Тим Уинтон

Хижина пастыря

Роман

В память о Гилле Девисе

«Перемены трудны, а надежда жестока».

Лиам Ректор, «Песенные годы»

Tim Winton

The Shepherd’s Hunt

* * *

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers. Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

© Tim Winton, 2018

© Школа перевода В. Баканова, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

I

Как только я выскакиваю на асфальт и чувствую под собой гладкую серую ленту, все к чертям меняется. Вокруг новенький, свежий мир – прилизанный, ровный, легкий. Двигатель воет, ветер хлещет в окно, только звуки негромкие, мягкие. Культурные прямо-таки. Ты вроде еще на земле, но уже ее не замечаешь. С ума сойти. Можно подумать, я раньше в машине не ездил. Но когда месяцами бродишь чумазым козлом на своих двоих, когда столько времени тычешься мордой в колючки и камни, тогда в машине ой как круто. Просто офигенно. Я будто ангел. Стрела света.

Твою налево, вот он я – выжимаю уже сотню, причем даже не на верхней передаче. Утопаю в мягкой обивке, нюхаю хвойную штучку, которая болтается на зеркале. Лечу. При этом сижу на заднице. Взлетаю над землей. Из грязи. Я больше не животное.

Кто же тогда? Я тот, кто подберется к вам незаметно, ясно? Тот, кого вы даже вообразить не в состоянии.

Скажем, я позвоню вам, вы удивитесь, что за дела, любой из вас удивится и почувствует, как пересохло во рту. Может, вы незнакомец, чей номер я набрал случайно, кнопки сами в кармане нажались. Может, вы придурок из школы, которого я разыскиваю. Любой из вас услышит мой голос и подумает – просто ветер. Птичий писк. Вас мигом прошибет пот. Будто я – конец света.

Ладно, не парьтесь. Я не простил, никого из вас не простил, но теперь я выше этого. Вы все в прошлом.

Да и телефон у меня разряжен. Подключен к приборной доске – то ли заряжается, то ли умирает, не знаю. Так что расслабьтесь, я не позвоню. Все изменилось. Я не тот, кем был. Теперь я лишь мысль, которая летит по автостраде на север, туда, где жарко, безопасно и скрытно. Мне нужно кое-кого забрать. В Магните. Она ждет. По крайней мере, я надеюсь.

Пятая передача. Я не сразу ее нашел, но вот уже пятая. Мимо пролетает красная земля. Заросли акации – мульга-скраб. Блестящие валуны. Сбитые машинами вороны. Сзади хлюпают канистры, воняют на весь джип. Но окна открыты, дует теплый ветер, и едкий запах горючего перебивает дух крови.

Я вдруг чувствую голод. Отбрасываю дробовик четыреста десятого калибра на заднее сиденье. Отпихиваю коробку с патронами и добираюсь до еды. Она еще теплая, жестяная тарелка не остыла. Вкусно, жирно, отдает дымком. С первым же куском в меня вливаются силы.

Так и еду, на самой высокой допустимой скорости; одной рукой держу мясо, другой руль. Смеюсь во все горло, даже закашливаюсь. Впервые в жизни я знаю, чего хочу, и у меня есть то, что доставит меня к цели. Если вы никогда подобного не испытывали, мне вас жаль.

Но так было не всегда. Чтобы оказаться здесь, я пережил ад. Я видел и творил то, чего вы бы не одобрили. И со мной творили то же самое… Поэтому радуйтесь за меня, мать вашу. И, ради всего святого, не становитесь у меня на пути.

В день, когда старая жизнь кончилась, я до захода солнца сидел под трибуной, баюкал свой подбитый глаз и ненавидел Гондона. Мама всегда ругалась, если я называл его так за спиной. Капитан Гондон. Капитан. Или просто Кэп, сокращенно. Мама твердила – нельзя говорить такое про отца. Мне было все равно. Этот помойный горшок относился по-скотски к нам обоим, и я желал ему смерти. О чем и молился в тот момент, сидя под трибуной.

От ладоней несло мясом. Я сжимал их в кулаки, твердые и гладкие, как распиленная говяжья голяшка. Глазел на них долго-долго, уже темнело и не было ничего видно, но в гудящей голове все равно висела четкая картинка: в одном кулаке у меня мясницкий топор, а в другом – разделочный нож. Я ощущал их, будто по-настоящему. Стискивал эти воображаемые штуки, стискивал… Аж руки свело судорогой. Пришлось выползти на ночной воздух, чтобы опять не вырубиться.

На улице оказалось прохладней, чем под трибуной. Стояла темень, светили только городские огни. Где-то в отдалении пацаны гоняли мяч, слышались голоса и тяжелые удары, от которых меня затрясло. Что делать, куда идти? Денег нет… Мне бы сейчас льда. Замороженной воды, в смысле. Приложить к глазу, а то он уже почти заплыл. Вот черт, и на голове сбоку шишка растет…

Небо было черное, пустое – когда Гондон мне врезал, я и то больше звезд увидел. Сколько сейчас времени, интересно?

Пару часов назад я очнулся в магазине, в ящике с костями. Пришел в себя, очумелый, в груде скользких голяшек, фаланг и куриных скелетов. Не сразу понял, где я и как сюда попал. Правда, быстро сообразил. Где? На работе, ясное дело. Как загремел в ящик? Да как обычно. У старины Капитана зимой снега не выпросишь, но если появляется возможность ударить исподтишка, он тут как тут со своим подарочком, Санта долбаный.

В зале играло радио. Воняло лимонным моющим средством. Значит, мы уже закрылись. И теперь этот тупой хрен самостоятельно отмывает подносы и драит полы. Придурок. Весь день ругает, называет лентяем и бездельником, а потом устраивает мне полную нетрудоспособность, когда работы больше всего. Неудивительно, что он так преуспел в бизнесе.

Я выглянул из-за собственных коленок, попробовал встать на ноги. Господи, ну и пришлось же попотеть! Хорошая, думаю, была картинка. Джекси Клактон, крутой тип, от которого детвора разбегается по всей округе. Вот он неуклюже выбирается из груды жирных костей, точно пьяная муха. Обхохочешься. Но я таки смог. Вцепился в лавку. Оттолкнулся от забрызганной дерьмом стены. Застыл. Голова шла кругом. Я, наверное, напоминал аквариумную рыбку: хватал ртом воздух, таращил глаза на дверной проем, на тошнотворные липкие полоски для ловли насекомых. Оттуда, из-за перегородки, доносились звуки – шлепала швабра, гонялось пинками по полу ведро, пыхтел и хрипел Капитан, без остановки бубнил, что от меня никакой пользы, что уж он-то вобьет мне в башку парочку правил. Мысленно я уже исчез. Выскочил на улицу и сбежал незамеченным. На деле же я двигался, как в замедленном кино. А он мог войти в любую секунду, схватить меня за ухо и врезать раз-другой для разминки. Я приказал себе шевелиться, начал развязывать фартук и снимать дебильные мясницкие ботинки. Было непросто – с плывущей-то головой и сосисками вместо пальцев. Я все же справился, подхватил кеды, скейтборд и улизнул через черный ход.

Воздух оказался теплым, день почти закончился. Я вгляделся в тени на улице, прищурился и чуть не взвыл от боли. Потрогал лицо – раздутое и будто лезвиями утыканное. Вроде следовало радоваться, что я удрал, только идти было некуда. Хотелось одного – лечь в кровать и приложить к лицу мешочек с горохом. Но возвращаться домой опасно, пока Гондон не накачается под завязку. А на это нужно время. Весь день он работал пьяным, нормальное состояние. Однако, чтобы упиться вусмерть, ему требовалась пара-тройка часов напряженного отдыха. Сперва Капитан Гондон заседал на толчке, потом принимал душ, хотя и не всегда. Сдирал повязку с глаза и разгуливал в одних трусах. Пустая глазница походила на кошачью задницу. Гондон вынимал из холодильника двухлитровую бутылку колы, выливал половину в раковину и опять наполнял до верха, но уже бандабергским ромом.

Домой нельзя, пока Гондон не вылакает свое лекарство. Потом побродит немножко вокруг. Поищет себе место то там, то здесь. В сарае. Во дворе, который выходит на огороженные поля и железнодорожные пути. Обычно Кэп оседал в большом кресле-реклайнере перед теликом и вырубался, с включенным светом и не задернутыми занавесками. Храпел так, что стекла дребезжали. Подсказывал – пора действовать. Уже можно подкрасться ближе. Постоять снаружи в темноте. Внимательно понаблюдать в окно за Гондоном. Убедиться, что он и правда в отключке. Войти через черный ход. Похозяйничать в кухне, пока есть возможность. И быстро нырнуть в свою комнату. Запереть дверь, придвинуть к ней письменный стол. И дать Гондону выспаться. Завтра будет новый день. Очередной паршивый и убогий день, и так раз за разом. А пока идти некуда, только на футбольный стадион.

Потому я тут и прятался, как девчонка. В придорожной закусочной или в пабе можно было нарваться на проблемы, оставалось отсиживаться под трибуной. Такие дела. Я вдохнул свежего воздуха и залез обратно под балки, туда, где валялись коробки из-под чипсов, старые презервативы и жестяные банки из-под бурбона «Джим Бим».

Я ждал до темноты. Потом еще пару часов. Не смотрел в телефон, чтобы узнать время или проверить сообщения, не рисковал: свет – предатель, это усваиваешь с первого раза. Нужно просто терпеть и держаться.

Мысленно я видел, как Гондон вливает в себя дозу за дозой, будто участвует в идиотском состязании – кто быстрее всех в городе напьется в стельку. Сид Клактон, чемпион мира по бандабергскому рому. Капитан Гондон, главный мясник, специалист по сбитым на дороге животным и птицам, самый пьяный человек на свете. Гордость Монктона, великий герой! Я представлял, как этот засранец поджаривает себе сосиски на сковородке и орет на телик. Недоумки, заткнитесь, что за уродливая девка, полная хрень. Без остановки. Не обязательно быть там, чтобы слышать. Я сидел и думал – вот бы все оказалось ядом. Ром, пиво, мясо, проклятый воздух, который с храпом вдыхает Гондон. Вот бы он сдох и оставил меня в покое. Если Бог существует, пусть в кои-то веки поступит справедливо и убьет этого мудака раз и навсегда. Ведь любому человеку нужно лишь одно – чувствовать себя в безопасности. Покой – вот все, о чем я мечтаю.

То есть так я думал. Однако мысль быстро устаревала. Скоро я уже не хотел ничего, кроме тех самых сосисок со сковородки. Чертов покой подождет. Я голоден, как акула. К тому же лучше не шататься по улицам после закрытия, когда половина посетителей из бара повалит в парк искать приключений. У меня не было ни малейшего желания выяснять отношения с черномазыми, налакавшимися дешевого пойла, или со стажерами из «Джона Дира». Сил драться не осталось, и я решил, что ждать хватит.

Вылез из-под старой деревянной трибуны, прислушался. Ни звука. Сунул скейт под мышку, крадучись добрался до деревьев вокруг стадиона и дошел под ними до фонарей и асфальта. Оттуда уже покатил домой.

Наша улица будто вымерла. В парочке окон светились телевизоры, хотя снаружи я никого не замечал. Не курили на крыльце Пакстоны, не поливала ничего из шланга миссис Махуд, которая поливала целыми днями.

В доме было темно, но сквозь открытые двери сарая виднелся свет. Играло радио. Я немного постоял на подъездной дорожке, во мраке. Собрался с духом. Уж лучше я зайду туда сразу, чем Гондон застанет меня перед открытым холодильником. Лучше буду наготове.

Я двинулся к сараю и остановился. Сам не знаю почему. Заглянул в дверной проем. Увидел пикап Гондона. Полку у дальней стены, заваленную походным снаряжением. Большой круглый абажур, о который бились ночные мотыльки. Может, Гондон внутри, цедит домашнее пиво из бочонка? Но сегодня же не выходной день. К тому же, когда Гондон откупоривал новую партию, кислая пивная вонь разносилась далеко по улице, а все соседи вдруг решали его навестить. Тогда точно не было бы так тихо. Даже если бы они пили только вдвоем с копом, то тоже орали бы на всю округу – да-да-да, дружище, точно, мать их, – и в воздухе не висел бы мясной запах, который сейчас лез мне в ноздри. Я знал, что Гондон покупает говядину без лицензии у каких-то заезжих типов и держит «левое» мясо здесь, в отдельной холодильной камере, подальше от магазина. Почему же тогда двери нараспашку? Даже тупой Гондон их так не оставил бы. И пикап странно припаркован – задок у «хайлюкса» почему-то задран.

Я несколько раз подбросил скейт и дал ему упасть на бетон – оповестил Гондона о своем возвращении. Мог, наверное, окликнуть или кашлянуть, как другие делают, но он уже и так меня услышал. Точно. Если засел внутри. Был шанс, что Гондон меня там поджидает, охотится, издевается. Хобби у него такое, доводить людей до нервного срыва.

Я осторожно вошел, прикрывшись скейтом вместо щита.

И подумал, что у меня беда со зрением. Все-таки глаз заплыл.

Наверное, потому я и не сообразил сразу. Передние колеса «хайлюкса» были сняты. Лежали на полу, рядышком. Гайки – кучкой возле баллонного ключа.

И ступицы. Чтоб меня! Голые ступицы прямо на бетоне. А еще пикап отбрасывал тень, которую не способен породить свет. Ни одна тень не растекается такими струйками. Ни в одной тени не плавают жирные зеленые мухи. Пару секунд я думал, что это просто масло. Что Гондон открутил пробку с поддона двигателя и забыл спьяну подставить масляное корыто. Краем здорового глаза я улавливал на скамейке полупустую бутылку. Пузырьков в коле не осталось. Какое-то насекомое присосалось к открытому горлышку – оса, похоже.

Я так и не понял, что увидел. Пока не обогнул водительскую дверцу, не заглянул поверх капота на другую сторону и не уставился на волосатые ноги и босые ступни Гондона, торчащие из-под кенгурятника.

Я выронил скейт, тот откатился, с лязгом во что-то въехал. В домкрат. Он не поддерживал машину, а валялся на тряпках, в маслянистой луже. От нее к двери тянулся след ящерицы. Вот тут все и стало ясно, как дважды два четыре. Я даже не опустился на колени и не проверил. Может, и стоило, чтобы убедиться и немножко позлорадствовать, но я уже и так знал – старому говнюку пришел каюк. Не скажу, будто я проронил хоть слезинку, однако меня подкосило. Я оперся на «хайлюкс».

В мозгах было все сразу – и ничего. Нет, ну господи… Наконец в голове забрезжили нормальные мысли. Двери распахнуты настежь. В восемь утра Кэп не откроет магазин, а уже в девять кто-нибудь возмутится – почему это ему не выдают заказанные вчера сосиски и бифштекс?! Я не собирался ждать, пока полгорода обвинит меня – типа, я наконец-то застал Гондона врасплох. Все в Монктоне знали про мои веские мотивы. Знали, каким Гондон был и что вытворял. Люди скажут – это я выбил домкрат из-под кенгурятника и расколол Гондону башку, словно арбуз. Все указывает на меня.

Я очень аккуратно двинулся к выходу, стараясь никуда не вступить. Оставил все как есть. По радио возмущенно орал какой-то злобный старикан. Свет продолжал гореть.

Я пошел к дому по боковой дорожке. Пришлось, правда, остановиться на секунду. Возле газовых баллонов. И блевануть прямо себе на кеды. Рвота была цвета горчицы. Я просто снял обувь и двинул дальше.

Темнота в доме. Я нащупал выключатель и испуганно дернулся, когда сработал холодильник. Боже, нервы совсем ни к черту.

В своей комнате снял со шкафа рюкзак. Посмотрел на спальный мешок. Нет, слишком большой, чтобы с ним таскаться. Выдернул из шкафа охотничий костюм – камуфляжные штаны и куртку. Торопливо стал натягивать штаны, споткнулся и чуть не упал. В кухне набил рюкзак консервными банками, пакетами с сухими полуфабрикатами и едой из холодильника. Взял зажигалку для плиты. Три коробки спичек. Завернул все в кухонные полотенца, чтобы не тарахтело.

Большая спальня провоняла Гондоном, но и мамин запах еще не совсем выветрился. Я немного постоял там, посмотрел. Потом вытащил из-за дверного косяка ключ. Открыл оружейный сейф, вынул карабин двести сорок третьего калибра и две коробки патронов «Винчестер» с полуоболочечными пулями. Взял еще и бинокль.

Уже почти в конце коридора повернул назад, в ванную. Прихватил туалетную бумагу, но забыл зубную щетку.

В прачечной отыскал свои походные ботинки с укрепленным носком, натянул. С корыта свисали синяя майка, трусы и полосатый фартук Гондона, затвердевший от жира и крови. Я шнуровал ботинки и наблюдал за этими смердящими тряпками, будто они могли вцепиться в меня, даже теперь, сами по себе.

На стиральной машине стояла пятилитровая бутыль, которую Гондон каждый день брал с собой в магазин. Я решил, что мне она понадобится. Наполнил из цистерны на улице и постарался не думать о грязных губах Гондона, которые облизывали горлышко. В сарае имелась парочка рюкзаков с гидраторами. Нести на спине такой рюкзак было бы в десять раз лучше, чем тащить бутыль, но возвращаться в сарай я не собирался ни за какие деньги. Это оказалось большой ошибкой, намекну я вам, и сильно осложнило мне следующие несколько недель. Гораздо сильнее, чем забытая зубная щетка. Я долил бутыль доверху, закрыл скрипучий латунный кран, обошел дом сбоку и немножко постоял под старым огненным деревом, восстанавливая дыхание и собирая мозги в кучу. Мимо проехал автопоезд, свернул на объездную дорогу к заправке. Он шипел и дергался, сбрасывая скорость, и весь светился огнями, как пароход. От поезда несло коровами и шерстью. Когда он исчез, я хорошенько огляделся и шагнул на пустую улицу.

На стадионе по-прежнему никого не было. По крайней мере, я никого не заметил. Проскочил мимо раздевалок и через две минуты нырнул в мульгу. Светила луна, еле-еле. Ее хватало, чтобы разглядеть тени деревьев и отличить явную грязь от буша.

Примерно через полчаса огни города исчезли из вида. Я думал, что буду радоваться, но чувствовал себя одиноким. Чуть не ревел. Нет, ну правда, я же счастлив, да? Просто все как-то неожиданно.

Я твердил себе, что сегодня, е-мое, лучший день в моей жизни. И надеялся к утру в это поверить.

Ублюдка убила жадность.

В машине барахлили тормоза, а он не хотел везти ее к Секу Бартону в конец улицы. Сам, типа, починю. Вот только домкрат-тележку из сарая стащили. Еще в марте, вместе с компрессором и старым арбалетом. Ворье залетное, говорил Гондон, но на самом деле это мог сделать кто угодно.

В общем, Гондон поднял машину простым реечным домкратом, подсунул его под кенгурятник. Не самое умное решение, это вам любой дурак скажет. Не лезь, скажет он, под машину, которая висит на одной хлипкой штуковине, иначе твоя жена вдовой останется.

Ну вдовы не осталось. И никто по Гондону ни слезинки не прольет. Ни в Монктоне, ни в целом мире.

Тогда я о таком не думал. Просто шел. Вперед, вперед. Много дней подряд только это и делал – тупо шел. Шагал. Плелся. Шел.

Первые два дня я держался в стороне от автострады – подальше, чтобы не видеть ее и не слышать. Топал день и ночь. Где мог, забирал на север. Старался не высовываться, но в пшеничных краях это та еще задачка, деревьев-то почти нет. Лишь огороженные поля со стерней, куда ни плюнь. Плоская и голая равнина. Путника на ней видно, как крысу на именинном торте. Однажды я пару часов проспал под двумя эвкалиптами в углу забора. Взял да и влез между гранитными камнями. Дело было днем, и, когда я проснулся, на меня сверху смотрела птица – наглый черный какаду, глазел очень презрительно. Типа, ты какого хрена тут делаешь?

Оба дня мне везло. Особенно с погодой. Стоял разгар осени, и южнее убрали уже весь урожай. Но сюда дожди еще не доходили, никто не начинал сеять, и ни одна падла не бродила вокруг, только я. Не было ни техники на полях, ни машин на проселках. Фермеры, наверное, шлялись по городу или смотрели футбол по телику. Может, у местных принято осенью повышать рождаемость, не знаю. В общем, я крался по полям, избегал дорог и обходил дома стороной. В пшеничном краю это нетрудно, жилье там попадается очень редко.

Шел я упрямо, в безлюдных местах почти бежал, но двигаться было тяжело до чертиков. Слишком много вещей приходилось тащить. Когда бутыль опустела, стало легче, только надолго ли?

На второй день я раздобыл немного воды в заброшенном доме. Тут, похоже, не жили уже много лет. В сетчатой двери торчали бумажки, на засохшей лужайке валялись игрушки. Последняя ферма, которую я встретил перед солончаками.

Может, я чересчур осторожничал. Может, за мной и не гнались. Не считали нужным. Подумаешь, Капитан Гондон. Все знали, какой он козел. Однако если кто-нибудь подыхает вот так – под машиной, в лепешку, в собственном сарае, – людям интересно, почему и с чьей помощью. В том сарае, в луже крови, валяется мой скейт, на дорожке торчат мои облеванные кеды. А кто у Капитана лучший друг? Коп с золотым зубом. Да, тот самый рыжий толстяк с шипящим смехом. Эти двое были прямо не разлей вода, такой уж я везунчик. Я часто слышал, как они ржут в сарае над каким-то бредом. Потому-то, видать, Гондон и чувствовал себя в безопасности. Я не только про мясо, я про то, что он бил маму смертным боем, неделя за неделей, и ходил по городу смело, как невинная овечка. Из-за дружка-копа мама никогда и не заявляла на Гондона, никогда ничего не говорила.

Я мечтал, чтобы она села в «короллу» и рванула в Перт, где копы нас не знают и где рыжий не при делах. Каких-нибудь четыре часа езды по автостраде. Только город нагонял на маму страх, и я ее понимал. Я бы и сам там чокнулся. Ладно, мама могла бы удрать в Джералдтон. Расстояние до него такое же. Город не маленький, мы в нем никто и звать нас никак. В нем есть настоящий полицейский участок, и суд, и вообще. Мама поселилась бы у океана, ела бы креветки, жила свободно. Но тогда я остался бы с Гондоном. Сам. Она понимала, что это означает. И каждый день вдали от меня, каждый день в безопасности мама думала бы только об одном. Даже если бы не пошла к законникам, даже если бы просто исчезла, она знала бы, сколько стоит ее безопасность и кто за нее платит. В итоге я все равно вляпался, но мне было бы легче, если бы мама спаслась. Тогда я бы терпел побои не зря. Думаю, я не винил бы ее, хотя тогда еще понятия не имел о жертвенности и мучениках. Я бы смирился. Так я себе говорил. Я хотел, чтобы мама сбежала, просил ее сбежать – правда. И все же радовался, когда она говорила «не могу», тоже правда. Да, тогда я был ребенком, но теперь мне с этим жить. Я не освободил маму. Мозгов не хватило. Или характера.

Я знаю, что думали люди. А, Джекси Клактон, грязный выродок? Так ему и надо. А мамаша его просто очередная дура-баба, у которой мозгов не хватает себя спасти. С Кэпом все заискивали, улыбались в его жирную морду, особенно после закрытия супермаркета «ИГА». За спиной же хаяли. Мы, Клактоны, были отбросами. Монктон – городок маленький. Один паб, придорожная закусочная, товарная станция да двенадцать улиц, на половине которых никто не живет. В таком городке все что-нибудь слышат, и все имеют офигенное собственное мнение. Только ни один сосед ни разу не примчал маме на помощь. Ни один не вызвал копов. Никто не совался, когда одноглазый говнюк буянил. Высказать важное мнение у нас в городе каждый готов, а спасти Ширли Клактон… Тут ни у кого во всей округе яиц не хватило.

Вот у мамы-то как раз характер был. Она оставалась ради меня. Вы не представляете, как это тяжко – такому хорошему и чистому существу пачкаться в подобной грязи.

Я дошел до первых маленьких соленых озер и понял, где нахожусь. Побрел вокруг. Жутко хотелось прилечь в мягкие лиловато-розовые водоросли. Говорят, их можно есть. Наверное, первобытные аборигены так и делали. Теперь же народ питается только курицей да жареной картошкой.

Я упрямо топал на север. Солнце вставало за одним плечом, а садилось за другим.

Пока топал, пытался привести в порядок мысли, но их было слишком много. Потом мысли исчезли совсем – надолго, на несколько часов. Когда вернулись, зашумели в голове, будто слабый треск по радио.

Наверное, молиться о чьей-нибудь смерти – неправильно. Мы, Клактоны, не особо верующие, и я вообще не молился, пока не прижало. Церковь я посещал раз или два. Полный отстой. Там всех насквозь видно, честно. Дело было в Магните, давно, с тетей Мардж и ее семейством. Она у нас такая же верующая, как и все остальные, но иногда ходит в церковь смотреть, как там поливают малышей. Подлизывается к городским шишкам. Храм оказался католический, а не миссионерский – тете Мардж не интересно там, где одни местные жители. Короче говоря, церковь – дурдом. Бу-бу-бу и дамы в больших шляпах. Все послушно повторяют слова, как дрессированные обезьяны. И спокойно смотрят, как мягкие розовые ладошки священника лапают младенца. Меня от такой картины чуть не вывернуло. Не люди, а кретины! Неужели они не в курсе?

Нет, мне это чудотворное дерьмо без толку. Однажды в выходные в город приехали какие-то юмористы на желтом автобусе – и давай нам зубы заговаривать, приставать на улице, в магазинах, на стадионе. Меня человек пять подряд спрашивало, спасся ли я. А я ржал им в тупые морды. Наивные, твою мать! Может, если бы эти молодчики перестали талдычить про Иисуса и провели меня тайком в свой автобус, то спасли бы еще тогда. Я бы, конечно, не поехал, из-за мамы. Но если бы они только знали, какое спасение мне нужно, то заткнулись бы и кое-что поняли.

Нет, церковные штучки не для меня, но я молился. Годами. Если такое называется молитвой. Если мечтать, желать и надеяться до того сильно, что пот прошибает и яйца подскакивают к горлу, значит молиться, тогда молился я много. И не получал ни черта. Скулил, умолял в темноте. Было очень унизительно. Просить что-то, кого-то, кого угодно – пусть с неба прилетит огромный черный молот, как в мультике. Хрясь! На голову Гондону. Только это бы нас спасло. Или это, или моя смелость. Вот бы я переборол себя и освободил маму! Меня посещали такие мысли. Я ведь знал, где оружие и ключ от сейфа. Мог все сделать. Если б не был слабаком. Я молил о храбрости и оставался трусом. Потом мама заболела, и я начал просить о милосердии – пусть она умрет быстро и без боли. Однако Ширли Клактон не полагалось ни спасения, ни милосердия. А для меня единственное облегчение наступало тогда, когда Кэп вышибал из меня мозги.

Мама умерла, я оказался с ним один и почти бросил молиться. Понял – я должен либо убить его, либо пережить. Мне не хватало смелости пристрелить Гондона. Я считал себя на такое не способным. Трусил, короче говоря. И тут, твою налево, ему на голову наконец-то рухнула тяжеленная штука. Вывод? Не знаю. Может, я и не виноват. Может, Кэп сам все подстроил. Почувствовал, например, стыд или одиночество – или просто нажрался до чертиков.

А вдруг это сделал кто-то другой? Гондона ненавидел не я один. Пофиг кто. Реечный домкрат – вот мое спасение и мое милосердие.

Не знаю, действительно ли я думал подобную хрень, пока топал на север. Кое-что, может, и думал. Трудно вспомнить. В памяти дыры. Я был перепуган и пришиблен; почти не соображал. Как пес, даже еще глупее. А вот позже я так рассуждал, да. Если честно, до сих пор рассуждаю. Разве сегодня я не молюсь, не заклинаю – пусть она ждет меня в конце шоссе, пусть будет готова по моему звонку? Когда нуждаешься в чем-то, даже если его нельзя получить – особенно если нельзя получить, – все равно просишь. Не веришь в этот бред, но молишься – чему-нибудь, кому-нибудь. Ругаешься с телевизором, разговариваешь с котами и орешь на машины. Черт, я умолял лужи, звезды и камни! И мне не стыдно в этом признаваться.

Но молиться о том, чтобы кого-то убило? Такая себе философия…

В первые дни путешествия я знал одно. Именно это помогло мне двигаться дальше, когда паника немного отпустила. Я есть. Я смог. Уцелел. Выжил. Везение, ответ на молитвы – не важно. Случилось чудо, и после него остался я. Я, сукины вы дети!

Глаз видел кое-как. Я по-прежнему мечтал его промыть и охладить, но боялся потратить лишний глоток воды. Так и брел, больной и очумевший, и смотрел одним здоровым глазом. Держал курс на север, по возможности. У меня не имелось четкого плана, только добраться до Магнита. До которого от Монктона триста километров. Путь неблизкий, и как его одолеть, я пока не знал. Правда, в тот момент меня больше всего волновало укрытие. Найти деревья! И побыстрей. Как только я нырну в заросли, смогу двигаться незамеченным. И уже не спешить. Спокойно думать.

Я в любом случае шел бы на север. Даже если б идти было не к кому. К югу отсюда сплошные фермы да поля. Есть немного деревьев, там, где разводят овец и коров, но и людей больше. Еще дальше – город, туда мне никак.

Меня никогда не называли везунчиком – а может, зря? Хотя бы потому, что от Монктона не очень далеко до золотых приисков, где-то час езды на машине. Многие считают, будто вокруг приисков одна пустыня. Земля там каменистая, врать не буду, но зелени больше, чем вы думаете. Я-то в курсе. Тут мне тоже повезло, и за это, между прочим, спасибо Капитану. Он кое-чему меня научил. Вбил в меня закалку и живучесть. Еще я умею охотиться и разделывать добычу. Знаю укромные местечки для лагеря. В золотом краю. В стороне от дорог. Там, где никто не додумается искать.

