалов, литераторов и художников.

95

Индийский город в Западной Бенгалии. Находится в Восточных Гималаях на высоте примерно 2185 метров.

96

В музыке – самый быстрый темп.

97

«Тибетская книга мертвых» – буддийский текст, подробно описывающий посмертные состояния человеческого сознания, начиная со смерти физического тела и заканчивая новым воплощением.

98

У. Шекспир. «Король Лир», акт 3, сцена 4 (пер. Т. Л. Щепкиной-Куперник).

99

Отсылка к католическому богослову и философу Ансельму Кентерберийскому (1033–1109).

100

Феликс Блох (1905–1983) – швейцарский физик, лауреат Нобелевской премии по физике.

101

Сложившаяся в 1930–1940 гг. субкультура молодых иммигрантов из Мексики.

102

Имеются в виду поселения мигрантов, жертв Великой депрессии, прибывших в Калифорнию в поисках работы.

103

А теперь пришло время коктейля (фр.).

104

В США – контрабандисты, подпольные торговцы спиртным во времена «сухого закона».

105

«Someone to Watch Over Me», песня Эллы Фицджеральд.

106

Религиозный «титул» монаха или отшельника в индуизме.

107

Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (1651–1715) – французский священнослужитель, богослов и педагог.

108

Текст даосского учения, в котором воде уподобляется само Дао, как нечто гибкое, бесформенное и бесстрастное, а потому полезное всем и не чинящее препятствий никому.

109

Герой вспоминает Софокла «Эдип в Колоне» в переводе Йейтса (перевод на русский язык Ф. Ф. Зелинского).

110

Майстер Экхарт (1260–1328) – средневековый христианский теолог, философ и мистик. Согласно его учению, Бог присутствует во всем сущем.

111

Город в калифорнийском округе Риверсайд.

112

Религиозное общество Друзей – официальное самоназвание квакеров.

113

Прощай, любовь моя, ты знаешь, что я тебя люблю (фр.).

114

Афиллированная с Религиозным обществом Друзей (квакерами) организация, выступающая за мир и справедливость на территории США.

115

Помимо описания того, что душа переживает после смерти, в «Тибетской книге мертвых» также содержатся наставления о том, как следует себя вести: например, не бежать от «ясного света», сколь бы сильно он ни пугал, но напротив, стремиться к нему, иначе душе не удастся освободиться навсегда, и она, притянутая «тусклым светом», может оказаться в одном из низших миров. Само название «Бардо Тхёдол» переводится как «освобождение в бардо (зд. – посмертное состояние) через слушание»: и при смерти, и после смерти человек должен слушать указания, которые дает ему лама, бдящий у смертного одра.

116

Объединение зрелищных предприятий для вооруженных сил.

117

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе.

118

Награда, вручаемая военнослужащим США, либо погибшим, либо получившим ранение на службе.

119

10 марта 1945 года столица Японии подверглась ковровой бомбардировке со стороны ВВС США, уничтожившей значительную часть города, в результате которой погибло от 80 до 100 тысяч жителей.

Content

Кристофер Ишервуд
Там, в гостях

Мистер Ланкастер

Амброз

Вальдемар

Пол

Примечания