Под конец дня я увидел впереди длинную голубую линию и чуть в штаны не наделал. Копы, целая армия, ждут меня! Я пискнул, как девчонка, и нырнул лицом в канаву. Набрал полный рот грязи, получил бутылью по зубам. Я лежал, корчился и ловил губами воздух. Куда бежать? Позади голая земля. Я отдышался, осторожно выглянул. И все понял. Ну и придурок! Это не люди, а деревья. Я ужасно на себя разозлился. Хотя почувствовал облегчение. Да уж, обхохочешься.

Глотнул из бутыли, полежал с минутку. Довольный до невозможности, аж весь размяк и расплылся от радости. Потом, наверное, ненадолго уснул. Открыл глаза и увидел двух хохлатых голубей. Они сидели на краю канавы, разглядывали меня. Небо над ними было бледное, скоро закат. Я шевельнулся, и птицы улетели, крылья со свистом рассекли воздух. Я встал, собрался с силами и рванул в укрытие, под деревья.

Тут росли низкие акации и буравовидные эвкалипты. Еще караджонг. Не гиганты, но спрятаться можно. Лес тянулся насколько хватало глаз. Я шел по нему и шел. Наконец стемнело, я дико устал и начал спотыкаться. Только бы шею не сломать! Мне нравилось среди деревьев, они закрывали со всех сторон. В ту ночь я развел костер. Вы не представляете, до чего хорошо с огнем. Я был так счастлив, будто нашел дом, где можно и самому пожить, и машину под навес поставить.

Я съел две холодные отбивные и три запеченные картофелины. Их запах держался на пальцах до утра, будто после свидания с девчонкой. От таких мыслей я включил телефон. Глупо, конечно. Просто у меня в мозгах помутилось. Сигнал был совсем слабый, одно деление, но свет на экране радовал. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Ничего, ни единого уведомления. Все эсэмэски от нее – старые. Я глянул пару фотографий, и меня чуть не порвало. Нет, нельзя распускать нюни! И разряжать батарею. Нужно думать головой. Не звонить, не использовать GPS. Только этого мало. Включил телефон – сразу соединился с вышкой и оставил след. Идиот. Копы, наверное, могут дистанционно мухлевать с мобилками, следить за нами незаметно. Ну же, отключай телефон и не раскисай! Счастливое настроение пропало.

Теперь я просто смотрел в огонь и боролся с жалостью к самому себе. Уговаривал – здесь не холодно, и комаров нет. Я мертвый от усталости, но не голодный. К тому же я прошел приличное расстояние. Еще день-два, и я в безопасности.

Спал я хорошо, только видел сны и часто просыпался. Ветра не было, но деревья скрипели и трещали. Несколько раз что-то хрустнуло. Кенгуру, наверное. По крайней мере, я надеялся, что кенгуру. Каждый раз подпрыгивал, сердце выскакивало.

Ругал себя – будь мужиком, ссыкло!

Она однажды услышала, как я это сказал. Мама. Сказал маленькому кузену возле прачечной – он ревел из-за крошечной ссадины на коленке. Мама посмотрела на меня с отвращением. Что? удивился я. Я ничего не сделал.

Ты ничем не лучше отца, Джекси, ответила она. Выражаешься, как он.

Я так бесился, что не смотрел в ее сторону три дня.

Мама во мне ошибалась. Только и я ошибался.

Твердил себе – ты не из тех, кто молится, или разговаривает сам с собой, или плачет по маме, или сходит с ума по какой-то девчонке. Ты не слабак. И не бандит, нет. Просто любишь подраться, всегда любил. Но ты не псих, что бы там все ни думали. Не убийца, хотя и ненавидишь кое-кого до чертиков. Точно не убийца, точно. И даже в самых диких своих мечтах я не считал себя орудием Божьим. Я и понятия-то такого не знал. Был просто ребенком, не знал ничего.

Проснулся я с первыми лучами солнца. Земля стала лиловатой. Я опять развел огонь, решил подогреть консервы, свинину с фасолью. И только тут понял, что не взял ни открывалки, ни ножа. Открывалка-то ладно, консервных банок у меня все равно мало, но вот нож… Полная засада. Какой же я идиот! Ни гидратора, ни ножа, совсем без мозгов.

Я всухомятку сжевал пачку лапши быстрого приготовления, но от нее адски захотелось пить, и я присосался к бутыли. Вот бы сейчас вернуться на ту заброшенную ферму и найти нож! Он там наверняка был – в кухне или в сарае. А теперь впереди ни одной фермы, до самого проклятого Бали!

Когда солнце взошло, я увидел миллиарды паутинок, они сверкали у самой земли и на засохшем бревне. Прямо лучики надежды, которую все так любят вспоминать. Ладно, может, со мной все будет хорошо. Я двинул дальше.

Примерно через час набрел на каменистую полянку с погнутыми ржавыми листами жести и мотками проволоки. Остатки лагеря золотоискателей. Небольшие канавы, ямы, кучки камней и земли, одна полуобвалившаяся траншея. Не похоже, чтобы тут кто-нибудь разбогател. Хотя и не похоже, чтобы он старался. Зато я нашел среди хлама изогнутый металлический кол, сплюснутый на одном конце – какой-то умник саданул по колу кувалдой. Я вскрыл им консервы. Поел холодную свинину с фасолью. Сидя в траншее с бутылками. Было вкусно. Распечатал ломтики ананаса и говяжью солонину, аккуратно спрятал банки в рюкзак, чтобы ничего не пролилось. Не таскать же с собой кол вместо открывалки.

Однако потом я достал банки, вытряхнул рюкзак и осмотрел свои запасы. Кроме говядины и ананасов, четыре апельсина, одна луковица, еще одна пачка лапши, зажигалка, три коробка спичек, два кухонных полотенца, рулон туалетной бумаги и патроны. На шее у меня бинокль, на плече карабин, а в руке бутыль. М-да, для таскания на себе – много, для выживания – мало. Воды осталось литра два. И ни шляпы, ни ножа, вот тупица.

Насчет походных ботинок я теперь тоже сомневался. Даже по здешней неровной земле в кедах шагалось бы легче. Растертые ноги и плечи болели, но я решил не останавливаться. Какой смысл? Еды хватит на пару дней, да и потом я еще немного протяну, а вот без воды окажусь в глубочайшем дерьме. Нечего себя обманывать, я должен найти воду, максимум завтра. Скважину, водоем, цистерну… Иначе крышка. Иначе придется сдаться и выйти на шоссе, остановить грузовик. Одно потянет за собой другое. И мне придет конец.

Я брел дальше. Страшно на себя злился, особенно из-за ножа. Однако злость меня поддерживала, заставляла топать вперед.

К обеду слева от меня стал слышен грохот автопоездов. Значит, скоро я выйду к тому месту, где шоссе вклинивается в золотой край. Уже полтора дня я не видел ни одной изгороди. Молодец, все рассчитал правильно. И незачем думать о том, что на машине я добрался бы сюда гораздо быстрее.

Теперь вокруг на сотни километров лежала земля старателей. Лишь изредка попадались разрушенные овцеводческие фермы. На востоке, если я правильно помнил, была пустыня, она за один день испепеляла внутренности напрочь. Там смог бы выжить только настоящий абориген, а их уже не осталось. Нечего и пытаться, даже со шляпой, ножом и цистерной воды.

Прошло еще несколько часов. Я брел вдоль шоссе, чтобы слышать машины, но за деревьями, чтобы оставаться невидимым. Скоро от этой дороги у меня начали плавиться мозги. Я знал – подходить к ней опасно, надо держаться подальше, но ноги сами несли туда. Сквозь ветки мелькали сверкающие автопоезда – высокие яркие фургоны размером с дом. Еще ближе. Я уже видел, как сверкают на солнце перламутровые крупинки кварца в асфальте. Сидел тихонько в зарослях акации, в тени. Так близко, что чувствовал запах гудрона, масла и резины. Очередной грузовик было слышно очень-очень издалека. Когда он появлялся, громадный лязгающий поезд с тремя вагонами, от грохота дрожала земля, а от ветра сдирало скальп. Грузовик пролетал мимо, разбрасывал щебенку во все стороны и громко-громко гудел, аж уши в трубочку сворачивались. После него в воздухе повисало облако розовой пыли, а на языке оседали мелкие крупинки, будто ты наелся кондитерской обсыпки со вкусом дизеля. Тишина наступала не скоро.

Я думал о тоннах молока, пива, мяса и фруктов, едущих на север. Я никогда там не был, но представлял большие города – Каррата, Хедленд, Брум, Кунунарра. Уйма людей, которых надо прокормить. И еда попадает к ним по этой дороге. На запасах из одного такого грузовика я мог бы прожить год. Может, два. У меня есть оружие, да, только не буду же я грабить фуры?! Меня мигом схватят. Я, конечно, неплохо вожу машину, но автопоезд с тремя фургонами и восемнадцатиступенчатой коробкой передач?.. Это вряд ли.

Я все сидел и сидел. Будто загипнотизированный. Думал – можно ведь выйти на дорогу. Остановить фуру и через два дня оказаться в самых настоящих тропиках. Уиндем. Дарвин. Если я закопаю карабин, кто-нибудь рано или поздно меня подберет. Правда, и без «браунинга» с патронами я буду выглядеть подозрительно. Вылезу из кустов, вонючий, с крабовой отбивной вместо лица. Вдруг обо мне уже объявили в новостях? Тогда кранты. Хотя не все водители – добропорядочные граждане. Некоторые готовы плюнуть на закон. Не за красивые глаза, понятное дело. Я долго жил рядом с придорожной закусочной и знал, во что может обойтись поездка на север. Думаете, подобное предлагают лишь девчонкам? Нет, я еще не настолько отчаялся.

Я потерял у дороги целый час. Будто позабыл, кто я и что делаю. Будто остался один на свете.

Раскисать нельзя. Я должен найти воду. Хорошенько отдохнуть. Добраться до Магнита. Или опустить руки и загнуться. В конце концов я встал. Нырнул в буш и пошел прочь от шоссе.

Дело в том, что я не один на свете. Только это и помогает мне двигаться дальше.

Я углублялся в чахлые заросли. Осторожно наступал на бесчисленные палки и ленты древесной коры – укус змеи вряд ли пошел бы мне на пользу.

У меня кое-кто есть. И это кое-что значит. Я снова и снова вспоминал Магнит, тенистую веранду паба, длинные занавески. И чувствовал запах воды из скважины на заднем дворе.

Вскоре я перестал слышать дорогу. Воздух был теплым, звенел от щелкунов, пчел и кузнечиков. Я никак не мог понять, чем пахнет. Потом дошло. Мазь, которую в детстве мама втирала мне в грудь. «Звездочка». От простуды.

До конца дня я не останавливался. Хотелось пить, болели ноги, но голова вдали от шоссе опять соображала. Тогда-то я и начал думать о ней. Ли. Наверное, я думал о ней слишком много, но это помогало отвлечься от всякого дерьма.

Сейчас обед, конец уроков. Она тащит домой рюкзак – одна на пустой широкой улице. Надеюсь, катит на скейте с новыми колесами и подшипниками, которые подарил я. Может, Ли их не получила, я не в курсе. Розовые колеса SickSicks с подшипниками ABEC. Стоили мне месячной зарплаты. Плевать, я не жалею.

Я провел Ли до дома. Мысленно, ясное дело. До паба. На второй этаж. Увидел ее в тени на большой веранде. С книгой или в наушниках. Мы любим книги про тюрьму. И треш. По крайней мере, о таких книгах Ли мне рассказывает. И такую музыку мы слушаем, когда делимся друг с другом наушниками.

Здесь жарковато, а у Ли наверняка еще жарче. Может, она пошла в бассейн. Я легко себе это представил. Безумно голубая вода. Мягкая трава, на которой мы расстилали полотенца. Вблизи волосы Ли пахли хлоркой.

Эх, жалко, что для полевых цветов сейчас не сезон. Было бы классно подарить Ли букет, когда я к ней доберусь. Да только до сентября цветов здесь не будет. Если я и подарю что-нибудь, то уж точно не букет.

Говорят, в прошлом году в это время тут было хорошо. Первая дождливая зима за много лет. Народ повалил как саранча. Городские. Туристы. Азиаты и прочие. В Монктоне они останавливались только поесть и заправиться. У нас в городе смотреть нечего, одни фермерские жены да пьяницы с черными зубами. Нашествие продолжалось несколько недель. Я наблюдал, как эти придурки появляются и исчезают. Сидел перед закусочной и смеялся над ними.

Нет, у меня не было претензий к тем, кто приезжал любоваться цветами. Я и сам иногда ходил в поля с мамой, когда был маленьким. Цветы она сильно любила. Знала названия. Больше всего ей нравился такой внушительный плоский круг – посерединке зеленые пушистые листочки-иголочки, а вокруг бело-розовые лепестки. Цветок-венок, редкая штука. Для него нужен приличный дождь. Мама по этому цветку с ума сходила, говорила – он будто ангел, приземлившийся в грязь. Говорила: всего пять минут милости с небес – и у тебя в руках чудо. Не знаю, права ли мама, но цветы-венки действительно выглядят удивительно, когда ни с того ни с сего прорастают в придорожном буше.

Я хотел украсить ими мамин гроб. Но в феврале в полях любоваться нечем, только сухой землей да банками из-под пива. Этим летом не было ни милостей, ни чудес. Ни одной недели, ни единого дня. После маминых похорон все разошлись по домам, а я, одетый в парадные шмотки, убрал кучу запеканок в холодильник и застыл в прихожей. На заднем дворе сидел Кэп, лакал домашнее пиво с ромом. Ни один из нас не сказал ни слова. Мы оба знали – хорошее кончилось навсегда.

Стоило уйти еще тогда. Я не ушел. Вы когда-нибудь гонялись за кроликом? Видели, как он ни с того ни с сего замирает? Будто больше не может дышать, не может думать – и двигаться тоже. Я чувствовал себя так же. Должен был удрать. Написать Ли, обо всем договориться, причем давно. Господи, да мы бы уже подъезжали в автобусе к Марбл-Бару! Но меня парализовало.

На следующий день на работе я сплюнул в тазик зуб. Ну половину зуба. Выражение лица одноглазого Кэпа, его ухмылка сказали все. Типа, и что ты теперь будешь делать, маменькин сынок, куда побежишь? Никуда. Потому что ни в одной дыре тебя не ждут.

Опять оно тут как тут, всякое дерьмо. Не дает думать о хорошем. Начинаешь мечтать про Ли, а под конец в голову лезут гадости. Потому я и вопил посреди буша. Надрывался, пока в горле не запершило. Это был я – орал на деревья, будто псих.

Тени удлинились. Земля стала более каменистой. Пыль – розовой, местами красной. Вскоре показались эвкалипты. Те, которые сбрасывают кору с верхней половины ствола. Среди них встречаются очень неслабые. Стоят, будто мужики без рубашек. Настоящие мачо, со шрамами, накачанными мышцами на груди и остальными прибамбасами. Смешно. Особенно, когда ты высох от жажды и очумел от ходьбы и воплей.

Я брел почти до темноты. Наконец нашел симпатичную полянку с красной землей и решил, что на сегодня хватит. Набрал коры и веток, развел огонь. Снял ботинки. Расчистил место для сна.

Костер получился душевный. Вокруг было полно дерева, изъеденного термитами, – мертвого, серого и тонкого, как бумага. Горело оно отлично. Хоть какая-то радость.

В тот вечер я съел консервированные ананасы. Устал до чертиков. Я думал, что отключусь сразу, но уснуть не мог.

Жалел, что не взял с собой рома. Хотя я не любитель. Несколько раз принимал таблетки, это мне больше нравилось. Да и то лишь потому, что их можно было стащить у мамы. От таблеток будто туман окутывает. Приятно.

Видно, я дошел до ручки. Раз начал мечтать о роме. Знаете, иногда лучше быть собакой. Пес не мучается мыслями. Лижет себе шишку, да и засыпает. Очень полезное умение. Сильно облегчает собачью жизнь, правда?

Между прочим, многие собаки умнее, чем муж моей матери. У меня было время поломать голову над тем, как он стал гондоном. Может, таким уродился? Значит, люди приходят в мир злыми? Нет, фигня. Иначе капец. Кэпу, наверное, тоже досталось. Вы не подумайте, я его ненавидел. Он был жутким козлом. И умер по-идиотски. Только идиот сумел бы высадить себе глаз мухобойкой. Только идиот сунул бы хлебный нож в раковину так, чтобы ручка торчала наружу. Чтоб получился трамплин для прыжков в бассейн. Я наблюдал, как Кэп гоняет по кухне жирную муху, как она садится на ручку ножа, на самый кончик. Хрясь – и лезвие уже торчит у придурка из глаза. От ужаса я даже не заржал. Дальше веселей. Появляется мама, ахает – о, Сидни! А он отпихивает ее на пианино, выходит и садится в машину. Мама так и пролежала там до темноты, прорыдала все время. А через два дня Капитан вернулся из Джералдтона без глаза.

Слушайте, я никого не оправдываю, но, наверное, Кэп понимал, какой он гад. Иногда сам себя стыдился. Я знаю, что ему было страшно. Когда мама болела, Кэп ни черта не мог сделать. Выглядел перепуганным – настоящий баран, запутавшийся в колючей проволоке. Чем хуже становилось маме, тем меньше времени Капитан проводил дома. Я думал – какое счастье, пусть уходит, пусть напивается с копом возле магазина или торчит в сарае. Только без Кэпа было ничуть не лучше, и это чистая правда. Никому не пожелаю видеть, как его мама умирает одна-одинешенька.

В последние недели она сидела в кресле у окна и молчала. То ли от слабости, то ли от грусти. Хотя иногда оживлялась и начинала говорить. Вспоминала. Школу. Пикники. События тех времен, когда была «леди». Никогда не рассказывала о Монктоне. Только о счастливом прошлом. Будто хранила эти воспоминания в какой-то коробке много лет. Под конец мама лишь шептала и очень путалась. Постоянно повторяла три истории. Большая новогодняя вечеринка на пляже, куда мы ездили вместе. Так красиво, так романтично. Еще концерт, выступление Кейси Чамберс в Муре. И родео в Могамбере. Только я ничего не знал об этих мероприятиях, ничегошеньки. Господи, да я никогда не бывал в Могамбере. И ни на одной пляжной вечеринке. Мама тогда уже так болела, что принимала меня за Кэпа, твою налево! Видимо, действительно его любила. Этого ублюдка.

Нет, она старалась, как могла. Я ее не осуждаю. Была хорошей матерью.

И все же. Под конец я гадал – думает ли она обо мне, я ведь останусь один? Мама знала о том, что умирает. Переварить такое непросто, только неужели она не мечтала спасти меня после своей смерти?

Мама не говорила ни слова, но, мне кажется, перед Рождеством строила планы. Она тогда чувствовала себя довольно хорошо. Наверняка звонила тете Мардж. Просила – когда все случится, забери Джексона. Пожалуйста, Марджи, не оставляй его здесь. Обещай. Да, готов спорить, так оно и было. Мама обо всем позаботилась и придумала, как меня вытащить. Договорилась, чтобы я жил с кузенами в Маунт-Магните. Нам всем пришлось бы трудно, но куда ж деваться, семья есть семья, правильно?

Вот только после Рождества тетя Мардж уже никуда бы меня не забрала. Она больше не хотела видеть мою бесстыжую морду ни за какие шиши. И мама считала – так мне и надо.

Это оказалось самой большой неожиданностью в моей жизни. Самым тяжелым открытием. О собственной маме. О том, что она против меня. С тех пор я много передумал и понял – зря я удивлялся и приходил в ужас. Ведь так было постоянно, просто раньше я не замечал. Сейчас-то я уже не наивный ребенок. Смотрите сами. Почему она не уехала из Монктона, когда жить с Кэпом стало невыносимо? Мама твердила, будто из-за меня, будто она не могла сбежать, боялась, ведь я останусь с Кэпом. Я ей верил. Теперь же думаю – почему мама просто не взяла меня с собой? Мы могли сложить вещи в машину и укатить куда угодно. Начать новую жизнь. Вдвоем. Может, мама дико боялась Гондона – вдруг он найдет нас, что тогда сделает? Или может, я не стоил риска? Может, она, как и все остальные, считала меня сволочью? Понимаете, мама так и не смогла выбрать меня. Третий лишний. Она предпочла Кэпа.

Я знаю, собак кормят отбросами. И лупят, да. Не самая волшебная жизнь, конечно, но иногда, поверьте, быть собакой не так уж и плохо.

Ладно, надоело. Это дерьмо мне давно по барабану. Хотя тогда оно еще болело, и сильно. В ту ночь я сжег много дерева и увидел много звезд.

Наутро я повел себя как дурак. Проснулся, когда солнце уже встало. На завтрак почистил апельсин. Вкуснее апельсина я в жизни не пробовал! Надо было сжевать его медленно, посмаковать, а не проглотить в секунду. Но есть и пить хотелось до чертиков.

Я отлил – моча выглядела темной и воняла. Скоро начну ходить по-большому камушками, как овца. Немного потоптался босиком. Затем осмотрел вещи, вяло и полусонно. Бутыль с водой почти опустела. По весу стала как ведро с воздухом. Зато карабин потяжелел. Ноги по-прежнему гудели, а теперь еще и все тело ныло. Я сидя натянул носки и зашнуровал ботинки. Подбитый глаз страшно разболелся. Он был горячим и пульсировал. Жалко, не нашлось ничего холодного, не то я приложил бы. Что угодно: кусок мяса, замороженный горошек, мокрое полотенце. Однажды после уроков я заскочил в школьный автобус со страшным фингалом, похожим на раздавленную сливу, и прошел мимо девчонки с мороженым. Выхватил его, ткнул в фингал и уселся сзади. Как же приятно было! Девчонка с приятелями, да и остальные в автобусе психовали, но не смели и слова сказать. Ледяное мороженое таяло, текло по моему лицу, а я плевать хотел на всех. Сегодня утром у меня есть лишь апельсиновая кожура. Вот она, валяется передо мной. Куда ж деваться… Подобрал ее, приложил к глазу. О боже! Я взвыл так, что услышали в Сиднее. Поверьте, банановая шкурка для подбитого глаза сгодится, но апельсиновая кожура – нет.

О ней могу сказать одно – она меня взбодрила. Я тут же натянул рюкзак и потопал дальше.

Солнце светило в глаза. Сначала идти было трудно, но скоро я поймал ритм. Меня окружало такое спокойствие… Ну вы понимаете. Тишина. Только звук шагов. Потом я перестал замечать и его. Я слышал лишь птиц. Сорочьи жаворонки. Их пение никогда не приедается. Напоминает о школе. О лавочке под директорским кабинетом. Я вечно там сидел. Эти маленькие птички храбрые, как бушрейнджер Нед Келли, честное слово. Парочка жаворонков, размером не больше ладони, залетала со школьного двора прямо на веранду, к лавочке. Они каждый раз меня навещали. Скакали у ног. Выпячивали грудь и ругались – то ли прогоняли, то ли просто ждали от меня какой-нибудь реакции. Мне стало радостно от одних только воспоминаний.

По словам мамы, я относился бы к школе по-другому, если б хоть чуток старался. Может, я и правда ни черта не понимал, как говорили учителя. У меня тогда не было никаких убеждений, я не представлял, к чему прислушиваться. Не видел в уроках смысла, они казались мне сплошным бредом. Я не помню ни одного умного человека за все годы учебы, но повторяю – я не особо вникал. И вот дела, теперь я капельку скучаю по школе. Никогда не думал, что скажу такое. Я не знал, кто я и на что способен. Вел себя хреново, по-другому не умел. Ко мне постоянно относились по-скотски, каждый божий день, а в подобной ситуации рано или поздно понимаешь – нужно поступать с другими так же. В общем, к четвертому классу дети меня боялись. И мне это нравилось. Ко времени перехода в старшую школу Долли-Дистрикт я уже считался психом. Что совершенно меня устраивало.

Я бросил учебу в прошлом ноябре. Пару раз приходили какие-то типы, искали меня. Но скоро уже весь район знал о мамином раке. Так что меня больше не трогали. Может, старик шепнул пару слов копу. В школе наверняка вздохнули спокойно. Учителям со мной было несладко. Характер и все такое. Замашки малолетнего преступника, понимаешь ли.

Мне дали кличку Джекси Конина. Смешно, видите ли. Я оценил. И позаботился о том, чтобы каждая сука, которая так меня называла, дорого заплатила за свои слова. Без скидок, исключений, залогов и возвратов.

Конину я, между прочим, пробовал. Нормально. Городские теперь такие неженки, что даже кенгуру есть не могут. Скоро они все поголовно станут вегетарианцами – и вот тогда обрыдаются. Им прямая дорога назад в обезьяны.

Даже если твой старик известный идиот, ты не обязан всю жизнь носить то же клеймо. Я не виноват в том, что Капитан тронулся мозгами. Мама винила в этом сначала карты. Потом – компьютер и онлайн казино. Будто сам Кэп тут ни при чем. Слушать тошно. Когда я лупил очередного пацана, то защищал не Капитана. Еще чего! Я защищал себя.

Учителям надоело. Они пригласили мозгоправа из Перта. Я думал, приедет мужик в белом халате, оказалась девица в крошечном платье. Ее интересовало, нравится ли мне бить детей. Я ответил утвердительно – чтобы ее пронять. Она покраснела вся, даже на груди. Милая была девица, только не представляла, что чувствует человек, над которым смеется весь город. А может, мне и правда нравилось мочить пацанов. Особенно тех, кто распускал язык. Нравилось смотреть, как они валятся на спину и ловят ртом воздух. Девица спросила, не одиноко ли мне, нет ли проблем дома. Вот же гений, господи! Я ответил – все нормально, я в полном порядке, – и она поверила. По крайней мере, второй раз не приехала. После этого меня начали еще чаще оставлять после уроков. Несколько раз не допускали до занятий вообще, временно исключали. Задерживаться после уроков я любил. Мог бы руку себе отгрызть, лишь бы сидеть весь день на веранде, смотреть на флагшток и наблюдать за маленькими драчливыми жаворонками. Безопаснее, чем дома, намекну я вам.

В начальной школе я жил неплохо, у меня имелся приятель. Кенни Чен. Его старики держали китайскую забегаловку рядом с пабом. Кенни был маленьким и четырехглазым, но умным. Разговаривал с подковыркой, двусмысленно. Например, отпускал шуточки без улыбки. Любил съязвить, да. Дети говорили, будто Кенни считает себя выше других. Бред. С чего бы мелкому рисоеду так думать?

Мне же казалось, что дети относятся к Кенни Чену паршиво. Поэтому я вертелся вокруг него, по-дружески. Звал погонять мяч и все такое. Тех, кто проявлял к Кенни неуважение, я вырубал с особой жестокостью. И он сделался неприкасаемым, о да… С каждым днем Кенни Чен будто прибавлял в росте и все больше превращался в австралийца. А потом вдруг начал вести себя странно. Даже я решил, что он зарывается. Кенни стал просиживать все перемены в библиотеках. При встрече на улице он даже не смотрел в мою сторону. Я гадал – может, предки Кенни меня не одобряют? Или он принял меня за гея? Азиаты же не любят голубых. Как-то раз на стадионе я хотел обнять Кенни, чисто по-приятельски, а он шарахнулся. Будто я его сейчас ударю. Меня это немножко обидело. В общем, после того я держался подальше, но все равно за ним присматривал. Я человек преданный, так уж устроен. Мало кто понимает, что это значит. Если уж я чему-то отдаюсь, то целиком. Раз и навсегда.

Как бы там ни было, однажды Чены без предупреждения уехали из города. Не знаю почему. Лучше бы Кенни остался. К старшей школе мы бы стали Кониной и Собачатиной. Командовали бы и куролесили вместе, как два супергероя-неудачника. И не пришлось бы мне делать это самому, в одиночку.

В старшую школу я ездил на рейсовом автобусе, в Долли. Меня там будто ждали. Каждый дебил в округе мечтал со мной подраться, даже аборигены. Мать твою, до чего ж они бешеные! Крупным я никогда не был, зато был боевым. Никто не мог сделать со мной такого, чего еще не сделал Гондон, поэтому я никого не боялся. Не отказывал ни одному козлу, который нарывался на ссору. Дрался яростно и жестко, не давал противнику времени на подготовку. Один парень доставал меня целую неделю. Не в лицо, но слухи доходили. Трент Бислей. Ох и здоровый пацан, как мужик, с бакенбардами. Папаша его круто торговал зерном. Однажды я ухватил этого Трента за горло, когда он вышел из спортзала. Голос к придурку вернулся только через два дня.

На самом деле я вел себя так не постоянно. И был не таким, каким меня считали. С учительской машиной все получилось нечаянно. А история про арбалет – вообще выдумка. Люди любят сочинять. Да, я давал учителям прикурить, молол языком, только не со зла. В основном для смеха. И я уверен, что в глубине души некоторые преподы это одобряли, считали мою болтологию смешной. Сразу после похорон за мной опять прислали ищеек. Видимо, соскучились и решили меня вернуть.

Только я не вернусь. Немного жаль, сам не знаю почему. Так странно плестись по мульге и думать о школе. Наверное, птицы виноваты. И спокойствие вокруг.

Солнце поднялось высоко, начало прожигать макушку. Я обмотал голову кухонным полотенцем, на манер джихадиста. Стало чуть легче. К повязке не помешал бы верблюд. И бочка с водой, огромная. Потому что к полудню вода в бутыли закончилась.

И тут мне по-настоящему повезло. Пусть я об этом еще и не подозревал.

Не знаю, на каком расстоянии от автострады я увидел колею. Километров десять прошел, может, и больше. Наткнулся на нее неожиданно. Я упрямо топал на север. Вдруг под ногами оказалось это. Две бороздки поперек моего пути, еле заметные. Я обалдел. Застыл. Я таращил глаза направо-налево, будто хотел перейти улицу и ждал просвета в автомобильном потоке, да только сюда уже давно не заезжала ни одна машина, точно. Земля запеклась как камень. Никаких следов покрышек.

Я сел, чтобы собраться с мыслями. Положение было не очень. От жажды меня начинало плющить. Если не найти воды сегодня или, в крайнем случае, завтра, мне конец.

Значит, пришло время выбирать. Двинуть на запад означало выйти опять к шоссе. То есть выкинуть белый флаг и признать поражение. Но я сказал себе – какой толк от тебя мертвого, а? На восток, вглубь материка, ведет слабая колея. Кто-то же ее сделал. Получается, там что-то есть. Или кто-то надеялся, что там что-то есть. Или что-то раньше было, а теперь – нет. Люди приезжают сюда только по делу. За сандаловым деревом или за золотом. Я сам бывал здесь с Гондоном, стрелял коз. Не прямо здесь, а северней. И я знал – лагерь разбивают поблизости от воды. Может, там стоит резервуар, или мельница, или даже автоцистерна с водой. Шансов мало, но они есть.

Понимаете, я не умею сдаваться. Может, я и правда идиот, как считали одноклассники. Или несговорчивый осел, как говорил директор. В общем, я сидел и пялился на борозды. Шоссе или дикие территории? Ну и выбор. Между реальностью и надеждой. Между водой, которую реально возят по шоссе грузовики, и водой, которую ты до чертиков надеешься отыскать в конце колеи. Я поставил на надежду – наверное, мозги совсем помутились – и побрел на восток. Испытывать судьбу – это про меня.

Земля тут была как везде. Разве что более каменистая по обеим сторонам колеи. Напоминала те места, где мы устраивали лагерь. По выходным, когда искали золото или стреляли коз. У нас были большой старый «форд»-пикап и металлоискатель. Мама тоже ездила. Далеко, к озеру Бальтазар. Родители тогда бредили золотом. Целый день шлялись с металлоискателем, по очереди таскали этот волшебный прибамбас. Они даже мне сделали такую штуку из проволоки, и я бродил с ними. Я тогда был маленьким. В последний день подстреливали козу, разделывали ее, укладывали в большой ящик со льдом и забирали домой. Мама говорила, что в мясе чувствуется соленый привкус здешней травы. Обычно мы останавливались под эвкалиптами с гладкой розовато-красной корой, в верхней части озера. Мама ночевала в кузове, а мы с Капитаном на земле, в спальниках. В лунные ночи озеро казалось полным воды, а не сухой соли. Выглядело необычно, будто другой континент, белый и пустой. Он тянулся, насколько хватало глаз. Шагнешь в такое озеро, и оно тебя поглотит, навеки. Мы туда никогда не ходили. Золото водилось в глубине буша, а козы – на горных кряжах. Мы лишь временами подъезжали посмотреть, ведь зрелище потрясное. Устраивались на симпатичных полянках с темно-красной почвой, усыпанной валежником. Обязательно разводили знатный костер. Жарили на гриле стейки, прихваченные из магазина, а по утрам – тосты. Мама собирала страусиные яйца, дома выдувала их и расписывала, как делают аборигены. Выставляла в магазине, и туристы иногда покупали.

Мы были счастливы тогда втроем. Лучшие дни в моей жизни. Потом мама перестала с нами кататься. Сказала, что ей не нравится стрельба. Справедливо, ведь когда я подрос и научился пользоваться оружием, мы начали больше охотиться, а не искать золото. К тому же в одну из вылазок мама обгорела на солнце, да так сильно, что кожа на плечах облазила пластами. После того мы ездили вдвоем с Кэпом. Под конец уже и не брали металлоискатель с собой. У Кэпа был карабин под патрон двести двадцать два «ремингтон». Достойное оружие с хорошим прицелом. Мы попадали даже в кенгуру, но в основном интересовались козами.

Еще три-четыре дня, и я добреду туда. Спрячусь на время. Пока все не утихнет. Новости устаревают быстро. Может, через несколько недель шоссе опять станет безопасным. Так я рассуждал. В начале пути у меня не было плана, я сорвался из дома наобум. Но теперь идея потихоньку зрела. Разве хоть кто-нибудь на всем белом свете додумается, что я отсиживаюсь на Бальтазаре? Единственные люди, которые могли бы сообразить, умерли.

В последнюю охотничью вылазку с нами поехал еще один чувак. Звали его Билл Кокс. У него были старый квадратный «ленд-ровер», винтовка под патрон 303 калибра и маузер, громкий, как ружье на слона. Билл Кокс утверждал, будто служил с Гондоном в армии, я сомневался. Они совсем не походили на солдат, оба толстые и бородатые. Скорее уж байкеры, а не солдаты. Не успели мы разбить лагерь, как охота им надоела. Они до ночи мололи языком, а потом до обеда спали. На следующий день – то же самое. Стреляли лишь по жестяным банкам и бутылкам, даже задницу не поднимали. Я очень хотел пойти один, подбить козу-другую, но эти двое палили направо и налево из крупнокалиберного оружия, и я не рискнул. В общем, ужасно нудные получились выходные. Я весь день сидел в пикапе, раз за разом перечитывал три комикса и торопил время. Мы так и не выбрались на охоту, и я еле дождался возвращения домой. Спросил у мамы про солдатское прошлое Кэпа и Билла, она ответила – они вместе были за рубежом. Больше я от нее ничего не добился.

Билл Кокс мне ни капли не нравился. Я видел его еще однажды – он подрулил на машине с прицепом, забитым холодильными камерами. Когда распахнулась пассажирская дверь, я заметил маузер и винтовку. Из сарая вышел Гондон с цепной пилой и спальником, закинул вещи в прицеп, зыркнул на меня. И укатил с приятелем. Два идиота.

Уж не знаю, кому принадлежала эта гениальная идея, но магазин тогда переживал черные дни. Поставщики даже не отвечали на звонки Гондона. Поэтому он поехал в район пастбищ, вместе с Биллом Коксом и цепной пилой. Вернулся с полутонной мяса. Да уж, мудрое решение. Понятия не имею, кого именно они распилили, диких лошадей или пастушьих коней. Комиссии по мясу и животноводству без разницы. Не представляю, как Гондон сохранил лицензию. Скандал гудел по всему округу. Дома уже и так было паршиво, но после той истории стало вообще ниже плинтуса.

Я то ли увлекся воспоминаниями, то ли очумел от жажды – в общем, чуть не пропустил прииск. Не обратил на него внимания. Он остался слева и чуть позади, когда я вдруг замер. Будто о чем-то забыл и попробовал вспомнить, только о чем? Повернулся, медленно-медленно, как древний старик. Увидел отвалы пустой породы, груду ржавых консервных банок, солнечного зайчика на железной крыше. День почти умер, да и я тоже. Я стоял, тупо моргал и никак не мог поверить, что это не мираж.

Лачуга. С жестяным дымоходом и линялым тентом, который бахромой свисает вниз. А рядом, на подставке, бак с водой. Самый настоящий, богом клянусь!

Я так долго стоял и таращил глаза, что любой в этой хибаре успел бы нарисовать мой портрет, выпить чая и вызвать копов. Как только до меня дошло, я рухнул животом на землю и пополз по-пластунски. Прям герой стрелялки «Колл оф дьюти», а не полуживой балбес, который не видит лагеря старателей у себя под носом.

Я дотащился до основания большой кучи, это оказалась выкопанная пустая порода. Вокруг валялись мотки проволоки, полусгнивший хлам, ржавые железки, торчали холмики из шлака и камней. Из трубы не шел дым, а на провисшей проволоке, натянутой между колышками перед хибарой, не сохло белье. Машин тоже не было.

Из чехла на шее я вытащил бинокль и стал разглядывать лагерь. Долго. Возле бака растет помидорный куст. Никакого движения, только чуть колышется брезентовый навес. Я смотрел и ждал. Окликнуть бы хозяев, но страшно. В конце концов я решил – пошло оно, я тут сейчас сдохну! Встал и очень осторожно двинулся к лагерю. «Браунинг» выставил вперед, хотя, по правде говоря, не додумался его зарядить. В тот день я умирал от жажды и усталости, поэтому делал все через задницу.

Прямоугольную хибарку возводили в несколько приемов. Сперва стены и крышу из рифленого железа, причем половина гвоздей торчала наружу: то ли ураганом листы разболтало, то ли изначально паршиво сколотили. Сбоку прилепили конструкцию типа фундамента, из кусков жалюзи, листов фанеры и асбеста, все вперемешку. Сверху устроили туалет, который можно было унюхать аж на юге Австралии, в Аделаиде. В дверном проеме висели липкие полоски для ловли мух, а внутри стоял толчок в виде жестяной воронки и больше, кажется, ничего. Воняло безбожно.

Я хрипло каркнул, эй, и не услышал в ответ ни звука. Страшно было ужасно, пить хотелось еще ужасней. Я повернул ручку на двери в лачугу. Не заперто. Заглянул внутрь. Заморгал от полумрака, в нос шибанул смрад. Хоть бы не наткнуться на труп золотоискателя, который лежит в кровати с обглоданным лицом… Трупа не оказалось. Кровати тоже. Лишь дровяная печь, цементное корыто, хромированный стул без спинки и стол, сделанный из молочных ящиков и половины двери. Туалетной двери, судя по запаху.

Я бросил свои вещи и вернулся к баку. Стукнул по нему кулаком – бак тяжело содрогнулся. Полный! Медная ручка на кране отсутствовала, вместо нее на поворотном стержне ржавели плоскогубцы, которые справились с задачей на ура. На сухую землю потекла вода. Выглядела она нормально, но я бы сейчас накинулся на любую, даже на грязную. Я присел возле помидорного куста и стал пить прямо из-под крана.

На вкус вода была очень даже ничего. Только текла не так быстро, как хотелось бы. Я заглатывал ее жадно и торопливо, с жуткими звуками. Хорошо, никто не слышал. Если вы никогда по-настоящему не страдали от жажды, вам меня не понять. Я пил и пил, пока вода не забулькала у меня в яйцах, в ногах, ступнях, пока живот не отяжелел, а спина не заболела.

Я еле встал. Шатаясь, как алкаш, дошел до лачуги. Споткнулся о свой рюкзак, ударился о печку. Увидел полку, на ней – покореженную кастрюлю, черную сковороду и жестянку с кривыми вилками. С трудом отлип от цементного пола, поднялся на ноги. И тут понял, до чего мне повезло. На полке лежал нож для масла. Не простой нож для масла, нет. Я еще не успел взяться за костяную ручку, а уже заметил заточенное лезвие. Провел им по волоскам на руке – ого, какое острое! Кто-то точил его день и ночь, год за годом. От скуки. Иначе зачем бросать такое сокровище. Кто бы ни был этот человек, он спас мою шкуру.

Вода – это одно. Она уберегла меня от смерти, да. По крайней мере, пока. Но нож означал, что я буду жить и дальше. Отдохну, соберусь с мыслями. Оружие обеспечит мясом, вопросов нет, но без ножа до мяса не доберешься.

Господи, какое облегчение! Я чуть не зарыдал. Сел на печь и приказал себе не распускать нюни. Скоро мне дико захотелось помыться. Я разделся, схватил кастрюлю и побрел к баку. Окатил себя водой с ног до головы. Обсох, стоя на каменистой земле. Хорошо-то как! В хибаре я натянул на себя грязную одежду и вновь почувствовал слабость. Лег на цементный пол, сунул под голову камуфляжную куртку и уснул.

Проснувшись, не понял, где я. Сквозь сотни дырок от гвоздей в помещение проникали тонкие полосы света, и целую секунду мне казалось, будто я в клетке. Затем я увидел приоткрытую дверь, карабин у стены и поломанный стул возле печки. Значит, не клетка, все в порядке.

Отвалы пустой породы стали золотистыми, тени от деревьев – длинными и плоскими. Я вышел на улицу босиком. Как приятно найти приют, пусть и ненадолго. Я отлил на кучу, состоящую из старых банок, проволоки, полиэтилена и пластикового мусора. Твою мать, хуже золотоискателей свиней нет! Мне было спокойно. Я заметил кое-где помет, в том числе и свежий, а возле бака – неглубокие кенгуриные норы, следы, еще помет. Это меня взбодрило. Может, здесь мне будет хорошо. Может, все получится.

Я открыл ставни, впустил в хибару воздух и свет. Обулся и пошел за хворостом. Дерева валялось много – усохшая мульга, кусочки старого эвкалипта. Когда дров набралось достаточно для одной ночи, я выломал ветку с листьями и, как смог, вымел из лачуги мышиное дерьмо. Уже под конец обнаружил за дверью метлу и решил завтра прибраться как следует.

Я подготовил дрова в печке, но поджигать не стал. Высыпал все из рюкзака на пол, разложил перед собой. Открыл коробку с патронами. Отсоединил от «браунинга» магазин, зарядил. Положил карабин и магазин на стол из ящиков, сам уселся в дверном проеме на стул без спинки. Есть шанс, что в сумерках явятся кенгуру. Если правильно разыграть карты, то до темноты я раздобуду свежее мясо.

Однако из буша никто не выходил. Кенгуриные норы оставались пустыми и неподвижными, как картинка.

Когда совсем стемнело, я развел огонь в печке и съел последний апельсин. Голод не исчез. Вот к чему приводят мысли о свежем мясе. Однако я не унывал. Знал – животные тут есть. Просто я их немного напугал, но они не устоят перед запахом воды в баке. Подождем до завтра.

Я поддерживал огонь, пока не кончились дрова. Не мерз, просто с костром чувствовал себя не так одиноко. Потом я загасил его и лег.

Я был страшно усталым и одновременно счастливым, но спать не мог. Сперва мешал твердый пол. Потом начались рези в животе. Голодные боли? Ни фига подобного! Какое-то время я корчился и ерзал. Лезть в потемках в грязный и вонючий сортир? Нет уж, спасибо. Я натянул ботинки. Когда терпеть дальше уже не смог, выбежал на улицу и сел под звездами. Господи, ну и звуки! И ощущения… Полночи я мотался туда-сюда и гадил, точно утка. Сперва боялся отходить далеко от хибары. Позже радовался, если успевал выскочить за двери.

И вычислял. Солнечный удар? Вызывает рвоту, а не понос. Еда? Тоже нет, потому что еда у меня давно закончилась. Оставалась вода. Я и не подумал заглянуть в бак, сразу начал пить. А там могло плавать что угодно. Дохлый поссум. Или ворон, который решил стать лебедем. Что бы это ни было, оно прочистило мои внутренности, будто шомпол. К рассвету задница горела огнем – хоть свечу зажигай.

В общем, в первое утро в лагере старателей я почти ничего не делал. В основном дремал. И дергал во сне руками-ногами, как собака. Тупо отлеживался после вчерашней беготни.

Днем я залез на подставку, заглянул в бак. Без фонаря ничего не увидел. Все равно решил кипятить воду. Порадовался покореженной кастрюльке.

В животе урчало до самой темноты, хотя уже почти не резало. Я опять умирал от жажды, но пил по чуть-чуть, изредка делал крошечный глоток из бутыли. Наконец у меня появились силы набрать дров и почистить во всех местах, где я нагадил. А их было много, уж поверьте.

В сумерках возле нор возник кенгуру. Выступил из буша, дальше не двинулся. Я шагнул в дверной проем, взвел «браунинг», тихо-тихо. Вот только ведущим у меня был подбитый глаз. Пока я приспособился к прицелу здоровым глазом, прошла секунда-другая, которая все и решила. Кенгуру оказался очень шустрым. Поднял голову, недовольно принюхался. Он, наверное, ощущал мой запах повсюду. Крупный зверь, плечистый, ушастый. И хитрый, явно здесь не впервые. Думаю, он чуял не только запах, но и мое присутствие. На миг кенгуру замер, подрожал, потом резко повернулся и нырнул за огромные земляные кучи. Все, привет.

Лишь в тот голодный вечер до меня наконец дошло, почему Гондон перестал охотиться. Не из-за истории с кониной. И даже не из-за белой горячки, в которую он впадал по пьяни. Из-за глаза. Правого. Ведущего глаза Гондона. Как раз после неудачной погони за мухой он и возненавидел охоту. Я немножко расстроился, что не понял этого раньше. Не люблю чувствовать себя дураком.

В общем, дела мои обстояли не очень. Я так же хотел есть, как вчера. И чувствовал такую же слабость. Но еще брыкался. У меня была вода, если я не забывал ее кипятить. Была крыша над головой. Минимальный набор для выживания. Я рискнул – и поймал удачу. Дальше следовало все хорошо обдумывать. Быть терпеливым. Сохранять спокойствие.

В ту ночь у огня я мастерил котелок из консервной банки из-под фасоли и мотка проволоки. Работа отвлекала от мыслей о еде. Кроме того, мне нужно было побольше емкостей для кипячения. Проволочную ручку я прикручивал уже в полусне.

Иногда в конце дня опускаешь голову на подушку и понимаешь – ты настолько вымотался, что снов не будет. Слишком устал, чтобы переживать. Слишком обессилел, чтобы порождать ночные кошмары. И вот это – тоже пять минут милости с небес.

На второй день в лагере подбитый глаз стал получше. Совсем опухоль не исчезла, но чуток спала. Как только взошло солнце, я подстрелил песчаного варана размером с мужскую руку. Наглый такой попался. Увидел меня – и даже не дернулся. Глянул – типа, что, хочешь кусочек попробовать? А я хотел, еще как! Только не кусочек, а все. Я сходил в хибару за «браунингом», а когда вернулся, наглец поджидал на том же месте. Загорал на вершине отвала. Секунду назад был королем горы, и вот уже его голова свисает с ветки в десяти метрах от той самой горы. Как там в поговорке? Сегодня пан, а завтра пропал. Вы, конечно, скажете, что двести сорок третий калибр великоват для охоты на ящериц, но к тому времени я уже страшно оголодал. Я бы и из пушки выстрелил. А потом слизывал бы варана с листьев.

Я приготовил его на углях, как абориген. И скажу вам честно, встречалась в моей жизни еда и похуже.

Брошенное жилье вызывает грусть. Наверное, эти бредовые мысли посещают только меня. Да и вообще, вы можете возразить – в мире много жилья не брошенного, а там все равно грустно. Видит бог, наш дом был именно таким. Скорее всего, пустая лачуга просто действовала мне на нервы. Я раньше не оставался в доме один. Чтоб совсем никого рядом. Оказывается, даже идти самому по бушу, и то не так одиноко. Поэтому, наверное, я и вспомнил наш дом. Самый обыкновенный дом из асбестоцементных листов – такой же, как остальные строения на улице. Единственной роскошной вещью в нем было мамино пианино. Я не понимал, зачем оно нам. Никогда не видел, чтобы на нем играли. По-настоящему, в смысле. Когда из Магнита приезжали маленькие кузены, они любили стучать по клавишам, но нормальной мелодии из пианино никто не извлекал. Если мама на нем и играла, то я не слышал. Она вытирала с него пыль, хранила на крышке фотографии в рамочках. На одном фото были мама и Кэп на каком-то побережье. Может, на той самой вечеринке, о которой вспоминала мама. Оба молодые и счастливые. У нее длинные волосы, а он без бороды. Дальше стоял мой младенческий снимок. Я выглядел не сильно довольным. Напоминал жирного старикашку, который требует жратвы, да поскорей.

Еще имелось фото, где мама одна. На нем она поет. В хоре или еще где. В руках у нее то ли программка, то ли книжка, а глаза смотрят вверх, будто мама поет крыше или небу. Ту фотографию я любил больше всего. Каждую неделю мама взбивала салфеточку, смахивала пыль с крышки пианино и протирала стекло на фотографиях специальным средством. Затем «Мистером Шином» полировала все пианино. Иногда пристально на него смотрела. Я, например, заметил это, когда мы пили чай. Она на секунду оторвалась от телика и уставилась на пианино с таким видом, будто вспомнила кого-то из далекого прошлого, кого-то умершего. Потом воткнула вилку в сосиску, и лицо стало равнодушным.

Временами я думаю о той фотографии. О мамином взгляде куда-то вверх. О маме, которая смотрит в небеса. Понимаете, я ее вообще не знал. Вот Ли я знаю хорошо. С мамами же совсем по-другому. Они постоянно рядом, но обычно невидимы. Лишь когда мама исчезает, ее начинает не хватать и появляется интерес к ней. Ли хочет, чтобы я ее знал. Мама, по-моему, никогда не хотела.

Если б кто-то услышал этот бред, то сказал бы, что тут, на краю географии, мне просто некуда время девать. Да, правда, у меня появилось больше времени на размышления, когда я освободился от города, людей и прочего дурдома. «Размышления» – слово, которого тогда, на прииске, я еще не знал. Мне нравится, как оно звучит. Мужика, который рассказал мне про размышления, переполняли слова. Боже мой, их было столько, что он в них тонул. Вот уж кто размышлял много. Имел кучу времени. Кадр. Он хотел, чтобы его знали. Хотя и боялся говорить о себе. Заявлял, что это слишком опасно. Может, так оно и было. Мне же терять нечего. Больше нечего. Только Ли.

После варана я два дня ничего не ел. Никто не подходил к лачуге и прииску. Я опять голодал. Кипятил воду в крошечном жестяном котелке и пил ее горячей – так казалось, будто она занимает больше места в желудке. Если б я заметил ворону или розового какаду, то подстрелил бы и съел. За отвалами я слышал жаворонков, но близко они не подлетали. Похоже, обо мне знал уже весь мир вокруг. Честное слово, я слопал бы что угодно – змею, кузнечика, даже шипастого ящера-молоха. Любое существо, которое проползло бы мимо. Только ничего не ползало, по крайней мере когда я смотрел. Пару раз я думал пожевать красную землю, но это уже для совсем чокнутых, а я до такого еще не докатился. Единственной моей пищей в те дни оказалось несколько мушек, да и то проглотил я их не специально. Жизнь во мне поддерживала только горячая вода, которая пахла дымом, фасолью и горелой жестью.

В хибаре я нашел еще две вещи – шляпу и карту; причем полезной оказалась только шляпа. Старая черная кепка, самая обыкновенная. С надписью «Пенрит ойл». Грязная и наполовину побитая молью, дерьмовая кепка, если честно, но села на меня хорошо. Все ж лучше, чем ходить арабом с тряпкой на голове.

Карту кто-то нарисовал для себя. Грубо набросал западную Австралию, одну, без остального континента. Монктона и Долли там не было. Озера Бальтазар тоже. Только Перт, Калгурли, Брум, Холлс-Крик и Уиндем. Сбоку – несколько цифр в ряд. «ПЕРТ-КАЛГ 590, ПЕРТ-ЮКЛА 1428, ПЕРТ-УИНДЕМ 3227». Эти выцветшие строчки выбили почву у меня из-под ног. Одно дело знать, что от Монктона до Магнита триста километров. И совсем другое – переместить нас с Ли на расстояние в десять раз больше. Карта ни для чего не годилась, на нее можно было лишь смотреть, и я быстро понял, что лучше делать это пореже.

Целыми днями я слонялся по прииску. Приходилось соблюдать осторожность – ямы, дыры и канавы встречались везде. Не хватало еще провалиться в шахтный колодец и сломать шею, будто морковку, хрясь. Или, если падение меня не убьет, очнуться, как в кино, на дне глубокой ямы и увидеть далеко вверху голубой лоскуток неба. Хорошо было бы обследовать старые шахты с бревенчатыми подпорками и металлическими лестницами, но дерево размякло и посерело, а ступени проржавели, поэтому я не рисковал. Все вокруг наводило на мысли о столбняке, который только и мечтает цапнуть тебя за задницу. В траншеях валялись зазубренные консервные банки и битое стекло, патроны от карабинов и винтовок. Попадались бутылочные горы выше меня ростом: бутылки из-под пива и виски, из-под колы и шампанского, пузатые пивные бутылочки и крошечные лекарственные флаконы, синие, зеленые, красные. Прям музей, кишащий змеями и красноспинными пауками. Под листами жести обнаружились потрепанные ботинки и пряжки, кожаная стелька, прогрызенная крысой. Стояли там и ржавые кроватные каркасы, сквозь которые росла трава; мотки проволоки рассыпались на куски от одного лишь прикосновения. Бедлам был страшный. Будто началась война, и люди все бросили. Будто им до смерти надоело, и они смылись. Интересно, сколько народу тут разбогатело? Сколько человек нашли золото, которого хватило хотя бы на угощение друзей в пабе?

Сейчас я вспоминаю тот лагерь старателей и сам себе удивляюсь. Хорошо, конечно, что у меня появился приют, но я же просто торчал там и голодал! Не охотился по-настоящему. Боялся удаляться от воды и крыши над головой.

На свалке я нашел проволочный фиксатор для тостов. Хороший фиксатор, в него можно закинуть хлеб и поджарить его над углями. В результате я начал мечтать о хлебе.

Еще я сильно мечтал о картошке. Которую мы готовили по воскресеньям. Запеченная в масле, посыпанная солью…

Мечтал о яичнице с беконом.

О тефтелях в томатном соусе.

О бананах.

О холодном молоке.

Толку от этих мечтаний было ноль.

Я настолько ослабел, что однажды сел в тени и включил телефон. Высветилось «Нет сети», но я все равно нашел номер Ли и уставился на нее. Фото было старое, я сделал его возле реза. Ли отыскала там яркую шляпу, в ней и сфоткалась. Сейчас Ли выглядит по-другому. Даже если бы тут и ловилась сеть, звонить не имело смысла, потому что ответила бы не Ли, а тетя Мардж. Это я помнил, не совсем еще мозги расплавились.

И тут я прозрел, не успел окончательно отощать. Встал с пятой точки, настроился и рванул в буш. Уходить от хибары было трудно. Как только она исчезла из виду, я разволновался. Стыдно, но что поделаешь. Я запоминал дорогу, оставлял метки и старался думать о задаче – добыть мяса.

Прошло несколько часов, я ничего не подстрелил и совершенно выдохся. Двинул назад и уже почти у самого прииска впервые наткнулся на добычу. Среди эвкалиптов прыгал маленький горный валлару, будто не знал никаких забот. Наверное, и не знал, пока не явился я. Валлару – самый красивый вид кенгуру. Малыш явно не ожидал никого встретить. Наверное, и людей-то раньше не видел. Я взвел карабин, и только тут валлару меня заметил. Замер. Выглядел он скорее любопытным, чем испуганным. И вот стою я, стараюсь не дышать и не выпускать его из поля зрения, а валлару пытается понять, в чем дело. Одно ухо – в мою сторону, другое подергивается. Я сказал себе – не спеши, у тебя куча времени. Черт, я уже так долго голодал, что готов был жевать листья! И не имел права промахнуться.

Валлару быстро сообразил – что-то со мной не так. Покосился в сторону – типа, мне пора, спешу. Чуть подался вперед, как обычно делают кенгуру. Глянул на юг. Все, понял я, сейчас рванет. Валлару не удержался, опять посмотрел на меня. Отвернулся, готовый бежать, тут я его и снял.

С полсекунды, пока звук не догнал пулю, казалось, будто у кенгуру просто шея зачесалась. Затем раздался громкий хлопок, как от сильной затрещины, и валлару шлепнулся на попу. Когда попадаешь в добычу, понимаешь сразу. Даже если ты моргнул и не увидел, как она упала. Понимаешь по глухому удару, который ни с чем не спутать. Даже не верится, что кусочек свинца размером с ноготь на мизинце производит столько шума и наносит такой урон. Красиво.

Ох, скажу я вам, как же хорошо, что валлару попался мне вблизи от приисков! Хоть он и был маленьким, вряд ли я дотащил бы его издалека. Я добрел назад, развел перед лачугой огонь и обнаружил, что нож для масла – не лучший мясницкий инструмент. Но ничего, и он нормально справился. Когда я снял с добытого приятеля шкуру и подвесил его на дереве, руки стали красными по локоть. Выглядело как кровавые перчатки. И ощущалось так же, когда присохло к коже.

Чтобы динго и бродячие коты не сбежались на шкуру и внутренности, я сгреб их в кучу и бросил в глубокий шахтный колодец. Потом вымылся возле бака при помощи песка и воды. Я тер себя и гадал – интересно, буду ли я еще здесь, когда помидоры на кусте созреют? Еще гадал – что бы я сделал, если бы не попал в валлару? Дурацкие мысли. Все равно что гадать, как сложилась бы твоя жизнь, если б тебе не достался отец-мудак.

Я был готов есть, скажу прямо. Не мог ждать, пока дрова прогорят. В общем, из бедного малыша не успела толком стечь кровь, а я уже отрезал от него кусок бедра и сжевал. Сырым. Потом накидал мяса на решетку от холодильника, которую нарыл в шахтной свалке, и стал смотреть, как оно шипит и корчится на углях. Вкуснее мяса я в жизни не пробовал!

Звезды взошли рано и засветили ярко-ярко. Я ощущал все запахи буша. Вдыхал аромат дыма и эвкалиптового сока. В меня врезались ночные бабочки и жуки – тяжелые, будто птицы. Кровь в венах вскипела, еда зарядила меня, обновила. Я падал с ног от усталости, но спать не мог. Слишком был взбудоражен, слишком большое облегчение испытывал. Поэтому лишь подбрасывал ветки в огонь и наблюдал за Млечным Путем. Он полз по небу медленно; тек, словно расплавленный жир. А в следующую секунду вокруг уже копошились птички, и я лежал на земле возле кучки теплой золы.

После этой истории я усвоил одну вещь. Даже в новорожденном ягненке мяса больше, чем в валлару. Позавтракав, я с трудом наскреб еды, чтобы взять с собой на обед.

В тот день я зашел дальше, чем вчера; в края, поросшие пустынными соснами и ядовитым кустарником. Снял серого кенгуру, большого; пришлось разделать его на месте и тащить домой на спине. Эх жаль, я не прихватил из сейфа тактический нож. Он бы сейчас очень пригодился. И распорка тоже. Разделывать кенгуру на земле – не шутка. Зато я вернулся с хорошим запасом мяса, столько мне было не съесть. И не сохранить. Вечером я еще не осознавал этой проблемы, еле дышал от усталости и слишком радовался мясу и дому.

Я подвесил тушу на засохшее дерево рядом с одной из мусорных куч. Там имелась веревка, да и проволоки хватало. Я опять вздохнул о распорке, но обошелся подручными средствами. Разделал добычу в лучшем виде, поджарил мясо крупными кусками и набил живот.

Спал я в лачуге, на твердом цементном полу – причем не хуже, чем на перине. Всю ночь видел сон: бродил по железнодорожным путям за нашим домом. Дома никого не было. Лишь стирка вертелась по кругу на ветру за моей спиной, как белое колесо. Я топал по путям. Когда через пастбище загрохотал первый поезд с пшеницей, я не шагнул в сторону, а прошел сквозь него. Вдохнул запах дизеля и апельсиновой корки на полу возле машиниста. Ощутил вкус стали и зерновой пыли, которая повисла в воздухе после исчезновения поезда. Я знал – меня не удержать. Я буду двигаться вперед, пока не попаду в нужное место. Только я не мог вспомнить, куда мне нужно. В этом и состояла загвоздка. Я вновь и вновь проходил сквозь поезда, как в заколдованном круге.

Два дня я старательно ел. Пожирал серого кенгуру, как акула-бык. Сперва от голода, потом по необходимости. К концу второго дня туша начала портиться. Дерево, на котором она висела, облепили муравьи и мухи. Вскоре к ним присоединились вороны. Чтобы сохранить мясо чуть подольше, оставалось одно – лишить его соков. То есть приготовить. Так я и поступил. Откромсал ляжки и запек. Звучит легко, но на самом деле… Резать кости ножом для масла очень и очень долго, поэтому отделять ноги от бедер я не стал. Костепилки у меня, само собой, не было. Голяшки я разбил ржавым прутом. Выглядел он страшновато, но для моей цели годился. Потом я сложил получившиеся куски пополам и сунул в печь. Я топил ее, пока в хибаре не стало нечем дышать от жары. Готовил это мясо, пока оно не зачерствело, как душа хозяина паба: ни отрезать, ни разжевать. Впрочем, голод не тетка, выбирать не приходилось.

К тому времени я уже понимал реальное положение дел. У меня две коробки патронов, одна из них начатая. Если я хочу продержаться здесь больше недели или двух, то должен считать каждый выстрел. Нельзя охотиться ежедневно и выбрасывать половину добычи. И нельзя оставлять так много испорченного мяса – сбегутся динго. Как же его хранить? Охлаждать нечем. Копчение, наверное, помогло бы, но Кэп так и не научил меня коптить. Единственное, что еще приходило в голову, – соль, только ее у меня тоже не было.

Смешно. Ведь рядом лежали миллиарды тонн соли.

Как же долго я соображал, обалдеть! Когда до меня наконец дошло, я уставился на рисованную карту. Дурацкую карту без озера Бальтазар.

Я проснулся и поел еще затемно. Я не знал, сколько времени займет поход, но надеялся вернуться до заката. Думал – пойду по колесным бороздам и рано или поздно наткнусь на солончак. Принесу домой целый мешок соли, чтобы хватило надолго. Я опять испытывал судьбу и даже не понимал этого. Мной овладела идея, будто соль совсем рядом. Ставка была очень крупной, о чем я и не подозревал. Если б она не отыгралась так, как отыгралась, мои кости нашли бы лет через пятьдесят, не раньше. И удивились бы – что за бедняга, почему помер в глуши? Так-то. Но не надо жалеть Джекси Клактона! Потому что я счастливчик, без шуток. Или потому что Финтан говорил правду. Я посланец. У меня есть предназначение. Иначе я бы уже пять раз умер. И не оказался бы там, где оказался сегодня, в трех часах езды от самого главного в мире.

В общем, все утро я занимался делом. Перед тем полночи строил планы. Когда с рассветом я выходил за порог, то нес в руках полную бутыль с водой, а в рюкзаке много мяса. На шее у меня висел бинокль, а на плече карабин. Мысленно я уже шел на восток. Не ожидал попутчиков. Поэтому, когда в серых сумерках я заметил кого-то у отвалов, чуть не наложил в штаны. Лишь через две секунды сообразил, что это не человек, а крупный старый кенгуру ростом с футбольного защитника. Зверь стоял прямо, поджав локти, и я сам не понял, зачем в него выстрелил. Как у меня так быстро получилось? Он сел на хвост, завалился на бок, а я подумал – твою ж мать, и что теперь?

Времени на разделку не было. Я просто подвесил тушу, выпотрошил ее и выкинул кишки в шахту. Кенгуру оказался огромным, я таких вблизи еще не видел. И тяжелым. Шкуру цвета ржавчины я оставил. Голову тоже. Не очень хорошо, конечно, но я торопился. Решил – разберусь позже.

Это, конечно, свинство – завалить кенгуру и бросить его. Только я не знал, что ухожу надолго. К тому же трудно отказаться от еды, если она стоит прямо перед тобой.

Когда я вышел к колее, солнце уже торчало в небе, а я был весь в крови. За прииском я оглянулся. Увидел не очень-то приятную картину. Перекопанная и вывернутая наизнанку земля. Посредине – убогая лачуга. А перед ней на эвкалипте раскачивается тело. Будто какому-то бедолаге до смерти надоело искать золото, и он повесился. Поставил точку.

Таким я увидел то место в последний раз.

Следовать за колеей оказалось нетрудно. Ветер не дул, утро стояло еще прохладное, идти было приятно. Я топал быстро. Слышал лишь свой маленький жестяной котелок. Он висел на рюкзаке и при каждом моем шаге дребезжал и поскрипывал.

Я сбежал из Монктона примерно неделю назад. Значит, Ли уже в курсе. Сначала она не поняла, где я, почему не приезжаю. Потом догадалась. Ли ведь умная. И хорошо меня знает. У нее в шкафу стоит собранная сумка. Ли будет ждать. Сколько бы времени мне ни понадобилось, она будет ждать. Лишь бы только тетя Мардж не отправила Ли в школу-интернат в Муре. Или, еще хуже, в Перте. Но такое произойдет, только если Ли выдаст себя, если сваляет дурака, вместо того чтобы терпеть и сохранять спокойствие. Нет, она умница. И ведет себя так, будто совсем ничего не ждет. Ли там, в Магните. Я не смогу двигаться дальше, если начну сомневаться.

Еще до обеда тропа стала заворачивать на север, и я увидел первый каменистый кряж, понижающийся с запада на восток. Я остановился – отдохнуть, попить. И в тишине услышал птицу, которая давно мне нравится. Ее грустная песня прям за душу берет. Флейтовая птица, или птица-мясник. Офигеть название, да?

Я потопал к кряжу. Он оказался неблизко. Когда я добрел до подножия, солнце уже светило над головой. Тропа стала очень неровной, появились вымоины глубиной по колено. На обычной машине тут не проедешь, да и с внедорожником тоже попотеешь. Наверху рос лишь колючий кустарник, сильно обглоданный козами. Их дерьмо валялось повсюду. Камни были красными и желтыми, с крупными вкраплениями кварца, похожего на замороженное молоко.

Взобравшись наверх, я посмотрел на север и увидел еще одну горку, километрах в двух. Долина между этими двумя кряжами выглядела голубой от деревьев и теней. Справа она понижалась, как я и надеялся, и там, на востоке, за верхушками деревьев блестела розово-белая поверхность озера. Оно было далеко. Я сразу понял, что к вечеру домой не вернусь, но вид соли придал мне сил, и я не расстроился.

Правда, спускаться начал не сразу – постоял немного, повтыкал. Я все не мог насмотреться. Спасибо за колесные борозды, без них я ни за что не нашел бы обратную дорогу.

Я осторожно спустился по склону и ступил в долину. Тут царили прохлада и тень; красновато-розовые эвкалипты дрожали от множества птиц. Идти теперь было легче и, думаю, большинство людей назвало бы долину красивой, кругом деревья, ветки… Красивее, чем мульга, где я обитал до сих пор. Только здесь я не видел далеко вперед, а в тенях мог таиться какой-нибудь отморозок, так что я не особенно наслаждался. Да, идти стало легче, но конца долине не было.

Мы всегда хорошо ладили, я и Ли. Она младше на шесть месяцев: у меня день рождения второго июля, а у нее – четвертого декабря. Думаю, мы не могли не подружиться, ведь других кандидатов в друзья рядом не наблюдалось. Если тетя Мардж не гостила у нас, то мы гостили у нее в Магните. Длинные выходные, школьные каникулы. Однажды двумя семьями ездили в домах-фургонах в Корал-Бей; дядя Тед тогда еще жил с тетей Мардж. Как-то целое лето снимали пляжную кабинку в Донгаре, ютились там в тесноте, офигенно весело. Все делали вместе – и дети, и взрослые. Правда, женщины и дети были ближе друг другу. Мужчины почему-то не умеют сближаться. Ну а потом дядя Тед сбежал, когда Ли исполнилось десять. Жаль, с мамой такого счастья не произошло. Как по мне, без мужиков лучше.

В общем, мы росли вместе, я и Ли. Она долго оставалась единственной девчонкой, которую я по-настоящему знал. Своей в доску девчонкой, так сказать. Мы гуляли, ловили головастиков, занимались еще какой-то ерундой. Катали друг друга на великах. Мне нравилось проводить с ней время, а без нее я вроде как скучал. Может, потому и не особо переживал из-за одноклассников. Ведь у меня была Ли.

Я и сам не знал, почему она мне нравится. Ли всегда крутилась рядом. Я привык к ней. Мы вместе гуляли, я уже говорил. Остальные кузены были еще малышней. Помню, как у Ли выпал передний зуб, и она начала шепелявить. Ли гонялась за мной по стадиону и вопила:

– Джекщи! Джекщи! Ох, поймаю тебя, Джекщи Клактон!

Звучало по-идиотски. От смеха я даже бежать толком не мог.

Ли отличалась от девчонок из школы. Была боевой. Не ныла. Не страдала из-за порванного платья, или поцарапанных блестящих туфелек, или испачканных коленок. Умела гонять мяч, прикиньте. Но главное – любила развлекаться. Прикольно и интересно. Когда Сьюзи и трусишка Норман заваливались на диван и в сотый раз смотрели «Короля Льва», мы с Ли сбегали к гранитным обнажениям или к резу. Это если в Монктоне. В Магните мы ходили в бассейн, но мне больше нравились граниты или железная дорога, где никто не доставал.

Летом граниты нагревались до ужаса, поэтому обычно мы торчали у реза. Это такой гигантский каменный резервуар, его построили давным-давно, для поездов. Рядом есть большие плоские камни, с которых классно прыгать и на которых можно валяться. Если нырнуть, вода в глубине холодная и зеленая, а дно скользкое и заросшее, противно дотрагиваться.

В гранитах встречались полости и впадины, которые выгрызла природа. Аборигены собирали в них воду в сезон дождей. Некоторые впадины были размером с внутренность шляпы, не больше. Мы ловили там головастиков, искали в пещерах кости. Кости птиц или бандикутов – сумчатых барсуков. Пещеры – это громко сказано. Просто кое-где скала нависала над землей, или в гранитной стене попадались трещины, куда ты мог с трудом залезть и охладиться. Мне нравился на ощупь лишайник, росший на стенах. С обратной стороны граниты выглядели как отвесная скала. По ней можно было вскарабкаться босиком, по-обезьяньи. Если смелости хватало. В детстве мы так и делали. Ли взбиралась по крутому склону легко, будто крыса по водостоку. Позже, уже подростками, мы просто лежали на солнышке. Разговаривали. Или молчали, тоже было хорошо.

Когда выберемся из Магнита, у нас будет куча времени и на то и на другое, на разговоры и молчание. Дорога на север длинная. В Дарвине можно наняться на креветочный траулер. Или двинуть на восток, в Квинсленд.

Один глаз у Ли зеленый, а второй серый. Звучит жутковато, но на самом деле это классно. Волосы у нее густые и прямые, пшеничного цвета. В детстве ее мама их завивала, и Ли выглядела ужасно дебильно. Наверное, поэтому в прошлом году она тайком подстриглась. Коротко, по-мальчишески. Не скажу, что мне понравилось, но потом я привык. Если провести рукой по голове Ли, казалось, будто гладишь щенка. Только это еще до того, как все полетело к черту. Теперь же волос у нее почти не осталось.

Идти по долине было приятно. Местами старые борозды от колес исчезали, но тропа не пропадала, я легко следовал по ней. Она чуть извивалась и все время бежала вниз по склону, такому пологому, что спуска не чувствовалось. Вокруг царила тенистая прохлада. Песчаную почву с мелкими камнями покрывали сухие ветки и листья. Большое скопление эвкалиптов украсило этот суровый край. Под деревьями летали стайки какаду и воротничковых попугаев. Я видел перепелок и множество птиц, которых вообще не знал. Мог бы настрелять еды на неделю. Валлару в основном, еще эму. Хорошо было просто находиться здесь. Двигаться к цели. Держать темп. И вспоминать.

Ли посадили под домашний арест от Рождества до Нового года. Не просто посадили – заперли. На второй день Рождества она обрила волосы машинкой для стрижки собак. Начисто, под ноль. Написала мне об этом в сообщении, я не поверил. Решил – Ли гонит. Тогда она прислала фото. Капец, а не фото. Глаза у нее были огромные и печальные, а на голове виднелись порезы от машинки. Ли напомнила мне героиню из одного кино, которую сожгли на костре. Ох и перепугался же я, до чертиков. Ли сказала, что почувствовала себя сильной и чистой. Через некоторое время до меня, кажется, дошло, и ее фото прибавило мне духу. До сих пор прибавляет. Тогда-то я и понял – мы переживем этих мудаков, всех до единого. И тоже постригся налысо. Потом еще гладко выбрил голову. Господи, как же рассердилась мама! И выплакала все глаза. Гондон столкнул меня с крыльца и назвал долбаной свиньей – типа, я совсем не сочувствую матери. Только тут я въехал. Мама уже почти год носила парик. Моя лысая черепушка наверняка нагнала страху на них обоих. Я не помнил о парике, когда брился. Не хотел никого обижать. Мама молча смотрела, как Гондон лупит меня прямо на улице. После этого меня уже не волновало, кто из них что думает.

Я долго не понимал, что у нас с Ли особенные отношения. Что мы не просто друзья. Я о таких вещах и не знал, лет до одиннадцати. Но однажды произошло кое-что странное. В тот день у реза будто весь город собрался. Очень шумная компания старшеклассников вела себя вызывающе – они курили, кричали, швыряли друг друга в воду. Вскоре дети помладше ушли, и остались мы с Ли да эти подростки. Они постоянно смеялись, и, похоже, над нами. Было унизительно и противно, но домой не хотелось, поэтому мы сидели в тени на полотенцах и даже купаться не ходили. Пытались стать невидимыми и говорили гадости об этих ребятах, шепотом, чтобы они не слышали. Я не хотел драться, хотя понимал – если кто-то из них подойдет и скажет нам что-нибудь в лицо, то придется. Может, из меня сделают отбивную, но обидчику тоже достанется. Ли считает, что я «кусаю, да не лаю», только сейчас я намного болтливей, чем раньше. Забавно, каким разговорчивым становишься, когда рядом никого нет.

К обеду солнце сильно припекло. Старшеклассники свалили, и возле реза остались только мы вдвоем. Тень с наших камней ушла, мы сняли рубашки и шорты и рванули купаться, будто из тюрьмы на свободу. Вода оказалась холодной до ужаса. Мы дурачились, брызгались. Ли проплыла большой круг, продемонстрировала вольный стиль, она ведь самый офигенный пловец в семье. По словам тети Мардж, Ли – чемпион школы в Магните. Правда, наград я не видел. Через несколько минут мы оба дрожали, точно кролики. Возле ступенчатого камня, склизкого и покрытого водорослями, забираться на который надо очень осторожно, мы вдруг столкнулись, каждый спешил вылезти наверх первым. Чистая случайность, обычная ерунда. Я просто врезался в спину Ли, она повернулась, посмотрела, обхватила меня руками, и мы обнялись. Обнялись, в общем-то, от холода, а потом прижались друг к другу крепко-крепко, каждой косточкой. Это было смешно. Мы расхохотались. И тут у меня случился стояк. Ли вышла на берег, а я поплавал, пока все не утихло, и мы оба сделали вид, будто все нормально.

Дальше мы лежали на солнышке, грелись, немножко смущенные, и я все не мог оторвать взгляда от Ли. От ее откинутых назад волос, с которых на камни стекала вода. От руки, прикрывающей лицо от солнца. Кожи, покрытой мурашками от холода. Купальника. Загорелых рук и ног. Эта картина – Ли на камнях – была как удар под дых. С тех пор, думаю, все изменилось для нас обоих.

Однако ничего не происходило. Ничего нового и необычного. Долго. Мы были детьми и вели детскую жизнь. Она отличалась от жизни в городе. Мы не ездили автобусом на пляж или в кино, не шатались по большим торговым центрам. Везде добирались либо на машине, либо пешком. Пили молочный коктейль в придорожной закусочной, пересчитывали чаевые. Ведь у нас не имелось ни KFC, ни Subway. Мы гуляли вдоль шоссе и высматривали орлиные перья. Ли обожает животных. Травит байки про птиц и змей, которых не знаю даже я. Называет меня слоном в поисках посудной лавки, но рядом с Ли я себя таким не чувствую. Некоторые скажут, будто Ли слишком болтливая, только мне плевать. У нас в доме вообще все молчали. Господи, как же приятно слышать человеческую речь.

Пока у нас не появились мобилки, Ли звонила мне по городскому телефону из Магнита, а я ездил на скейте к таксофону возле закусочной. Пару раз звонил из магазина. Мы просто общались, как все. Если не про животных, то про людей, которых мы знали или хотели бы знать, или про знаменитостей. Любили прикалываться. Как будет выглядеть Райан Гослинг с головой Дженнифер Лопес? В таком вот духе. Ничего важного. Я был счастлив просто от голоса Ли, от ее смеха. Хотя в глубине души помнил то чувство, у реза. И хотел еще. Ведь испытав такую близость, ее трудно забыть.

Я разозлился на Ли только однажды. Мы никогда не ругались. Спорили лишь в шутку. Но мне не понравилось, когда Ли назвала мою походку смешной. Дело было возле элеватора, на гравийной дорожке. Ли тут же изобразила, как я хожу, и я прям озверел. Увидел себя со стороны. Узнал. И взбесился. Дико. Не ударил ее, ничего такого, даже не сказал ни слова. Просто бросил Ли там. Ушел. Сунул, мать его, руки в карманы – и ушел. Позже, на стадионе, Ли извинилась. Я спросил, зачем она так. А Ли ответила – затем, что она меня раскусила. Поняла и захотела показать, что поняла. Типа, я при ходьбе оттопыриваю локти, как скорпион перед боем, чтобы выглядеть больше. Я чуть не придушил тогда Ли – не люблю, когда смеются над моим маленьким ростом. Она же заявила, что это естественное поведение; что, например, шумящие гадюки и иглобрюхие тоже раздуваются. Но рядом с ней мне не нужно так делать, вот и все, что имела в виду Ли. Получается, извинялась она не по-настоящему! Так я и заявил, яростно и грубо, а Ли призналась – ну да. Самое забавное, меня тут же попустило. Злость пропала. Пар весь вышел. Кажется, я понял, о чем говорила Ли. О том, что с ней я могу расслабиться. Она единственная, перед кем мне не надо изображать из себя крутого. Единственная, кто не мечтает побить меня, обломать.

Если постоянно по кому-то скучаешь, начинаешь понимать, как много этот человек для тебя значит.

Когда тетя Мардж потеряла дом, Ли с остальными начали проводить у нас все праздники и большинство выходных. В Магните мы уже не гостили. Мама объясняла – тете Мардж с детьми пришлось переехать в паб, где она работает, и ей за это стыдно. Ну а я радовался их приездам. Мы с Ли не теряли ни минуты. Пару лет нас лихорадило все сильнее. Кругом была семья, кровати и люди в каждой комнате, никакого уединения. Поэтому от завтрака до темноты мы гуляли вдвоем и занимались своими делами.

Ездили мимо элеватора на окраину города, к эвкалиптовой рощице. Зависали на трибуне стадиона, если там не торчали алкаши. Зимой забирались на крышу старого боулз-клуба, и это было классно. Туда никто не ходил, на засохших лужайках давно не играли в шары. Мы лежали на асбесте, пока спина не становилась рифленой. Вокруг ни души, только мы да черные какаду. Ну а дальше произошло то, что происходит обычно. Думаю, на пальцах объяснять не надо. Мы всего лишь люди.

Да, Ли – моя кузина! Дочь маминой сестры. Только мы ни хрена не можем изменить. Мы не просили, чтобы нас сделали кузенами. Не просили, чтобы нас родили на свет. И не планировали ничего подобного. Мама однажды заявила, что любовь не всегда бывает удобной и приличной. Уж мама-то знала. Хоть и притворялась потом, будто такого не говорила.

Чувства на нас просто свалились. Думаете, мы грязные ублюдки? Думаете, слишком молоды для отношений? Знаете, чужое мнение мне уже по барабану. Надоело, что меня вечно лупят смертным боем; я устал от мудаков, которые смотрят на меня, как на пустое место. У меня есть Ли, и она единственное, что у меня есть. Ничего лучше у меня никогда не было, и я не стану извиняться и не отступлю, ни за что.

Наверное, думаете, дело в сексе? А, плевать. Говорите что угодно, лишь бы оно вас радовало. Но секс – далеко не все. Мы не занимались им круглые сутки. Кто бы нам дал такую возможность? Где? Монктон и Магнит – поселения маленькие, все на виду. Вы когда-нибудь покупали презервативы у водителей-дальнобойщиков? Заказать в аптеке пачку презервативов означало бы объявить о своих планах всему городу. Приходилось вечно быть на стреме, таиться и выискивать возможности. Тщательно готовиться и не вызывать подозрений. Хранить в страшном секрете то, что в жизни важнее всего.

Это разъедало изнутри. Вечная суета – как бы получше спрятаться – дико утомляла. Нам оставалось лишь мечтать, как могло бы быть по-другому. Мы втискивались в узкую расщелину в гранитах или просто катались туда-сюда возле элеватора – и мечтали. О собственном доме. Или о доме на колесах, как у туристов. О том, чтобы пробраться по служебной лестнице отеля «Рейлуэй» и найти пустую комнату. С кроватью, раковиной и жалюзи на высоком окне. Комнату, где есть только мы. Где можно полежать на подушках и простынях, за запертыми дверями. Когда в вашем распоряжении лишь сухие лужайки да асбестовые крыши, обычная комната кажется настоящей роскошью. Здорово было вот так болтать, мечтать вместе. Соглашаться друг с другом. Сидеть вдвоем.

Мы не произносили этого вслух, но оба знали, что при нынешнем раскладе не видать нам безопасности и счастья. Скрываться, конечно, хорошо, но чувствовать себя нормальным человеком и не бояться – лучше. Когда начинаешь вдвоем мечтать об уединенной комнате и придумывать всякие идиллические сцены из телевизора, тогда понятно – дома тебе ничего подобного не светит. Мы с Ли всегда знали, что надо бежать. Вот только до нормального плана дело не дошло. Мы стали беспечными и безумными.

Иногда бредешь себе, вспоминаешь и не замечаешь, какое расстояние преодолел. Вроде только вышел, а уже на месте. Так вот, в тот день в эвкалиптовом лесу было совсем по-другому. Я погружался в воспоминания с головой, ей-богу, а тропа все тянулась и тянулась. Будто где-то впереди один невидимый чувак продолжал ее прокладывать, а второй высаживал по обеим сторонам новые деревья и запускал птиц. Специально для Джекси Клактона. Шутка такая, чтоб до ручки меня довести.

Клянусь, я думал, конца у этой долины нет и не будет.

Вечером я сдался. Развел костер, снял ботинки. Выпил травяного отвара и съел хорошую порцию холодного мяса; но врать не буду – я приуныл. Поспать тоже не удалось. Проклятые деревья всю ночь скрипели, шептали и стонали.

Утром я шел по тропе уже без особого энтузиазма. Почти не думал. Лишь высматривал просвет между деревьями, искал белое пятно, которое вернуло бы мне надежду.

Уже сильно за полдень я вышел на открытое пространство. Деревья постепенно начали редеть, а потом вдруг кончились. Ни одного тебе эвкалипта, только низкие соляные кусты и самфир. Я долго стоял на берегу, удивленно таращил глаза. Я и забыл, что соль такая бугристая. А озеро… Огромное, размеры просто в голове не укладываются.

Следы колес, по которым я топал, повернули на север. Ясно как белый день, что тут давно никто не ездил. В месте изгиба виднелись две глубокие колеи. Однажды кто-то увяз тут по самое не хочу, но потом грязь опять запеклась под солнцем и отвердела.

Я отступил от тропы, зачем она мне теперь? Прошел через самфир. Скоро и он исчез, осталась только соль. Странное ощущение: плоская на вид поверхность оказалась неровной. В основном соль была хорошо спрессована, но периодически нога куда-то проваливалась, очень неожиданно. Я не знал, куда делать следующий шаг, можно ли верить своим глазам, и с трудом сохранял равновесие из-за поклажи.

Через некоторое время я присел, наскреб горстку соли. Она выглядела грязной, с вкраплениями черного камня. По самым мягким участкам вились серые прожилки, как в протухшем мясе. Я двинулся дальше.

Метров через сто попал в яму, которую вовремя не заметил. Вокруг все блестело, и сверкало, и выглядело гладким, но земля постепенно шла под уклон, во впадину размером с небольшой пруд. Корка в середине оказалась мягкой, и я провалился по самые щиколотки. Под белой глазурью чавкала лиловатая жижа. Пришлось использовать карабин как посох, чтобы выбраться. Черт, ну и липкая же эта гадость!

Когда я добрел до нормального белого участка, мои ботинки превратились в глыбы вонючей слизкой дряни. Она отпадала комками и кляксами, рисовала четкую дорожку. Даже на твердой поверхности за мной оставался предательский след, что совсем не радовало.

Я теперь был далеко от деревьев, отсюда они казались зеленовато-синей полоской. За ними торчал кряж, на который уже опускалось солнце. На востоке смутно виднелся противоположный берег. Налево и направо озеро тянулось до самого горизонта.

Я упрямо шагал вперед. Когда соль вокруг стала сухой и чистой, я снял рюкзак, быстро глотнул из бутыли и расстелил на земле два домашних кухонных полотенца. То, которое я надевал вместо панамки, испачкалось, но я плюнул. Вот если б я, умник, прихватил из дома запасную рубашку или чистые трусы, тогда смог бы привередничать сколько влезет, а так… Ладно, спасибо, хоть полотенца есть. Крышкой от бутыли я начал скрести соль. Нагреб две кучи, утрамбовал их в шары размером с дыньку или, может, с голову младенца. Закрутил каждое полотенце и перевязал его ржавой проволокой. Потом набросал соли прямо в рюкзак и сунул туда полотенечные узлы, чтобы из них ничего не просыпалось. Закинул рюкзак на плечи и охнул. Ну и тяжесть! Будто камнями набито.

Не знаю, сколько я провозился. Добывать соль из озера оказалось не так легко и быстро, как я думал. Не три часа, конечно, но все равно долго. Так долго, что у меня появилось нехорошее предчувствие. Я уже понимал – ночевать опять предстоит в эвкалиптах. И кенгуру, подвешенный на дереве, свежее не станет. Однако мандражировал я не из-за эвкалиптов или кенгуру, а из-за того, что давным-давно торчал на открытом пространстве. Черт, да я был виден на этой огромной голой простыне как на ладони! К тому же у меня начались галлюцинации.

Я надел рюкзак, отряхнул руки. Нагнулся за карабином и бутылью, а когда встал, увидел краем здорового глаза темное дрожащее пятно. Если б вас колотили по голове столько, сколько меня, вы бы привыкли ко всяким точечкам и звездам. Иногда даже обычная ресница выглядит таким вот пятном. Но это была не ресница. Черный мазок. На сплошной белой глади. Я отвернулся – он пропал. Я посмотрел назад – он оказался на том же месте. На севере. Черный мазок подрагивал в теплом колеблющемся свете.

Твою ж мать, выругался я вслух. Схватил бинокль, висящий на шее. Увидел что-то темное, тонкое и высокое. Или кого-то. Я не разобрал. Но оно точно напоминало человека. Определить расстояние я не смог. И лица не разглядел. Выпустил бинокль и побежал.

Выкрика не последовало. Выстрела – пока тоже. На бегу я мало что видел.

Я попытался обогнуть зыбкую впадину, увяз на краю. Чуть не полетел вверх тормашками. Когда проскочил самфир и оказался в первом ряду деревьев, подумал – сейчас задохнусь. Залег и посмотрел в прицел карабина. Ни черта себе! Как же я раньше не заметил?! Человек был не один. Теперь я насчитал троих. Нет, четверых. Они стояли кучкой. Кажется, наблюдали за мной. Ждали, что я буду делать? Твою налево, а действительно, что я буду делать? Неужели выстрелю? Зачем? Я не люблю убивать незнакомых людей. Господи, ну и мысли… Не мои, а какого-то конченого психа. А вдруг преследователей больше? Один голос внутри меня орал – вали отсюда, Джекси, уноси ноги! Другой, чокнутый, советовал выяснить, кто эти придурки. Может, они не за мной охотятся. Все равно повстречать здесь кого-нибудь – беда. Я в безопасности лишь до тех пор, пока никто не знает, где я. Самым разумным было отступить на запад, в долину, и затеряться в деревьях. Я же, понятное дело, двинул на север. Как загипнотизированный. Решил сперва разведать обстановку.

Я бежал пригнувшись, с максимальной скоростью, петлял между деревьями, как в каком-нибудь долбаном боевике. Озера толком не видел. Скоро уже вообще не соображал, где преследователи. Наконец я набрел на скалистый выступ, заполз за него, навел бинокль на озеро.

И понял, какой я идиот.

То были не люди. Даже не звери. Камни, твою ж мать! Они торчали в соли, стояли волнистой линией. Причем не четыре штуки, а целая куча. Когда до меня дошло, я и сам не понял, что именно почувствовал, облегчение или злость. Я лежал на животе, отдыхал, пыхтел и отдувался, бормотал себе под нос, как последний мудак, пока сердце не успокоилось, а в голове не прояснилось. Тут мне опять стало любопытно. Что за странная конструкция? Ее не природа создала. Кто-то установил камни специально. И меня это бесило.

Они находились намного дальше, чем казалось. Вроде бы забор. Хотя нет. По форме шероховатые валуны напоминали головастиков с головой-завитушкой и длинным хвостом. Выглядели они очень странно. В высоту едва доходили человеку до пояса.

Прежде чем покинуть укрытие, я еще раз хорошенько оглядел озеро. Никого, точно. Лишь камни торчат да воздух дрожит. Я немного подождал, чтобы успокоиться. Да уж, успокоишься тут, когда от кучки валунов крышу сносит…

Ладно, нужно идти. Я глотнул из бутыли и отметил, какой легкой она стала. Похоже, меня ждал не самый приятный путь домой. Я побрел обратно по своим следам.

На полдороге к берегу вдруг обратил внимание на странность. Рисунок следа изменился. Надо же. И форма ботинка другая… Это не мои отпечатки! Твою ж мать! Меня словно в челюсть ударили.

Я упал на четвереньки, присмотрелся. Никаких сомнений – отпечатки чужие. Ах ты ж мать твою! Я встал, огляделся вокруг – медленно и осторожно. Затем вернулся к каменной штуковине и увидел еще одну цепочку следов. Эти отпечатки совпали с моими – я проверил, поставив в один из них ногу. Все правильно, мои следы тянулись от полоски деревьев вдалеке. А вот вторая дорожка, по которой я ошибочно зашагал к берегу… Она исчезала севернее, теперь-то было заметно. Следы оставлены не час и не два назад, но они свежие. Настолько свежие, что у меня волосы встали дыбом. Теперь даже эвкалипты не казались надежным укрытием.

Я злился – опять делать крюк! До дома и так расстояние приличное. Но я нигде не смогу чувствовать себя спокойно, раз здесь есть люди. Нужно выяснить, кто они, сколько их и какого черта они тут делают. Выбора нет.

Я брел по следам примерно с полчаса. Они вышли на берег возле низких утесов из такого же зеленоватого темного камня, как и на озере. Дальше опять потянулись на север сквозь соляные кусты вдоль озера. Земля стала каменистой, я потерял след, и тут впереди мелькнуло что-то серебристое. Я поднес к глазам бинокль и увидел отблеск – ветровое стекло на машине, кажется.

Я шарахнулся от озера к казуаринам и акации, которые давали хоть какую-то защиту.

С востока подул ветерок. А может, я его только сейчас заметил из-за шума деревьев. Я периодически высовывался из укрытия и тайком наблюдал за серебристыми отблесками, они вспыхивали все чаще. Постепенно я разглядел мельницу. За ней, в уютной эвкалиптовой рощице, сверкала железная крыша, от которой отражалось вечернее солнце.

Мельница – это, наверное, хорошо. Дом – вряд ли. Оставалось надеяться, что он пуст. Отсюда я не мог рассмотреть, даже в бинокль. Нужно было решать, что делать, но соображал я туго. Ноги тряслись. В голове стоял туман.

Я метнулся назад в укрытие, сбросил поклажу и выпил последнюю воду. Если на мельнице нет воды, мне конец. Я погрыз мяса, но его полностью облепила соль, и пить захотелось еще сильнее. Я дал себе немного времени – пока дрожь в теле прекратится. Опять надел рюкзак и стал осторожно пробираться к мельнице. Когда унюхал дым, чуть не выругался. Подумал – ну вот, мне точно крышка.

Потом мысленно приказал – возьми себя в руки, твою налево, и успокойся. Первым делом надо раздобыть воду. Все остальное – например, полное изменение планов, – подождет. Я отступил назад, решил зайти с другой стороны, поискать обзор получше.

Прокрался на север и повернул к мельнице со стороны кряжа. Теперь ветер дул мне в лицо, а солнце светило в спину. Скоро я оказался так близко, что смог определить – горит пустынная сосна. Этот запах ни с чем не спутаешь.

Чуть дальше я наткнулся на укатанную грунтовую дорогу. Двинул по ней, повернул. Она вела мимо ямы, где валялись мусор, искореженные консервные банки, мотки старой проволоки, сломанные стулья и водный бак, дырявый, точно сетка от мух. В канаве застыл древний «лендкрузер», разобранный до основания. Я заглянул в салон, стая мух в нем закопошилась и показала мне кучу костей. На верхних еще имелось высохшее мясо.

Я аккуратно отступил, чтобы ничем не звякнуть, и тут заметил следы колес. Что-то ездило в этот лагерь и из него, и недавно, вот только шины были без рисунка, и опознать их я не смог. Занервничал еще сильней. Я по-прежнему шел вдоль дороги, но оставался под акацией и казуаринами, низко пригибался и постоянно замирал, проверял обстановку. За мульгой промелькнула серая железная крыша. Я лег на живот и подполз как можно ближе, под мимозу. Порадовался тому, что надел свою вонючую жаркую куртку камуфляжной расцветки. Лишь бы только здесь собаки не оказалось. Я осторожно положил рядом «браунинг» и взялся за бинокль. Рюкзак при каждом движении, даже крошечном, цеплялся за ветви, и те шелестели. Я медленно и тихо вывернулся из него. И наконец рассмотрел все как следует.

Увидел хижину из рифленого железа. Она была не намного больше моей лачуги, но построена лучше. Имела двускатную крышу с коньком, ливнеотводами и добротным жестяным дымоходом. В тени веранды стояло два кресла. Похоже, из того самого разобранного «лендкрузера». По одну сторону от кресел находилась распахнутая дверь, по другую – окно с открытыми ставнями. Вдоль оставшейся части передней стены красовались металлические бочки, ржавые инструменты и веревка. Плюс тачка.

Лагерь был не новым, сто процентов. По крыше ползли полоски ржавчины, а две цистерны для воды стояли на поддонах из железнодорожных шпал, как в давние времена. И хозяева лагеря наведывались сюда не только по выходным, это тоже точно, потому что вокруг цистерн росли овощи в жестяных контейнерах из-под керосина. Ближе ко мне, чуть левее и прямо на виду, на открытом пространстве, торчал сортир с закрытой крышкой. Еще ближе, всего метрах в десяти от меня, росло мертвое дерево, огромный старый эвкалипт, серебристый под цвет хижины. С него свисали ременной шкив и распорка, покачивались на ветру.

Я рассматривал все очень внимательно. Никакого транспортного средства не видел, даже велосипеда или мотоцикла, поэтому опознать следы шин по-прежнему не мог. С трудом лежал спокойно. С ума сходил по воде, которая вот она, совсем рядом. Страшно хотелось пить, сухие губы напоминали кору дерева.

Лагерь был здорово организован. Хижина располагалась на голом участке каменистой оранжевой земли. Позади хижины, ближе к озеру, стояла мельница. У ее подножия я заметил корыто, а вокруг него – изгородь. Что-то типа загона, сделанного из проволоки и веток кустарника. И, е-мое, там, внутри, кто-то двигался! Однако, наведя фокус, я понял, что это не человек. Коза, грязная белая коза. Злющая. Она бросалась на проволоку, отскакивала от калитки, металась кругами.

Из хижины вдруг послышался голос.

Мужчина.

Причем этот засранец не просто говорил. Он пел. Похоже, весь мир решил довести меня до белого каления.

Я перевел бинокль на дверной проем, потом на окно. Ничего, одна темнота. Оставалось лишь ориентироваться по пению чувака. Пел он без малейшего стеснения, орал во всю глотку – видимо, наслаждался собственным голосом. Выпендрежник. А песня-то знакомая, е-мое! Мало мне потрясений на сегодня? Услышать пение какого-то чувака – уже редкость, но чтоб он еще горлопанил песню, которую я хорошо знаю… Какова вероятность, а? Я застыл в полном отупении, и тут мужик вышел из двери, босой. Я бросил бинокль, вытаращился.

Старик. Почти лысый. Семенит, как дамочка. Дальше поет. Держит что-то в руках. Кладет все на металлическую бочку. Садится в тени, на ящик из-под молока. Надевает резиновые сапоги. Берет с коробки вещи и топает на солнце. Опирается на столб, который поддерживает веранду, и становится хорошо виден. Майка. Обвисшие шорты. Очки с толстыми стеклами. Он низкий и толстый, этот мужик. Лицо багровое. А в руках – нож и точило.

Мужик смотрит по сторонам, медленно, лениво. Перестает петь, просто мурлычет под нос и одновременно точит нож. Делает это умело, сразу видно. Закончив, вешает точило на гвоздь в верандном столбе, прихватывает веревку и топает к мельнице. Старые черные сапоги хлопают по икрам. Очень знакомый звук. Ясно, что на следы именно этого чувака я и наткнулся в соли. Хотя мне наверняка придется иметь дело не только с ним. Старик не может быть здесь один. Потому что машины нет.

Едва он поворачивается ко мне спиной, я навожу на него бинокль; вижу красные уши, волосатые плечи, в веснушках и родинках.

Смотрю на козу, которая бодает ограду под мельницей. И понимаю, что к чему. Это не просто загон, а водная ловушка. Чувак хорошо придумал. Животное чует воду в корыте, протискивается в калитку на пружине, и калитка захлопывается за добычей. В сто раз круче, чем бегать за кенгуру по всему лесу. Правда, старик еле телится, чуть приоткрывает калитку, будто помешать боится. М-да, с такими манерами ему все же придется побегать за козой, хоть и по загону, а не по лесу.

Однако старик быстрый, как змея. Не успевает войти в загон, а коза уже у него. Она в полном шоке. Мужик накидывает на нее аркан и вяжет, коза даже дернуться не успевает. Когда нож вонзается ей в горло, она издает странный звук. Словно смеется. Или это мужик? Очень надеюсь, что не я, потому что я вдруг холодею. От увиденного у меня перехватывает дыхание.

Ей-богу, без шуток, я примерзаю к земле. Не лечу к цистерне с водой, пока старик занят, а лежу и наблюдаю, как у его ног умирает коза. Вздрагивает и булькает, потом обмякает, точно коврик для ванной.

Знаете, за свою жизнь я часто присутствовал при убийстве скота. Наблюдал, как коров перед забоем оглушают специальным ударным стержнем; как рубят головы свиньям. Я и сам тысячу раз бил зверей. Резал, стрелял из винтовки, снимал из арбалета. Господи, одной собаке я высадил мозги молотком! Я делал вещи и пострашней. Но при виде этой умирающей козы меня парализовало от ужаса. Самое жуткое – мне и правда хотелось смеяться. Громко. Полная шиза.

Я чувствовал такое лишь раз, в далеком детстве. В Муре. Там я впервые увидел мертвого человека, свою бабушку. Она лежала на кровати, одетая в пятнистое платье, в котором любила посещать спортклуб. Еще – в туфли на высоком каблуке и чулки. В комнате пахло женской пудрой, полиролью «мистер Шин» и мочой. Возле кровати сидела тетя Мардж. Расчесывала бабушке волосы маленькой детской щеткой. Когда я вошел – точнее, меня втолкнула мама и встала за спиной, – тетя Мардж протянула щетку мне. Я уставился на нее. Не понял, что делать. Можешь расчесать бабушке волосы, сказала тетя. Я продолжал таращиться. Бабушка будто спала. Только накрашенная и со вставленными зубами, словно собиралась на прогулку.

Мне было лет восемь, наверное. И касаться бабушки я совсем не хотел. Черт, да и не умел я расчесывать женские волосы. Тут в комнату вошли остальные, тихие и заплаканные. Я их не видел, но очень хорошо чувствовал у себя за спиной. Так и стоял, слабак слабаком, а тетя Мардж все протягивала щетку, и мама повторяла мое имя, будто хотела разбудить. Все смотрели. В общем, взял я щетку. Взмахнул ею пару раз возле поросячье-розового бабушкиного лица. Волосы ее на подушке казались голубыми. Моя ладонь задела бабушкину щеку, холодную и твердую, и меня словно молнией пронзило. Какое-то знакомое ощущение, жуткое. Я вдруг понял. Бабушка стала мясом. Вот чем становится все мертвое. Она умерла, но не исчезла. Мясо – это то, что умерло, но не исчезло. Как-то все было неправильно. Неправильно. Короче говоря, я коснулся щеки, ощутил поросячий холод и в ужасе рванул мимо женщин во двор, где росли сухая трава да якорцы, и спрятался за сараем-прачечной. Я был уверен, что сейчас разревусь. Как бы не так. Из меня вылетал лишь смех, и горло от него жгло, точно от рвоты.

Вот и теперь я лежал под кустом, как ошарашенная кефаль. Не бежал к цистерне, не отползал подальше, в безопасное место. Использовал все оставшиеся силы на то, чтобы не разнюниться. Потом стало поздно. Старикан уже вытащил козу за ноги из загончика. Поволок одной рукой, будто коза – мешок с соломой, а не существо, которое только что было полно жизни. Стремный мужик в серой майке и резиновых сапогах топал от мельницы. Держал в окровавленных руках нож…

Старый хрыч добрел до хижины и двинулся дальше, в мою сторону. Я вжался в землю, отвернул голову, чтобы не смотреть ему в глаза. Чем я раньше думал? Он остановился неподалеку. У серебристого дерева, на котором болтались веревка и распорка.

Итак, я оказался в ловушке. Старик подвесил козу на дерево, приступил к разделке. Совсем рядом. Я слышал, как он тяжело дышит, пердит и разговаривает сам с собой, хотя не мог разобрать слов и не видел его глаз, они прятались за блестящими стеклами очков. Но сразу было ясно – старик разделывал туши тысячу раз. Он опять мурлыкал мелодию. С ножом управлялся мастерски, уж поверьте. Вскоре коза осталась без шкуры.

Я наблюдал, как старик вскрыл козе живот, бросил на землю вымя. Проворно достал трахею с пищеводом, отрезал гузно, чтобы никакая гадость не попала на мясо. Лысину старика облепили мухи, точно короной. Он больше не напевал. Губы складывал, как для свиста, но я ничего не слышал. Старик расплывался в улыбке – похоже, был собой доволен.

Он обтер тушу тряпкой и зашаркал к хижине. У меня появился шанс смыться, но я настолько нуждался в воде, что не мог. Интересно, скоро ли вернется машина с загадочными следами протектора? Она ведь подъедет ко мне со спины.

На веранде старик вывалил из тачки ветки, сунул в нее какие-то инструменты. Тачка была со стальными колесами, древняя, будто из музея. Он катил ее к дереву, а внутри громыхала лопата с длинной ручкой.

Работал старик без спешки. Он мясницким топориком рассек грудину – идеально, без сучка без задоринки. По очереди уложил каждую половину на пень, разрубил ее на четвертины, затем на куски поменьше. Сложил все в мешок и подвесил его на распорке, подальше от муравьиных троп. Завернул требуху в шкуру, плюхнул все в тачку, вместе с головой и копытами.

И покатил тачку в мою сторону. Я прилип к земле не хуже коровьей лепешки. Припечатал лицо к камням с такой силой, что чуть не выдавил подбитый глаз через затылок. Даже когда старый хрыч сменил курс и заскрипел тачкой прочь, я не рискнул поднять голову. Я ждал и считал, считал и ждал. Звякнула лопата, и лишь тогда я отодрал лицо от земли. Увидел топорик на эвкалиптовом пне. Точило на верандном столбе. Еще где-то есть нож. Я хотел эти вещи, нуждался в них для выживания, но в воде нуждался сильнее.

Хватит ли времени наполнить пятилитровую бутыль? Наверное, максимум, на что я могу рассчитывать, – это рвануть к цистернам и присосаться к крану. До сих пор я был чертовски осторожен. Однако сейчас умирал от жажды.

Я приготовился. Схватил бутыль. С пустой бутылью добежать до цистерн нетрудно. Еще бы времени побольше – чтобы наполнить ее и успеть спрятаться.

То ли старик оказался быстрым, то ли я – медленным, но не успел я даже подняться, как тачка затарахтела обратно. Твою налево! Я страшно злился на себя. Опять вдавливал лицо в землю и слушал, как тачка гремит, лопата бренчит, а стальные колеса цепляют каждый сучок и камень на своем пути. И думал – ну что теперь? Что, мать твою, теперь-то?!

Наступила тишина. Старик остановился. Взял, наверное, что-нибудь. Забормотал себе под нос. Неужели заметил? Хоть бы нет-нет-нет… Поехал. В мою сторону. К разделочному дереву. Я не смел смотреть, но слышал, как старик снимает мешки с мясом. Головы я не поднимал, пока он не вернулся в хижину и не начал возиться внутри.

Под мертвым деревом расплывалось темное, будто дизельное, пятно. На нем кишели мухи – как колючки, как репейник и якорцы. Ну что, пора бежать к воде?

…Старикан вдруг выходит из хижины, нагребает охапку дров под верандой. Исчезает внутри, оттуда слышен лязг: кажется, печная решетка. Я опять напрягаюсь, готовый к рывку. Только старик – вот он, вновь появляется. Через плечо свисает тряпка, в руках – ведро из-под топленого жира. С минуту просто стоит, потом произносит несколько слов, очень отчетливо.

Всему свое время, говорит.

А я думаю – что за бред?

Затем говорит – время для крови. И время для мыла. Я не прав?

Выступает, будто по телику. Перед зрителями. Может, дядька просто чокнутый? Или это он ко мне, твою налево? Неужели заметил?

Топает к мельнице. Я лежу, где лежал. Понимаю – раз я вижу его у корыта, то и оттуда заметно любое мое движение.

Если бы старик ничего не ляпнул, я бы обязательно попробовал. По крайней мере, так я рассуждал. Но чувствовал себя круглым идиотом. Лежал, прикидывался пейзажем, наблюдал, дергался, пытался понять старого хрыча, ломал голову, а он пока брел к корыту, наполнял ведро, плескал на себя, тер руки и лицо, промокал серой тряпкой, затем набирал в ведро воды из скважины и топал обратно. Делал все медленно, по-стариковски…

Дядька возвращается. Оставляет ведро у двери, вешает тряпку на проволоку, натянутую от веранды. Заходит в хижину, и я вновь готовлюсь бежать к воде, но он тут же появляется, держит что-то в руках. Книгу. Усаживается в тени на автомобильное кресло.

И все. Долго, чертовски долго ничего не происходит. Через некоторое время начинает пахнуть печеным мясом, старикан не реагирует. Сидит. Читает гадскую книжку, а морда довольная. То ли книжка смешная, то ли он просто радуется козлятине в духовке. Или его веселит наш расклад: у меня, значит, голая земля, чесотка от муравьиных укусов и охрененная жажда, а у гада на веранде – две цистерны с водой и жратва на подходе. Нет, говорю я себе. Он не знает, не может знать. Только эта надежда и мешает мне зарядить карабин и сделать в старикашке дырку.

В общем, я не представляю, что и думать. Но скоро понимаю – я застрял. По крайней мере до темноты. Без воды я до прииска не дойду. Значит, нужно тупо ждать, пока я сумею ее раздобыть. Всю ночь, если придется.

Вот я и ждал. Не предполагал, что и правда застряну надолго, но так уж вышло.

Солнце опускалось. Тени у меня за спиной вытягивались в направлении хижины и ползли к ногам старика. Будто ластящиеся собаки. Он же почесывал яйца да читал книгу. Временами что-то произносил – то ли из книги, то ли из головы. У него была забавная манера разговаривать. Акцент, что ли. Или просто привычка думать вслух. Меня это немножко пугало. Но я лежал смирно. Знал, что терпения у меня хватит.

Люди говорят, будто я недисциплинированный и не умею себя контролировать. Ни черта они не в курсе. Хотел бы я посмотреть на них в такую вот ночку.

Знаете, собаки умеют ждать. Отлично умеют. Потому что обычно даже не понимают, что ждут. Настоящее ожидание – это когда ты знаешь, что ждешь. В таком случае надо стать пастушьей собакой и забыть, чем ты занят. Я не о том, чтобы дрыхнуть, как овчарка келпи. Я скорее о том, чтобы быть здесь, но не здесь. Переноситься куда-нибудь мысленно. Иначе – жесть. Я к этому привык. Так же, как привык к одиночеству.

Я, конечно, должен был сочувствовать своим кузенам. На самом же деле завидовал. Потому что их трое. У каждого есть две родные души.

Я раньше гадал – почему у меня никого нет? Позже дошло. Мама не говорила, но я думаю, что к моменту моего рождения она уже поняла, куда вляпалась. В смысле – поняла, за кого замуж вышла. Может, в начале Капитан и вел себя прилично, но потом испортился. Наверное, все, в чем есть кровь, способно протухнуть. Как мясо. Вот кровь-то меня и беспокоит. Она несет по нашим венам то, о чем мы и не подозреваем. Иногда я думаю – а вдруг во мне тоже есть злоба и скотство? Вдруг Гондон их мне передал? Неужели и я стану таким? Буду издеваться над Ли? Над нашими детьми? Господи, от этой мысли мне дико страшно. Для выживания нужна твердость, я понимаю. Но стать мразью? Что ж тут, е-мое, хорошего?

По-вашему, я – бездушный козел, раз мне плевать на смерть Кэпа? Вы просто его не знали. Скажу одно: надеюсь, он что-нибудь слышал. В самом конце. Как слышал я лязг ножа по ведру за миг до удара, который наносил мне Гондон сзади. Он всегда напивался в стельку, но, может, в ту ночь слышал треск автомобильной рамы или тихий вздох опускающегося домкрата. Надеюсь, Гондон успел перепугаться до чертиков перед тем, как «тойота» рухнула ему на голову. Но это лишь мечты. Потому что на самом деле он выиграл джекпот. Оставил все свои мерзкие вонючие грехи неоплаченными. Умер быстро и легко. С предупреждением или без, но отключился мигом. Всю свою жизнь Гондон был лохом и неудачником, а тут ему повезло. Больше, чем маме, уж точно. И это злит меня до невозможности.

Думая о маме, я стараюсь вспоминать ее до болезни. Вижу маму у нас во дворе, возле бельевой веревки. Собирается летняя гроза, Кэпа нет – он как раз охотится на лошадей и разделывает их под первосортную ангусскую говядину. Небо чернеет, а поля становятся хлебного цвета. Налетает ветер, треплет мамины волосы, еще настоящие. Я выхожу на заднее крыльцо, она торопливо снимает с веревки рубашки и белье, не может справиться с простынями. Я босиком бросаюсь на помощь. Только забываю о колючках и всяких якорцах, поэтому очумело прыгаю по двору. Скачу, как танцующий педик, и мы оба хохочем.

Я счастлив. Мама подхватывает меня, не дает упасть, и я чувствую себя именинником, и даже синяки у нее на руках не портят этого чувства.

Она вдруг отталкивает меня, гремит гром, я думаю – в чем дело, е-мое? – а мама указывает на последнюю простыню, за которой кто-то стоит. Ах ты ж, мелькает у меня в голове, вернулся! Только там не Кэп. Я знаю очертания этого тела. Простыню крепко прижимает к нему ветром, и я понимаю, кто за ней. Пускается ливень, а я вдруг оказываюсь в другом месте. В Магните. Удивляюсь – минуточку, такого не было! Я на заднем дворе паба. На раскачивающейся бельевой веревке висит кенгуру, истекает кровью на траву и колючие якорцы. Я прохожу мимо, поднимаюсь по ступенькам на большой балкон второго этажа. Ступни режет, будто в них застряли осколки стекла, но я не останавливаюсь, пока не добираюсь до нужного окна. Заглядываю. Четыре узкие кровати и включенный вентилятор на поцарапанном трюмо. Остальных в комнате нет, одна Ли. Сидит в пижаме с шортиками. Читает книгу. Руки и ноги коричневые от солнца. Занавеска шевелится каждый раз, как вентилятор дует в мою сторону. Значит, Ли сейчас меня заметит. Я не скажу ни слова, подожду, пока она увидит. Ступням больно, но ничего, я готов стоять здесь хоть целый день. Ведь Ли знает, что я за занавеской. Просто притворяется. И это здорово.

Опять гремит гром, Ли вскидывает голову и пугается того, что видит. Меня?! Как же так… Нет, Ли смотрит дальше, за мое плечо. Раздается скрежет. Ножны. Точило и лезвие. Звук смерти. Я поворачиваюсь ему навстречу, только там не Кэп. Тетя Мардж. С ножом офигенной длины, чуть ли не с мечом. Я выставляю вперед руку, и клинок отсекает ее у запястья. Эта женщина сошла с ума! Хрясь – минус вторая рука. Ах ты грязная паскуда, шипит тетя. Я мчу вниз по лестнице на исколотых ногах. Ура, спасен – думаю я и тут замечаю, что именно свисает с бельевой веревки и капает кровью на траву. Не кенгуру, нет. Я. Вот он я, передо мной; руки-обрубки еще подергиваются у груди, как лапы у кенгуру. Да ну на хрен, что-то здесь не так…

Я вздрагиваю. Надо же, уснул. Слышу свист ножа, поднимаю голову. Солнце село. Теперь старик выглядит лишь силуэтом возле хижины. У него за спиной озеро светится странным зеленоватым цветом. Вовсю пахнет запеченным мясом, и, господи боже, я не могу пошевелить ногами. Они не проснулись. Я злюсь на себя – вот придурок, отключился! Вдобавок старикан опять затягивает песню.

Он был один сын для отца, для матушки – отрада…

Я смутно различаю старика: он опирается на верандный столб, точит нож. Полирует лезвие перед тем, как нажраться. Я мрачно наблюдаю за гадом – ишь какой довольный.

Он ненадолго исчезает, но петь не перестает. В хижине загорается свет, лампа или свеча. Открывается дверца печи, мать ее, этот звук забыть невозможно. Еще что-то лязгает, и старик выходит на улицу с керосиновой лампой, которую вешает на гвоздь. Даже без бинокля я вижу жестяную тарелку с едой – мясо и что-то еще. И пар от нее вижу. Старик ставит тарелку на большую металлическую бочку и продолжает петь.

Богатых грабил, бедным помогал; он Макэвоя Джеймса пристрелил…

Волосы у меня становятся дыбом.

Шальной мальчишка-колонист на всю Австралию ужас наводил.

Эту песню пела бабушка. И мама тоже, несколько раз. Я, понятное дело, к тому времени уже очумел, раз решил – старый козел специально бубнит «мою» песню. Он знает, что я один сын у своего отца. Знает не только о моем присутствии, но и о том, кто я, кто мои родные. Ах ты ж грязный болван, подумал я. Выманиваешь меня, словно добычу, выносишь мясо на двор, играешь со мной… Потом я подумал – Джекси, ты дубина. Откуда старику знать, кто ты? Он и не подозревает о твоем существовании. Просто одинокий чувак, который болтает сам с собой и много поет. С одинокими людьми такое случается. Поэтому остынь, приятель, и угомонись.

В общем, я отбросил дурацкие мысли. Старик замолчал, отрезал себе мяса. И вдруг заявил – здесь с лихвой хватит на двоих. Твою налево!

Наверное, он услышал, как я ахнул, потому что заговорил дальше.

Я человек культурный, сказал.

Я ткнулся лицом в землю. А что еще было делать?

Как видишь, продолжил он, я не дурак. Надеюсь, и ты не глупее меня. Поэтому давай будем оба вести себя культурно. У меня есть еда, угощайся на здоровье.

Я лежал не шевелясь. Чувствовал – мужик ждет. Я приподнял голову, медленно-медленно. Вот тут и заметил оружие, позади старика, на брезенте.

Но если ты явился по мою душу, то так тому и быть. Я встречу свою судьбу с открытыми глазами и полным животом.

Старик начал есть. Тарелка бренчала и звякала. Ночные мотыльки роились возле лампы, их тени плясали по старику и по передней стене хижины. Он старательно чавкал. Меня посетила безумная мысль. Я вспомнил о множестве ям на прииске. У меня под рукой «браунинг». На свету сейчас старик, а не я. И прицел на карабине есть, и расстояние подходящее. Пока этот чокнутый дотянется до своего дробовика, успеет пять раз сдохнуть. Выстрелов здесь никто не услышит. Мне ничего не помешает.

Старый хрыч беспечно жевал и причмокивал, будто не очень-то и верил в мое существование. Мне бы радоваться, а я кипел – вот гад, не принимает меня всерьез! Я – вооруженный отчаявшийся отморозок, который умирает от голода, жажды и усталости, а этот тупица со мной шутки шутит! Я был на таком взводе, что даже с зубов искры сыпались.

Понятно, что старик меня заметил и решил понаблюдать украдкой. Кто он, злобный жулик или болтливый псих? Может, он ведет себя так каждую ночь, потому что видит людей, которых нет? Но я-то есть, и ничто не мешает ему для самоуспокоения выпустить пару пуль в темноту. На этом расстоянии старик легко бы меня изрешетил. Но он предложил мне еду.

Что ж, я на нее не клюну. Болван меня не знает. Не подозревает, из чего я сделан. К тому же он стар. Не в состоянии бодрствовать ночь напролет. Я же всю свою жизнь пересиживал старых придурков.

В общем, я был по уши в дерьме и страшно злился на мужика за его шуточки, но не мог хладнокровно убить человека.

Только ведь старый хрыч этого не знал. Выходит, он просто рискнул? Поинтересовался, культурный ли я человек, понимаешь ли. И поставил свою жизнь на то, что да, культурный.

Правда, это не означало, будто ему можно доверять. Даже тот, кто не стреляет с ходу, а предлагает еду, все равно может сдать тебя копам.

В конце концов старый хрыч не выдержал. Может, ему стало скучно. А может, ночные бабочки достали. Он съел все, что было на тарелке, взял добавку. При этом старик то мурлыкал мелодию без слов, то пел громко, то молчал. Наверное, он решил, что меня выдумал. Бросил ждать и ушел в хижину.

Было поздно. По крайней мере, по моим ощущениям. Поэтому я предположил, что старик сейчас ляжет спать. Что скоро я услышу его храп. Однако лампа не гасла. Желтый свет лился в дверной проем и сквозь оконные ставни. Больше я ничего не видел, но каждый раз при мысли – все, уснул старый пень! – слышал скрип стула или дребезжание кружки.

В земле подо мной что-то копошилось, я весь зудел. Над головой суетились то ли крохотные птички, то ли насекомые, попискивали, качали ветки. Я час за часом ждал, когда же чертова лампа погаснет. Мне казалось, что даже хижина готова уснуть. Вот веранда начала опускаться, будто веко. Хотя, наверное, это опускались мои собственные веки…

Среди ночи на колючий куст надо мной села птица. Я почувствовал, как зашаталась под ней ветка, а через некоторое время услышал шорох, и птица вспорхнула. О моем присутствии она даже не догадалась.

Захотелось в туалет. До чего ж обидно, я был обезвожен, при этом умирал от желания отлить. Оставалось одно: расстегнуть ширинку и помочиться под себя. Я-то полагал, сухая земля впитает мочу, как губка. Никак не ожидал, что одежда намокнет. Так и лежал в ней всю ночь, просто высший класс!

Я начал подумывать об отступлении. Может, отползти назад, добраться до кряжа и найти безопасное место для сна? А утром потащиться домой, на прииск. Люди совершали подвиги и потруднее. Наверное, и я бы смог. Если бы не близкий запах воды и не оружие на брезенте.

Нужно вытерпеть, дождаться…

Я не собирался думать о Ли – время неподходящее. Только, видимо, идти мне больше было некуда.

Рождество начиналось не так уж страшно. До обеда все шло хорошо. Мама тогда уже чувствовала себя плохо, но в тот день старалась этого не показывать. Она принарядилась, надела желтое платье, а мы развесили мишуру и бумажные гирлянды. В гостиной повсюду стояли миски с закусками – картофельными и сырными чипсами, шоколадками и прочей ерундой. В доме пахло запекающимся мясом, стояла ужасная жара, а кондиционер не работал. Из Магнита приехала тетя Мардж, и мы с Ли сбежали от духоты на задний двор развлекать малышню игрой в крокет. Занятие скучноватое, но мы ему даже радовались, потому что взрослые сидели в доме, пили пиво; мы с Ли были вместе, а мелкие ни о чем не подозревали.

Временами бита и правда попадала по мячу, тот летел через поле, заросшее якорцами, к железнодорожным путям, и кому-нибудь приходилось на цыпочках идти по колючкам, искать мяч.

Помню белый элеватор на ярком солнце. Запах стерни. Я тогда и вправду чувствовал, что такое «и на земле мир, и в человеках благоволение». Особенно когда малыши разнылись, убежали в дом за фантой, и мы с Ли остались вдвоем.

Я приготовил ей подарок. Ничего выдающегося, совсем не колеса для скейта, но я знал, что Ли понравится. Я раздобыл эту штуку на свалке битых машин. Змей там до чертиков. По многим машинам ползают ядовитые коричневые короли, охотятся на мышей. Однако тем, кто собирает бляхи, рискнуть стоит. Я тоже когда-то собирал, хотя и не занимался этим уже тысячу лет. Но незадолго до Рождества, в ноябре, я нашел бляху для Ли, прекрасный экземпляр. Содрал его с какого-то грузовика из каменного века. Просто имя. Серебристые буквы, летящий почерк. Остин. Я вычистил бляху и отполировал до блеска. Приклеил к сосновому бруску, который предварительно обтесал, зашкурил и покрыл лаком. Обычная бляха, я понимаю, но она очень подходит Ли, потому что это ее фамилия. Ли-Энн Джун Остин.

Я направился в сарай за спрятанным подарком, и тут тетя Мардж позвала нас смотреть какое-то видео. Я решил, что заберу бляху позже, и мы пошли в дом – послушные дети, улыбчивые рождественские кузены. Вручить подарок мне так и не удалось.

Вот как все было. Мы в доме, на диване. Я рядом с Ли, мелкие – на полу перед нами. В комнате очень жарко, а кожа у Ли прохладная, ее нога чуть касается моей, и мне хочется ее погладить. Взять Ли за руку. Даже сквозь запах мяса в духовке я ощущаю аромат Ли, аромат апельсиновой цедры, и он сводит меня с ума. Однако здесь же, в кресле-реклайнере, сидит Гондон, воняет ромом и чешет бороду. У меня нет сил терпеть. Нет сил притворяться, тупить перед теликом, как безмозглое животное; чувствовать то, что я чувствую, и ничего не говорить, ничего не делать. Я не просил этого дурацкого семейного Рождества! Не мечтал встречать его с ними, даже больную маму видеть не хотел в тот момент. Все, чего я желал, находилось рядом, а заполучить его я не мог. Это было невыносимо.

В общем, я смылся. Точнее, встал с дивана и двинул к двери. Тетя Мардж позвала – подожди, Джекси, милый, обед почти готов. Я не послушал, выскочил босиком на кусачую траву и прошмыгнул под бельевой веревкой в сарай. Меня окутала тень, но тут все пропахло Гондоном, я взбесился и запаниковал, будто зверь в ловушке, толкнул маленькую заднюю дверь и вывалился под жгучее солнце в змеистые сорняки.

Все, приплыли. Что дальше-то? Обуви нет. Бежать в поля я не могу, там колючая стерня. Защитные противопожарные полосы ощетинились якорцами. Железнодорожные пути капец какие горячие, ступни сразу расплавятся. У меня стояк – хоть ведро с водой вешай, выдержит. Ужасно, глупо, унизительно. И что делать? Мастурбировать? Или пилить это позорище ножом? Вот таким Ли меня и застала: рыдающим, немым и жутким. Я ощутил апельсиновый аромат, но посмотреть на нее не посмел. А ей было плевать. Она подошла ко мне со спины, нежно обняла, стала гладить по лицу, по ушам, целовать и тихонько шептать что-то, будто плачущего младенца успокаивать. Только я не успокаивался, рыдал беспомощно, подыхал от дикого стыда… Знаете, на самом деле в тот момент мне хотелось не в трусы к ней залезть, а рассказать все, что бурлило внутри и не выходило наружу. Мои губы шевелились, произносили имя Ли, а голос не звучал. Казалось, я сейчас вспыхну пламенем и умру.

Ли опустилась на колени в сухие сорняки. Я сперва подумал, она умоляет меня остыть – типа, хорош рыдать и пускать пузыри. Но Ли стянула с меня шорты. Волосы ее блестели. Необычные глаза смотрели вглубь меня, будто она понимала. Все происходило не так, как раньше. По-другому, печально, спокойно и по-доброму; мы словно и правда были наедине в комнате. Когда я кончил, Ли села, поджав под себя ноги, вытерла рот и широко, торжествующе улыбнулась. И я понял – я буду любить ее вечно; сделаю все, лишь бы удержать ее и спасти; не откажусь от Ли даже под пытками.

Ну и конечно же – бац! – Гондон оказался тут как тут, уже на взводе. Я увидел летящий кулак, но даже не попробовал увернуться.

Упал лицом в сорняки и успел подумать – земля пахнет Ли, и это правильно, это хорошо. Когда очухался, рядом никого не было.

И вот я в кухне. Стоит мертвая тишина. Все за столом, в идиотских бумажных шапках. Ждут и, похоже, не дышат. Еда на столе, мясо, овощи, подливка, напитки. Кругом гирлянды и мишура. Только никто не радуется. Они будто забыли, зачем собрались. Маленькие кузены выглядят испуганными и удивленными. Мама с тетей Мардж закрывают рукой рот; глаза у обеих огромные, как температурный циферблат на духовке. Кэп, ясное дело, не сидит. Опирается спиной о раковину, стоит в новой гавайской рубашке, сжимает бутылку домашнего пива. Отнимает бутылку ото рта, рыгает и смотрит на меня.

Ах ты грязная паскуда, говорит.

Я молчу. В голове еще звенит. Входит Ли, лицо у нее распаренное, влажное. Будто она была в ванной. Думала, что теперь делать. Тетя Мардж издает странный звук. Кажется, ее сейчас стошнит.

Гондон надвигается на меня, я поворачиваюсь бежать. А через секунду уже ползаю по битому стеклу и пиву. Он говорит. Рассказывает все. Не стесняясь малышей. Что мы сделали. Что он увидел. Надо понимать, рассказывает повторно, раз семья уже в курсе. Женщины кричат. Не из-за того, что Гондон вытворяет со мной. Нет, вашу мать, не из-за того.

Тетя Мардж кидается в другой конец кухни, хватает Ли за волосы. Дети убегают на улицу. Ли бросает на меня взгляд. Она в обрезанных шортах и футболке, которая спереди покрыта пятнами пота. Ноги босые. Но запомнил я глаза – глаза животного на скотобойне.

Больше мы с Ли ни разу не виделись. Ее даже на похороны не пустили.

Только я предпочитаю думать о Ли не так. Когда я вызываю ее из темноты, то усаживаю в большое мягкое кресло в комнате с занавесками. Ли укутана в полотенце, мокрые волосы зачесаны назад, будто она только из ванной. Комната – не какой-то там дешевый номерок в «Рейлуэе». Нет, это отель пять звезд. Толстый ковер. Повсюду еда и цветы, холодный цыпленок и пицца, бутылки с шампанским, подносы и столики. Ли сидит важная, как принцесса; грязные босые ноги закинуты на кровать размером с бассейн. Ли шевелит бровями, она часто смешит меня так, когда я пытаюсь выглядеть серьезным. Я чисто вымыт и красиво одет, по-взрослому, по-мужски. Мои карманы набиты деньгами. Но я не могу удержаться. Со смехом падаю. Лицом вниз, на кровать, на всю эту еду. Вместе с Ли.

II

Я проснулся от странных ощущений – в меня чем-то тыкали. Зверь? От неожиданности я вздрогнул и поцарапал голову о спутанные ветки кустарника.

Ну-с, заявил старик, глядя на меня и придерживая дебильную ковбойскую шляпу с загнутыми полями. С добрым утром, что ли.

Он выпрямился. Повертел в руках палку, выбросил.

Я не ответил, лишь моргнул. Не сразу сообразил. Потянулся к карабину. Старик с улыбкой приподнял плечо и показал висящий на нем «браунинг». Сдвинул ковбойскую шляпу на затылок.

Ну и ночка, правда?

Я открыл рот и издал звук – сухой, рвущийся. С таким треском сдирают шкуру с говядины.

Трудная ночка для нас обоих, продолжал старик.

У меня не было слюны для слов. Да и не знал я, что говорить.

Я думал, ты – мой Судный день. Признаюсь, думал. Поначалу. Затем я спросил себя – разве послали бы они ребенка? Конечно, послали бы!

Старик хохотнул, совсем невесело. Что он мелет? Я смотрел на него сквозь колючие ветки и видел высокое небо, похожее на яичницу. На меня обрушилось понимание. Что я наделал! Прошел огромное расстояние, прождал целую ночь. Господи, да я в настоящего боевика превратился, засаду устроил… А потом уснул. И позволил себя поймать.

Беспризорник, ни дать ни взять, произнес старик.

Он протянул руку к моей бутыли, и я невольно шарахнулся. Я был зол и дик, как бродячий кот. Понимал – ничего хорошего дальше не будет. И оружия у меня не осталось…

Старик встряхнул бутыль, рассмеялся.

Чего он жаждет, этот отрок в пустыне? Рек воды живой? Или, может, отмщения?

Я не понимал, то ли придурок пьян в стельку, то ли просто издевается. Ли я больше не увижу. Если он не закопает меня здесь, то сдаст копам.

Разве ты не пожелаешь человеку доброго утра? Ничего не скажешь в свою защиту? Возможно, сначала попьешь? Пойдем.

Я решил – ну и черт с тобой. Ноги держали плохо, но я встал и сразу же бросился на поляну, к цистерне, упал на колени. Плевать, что сзади мужик с карабином. Я думал лишь о воде. Она была теплой, как кровь, я глотал жадно, быстро, очень быстро. Когда сил глотать не осталось, я подставил под воду лицо, шею – и застыл так. Наконец старик не выдержал, закрыл кран. Я еще полежал в липкой грязи, ощущая на себе взгляд старика.

Хуже, чем я думал, объявил он.

Подошел ко мне и протянул ладонь. Я ухватился за нее, словно ребенок, и встал, пошатываясь. Старик не отпустил. Перевернул мою руку, увидел чешуйки засохшей крови.

Сколько же ты мускуса выделяешь, сказал.

Я не въехал, о чем он, поэтому промолчал.

Тебе станет легче после купания.

Я только попить хотел, ответил я.

Пей на здоровье, юноша. Но выглядишь ты… Твое тряпье способно само до прачечной дойти, без посторонней помощи.

Только тут меня осенило – старик намекает на то, что я воняю. Я вспыхнул. От злости в основном, но и от стыда тоже. Я ничего не мог сделать в ответ, ведь вода, которая горячим червяком ползла сейчас по моим кишкам, принадлежала этому мужику. Да и шатало меня, как новорожденного теленка.

На водном дворе есть мыло, сообщил этот тип. И полотенце могу предложить.

Ну и пожалуйста, сказал я.

О, кивнул он. Вот это по-нашему.

Мыться я не хотел. Хотел прилечь в тени. И нервничал – почему старикан так настаивает? Не нравилось мне это ни капли, но у него на плече висело оружие, и что оставалось делать? Я взял полотенце и потопал к мельнице, он – за мной. Дворик вокруг корыта был опутан проволокой в столько слоев, что изгородь напоминала вязание сумасшедшей старушки. Калитка выглядела древней и примитивной, но пружина работала хорошо. Я убедился, когда толкнул калитку и заглянул за нее. Интересно, скольких коз старик сюда заманил? И скольких дураков вроде меня? На пне возле корыта стояли жестяное ведро и мягкая пластиковая бутылочка с мылом. Старик жестом пригласил меня внутрь, будто к щедро накрытому столу.

Одежду тоже простирни хорошенько. Всю. Она быстро высохнет, а я найду тебе запасную.

Я уставился на старика. Он лишь поднял брови и ухмыльнулся, будто я должен был тут же послушаться. Ясен пень, я не собирался снимать штаны перед каким-то дядькой.

Ну, располагайся. Я пока чаю заварю.

Я подождал, пока он пройдет полдороги до хижины, и только тогда скинул ботинки. Постоял перед калиткой. Неужели я ничуть не умнее дикой козы? Толкнул калитку и вошел во дворик.

Земля пружинила от козьих какашек. Сырость проникала сквозь носки. Я с минуту полюбовался зеленоватыми внутренностями корыта, повесил кепку на забор, положил телефон на столбик и влез в корыто прямо в одежде. Не знаю, что задумал этот шутник, но если то самое, тогда ему, мать твою, придется попотеть.

Господи, до чего ж холодной оказалась вода! Ледяной, обжигающей, как вода в резе. Я взвизгнул, мужик засмеялся. Он не переставал хохотать до самой хижины. Пошел ты, старик! Смейся надо мной! Так же, как и в резе, холод вскоре приглушил все звуки, тело согрелось, и я будто поплыл. На свободу, весь, целиком.

Когда я вернулся к хижине, перед ней горел костер, и большой черный котелок уже закипал. Старик глянул на меня, босого и завернутого в полотенце, и от шока позабыл про все извращения. Наверное, выглядел я не очень. Кроме царапин и ссадин, заработанных по пути, на мне были синяки и шишки, с которыми я ушел из дома. Я не планировал снимать одежду, но в мокрых тряпках оказалось так холодно, что меня затрясло. Я скинул их, едва вылез из корыта. Развесил на мельнице. Растирание жестким полотенцем немного согрело, но только костер возле хижины помог мне опять почувствовать себя человеком.

Ей-богу, сказал старик. Похоже, ты пробивался сюда отчаянно, изо всех сил.

Я не ответил. Покрепче стиснул одной рукой телефон, замотанный в кепку, а другой – полотенце, чтобы не сползало. Подошел к огню почти вплотную. Еще чуть-чуть, и волосы на ногах загорелись бы. Старик исчез в хижине. Вынес жестяную миску и одежду.

Держи.

Я взял одежду, но натягивать ее прямо там не стал.

Ну конечно, кивнул старик. Зайди внутрь, вот.

Он поставил на землю миску, в ней оказалось тесто. Старик сел на ящик, отщипнул кусочек теста, сплющил его немного и положил на прогоревшие угли, сбоку. От жара оно схватилось и запахло вкусно-вкусно, просто невыносимо. Я смотрел, пока не начал давиться слюной.

В хижине царил полумрак. Здесь были такой же цементный пол и стены на дощатом каркасе, как и в моей старательской лачуге, но места больше, и вещей больше, это уж точно. Металлическая раковина и ведро под окном, рядом с дровяной печкой. Окно без стекла, только ставня, подпертая палкой. Старая железная кровать и матрас. Стол. Два стула. В сосновых ящиках у стены – книги. Повсюду эвкалиптовые плошки, а в них – камни, скорлупа, птичьи гнезда и косточки. Лучше всего оказался ящик для хранения мяса. Обычный шкафчик с сетчатыми дверцами, собственно. Когда-то выкрашенный в зеленый цвет, который со временем потускнел. Каждая деревянная ножка стояла в консервной банке с водой – от муравьев. Прекрасный ящик. Перед глазами мелькнула картинка: я тащу его по озеру, потом через кряж – туда, где висит кенгуру. Ну и как такое осуществить? Украсть ящик, что ли?

Мой карабин стоял у стены, возле дверей. Без магазина и наверняка без патрона в патроннике. Дробовика нигде не было видно.

Я натянул рубашку и шорты старика. Одежда пахла древесным дымом, еще чем-то лимонным и знакомым. Возле двери висело маленькое зеркало, но смотреться в него я не захотел. Надел кепку и сунул в карман шортов телефон. При ходьбе он бил меня по ноге.

Старик у костра стряхнул песок и золу с лепешки, вручил половину мне. Налил в две кружки чай, одну протянул мне. Я подождал, сколько смог, и все равно обжег губы о кипяток. Уничтожил лепешку в три больших укуса, и старик со смехом отдал мне свою часть. Отщипнул новую порцию теста, положил на угли. Какое-то время мы оба не говорили ни слова. Старик сидел, я по-прежнему стоял. Было странно.

Затем он посоветовал мне взять стул; я ответил, что и так хорошо. Старик клацнул зубами, будто разозлился, а через пару минут указал на мой глаз и заметил – знатный синяк.

Я пожал плечами.

Так ты, значит, драчун?

Я отхлебнул чая.

Не так уж много здесь дверей, в которые можно войти.

Я хмыкнул. Не понял, о чем речь.

Выходит, ты поехал на охоту, нечаянно забрел не туда, потерял остальных и оказался здесь, да?

Как скажете.

Ась?

Говорю – как скажете.

Хм… А ты, значит, так не скажешь?

Зачем вам знать? спросил я.

Ну я человек любопытный, с прежней улыбкой ответил старик.

Я ничего не сказал, он опять оглядел меня внимательно, будто прикинул что-то. Глаза его за стеклами очков плавали, словно жирные рыбины. Суетливые рыбины.

Поставь себя на мое место, юноша. Я здесь один. Людей вокруг не вижу. Месяцами. И вдруг к моему жилью тайком пробирается некий отрок. Я испытываю жгучее любопытство – откуда он явился, в чем тут штука, какая дьявольщина с ним приключилась, какая история привела его ко мне. Понимаешь?

Я пожал плечами и продолжил жевать лепешку да смотреть на угли.

Тебя выдала оптика, заявил старик. Бинокль или прицел карабина. Просто чтоб ты знал. Я уловил какой-то блик на юге. Одинокий джентльмен многое примечает, а здесь любое событие – явление феноменальное. Потому я стал глядеть в оба, как говорят в фильмах, и увидел вспышку вновь, ближе, в районе кряжа. Ты был вчера у камней посреди соли, да?

Я кивнул.

Удивительное зрелище, правда?

Вы все время знали, что я здесь?

О, я догадывался. В одиночестве человек возвращается к своему звериному началу, юноша. Ты не согласен?

Не знаю. Может быть.

Это вовсе не означает, что он становится животным, так-то.

Я опять подумал о дробовике. Да, я уже мог бы лежать в могиле. Или истекать кровью, нашпигованный свинцом.

Как любое создание дикой природы, я ощущал тебя, сказал старик. Чуял твое присутствие, твой взгляд. Боже милостивый, просто удивительно, что не улавливал еще и запах – учитывая твое состояние. Был еще один пустячок – рюкзак. Я его вижу отсюда, даже сейчас.

Я посмотрел мимо разделочного дерева и распорки в сторону колючего кустарника, где я прятался всю ночь. Нате, пожалуйста – четкое синее пятно на зелено-сером фоне.

Господи, произнес я с отвращением к самому себе.

Но я же культурный человек, а такому человеку мало теней и запахов для того, чтобы составить представление об окружающем мире. Человеку нужна история. Как думаешь?

Я наблюдал за тем, как старик переворачивает лепешку куском проволоки. От запаха горелой муки кружилась голова.

Вперед, кивнул старик. Твоя очередь.

Чего?

Расскажи бедному старичку свою историю.

Нечего рассказывать, буркнул я.

Ась?

Говорю – нечего рассказывать.

Так ты не потерялся?

Не то чтобы.

Э? Он повернул ко мне голову, будто не расслышал.

Я не потерялся.

Кто же тебя послал?

Никто.

Тогда как же, черт подери, ты сюда попал?

Пришел, ответил я.

Пфф!

Я пожал плечами.

Откуда пришел? От шоссе?

Дальше.

Что значит – дальше?

Неважно, ответил я и подумал, что и так уже выболтал слишком много. Никаких намеков на Монктон, ни в коем случае – мало ли кого там может знать этот чудак.

Значит, ты угнал машину? Сколько тебе лет, мальчик?

Не крал я никаких машин, сообщил я.

Для меня это не имеет значения, я не закон. Я вижу, в каком ты состоянии.

Я прошел пешком. Всю дорогу.

Всю дорогу откуда?

Я перевел взгляд со старика на золу и угли, на муравьев, сбежавшихся на крошки.

И меня ты нашел совершенно случайно. В такой вот затерянной глуши.

Я даже не подозревал, что тут кто-нибудь есть, ответил я.

Что за игру ты ведешь?! Разгорячился вдруг старик. Зачем ты здесь? С какой целью?

Это мое дело, заявил я как можно резче и приготовился драться. Прикинул – старик стар, а я молод; к тому же он сидит, а я до сих пор стою. Если он шагнет ко мне, ударю его первым.

Видишь ли, теперь это и мое дело тоже.

А вот и нет.

Суть в том, что ты откуда-то пришел.

Не важно, мать его, откуда.

И ты куда-то направлялся.

Господи, да кого это колышет?!

О, я бы сказал – нас обоих.

Старый придурок опять заулыбался, подцепил куском проволоки лепешку и пристроил ее на двух прутиках остывать. Потер серебристые усы. Я никак не мог его раскусить. И не знал, что мне делать – то ли дышать спокойно, то ли оставаться на стреме. Единственным оружием старика была проволока, но он уже отложил ее на землю, почесал голову обеими руками и вздохнул.

Ну что ж, произнес наконец. Если это и есть твоя история, то тебе не хватает то ли воображения, то ли великодушия. Не история, а так – серединка на половинку. Ни начала, ни конца. Ты разочаровал меня.

Мне нужна была соль, брякнул я сам того не желая.

О? Соль, значит?

Соль, чтобы хранить мясо. Только и всего. Я заметил ваш дом и пришел на него глянуть.

На меня глянуть.

Слушайте, я вам не враг. У меня тоже было оружие, вы в курсе. Я мог бы наделать дел, если б хотел.

А ты не хочешь?

Нет.

Ты думал выстрелить, я совершенно уверен. Но ты сдержался. Это навело меня на мысль. Возможно, у тебя для меня послание?

Посланий нет.

А, смягчился вдруг старик, озадаченный и немного разочарованный. Посланий нет.

Я не хотел вас напугать.

Что ж, значит, ты – загадка, сказал он и, разломав лепешку, протянул мне половину. Только загадками я сыт по горло.

Я ел свой кусок медленно, хотел доказать ему – я не какой-нибудь там дикарь. И себе, наверное, хотел доказать. Старик вертел лепешку в руках и смотрел на нее так, будто искал там подсказки.

Иногда требуются громадные усилия, чтобы понять, где реальность, а где просто… мираж. Понимаешь?

Да, кивнул я.

В такой глуши, в одиночестве, часто посещают сомнения. И трудно определить, чему можно верить. Вот ты – настоящая дилемма.

Чего?..

Проблема ты, юноша.

Совсем необязательно, заверил я. Я буду молчать. О вас, об этом, чем вы тут занимаетесь.

Откуда мне знать?

Я ведь пообещал. Не хочу неприятностей. Черт, я не знаю, кто вы и что у вас тут; плевать я хотел, честно. Мне своих заморочек хватает. Я никогда не видел вас, а вы никогда не видели меня, конец истории.

Ты действительно не знаешь моего имени?

Не имею ни малейшего понятия, подтвердил я с полным ртом.

Правда?

Я кивнул.

А значит ли для тебя что-нибудь правда? Другими словами, важна ли она? Тебе когда-нибудь лгали? А о тебе – лгали?

Я перестал жевать. Похолодел. Старик будто видел меня насквозь.

Я говорю правду, ответил я.

Мне придется поверить твоему слову, юноша.

А мне придется поверить вашему.

Да, согласился он рассеянно.

Когда вы мне его дадите.

Ась?

Говорю – когда вы дадите слово. Вы не знаете, кто я; вы никогда меня не видели.

Конечно.

Хорошо.

Старик надолго уставился в пламя.

Так ты и правда пришел не за мной?

Твою мать, я ж сказал!

И не доставил сообщения? Даже самого завалящего проклятия?

Нет, помотал я головой. Меня никто не посылал.

Он откусил лепешку и стал жевать – прям как древний дед, у которого ни одного зуба не осталось. Взгляд старика потух. Я не мог понять, то ли он испытал облегчение от того, что меня никто не посылал, то ли услышал худшие новости в своей жизни.

Я что, должен вас знать, спросил я. Вы, типа, знаменитость?

Нет. Я никто. Надеюсь, я не тот, кем был раньше. Дай бог. Возможно, прошлое уже не имеет значения. Все предано забвению, а то и прощено – есть и такая вероятность. Хотя последнему предположению я не верю. Никому больше нет дела? Это было бы слишком просто – и слишком ужасно.

Я не уловил смысла. Поэтому промолчал. Лепешка была вкусной, чай еще вкуснее. Старик оказался прав, купание мне помогло, но разморило, как младенца. Я посмотрел на хлам, сваленный под верандой. Мотки веревки, топор и кувалда, спальник под листом рифленого железа.

Понимаешь, продолжал старик, глядя на дымящиеся угли, детей посылают делать то, чего не сделает взрослый. Вооружают их до зубов, накачивают наркотиками. Причем не только в Африке и не только теперь, такое известно со времен Каина и Авеля. Я и правда решил, что ты мой Судный день.

Кажется, старик заметил, что я смотрю на него, как на чокнутого. Он хохотнул и перестал молоть бред.

Меня зовут Финтан. Финтан Макгиллис.

Вы что, были в Африке, спросил я.

А кто спрашивает?

Забудьте, отмахнулся я.

Вот если бы ты там побывал, то не смог бы.

Я уставился на него. Странный тип, никак его не пойму.

Наши истории. Мы храним их там, где моль и ржавчина уничтожают.

Я выплеснул чайную гущу на землю и промолчал.

Носимся со своими историями, да? Совсем не потому, что дорожим ими, а потому, что держать их под рукой безопаснее. Я верно тебя понимаю? В этом мы схожи?

Я вертел кружку в руках и отводил взгляд.

Вот он ты, в начале пути. И я – почти в конце.

Меня зовут Джексон, сказал я. Джекси Клактон.

Вот и все.

Да уж, подумал я. Поздравляю, Джекси, идиот долбаный.

Возможно, старик думал сейчас то же самое. Мы раскрылись, назвали свои имена. Оба, мать твою, себя выдали.

Раскусить Финтана Макгиллиса я не сумел. Просто со временем разобрался, какой он человек, а это, пожалуй, главное. Финтан был ирландцем, он сам мне сказал. Но я так и не узнал, что именно он натворил, из-за чего поселился в глуши у озера, каким Финтан был раньше. Изредка он проговаривался о чем-нибудь, но никогда не раскрывал полностью ни начала истории, ни середины. Утверждал, что я появился в конце, и нам обоим этого совершенно хватало. Я только теперь понимаю, что имел в виду Финтан. Чудной старикан, который очень долго жил один и потому целыми днями болтал сам с собой, объяснял, что он сейчас сделает, что нужно сделать, что еще не сделано по забывчивости. Говорил Финтан до фига, словно кучу помоев на тебя выплескивал. И приходилось рыться в его заморочках, отделять бред от правды. Я хочу сказать, шумел Финтан много, а сообщал иногда мало. Непривычный акцент и манера выражаться, заумная и певучая, служили Финтану Макгиллису маскировкой. Он явно всю жизнь только то и делал, что прятался на виду.

У Финтана было лицо пьяницы, хотя из напитков я видел только дождевую воду и чай в котелке. По костлявым ногам старика вились крепкие синие вены-канаты, а верхние пластиковые зубы шатались так, что меня укачивало. На носу торчали вечно перекошенные очки, одна дужка крепилась проволокой, причем грубо, кое-как. К тому же Финтан явно страдал глухотой. На каждую мою фразу вскидывал голову, как овчарка келпи.

В первый день мы просидели у костра, кажется, все утро. Когда лепешки закончились, старик опять развел огонь посильнее и начал прощупывать меня вопросами. Решил, будто я так легко сдамся? Я же соблюдал осторожность. Не хотел ничего о себе рассказывать – вдруг к Финтану придут ищейки и выведают обо мне? Я планировал прятаться на своем прииске еще пару-тройку недель.

Финтан рассказал, что раньше в здешних краях разводили овец, и это была хижина пастуха. Я спросил про хозяина земли, Финтан ответил – без понятия. Только, по-моему, прежнего владельца старик знал. Ну а нынешнего… Сейчас много говорят о проклятых китайцах, которые скупают земли. Хотя не факт, новым хозяином мог оказаться кто угодно. Он явно не спешил делать что-нибудь с землей. Здесь не было ни оборудования, ни овец, ни работников. Лишь Финтан Макгиллис, да я, да несколько диких коз.

Я поинтересовался, есть ли у него телефон или УКВ-станция. Финтан надо мной посмеялся. Сказал, что заметил телефон у меня. Я ответил – он не ловит сигнал. Тут мы оказались на равных. Затем я спросил про машину, и Финтан сообщил – машины нет, не было у него здесь машины никогда… До меня начало доходить. Он и правда не какой-нибудь золотоискатель-отшельник или любитель пострелять коз в выходные. И уж точно, мать его, не турист, который проводит отпуск в соленом краю. Скорее – человек, отрезанный от мира. Моряк, выброшенный на необитаемый остров.

Это было странно. И интересно. Меня распирало от любопытства. Но гораздо сильнее подмывало собрать свои вещички и уйти поскорей. Если непонятный старик отпустит. Ведь командовал тут по-прежнему он. Поэтому я смотрел, ждал. А Финтан сидел у огня, думал. Просто сюр какой-то. Я нервно ерзал в мешковатых шортах чужого дядьки, перебирал босыми ногами и гадал – дальше-то что, твою налево?

Финтан ожил, встал и опять начал готовить заварку. Он мычал мелодию без слов, кряхтел, что-то тихо бормотал. Потом Финтан перднул.

Ох, буркнул. Манеры.

Я тут ни при чем.

Ась?

Ничего.

Прошу прощения, сказал он. Я забылся.

Давно вы здесь? – спросил я.

О, протянул Финтан и выбросил чайные листья на землю. Давно. Много лет.

Сколько?

О, восемь? Да, кажется, восемь.

И вы тоже пешком добирались? – уточнил я, хотя давно понял, что принести сюда столько всего на плечах старик не смог бы.

Нет. Конечно, нет. Меня доставили. Скользкое слово, правда?

В смысле, вас кто-то привез?

Именно.

Вместе со всем этим добром?

Он кивнул.

Откуда?

Ты отлично понимаешь, сынок, что это не важно.

Вас тут просто высадили и оставили?

Ага.

Господи.

Воистину. Но это не только изгнание. Еще и прибежище. Я, так сказать, узник на свободе. Ты читал такого писателя – Достоевский? Его преподают в школе?

Я помотал головой.

Жаль.

Слишком много добра.

Финтан наклонил голову. Лысина оказалась чешуйчатой и оранжево-коричневой, явно приняла на себя слишком много солнца.

Ась?

Говорю – добра у вас слишком много. Вы же не привезли с собой еды на восемь лет.

Нет, нет. Меня навещают. На Пасху и Рождество. В основном. В основном.

Кто? Кто навещает?

Кое-кто, Джекси. Ни к чему тебе знать. Я думал, мы друг друга поняли.

Ладно. Но – твою ж мать!

Дважды в год кто-нибудь привозит еду и предметы первой необходимости, немного книг, новостей… Однако Пасха пришла и ушла; дальше – никого. Так-то.

А что будет, если на Рождество к вам не приедут?

Вот тогда и узнаем, правда?

Мне показалось – сейчас не лучший момент сообщить старику, что ничего я не узнаю. Потому что не буду торчать здесь до Рождества. До него еще столько месяцев!

Людям, продолжил Финтан и наполнил кружки, давно пора усвоить, что в мире нет ничего постоянного. Я, конечно же, напоминаю себе об этом, однако воспитание разума требует усилий. Так уж мы устроены, жаждем ощущать под ногами твердую почву. Каждое утро я нахожу непостижимое утешение в том, что за озером встает солнце, над головой у меня есть крыша, а во дворике – коза. Говорю себе – вот он, еще один сегодняшний день, а большего мне и не надо. Только, к сожалению, чувство это не длится вечно. Видишь ли, даже человеку без будущего свойственны приступы… приступы… предвкушения. Что дальше? Когда? Навестят ли меня? Нет? Что произойдет?

Финтан опять впал в долгое молчание. Он жевал свои пластмассовые зубы, а я наблюдал, как прилетают и улетают каменные голуби, дул на чай, пил его жадными глотками. В конце концов я подумал, что пора делать ноги.

Слушайте, решился я, встал и вылил чайную гущу, мне очень далеко идти.

Как? удивился старик. Уже?

Он оглядел меня с ног до головы, будто успел позабыть о моем присутствии.

Мне надо возвращаться, сказал я.

Куда?

В свой лагерь.

А. Да. И где же этот бивуак?

На юге. Я там кенгуру оставил на дереве висеть. Он скоро портиться начнет.

О, мясо кенгуру, я бы за него многое отдал. Козы – мое спасение, Джекси, но очень уж однообразное.

Я могу приносить вам кенгурятину иногда, предложил я и сам не понял, всерьез или нет. Будем меняться.

Финтан махнул, чтоб я сел. Но я так и стоял, беспокойный и дерганый.

Ты вещи постирал, напомнил он. Они еще не высохли.

Без разницы, ответил я, хотя идти в сырой одежде противно, а мокрые носки – вообще отстой.

Задержись на обед. У меня мясо осталось, много.

Нет, помотал я головой. Надо идти.

Выглядишь ты не очень.

Я в норме, соврал я.

На самом деле у меня все ныло, и сил не было.

Что ж, вздохнул Финтан, не окажешь ли ты сначала услугу старику, Джекси?

Смотря какую.

Понимаешь, мне нужны дрова. Поможешь набрать тачку? Потом я дам тебе в дорогу козьего мяса.

Ладно, пожал я плечами. Только обуюсь.

Погоди, пусть твои ботинки еще посохнут. Я дам тебе другие.

Я уже и так чувствовал себя неуютно в его одежде. Тем не менее я сел на ящик на веранде и натянул на босые ноги какую-то странную обувь. У Финтана на плече висел карабин, и я не хотел накалять страсти.

В общем, потолкали мы тачку по дорожке. Точнее, я толкал, а Финтан брел рядом и молол всякую ерунду. Его ботинки оказались тяжелыми и покореженными, а колея стала очень уж неровной. Пару раз меня сильно затошнило, но до рвоты дело не дошло. Замечательное будет путешествие назад к прииску, в таком вот состоянии.

Мы миновали свалку и вошли в эвкалиптовую рощу. Здесь валялось много веток, погрызенных муравьями, и тележка наполнилась быстро. На обратном пути я чувствовал себя лучше, а старик болтал без остановки – типа, мы живем недалеко друг от друга, прямо-таки соседи, и если я собираюсь к нему заглядывать с кенгурятиной, то хорошо бы нам придумать какой-нибудь сигнал, звук или свист. Финтан спросил, не знаю ли я подходящего птичьего крика. Я не сообразил, что ответить, поэтому издал вопль коршуна-падальщика, а Финтан засмеялся, как ненормальный, и похвалил. Сказал – когда будешь меня навещать, каждый раз на подходе к хижине прячься в кустах и кричи вот так, по-птичьи; давай сигнал, что все в порядке. Я ответил – годится; лишь бы ответить, потому что мне было совершенно наплевать.

Возле разделочного дерева я поставил тележку и отправился в кусты за рюкзаком, биноклем и курткой. Решил – дальше Финтан покатит тележку сам; однако он поплелся за мной, не затыкаясь ни на минуту. Когда я наклонился за вещами, земля вдруг поплыла, и я упал на колени. Финтан сзади что-то сказал, я не услышал толком, мелькнула мысль – ах ты старый хрыч, наркоту мне подмешал…

Тому, кого много били по голове, это знакомо. Слова звучат издалека, шипят и пенятся где-то в стороне, будто помехи в телике. Еще такое бывает, когда заденешь ногой электрическую изгородь: сначала мир вокруг становится волнистым и в точечку, а через минуту-другую выравнивается и обрушивает на тебя звуки и ощущения. Вот и я сейчас чувствовал запахи – крови, мяса, древесных опилок. Вяло думал – черт, опять меня отделали под котлету, убью гада…

Неожиданно что-то брякнуло, какой-то урод запел, и я открыл глаза. О как. Надо мной – рифленое железо и эвкалиптовые балки, повсюду дым. Горит пустынная сосна. Подо мной – роскошная мягкая земля. Я удивленно моргаю, осторожно поворачиваю голову, и нате вам – оранжевая пыль, лужица золы, разделочное дерево, пятачок перед пастушьей хижиной. Только тени какие-то неправильные. Будто уже разгар дня.

Что за хрень?

Я сел, треснул кулаком по жестяной стене, и в дверной проем просунулась голова Финтана Макгиллиса.

Ну как ты?

Чем вы меня напоили?

Ась?

Что ты со мной сделал, мать твою?!

Я погрузил тебя на тележку, почти целиком. Дрова заберем позже.

Ты меня чем-то накормил!

Чаем с лепешкой, насколько помню. Я могу приготовить мясо, если ты еще голоден.

Я лежал на спальном мешке под верандой. Не помнил, как я сюда попал. Зато чувствовал голод. Дикий голод.

У тебя случился небольшой обморок, юноша. Думаю, от обезвоживания. Сейчас получше?

Кажется, ответил я.

Голова жутко болела, но уже не кружилась.

Что такое Магнит?

Чего?!

Ты просто повторял это слово.

Ничего, буркнул я. Ничего.

Финтан поджал губы, будто не поверил, однако выспрашивать не стал.

Уже почти вечер, сказал я и встал. Поздно.

Я прислонился к верандному столбу и вспомнил, что на мне чужая одежда. Похлопал по карманам – телефон пропал.

Он в хижине, на столе, сообщил ирландец.

Нафига вы вытащили мобилку?!

Она выпала из твоего кармана, Джекси. Не кипятись и не выдумывай. Телефон в хижине, вместе с остальными вещами.

И вы, конечно, в них пошарили!

Спокойней. Не разбрасывайся друзьями, у тебя их и без того не много.

Финтан ухмыльнулся – мол, как я тебя! – и я сразу понял: старый хрен рылся в моей мобилке. У него, е-мое, полдня было на изучение фоток и сообщений. Глаза и пальцы старикана шарили по Ли, по всей моей долбаной жизни. Козел Финтан видел обритую голову Ли, поцарапанную и уродливую, а это хуже, чем если бы он пялился на Ли голую! Боже, да я ему сейчас глаза выдавлю! Задушу сволочь куском проволоки!

Я открыл консервированные грибы по такому случаю, сказал Финтан. Сладкие, словно кексы. И еще помидоры есть.

Я хотел посоветовать, чтобы он засунул все это себе в задницу и поджег, но от разговоров о еде во рту запекло.

Твоя одежда высохла, сообщил старик и вернулся в хижину.

Лязгнула печь, зашипела сковорода.

Я добрел до цистерны с водой и сделал то, ради чего проторчал в кустах прошлую ночь, – надолго присосался к крану. Посмотрел на овощи, растущие в канистрах из-под керосина, на кусты томата, плотно высаженные у стены. Потопал к мельнице. Восточный ветер стихал, лопасти едва вертелись. Озеро розовело под вечерним солнцем, а в небе тянулась стая птиц, будто царапина. Я чувствовал себя выжатым как лимон. И глупым. Кенгурятина на прииске уже начала портиться. Даже если я рвану прямо сейчас, то ни за что не успею в лагерь до ночи. Повезет, если завтра доберусь.

Я переоделся в свою одежду, натянул сухие носки и нормальные ботинки. Наконец-то. Отнес шмотки Финтана в хижину, а там все пропахло жареной едой, и я чуть не захлебнулся слюной, на этом все и кончилось.

Мы ели за столом; старик для разнообразия молчал. В хижине было не так уж и сумрачно – солнце заглядывало в дверной проем и в окошко со ставней над раковиной. Я еще не совсем очухался, но еда меня взбодрила. Финтан приготовил ребрышки, хорошо прожаренные, соленые, с хрустящей корочкой. Я обглодал все до последней кости. Он наблюдал за мной, как за чудом в телике.

Пока Финтан заваривал чай, я рассматривал горы коробок и банок. У Финтана Макгиллиса имелись сухое молоко, сахар, консервированное сливочное масло, мешки с мукой в пластиковых контейнерах, сушеный горох, керосин, растительное масло для жарки. Отличные запасы, надолго хватит, даже если приятели Финтана не появятся до самого Рождества. В шкафчике хранилось море козлятины, а в пластмассовых бочонках в углу наверняка было еще мясо, засоленное.

Мне почему-то пришла в голову мысль – за восемь лет жизни можно было бы сделать какие-нибудь фотографии, развесить по стенам. Но старик обзавелся лишь книгами да несколькими журнальными снимками. На одном белел домик под соломенной крышей, вокруг зеленела мягкая трава. На другом хохотал черный как ночь мужик. Он стоял в лодке, по колено в рыбе, и у него были большие плоские зубы, как у бегемота, испачканные красным – будто мужик этот ел сырое мясо. На третьем снимке красовались грязные сандалии, просто сандалии на сухой потрескавшейся земле, и все. Финтан вырезал снимки, приклеил на картон и прибил гвоздиком к стене. Они пузырились и морщились: похоже, Финтан сам варил клейстер, как делали мы в детстве.

Книги стояли в ящике из-под фруктов, перед ними лежало ожерелье – а может, браслет – из цветных бусин, синих, красных, зеленых, оранжевых, желтых, белых, черных.

Вы сделали? указал я на ожерелье.

Нет. Не я.

Финтан вручил мне кружку с чаем, сел за стол и стал пить, медленно и размеренно. Я опять посмотрел на штуковину из бусин. Она выглядела не к месту в хижине, среди вещей старика. Он видел мой интерес к бусам, и я ждал, что сейчас Финтан вскочит на задние лапки и расскажет пятьдесят девять фактов про эту вещицу, но выражение его лица ясно говорило – не дождетесь. Запретная тема.

Вкусные ребрышки, похвалил я.

Сколько тебе лет, сынок?

Семнадцать.

Скорее уж пятнадцать. По моим прикидкам.

Прикидывайте сколько влезет.

В таком возрасте опасно бродить самому в глуши, а?

Я пожал плечами. Уставился в тарелку, выстроил косточки в одну линию.

Однако ты, я вижу, парень умелый. Не каждый мальчик способен о себе позаботиться и выжить. Я в пятнадцать лет еще вовсю нуждался в матушке. Тем не менее она меня отослала. Так поступили все матушки. Каким же стадом баранов мы были, Джекси. Никто не обеспечил нашего брата карабином «браунинг», не указал дороги. Нам приходилось довольствоваться страхом Божьим, вареной капустой да утешительной поркой.

Старик надолго замолчал. Потом глянул на меня, будто уже обо мне забыл.

Далеко тебе идти?

Я кивнул.

Но ведь через час стемнеет.

Пройду сколько успею и заночую в дороге.

На голой земле?

Я сто раз так делал.

Безопаснее было бы набраться сил. Тебе нужен хороший сон. Ты совсем измучен.

Предлагаете остаться здесь?

Если хочешь. Это разумно. Места хватит.

Я подумал об очередной ночевке в эвкалиптовом лесу. Ничего подобного я не планировал, когда выдвигался за солью. Полный облом, вот как это называется. На меня навалилась жуткая слабость. Нет, не смогу я выйти прямо сейчас.

Ладно, кивнул я. Наверное, останусь. На одну ночь.

Что ж, сказал Финтан. Я очень рад.

Я встал, застыл в дверном проеме. Ужин мы съели, я согласился остаться – а дальше-то что делать? Мне было так паршиво, что хоть плачь. Но я не плакал.

Ты как, юноша?

Хорошо, ответил я, не оборачиваясь.

Найдешь в себе силы прогуляться?

Куда?

В это время дня я люблю выходить на озеро. Недалеко. Полюбоваться мягким светом. И тем, что озеро умеет.

Это просто соленое озеро. Оно ничего не умеет.

О, оно целый день в движении. Постоянно меняется.

Я повернулся к старику. Вид у него был идиотский.

Неужели ты не замечал, как перед закатом озеро наползает само на себя, наполняется и опорожняется? Знаешь, временами я вижу в небесах восточный берег, вижу корявые деревца, растущие вверх ногами над пустыней.

Миражи, отрезал я.

Возможно. Однако они полны жизни.

Финтан шагнул мимо меня в вечерний свет – мутноватый, молочный.

Пойдем, отрок Джекси, я покажу.

Не знаю, почему я пошел за Финтаном Макгиллисом. Может, потому, что мне было тошно до жути. Или просто чтобы его заткнуть. Имелась еще одна причина – он не взял с собой карабин. Подождал меня на улице, безоружный. Мы стали на равных. Я и подумал – хрен с ним, все по-честному, чувак ведет себя порядочно.

Вот так мы и побрели, два человека плечом к плечу. Забрели не слишком далеко. За мельницу, через самфир – и немножко на озеро.

Старик не спешил, и меня это очень даже устраивало. Он хлюпал и шаркал резиновыми сапогами, успевать за ним было легко. Только говорил, е-мое, не переставая. Будто не мог замолчать. Я шел рядом, опять себя жалел и мечтал, чтобы Финтан заткнулся. Мы скоро остановились, но поток слов – нет, он не пересыхал никогда.

Посмотри вокруг, парень. Какая картина! Какой соблазн!

Я притормозил возле Финтана, уставился на соль, небо и неровный свет между ними.

Раньше я считал все это воплощением Ада. Край, куда меня забросило. Жара, соль, мухи… Край столь пустынный, что здесь слышишь эхо собственных мыслей. Только взгляни, он бесконечен, словно сон, из которого невозможно сбежать. Представляешь, каким его видят люди, подобные мне? Пугающим, странным, бесчеловечным. А миражи… Они меня преследовали, ей-богу. Каждый – искажение; каждый – фарс. Порой казалось, будто озеро, соль, весь пейзаж взывают ко мне, словно голос из Ада. Финтан, раб, приди. Приди и умри!

Он заметил, как я на него смотрю, и чуть пожал плечами.

Разумеется, я был немного не в себе, кивнул Финтан. Не совсем здоров, так сказать. И все же я спрашиваю тебя, юноша, мог ли виновный человек вообразить себе местность, более подходящую для покаяния?

Лучше бы старик меня не спрашивал – я не понимал, о чем он. И тут стало ясно, что меня, в общем-то, и не спрашивают. Финтан просто молол языком. Называл меня Джекси, будто знал всю жизнь.

Песчинка, продолжал старик. Вот кем я себя чувствовал. Крохотное пятнышко. Причем одинокое до ужаса, как человек в фильме про космос. Я доходил до кромки озера и останавливался. Не доверял соли, корке этой, понимаешь ли. Боялся, что я ступлю на нее и провалюсь по шею, а моих криков не услышит ни одна живая душа на тысячу миль вокруг. Боже милостивый, ты можешь себе такое представить?

Я мог, еще как мог, и меня аж мороз пробрал от представленного. Удивительно, что он еще жив, этот старый болван, с такими-то мыслями.

Но так было в начале, юноша. Теперь я вижу все отчетливо. Это уникальное, прекрасное место, правда? С памятью. Иногда я думаю, что оно само и есть память. Вот, взгляни.

Финтан указал на следы эму, на царапины и вмятины, оставленные кенгуру и козами.

Все, что здесь происходило, до сих пор существует. В соляной корке, под ней, в испарениях. Нынче я смотрю на этот край, и он взывает ко мне: вот и я, сын мой. Я был здесь еще до рождения тебе подобных. Был до того, как ты сделал первый вдох. Был и есть.

Ну, сказал я. Фигня это все, как по мне. Нет тут ничего, только мы. И никто не разговаривает, только вы. Господи, да за вами разве кто-нибудь успеет слово вставить?

Старик хрипло хохотнул и увесисто хлопнул меня по руке, я даже чуть отступил.

Ай, сказал он. Каков наглец!

Шучу, ответил я. Он улыбнулся и поскреб бороду.

Да, Джекси, этот край столь величествен, что тут и спятить недолго. Однако самое смешное, друг мой, вот что: если бы сейчас мне дали возможность уйти отсюда, я бы вряд ли согласился.

Мы посмотрели на восток, на дальний берег, который с этого места казался просто красноватой зыбью. Я решил, что хорошего понемножку, и повернулся уходить, но тут мой взгляд упал на знакомую группу камней к югу от нас. Финтан заметил мои колебания.

Когда я впервые увидел эти камни, юноша, то принял их за людей.

Я тоже, подумал я, но вслух не произнес, еще чего не хватало.

Я испытал огромнейшее потрясение, Джекси. Я томился от одиночества, как томился от него всю жизнь, и вдруг – люди! Меня словно молнией ударило. Знаешь, в первые минуты я безмерно обрадовался: наконец-то дождался компании, а возможно, и избавления. Затем мелькнула мысль – о боже, вот они и явились. Все, конец; проводить меня в последний путь прислали целую армию. Редкий идиотизм, да, парень? Самонадеянность Финтана Макгиллиса! Словно для истребления таких, как я, Риму необходим легион.

Я ничего не ответил. Просто не въехал, если честно.

Однако, не унимался старик, когда я смотрю на эти камни теперь, то нахожу в них определенное утешение. Они действительно составляют мне своего рода компанию.

В общем, вам тут нравится, сделал вывод я.

О, я свыкся. На свой лад.

Но вы же пленник.

Не совсем.

Почему тогда не уходите? Раз никто не держит.

Ты видел, что там дальше, юноша? Я однажды пересек озеро, из любопытства и отчаяния. За тем берегом начинается пустыня. Словно в огонь попадаешь, ей-богу. Как-то, еще в начале, я добрел до шоссе на западе и едва не умер от этого путешествия. Сел в тени у обочины и задумался – как я объясню свое появление, что скажу встреченным людям? У меня нет ни документов, ни паспорта, ни денег, ни представления, где я нахожусь. К тому же я слишком стар для бегства, Джекси. Куда мне идти? Дома не осталось никого, кто приютил бы меня. А здесь я отщепенец.

Кто?

Чужак, парень. Изгнанник. Я один-одинешенек, у меня никого нет.

А люди, которые приносят еду?

Ну вот, опять.

Это ваша семья?

Когда-то я так считал. Однако нет, они обеспечивают меня не столько заботой, сколько пропитанием. Не говоря уж о надзоре.

То есть это копы. Что, программа по защите свидетелей?

Старик глянул на меня и улыбнулся. Хм, юноша, подобной версии я еще ни от кого не слышал, но ты недалек от истины.

Не понял.

Только в данном случае речь о преступнике, который свидетельствует против собственных деяний.

А можно по-английски?

Ну, протянул Финтан. Простыми словами, это программа по защите виновного.

То есть вас?

Да. Их тоже, в равной мере. Только для них проблемой являюсь я – как из-за того, что мне известно, так и из-за того, что я совершил.

Господи, скривился я. Не рассказывайте мне.

Поверь, мальчик, у меня нет ни малейшего намерения.

Я обдумал услышанное. Но в голове было слишком много сырых идей, чтобы до чего-нибудь додуматься.

На вас надели маячок GPS?

Нет, ответил Финтан. Ничего подобного.

Люди, которые вас навещают…

Лишь один человек.

Когда он сюда приходит, то на сколько остается?

Он никогда не остается, не может и не хочет.

Значит, это не друг.

Он выполняет свою работу, Джекси. Доставляет припасы и предлагает определенное утешение, а я отвечаю отказом.

Ого, обалдел я. Звучит не очень.

Он обязан предложить мне таинство примирения, юноша. Такова его работа.

Чего?

Именно этим мы занимаемся.

Мы?

Ты, видимо, не католик?

Нет, сказал я и машинально отступил от Финтана подальше. Я на такую фигню не подписывался.

Да, я забыл: ты – шальной мальчишка-колонист.

Я будто увидел Финтана впервые. Твою ж мать! Я наблюдал за ним целую ночь и день, пытался раскусить старого придурка, и только теперь до меня дошло, кто он.

Вы рассказывали про свою матушку, вспомнил я.

Она умерла, бедняжка.

Но она отправила вас куда-то. Вы говорили, она вас отослала.

А, кивнул Финтан. В школу. Затем в семинарию.

Семинария.

Незнакомое слово?

Я развернулся и двинул назад к берегу. Знакомое, мать твою, бросил я через плечо.

Джекси!

Я побежал. Прямо на заходящее солнце. Но соляная поверхность была ненадежной, и мне не хватало дыхания, поэтому пришлось перейти на быстрый шаг. Я спешил к пастушьей хижине, к своим вещам. Старик за спиной звал и кричал, я не обращал внимания. Как я мог попасться в эту западню, будто последний дебил?! Я так на себя злился, что мечтал загрызть собственное отражение в зеркале.

В хижине я первым делом схватил «браунинг». Вторым – магазин. Затем бутыль для воды и рюкзак с солью и остальной амуницией. Проверил, все ли на месте, – без боеприпасов идти в буш нельзя. Когда я собрался, старик подошел к хижине.

Я послал патрон в патронник, закинул рюкзак на плечи и шагнул в дверной проем, направив дуло на Финтана. Он резко затормозил, очочки совсем перекосились, и поднял руки как идиот в каком-нибудь фильме. Но даже под прицелом не заткнулся.

Не уходи, юноша. Ты все неправильно понял.

Вы священник, разве нет?

Священник, да. Но это не то, что ты думаешь.

Вас тут прячут, мать вашу!

Не стану отрицать. Но не из-за того, что ты вообразил.

Из-за чего же тогда?

Юноша, я действительно не могу рассказать.

Даже если я вам ногу прострелю?

Джекси, пожалуйста. Я не такой, как ты. Не храбрый.

Значит, рассказывайте.

Это невозможно. Не могу.

Не можешь признаться, да, мать твою?! Господи боже, да я тебя и правда завалить готов!

Да, ты готов, Джекси. Я вижу.

Кругом полно шахт, заявил я. Тебя никогда не найдут.

Что верно, то верно. Однако ты совершишь прискорбную ошибку.

Скорее, окажу миру большую услугу.

Миру – не исключено. Себе – нет. Поверь, юноша, бывают ошибки, после которых не оправиться.

Мразь ты гребаная.

Так и есть.

Да как ты сам себя выносишь, мать твою?!

Его очки висели уже на одном ухе. Под конец старый ублюдок задрожал так сильно, что они свалились на землю.

Действительно, как? только и ответил он.

Я твердо знал, что не выстрелю в Финтана Макгиллиса. А вот он, судя по его трясущимся ногам, не знал. Он начал судорожно хватать ртом воздух, шептать разный бред, и мне стало ужасно стыдно за нас обоих.

О господи, сказал я. Подними очки. Не буду я стрелять.

Старикан уже почти рыдал, когда я отстегнул магазин большим пальцем, выгнал патрон и повесил карабин на плечо. Надеть очки Финтан сумел лишь со второй попытки. Он пробормотал спасибо, но посмотреть на меня не решился.

Я ухожу, сообщил я.

Скоро стемнеет.

Переживу.

Тогда забери спальный мешок. Мне он не нужен.

Не могу, рук не хватит.

Значит, возвращайся за ним, когда захочешь.

Это вряд ли.

Ты взял мясо?

Нет, мотнул я головой. Я не вор.

Так возьми. Пожалуйста. Я найду пакет.

Я остался во дворе, Финтан ушел в хижину. Солнце уже опустилось на кряж, пара флейтовых птиц завела свою обычную жалостливую песню. Я вдруг вспомнил – у старика есть ножи и точило! А у меня – только паршивый ножик для масла.

Когда я возник в дверях, Финтан отпрянул от мясного шкафа. Будто испугался, что я сейчас ударю. В руках старик держал жестяную тарелку с козлятиной, на столе лежал пустой мешок из-под муки. Финтану вполне хватило бы времени зарядить оружие, но он его даже не тронул.

Скажите правду, попросил я. Я вас за это не убью.

Я не насильник, проговорил старик. И не педофил.

Но с вами что-то не так.

Да.

По виду Финтан Макгиллис мог оказаться кем угодно – учителем биологии, например. Или придурком, который ворует велосипедные сиденья. Я не знал, чему верить.

Что такое примирение? – спросил я. Я думал, это про аборигенов.

Таинство, ответил Финтан Макгиллис. Так мы называем исповедь.

И вы на это не соглашаетесь?

Он покачал головой.

М-да, хрен вас всех поймешь.

Согласен, Джекси. Я такого же мнения.

Педики вечно врут.

Думаю, да.

Если б вы были педиком, то правды не сказали бы.

Полагаю, что не сказал бы. Да.

Финтан стал запихивать содержимое тарелки в мешок, я сказал, что не хочу забирать у него все мясо. Он отложил несколько кусков назад на тарелку, завязал мешок. Руки у старика дрожали, действовал он неуклюже, и я чувствовал себя грабителем. Неприятное ощущение. От всей этой картины меня уже тошнить начало, поэтому я забрал мешок и попрощался. Подошел к цистерне, подставил бутыль под кран. Старик приплелся следом, встал рядом, меня аж передернуло.

Я хотел бы, чтобы ты остался, сказал он. Очень хотел бы.

Ну да, подумал я. Ясен пень! Однако вслух этого не произнес. Поблагодарил за еду, взял бутыль и свалил.

До темноты я много не прошагал. Я никак бы не успел к озеру и уж тем более дальше, к эвкалиптовому лесу, разве что на ощупь. Поэтому просто отошел от пастушьей хижины и забрался в каменистые террасы, где можно было укрыться в невысоких зарослях буравовидного эвкалипта и голубоватой травы блюбуш. Пока еще хватало света, я отыскал мягкую проплешину под караджонгом и устроился на ночлег.

Огня не развел. Устал очень, но уснуть не смог. Еще не отошел от событий у хижины. Я никогда раньше не направлял оружия на человека. Делать так без угрозы для жизни – редкое скотство. Ноги и руки до сих пор покалывало: похоже, каждая моя клеточка понимала, что я поступил ужасно.

Я все думал – что было бы, если б я таки пристрелил Финтана Макгиллиса? Кругом полно шахт, значит? Ну-ну, до ближайшей целый день пути. Как бы я отволок туда тело? Разрубил и перевез в три приема? Прокатил бы по бездорожью труп в его же собственной тачке?

А ведь я видел от старика только хорошее. Он накормил меня, напоил. Может, лишь для того, чтобы я размяк и отдался в его священнические лапы, но худшее, что сделал Финтан Макгиллис, – это прожужжал мне все уши. В общем, махать перед его физиономией оружием было гадко. Даже если он извращенец, убивать его без причины – неправильно.

А если старый хрыч и правда не педофил, то зачем его тут прятать? Какой смысл? Господи, два дня назад здешние края были пустынными, как Марс, а теперь стали людными, как большой город.

Короче говоря, дежурил я долго. Хорошо видел озеро – и крошечный огонек в хижине. Какое-то время впереди висела молодая луна, потом она ушла мне за спину. В конце концов огонек в хижине погас, и осталось лишь свечение соли.

Ночь стояла теплая. Ветер дул с севера, нес влажную жару. Было тихо, так тихо, что слышался какой-то фоновый шум. Будто все вокруг спало, а мир продолжал бодрствовать и легонько гудеть, почти неуловимо. Как пчелы в прошлом году в расщепленном молнией дереве. Оно жужжало еле-еле, где-то в глубине, и первое время я даже не замечал звука.

Мы обнаружили рой в конце апреля, примерно на День АНЗАК. У нас росло дерево, в которое однажды попала молния. В нем поселились пчелы, и скоро весь двор пропах медом. Только тогда мы начали их слышать. Мама лишь об этом и говорила. Называла запах божественным, но переживала, как бы пчелы не залетели в дом. Она не страдала аллергией, просто считала, что пчелам в доме не место. Намекала – надо бы что-нибудь предпринять. Понятно, что предпринимать должен был либо я, либо Кэп. Гондон намеки игнорировал. Не желал ничего знать.

А я этих пчел обожал. Мама была права насчет запаха – пахло так, будто у нас каждый день пироги пекли. От улья в стволе исходил пчелиный жар, а жужжание напоминало работающую морозилку, я слышал его из своей комнаты. Вечером за чаем мама постоянно напоминала – пчелы, дорогой, надо бы что-нибудь предпринять. Но мы просто жевали отбивные и пили чай. Потом она, наверное, позвонила Кэпу на работу, надавила и достала его окончательно. Если так, то удивительно, как цела осталась. В общем, что-то точно произошло, потому что однажды он принес с работы канистру с горючим. Сразу пошел на задний двор. А вернулся со страшно покусанными руками и пальцами толще, чем сосиски на тарелке, однако сел есть и смотреть телик как ни в чем не бывало. Прям картинка из сериала «Счастливая семейка». У мамы вытянулось лицо, но она ничего не сказала. После чая я отправился во двор посмотреть, мама – за мной. Мы лишь глянули друг на друга и вернулись убирать посуду. Гондон еще сидел за столом, изображал интерес к телику. Явно ждал, что мы заговорим про маслянистую дизельную вонь и про миллион ползающих по лужайке пчел, но у нас хватило ума промолчать, и у меня, и у мамы. Ночью я лежал в кровати и по-прежнему слышал пчелиный гул. На самом деле гудело внутри меня – от злости. Иногда по ночам злость прямо-таки бушевала во мне, и тогда я радовался, что она не способна вырваться. Господи, да ею можно было целый небоскреб сжечь! В общем, так я и заснул – лежа на пыльной земле под караджонгом, слушая отдаленный гул и думая о пчелах.

Проснулся я задолго до рассвета. Увидел сквозь ветки звезды. Вспомнил, как однажды разглядел в бинокль спутники Юпитера. Один учитель сказал, что такое возможно, но я не поверил. Решил – полный бред. Попробовал, и твою налево! Оказалось, и правда возможно. Тогда же я отыскал звездное скопление Ясли, которое еще называют Улей. Учитель предложил мне как-нибудь посмотреть на звезды через его телескоп, но меня вечно оставляли после уроков, а вскоре учитель переехал. Я потом безумно мечтал о телескопе, только куда там. Ничего, наблюдать за небом в бинокль тоже круто. Мы с Ли пару раз забирались ночью на крышу сарая. Любовались поясом Ориона и Млечным Путем, ловили настоящий кайф.

От первого реального знакомства с небом сносит крышу. Когда вдруг понимаешь: луны и планеты – это целые миры. Небесные тела. Звезды и сами по себе красивые, но мысль, что они где-то существуют, живут и умирают – просто бомба! После трудного дня приятно закрыть глаза и подумать о таком. Я немножко повертелся на земле, почувствовал, как опять клонит в сон.

И вдруг сел. Меня пробрал холод, и сон пропал.

Бинокль.

Я потрогал шею. Пошарил в рюкзаке. Только уже понял – нет там бинокля. И я точно знал почему. Я забыл его на столе у старика. Черт.

Хотелось тут же подорваться и побежать за биноклем. Но я решил, что среди ночи старик запросто отстрелит мне башку. Поэтому я дождался первого серого света, собрал шмотки и поплелся назад к озеру.

Еще до того, как увидел хижину, учуял запах костра. Пробрался через соляные кусты и мимозу, протопал по дорожке – и вот вам пожалуйста, костер и старик. Когда он меня заметил, я притормозил, махнул рукой, но Финтан Макгиллис молча скрылся в хижине. Все, сейчас вернется с дробовиком… Однако вернулся Финтан с еще одной кружкой, и, когда я к нему подошел, она уже дымилась и ждала меня.

Доброе утро, сказал он.

Здрасьте, ответил я.

Бинокль на столе.

Я молча кивнул. Снял рюкзак и сел на ящик, придвинутый стариком.

Твое здоровье, поднял он свою кружку.

Ага, кивнул я. Пасиб.

Помолчали. Обоим было неловко. Потом старик ожил и собрался испечь лепешку, а я напомнил про мясо, которое он дал мне вчера; мы поджарили козлятину на углях, на решетке от холодильника. За раз все не съели, я предложил спрятать остатки в мясной шкаф, но Финтан велел мне забрать их с собой в обратную дорогу. Я завернул мясо в мешок для муки, сунул в рюкзак. Старик все время молчал. Да уж, нагнал я на него страху вчера. Наверное, нужно было объясниться, только я не мог начать.

В носке застряла колючка, я снял ботинок, потом носок. Ногу обдуло ветерком, и мне это так понравилось, что я снял и второй носок, пошевелил босыми пальцами на теплой земле. Приятно было вот так сидеть на утреннем солнышке. Вдыхать дым костра и запах чая, чувствовать во рту вкус жира и сахара. Я убеждал себя – еще капельку, и я встану, заберу бинокль, возьму свое барахло и двинусь в путь.

Вы когда-нибудь видели человеческий труп? спросил я. Сам не понял зачем. Похоже, расслабился у костра и решил отложить уход. И еще показать старику, что я не держу на него зла.

Финтан не оторвал взгляда от огня. Выплеснул чаинки за плечо.

Да, ответил. Я видел мертвых.

Это страшно.

Да, каждый раз.

Вроде считаешь, что некоторых ты не прочь увидеть мертвыми, услышал я сам себя. А когда видишь…

Да, настоящий ужас.

Я никого не убил, сообщил я. Знаю, вы думаете, что убил. Но нет.

Хорошо, что ты забыл бинокль, сказал Финтан. Тебе нужны припасы.

Не, ничего мне не надо.

У тебя есть чай и сахар?

Я помотал головой.

Мука? Свечи? Мыло? Овощи?

Обойдусь.

Одним-единственным ножиком для масла? Ну-ну.

Я напрягся. Финтан бросил на меня быстрый взгляд, поправил очки на носу.

Рылись в моих вещах?

Рылся. И не раскаиваюсь. Сколько ты продержишься на дюжине патронов и десяти фунтах соли?

Я тут не навсегда. Уж точно не на восемь лет. Это временно.

Сейчас май, Джекси. С такими припасами июня тебе не увидеть.

Разговор мне не нравился. Старик, кажется, по-прежнему считал, будто я хочу жить тут постоянно. Однако его слова про то, что я не дотяну до июня, меня почему-то задели. Хотя я планировал к тому времени оказаться возле Ли, написать ей сообщение и увезти ее куда-нибудь подальше.

Я не собираюсь сидеть тут на заднице и болтать сам с собой, огрызнулся я. Мне нужно кое-куда добраться.

Отсюда? Пешком?

Я смогу. И добираться буду не только пешком.

Боже милостивый, сынок, да куда же ты надеешься попасть из здешней глуши?

В Маунт-Магнит, ответил я.

А, кивнул Финтан. Значит, это место на карте? А то я решил, что Магнитом зовут коня.

Я почувствовал страшную пустоту внутри, потому что за две секунды выложил ему все. Господи, даже Ли не знала о моих планах, а я выдал их первому встречному. Хотя… Финтан Макгиллис ведь понятия не имеет, где находится Магнит.

Мне нужно переждать всего пару-тройку недель, заявил я.

Ясно.

Справлюсь.

Молодец, сказал Финтан и разворошил угли. Только подумай-ка вот о чем, Джекси. В каком виде ты будешь, когда доберешься туда?

Я пожал плечами. Да какая разница? При чем тут мой вид?

Ты поселишься на горе? На Маунт-Магните?

Это не гора, а город.

Там безопасно? Ты в нем поселишься?

Еще чего. Мы оттуда смоемся.

То есть ты с кем-то встретишься?

Больше вам ничего знать не нужно, рассердился я на нас обоих.

Получается, вы вместе с этим человеком сбежите с…

Хватит!

Даже если речь не о девушке – а я готов поспорить на годовой запас чая и муки, что о девушке, – она вряд ли уйдет далеко вместе парнем, который от голода и слабости не способен быстро передвигаться. К тому же с парнем настолько чумазым, что он не похож на цивилизованного индивида. Когда ты доберешься до своего Магнита, тебя примут за дикаря с Борнео. Теперь понимаешь, о чем я?

Вот честное слово, я бы с удовольствием врезал хитрому старикану по роже. Не врезал. Не потому, что я такой хороший и не бью дряхлых пенсионеров. А потому, что я задумался над его словами. В кого я превращусь, если еще пару недель проживу тут один? Как буду выглядеть? Смогу ли поймать попутку на шоссе? Как меня, грязного и вонючего, встретит Ли? Когда я туда доберусь, ей придется решать быстро, буквально за несколько минут. Я, конечно, всем сердцем верил, что она поедет со мной. Но вдруг к тому времени я стану сам на себя не похож, стану страшный и одичалый, и Ли засомневается? Вот вы бы уехали неизвестно куда с придурком, у которого в глазах безумие, в волосах дерьмо, а на руках кровь?

Я зарывался пальцами ног в пыль, кусал кружку. И Финтан Макгиллис, сволочь такая, понимал, о чем я думаю, видел меня насквозь.

Юноша, позвал он. Я лишь хочу сказать – дай себе шанс, выбери лучшую из всех возможностей.

Вот так все и получилось. Потому я и не ушел. Решение принял не в ту же секунду, оно зрело медленно, пока мы сидели у костра, разговаривали, пили новую порцию чая. Финтан даже не просил меня остаться, он предлагал разные припасы, которые за один присест к прииску не перетащишь. По мнению Финтана, я нуждался в куче вещей. Чтобы забрать хотя бы половину, требовалось много дней. Я загнал бы себя, перевозя в тележке консервы, мешки и бочки, вместо того чтобы использовать это время здесь, охотиться и разрабатывать план. Хранить мясо на прииске я не мог, только в соли. И лачуга золотоискателей стояла гораздо ближе к шоссе, в нее вполне могли явиться ищейки. Здесь же, благодаря водной ловушке, не было необходимости постоянно охотиться. Полторы коробки патронов растянулись бы на дольше. Тут мы бы следили за округой в четыре глаза, а всю работу делали бы в четыре руки. Я по-прежнему сомневался в старом священнике, но понимал – он прав.

В общем, тянуть я не стал. Сказал прямо – если вы не против, я пока останусь. А дальше – как пойдет. Финтан так обрадовался, что я чуть не передумал. И он столько болтал, что не слышал моих объяснений.

Лишь сегодня я догадался: скорее всего, бинокль я забыл не просто так, Финтан подстроил. Он с самого начала надеялся, что я останусь и составлю ему компанию. Только не подозревал, чего ему это будет стоить.

Впрочем, сомнения мои никуда не делись.

Я был гостем старика и понимал – не мне диктовать правила. Тем не менее я сразу объявил, что просто разобью на его территории лагерь. Снаружи. Мои вещи останутся при мне, и карабин тоже. И вообще, я тут ненадолго. И ни при каком раскладе не буду спать с Финтаном под одной крышей. Без обид, закончил я, но рисковать мне не хочется. Финтан сказал – да, конечно, как тебе угодно. Хотя посоветовал не впадать в паранойю, на что я прямо ответил – наркотой не интересуюсь. Он почему-то рассмеялся, хрен старый.

В общем, мы кое-как разобрались. Я устроился чуть в стороне от поляны, в буравовидных эвкалиптах. Здесь Финтан видел меня, а я его, все по-честному. Он выделил мне тяжелый кусок брезента, я натянул его и получил укрытие от солнца и дождя – которого не было ни разу, пока я там жил. Финтан дал мне спальник с простыней, одеялом и даже подушкой. Еще – парочку ящиков из-под молока и пластмассовый короб с крышкой от разных ползучих гадов. В хижине имелся фонарь, но батареек было мало, поэтому старик принес мне свечи и консервную банку со срезанным дном; ее стенки отражали свет и защищали огонек от ветра. Отдельная посуда не понадобилась – мы решили, что питаться лучше вместе, так отходов меньше. Днем я мог бродить где хотел, только мы договорились рассказывать о своих планах, чтобы случайно друг друга не подстрелить. При приближении к хижине мне полагалось издавать скрипучий вопль коршуна-падальщика и тем самым предупреждать Финтана, что иду именно я. Он же в ответ не придумал ничего лучше, чем петь «Шального мальчишку-колониста». Пошутил, конечно, но мы решили – прокатит. Если б такое пел кто-нибудь другой, это выглядело бы подозрительно, ну а ирландцу можно.

Трудно сказать, кем мы в результате стали: то ли соседями по району, то ли жильцами одного дома. Наверное, ни тем ни другим. Финтан сказал, что мы теперь друзья, а я пригрозил – если он полезет ко мне со своими дружескими штучками, я ему причиндалы отстрелю. При всем при том нужно было как-то доверять друг другу, поэтому я заявил, что верю – Финтан не педофил. Хотя в глубине души я сомневался. Он ответил, что совершенно убежден – я не убийца. Хотя подозреваю, Финтан тоже сомневался. Причем, если честно, меня его сомнения устраивали.

И знаете, наше соглашение работало. Сначала я не понимал его пользы. Но добывать мясо и дрова вдвоем, следить за окрестностями вдвоем оказалось эффективней, чем одному. Между нами, конечно, имелось мало общего, зато теперь было с кем поговорить. Хотя насчет разговоров тоже существовало правило. Мы никогда никому не расскажем друг о друге. Оба дали клятву. Все, что произойдет в хижине, останется в хижине. Это означало, что лучше знать друг о друге поменьше.

В общем, я не признался, что я из Монктона. А если б и признался, все равно – старый придурок не представлял, где он, не отличал Монктон от Микатарры или Мельбурна. Будто дружки-священники приволокли Финтана сюда в мешке, как картошку. Финтан ни черта не знал об Австралии, однако соображал быстро, поэтому приходилось следить за языком, чтобы не сболтнуть лишнего. Вначале мы оба перестраховывались. Это получалось само собой. По словам Финтана, мы просто вели себя воспитанно. Типа – соблюдали правила. Он разговаривал очень осторожно, ничего конкретного не сообщал. Молол одну хрень, дети мои, одну хрень.

В первые дни мы занялись переучетом – так это назвал Финтан. Вытащили все его припасы с полок и из бочек, пересчитали. Он прикинул: если дождей выпадет мало и козы продолжат приходить на воду, мы вдвоем прекрасно прокормимся до нового года. Я ответил, что в новом году меня здесь уже не будет. Финтан притворился глухим, хотя отлично все услышал.

Прошло целых два дня, прежде чем он дал мне нож. Старый разделочный нож для мяса, марки «Декстер», с деревянной ручкой и неплохой кромкой. Я полчаса повозил ее по точильному камню, и она стала просто отличной. Тогда-то я и понял, что старик мне доверяет. Я мог убить его из «браунинга», в любое время дня и ночи. Но лезвия обычно боятся сильнее, чем пули. Лезвием можно полоснуть спящего человека по горлу – и хана. Значит, чуваку с хорошим ножом надо ой как доверять – и днем и ночью. Я и был теперь таким чуваком, торчал у Финтана под дверью. Я – молодой, быстрый и опасный – под дверью у почти глухого Финтана. Конечно, моим ножиком для масла тоже можно было наделать бед, но Финтан понимал не хуже меня, что «Декстер» вскроет горло за секунду. Может, я раздуваю из мухи слона. Просто мне показалось, что этот разделочный нож скрепил наш со стариком договор.

В лагере Финтана работы всегда хватало. Меня это не напрягало, я не лентяй. Мы хорошенько смазывали мельницу – чтобы вода регулярно поступала в корыто и чтобы противный скрип не действовал мне на нервы, хотя сам Финтан никакого скрипа не слышал. После каждого чокнутого козла, попавшегося в ловушку, приходилось восстанавливать проволочное ограждение. Для мужика Финтан слишком помешался на чистоте и мытье. Выдал мне зубную щетку, о которой я даже не заикался. Сначала я психовал от таких приколов, но постепенно привык. Он научил меня готовить лепешки и еще кое-что. Я всегда таскал в тачке больше дров, чем Финтан, ведь он был старым и хромым. Пару раз я возвращался к кряжу и подстреливал кенгуру – для разнообразия. Финтану кенгурятина нравилась. Он вкусно тушил хвосты. Иногда я нарезал стейки, и мы запекали их в печи, больше же всего Финтан любил жареное филе с перцем и помидором. Оно напоминало ему говяжьи стейки из «Шелбурна» – это паб в Ирландии, где Финтан когда-то обедал. Он восхищался – даже не подумаешь, что кенгурятину ешь. Я отвечал – при желании за говядину можно чуть ли не любое мясо выдать.

А вот чистить сортир я ненавидел. Раньше Финтан делал это раз в неделю; теперь, когда нас стало двое, приходилось чистить раз в три дня. Ох и гадость! Сортир представлял собой сидушку, под которой стояла металлическая бочка. Ее нужно было вытянуть и погрузить на тачку. Причем вытянуть и погрузить, как только бочка наполнится наполовину, иначе весь путь до свалки ты будешь расплескивать дерьмо. Господи, каким же длинным казался этот путь! Плетешься, весь облепленный мухами, а они ползают по тебе, перебирают загаженными лапками. Потом мотыгой и лопатой долбишь яму в каменистой земле. И наконец вываливаешь в яму содержимое бочки. Финтан называл этот день Супным. Я иногда ходил по-большому в заросли, лишь бы отсрочить Супный день. Финтан говорил, что поступал бы так же, только он уже старый, и ему тяжело сидеть на корточках. Заявлял – лучше я буду нюхать дерьмо раз в три дня, чем падать в него каждый день.

По вечерам мы обычно сидели у костра на улице. Он много читал, Финтан Макгиллис. Одни и те же книги, снова и снова. Выкраивал на чтение час-другой при свете дня, чтобы не тратить керосин и свечи. Многое Финтан знал наизусть. Стихи, отрывки из Библии. Он часто рассказывал их мне у костра, в темноте. Сначала я думал, старик хочет похвастать своими большими знаниями, потом я понял: он просто одинок. Этими словами Финтан боролся с темнотой; делал так еще до моего прихода – а может, еще и до того, как вляпался в какую-то паршивую историю и попал сюда.

Он был из Ирландии, где много зелени и дождя, а жители верят в фей. Говорил – ирландцы больше не верят в церковь, имеют право; зато до сих пор верят в маленький народец и Ию. Я так и не понял, что такое Ию. По-моему, болтовня про фей – ерунда, но Финтан считал, что у людей она в крови, причем не только в Ирландии. Говорил – может, не зря? Ведь люди иногда ощущают то, что невидимо для глаза. Я мысленно соглашался – может, и не зря. Бывает, я чувствую, когда за мной наблюдают. Или знаю о чьем-нибудь скором появлении – правда, только о появлении знакомых. Наверное, что-то подобное Финтан и имел в виду при нашей первой встрече, когда бубнил про звериное начало в людях.

Вот эту тему я и хочу обсудить с Ли, когда мы увидимся. В смысле, эту тему тоже. Потому как у Ли такое бывает. Иногда она похожа на пастушью собаку. Ты и дернуться не успеваешь, а она уже идет в нужную сторону; чует направление твоих мыслей еще до того, как ты принимаешь решение. Многие, наверное, скажут – бред; я считаю, в этом что-то есть. У меня было время все обдумать. Не так много времени, как у старика, но вполне достаточно.

Финтан утверждал – верить в фей ничуть не глупее, чем верить в церковь. Хотя я с ним соглашался, все равно такие разговоры из уст священника звучали фигово. В общем, церковников он явно не переваривал.

Однажды днем я спросил у Финтана про исповедь – почему он от нее отказывается, раз она так важна. Меня это напрягало. Ну ты либо священник, либо нет, определяйся давай. Я ждал, что Финтан надо мной посмеется, но он воспринял вопрос серьезно. Пожевал свои пластмассовые зубы.

Тот человек, начал старик, который меня навещает… Он ведь не о душе моей печется. Понимаешь, Джекси, если он обеспечит меня возможностью исповедоваться, это улучшит его собственные перспективы. Существуют начальство и власти, которые следует умилостивить; силы, перед которыми необходимо выслужиться. Суть моего водворения сюда как раз и состоит в том, чтобы я не исповедался никому другому.

С тем меня Финтан и оставил, но я видел – ему больше не по душе играть в святошу. Я спросил, верит ли он еще в Бога. Финтан ответил, что сомневается; а вдруг Бог – это тот брюзгливый учитель, который воспитывал его, Финтана, в детстве? Он думал об этом днем и ночью. Как верить, во что верить. По правде говоря, мне было его жалко. Здесь, у озера – озера без воды, – Финтан просто влачил существование. Даже не мечтал о новой жизни. Его заперли на краю света не только какие-то люди. Он сам себя заточил. Без будущего, без надежды, без твердой опоры. У Финтана не осталось ни семьи, ни друзей. Тут мы оказались в одинаковом положении. Только у меня было кого любить; было к кому идти, и Финтан это знал. Причем, чем меньше я говорил о Ли, тем больше он знал. Я ни разу не упоминал про планы увезти Ли в Дарвин и, может, в Квинсленд, тем не менее Финтан часто повторял, что у меня вся жизнь впереди, и что он завидует.

Джекси Клактон, заявлял Финтан, я восхищаюсь тобой.

Наверное, он прикалывался, хотя иногда, кажется, и правда хотел стать мной. Думаю, не зря хотел. Да, не зря.

Скоро я потерял счет дням. Правда, я определял по луне, когда кончался месяц. Мы с Финтаном в общем-то уживались, хоть и не всегда легко. Временами старый глухарь ужасно меня доставал. Потому что не затыкался. Не умел, похоже. Неважно, был я рядом или нет, Финтан болтал с собой и днем и ночью. Иногда, если я не отвечал, до него доходило, что он действует мне на нервы, но чаще Финтан даже не замечал моего молчания. И, может, это такой священнический прикол, только не прошло и недели, как старик начал мною командовать. Будто я его работник или племянник, который приехал на каникулы. Несколько раз пришлось открытым текстом послать Финтана подальше. Нет, ну кого он из себя строит? Ходит, понимаешь, в своей дурацкой шляпе, типа шериф из какого-нибудь Поселка Педофилов! В ответ Финтан весь морщился, краснел и говорил, что я страдаю отсутствием культуры и благодарности. Я обзывал его онанистом, а он меня – малолетним преступником. Зато старик никогда не хватался за оружие, никогда меня не бил. Поэтому я решил, что терпеть идиотские выходки Финтана Макгиллиса вполне можно.

Однажды меня прошибла мысль – а не слишком ли много времени я провожу один в буше? Не чокнулся ли я так же, как Финтан? Было поздно, я возвращался на север от кряжа, нес на плечах освежеванного валлару и чувствовал себя отлично. Я остановился отдохнуть и попить, положил кенгуру на камень, сам сел рядом, и тут наступила тишина. Птицы и насекомые вдруг умолкли, казуарины перестали шелестеть от ветра. Из всех звуков осталось только мое дыхание. Мир вокруг будто ждал, что вот сейчас из кустов выскочит какой-то огромный зверь, с храпом и фырканьем. Ощущение оказалось очень сильным, у меня даже волосы дыбом встали. Я загнал патрон в патронник, завертел головой, но увидел лишь камни да мульгу. Приготовился к нападению, ощетинился. Впервые за много месяцев мне стало страшно в зарослях. Я упал на колено, прицелился, поводил карабином из стороны в сторону. Даже снял его с предохранителя. Никто так и не выскочил.

Зато мне почудился смутный шум. Мотор вроде бы. Переключение передач. Невозможно. В том направлении нет дорог. Самолет? Но самолеты не переходят на пониженную передачу, не издают таких звуков. Я долго сидел, напрягал уши. И понимал, что просто сам себя пугаю, ведь птицы опять запели. Шума я больше не слышал.

Кажется, прошел еще один месяц. Мы занимались повседневными делами – теми, которые нравились, и теми, которые бесили. Финтан считал нас славной парочкой, называл истинными Давидом и Ионафаном. Судя по тону старика, крутые были чуваки.

Еще в начале он нашел какую-то мазь для моего заплывшего глаза. Предложил помощь, я сказал, что сам все сделаю. Финтан вручил мне мазь и пластырь, я заклеил глаз на целую неделю, и тот пришел в норму.

Шрам, правда, остался. Я рассмотрел его в зеркальце для бритья. Шрам не выглядел красивым, да и сейчас не выглядит. Впрочем, тут уж ничего не поделаешь. Старик хотел зашить рану, но тогда я еще не подпускал его близко. Он не спрашивал, откуда она у меня, только дураком Финтан не был и прекрасно обо всем догадывался.

Я позволил ему прикоснуться ко мне один-единственный раз, и то через много месяцев. Я решил побрить голову, кое-как одолел половину, и тут Финтан сказал – погоди, дай я доделаю нормально. На доделку у него ушла вечность. Лезвие в руках дрожало. Потому что я предупредил. Я не потерплю, если меня облапит мужик. Уж не знаю, то ли Финтан нервничал, то ли сгорал от желания. Ворчал – ради всего святого, юноша, прекрати ерзать. Ли говорит, я дерганый, как бездомный пес. В общем, так долго меня еще не стригли. Тем не менее Финтан справился достойно, хоть и заявил, что ему жаль превращать меня в каторжника, даже ради любви, даже ради моей Жанны д’Арк.

До меня не сразу дошло, только через минуту-другую, но когда дошло, то я чуть не сбрендил. Будто оса в задницу ужалила. Девчонка из кино! Которая в костре, стоит гордо, а разные там короли, воины, языки пламени и ржущие потные ублюдки не в силах ее сломить.

Даже ради любви, сказал Финтан. Даже ради обритой налысо девчонки, ради Ли – вот что он имел в виду. Ах, чтоб тебя, подумал я, ты ж говорил, что не лазил по моему телефону, ни в тот раз, ни после. Откуда ж, твою налево, ты тогда знаешь, на кого она похожа?!

Там уже и заряда батареи-то, наверное, оставалось на волосок. Я даже не проверял больше, не осмеливался – вдруг этот последний лучик энергии понадобится мне позже, а его профукали! Профукал Финтан, мать его, Макгиллис. Пока я охотился и добывал нам пропитание, он, будто грязный дикий кот, рылся в моих вещах, шарил по ним своими лапками и глазками. Святоша хренов. Как же я злился, господи!

Но гада не трогал. Я тоже горел на костре, своем собственном. И не терял контроля.

Я немножко постоял. Потер лысую голову, покрытую струпьями. Стряхнул волосы с рук и груди. Затем прошел в свой лагерь, откопал телефон и увидел, что он полностью разряжен. Я спрятал телефон в пустотелом бревне, где его не найдут ни Финтан, ни любой другой козел. Батарея или не батарея, а мой телефон не тронь!

Пару минут я потратил на какое-то бедное дерево – ободрал с него кору. Потом вернулся, злой как тысяча чертей, и от души наорал на старикана. Сказал – он не имел ни малейшего права, извращенец грязный. Финтан поклялся, что ни разу не трогал мобилку. Соврал, сто процентов. Я рявкнул – с меня хватит, достало до ручки! У него нет силы воли, он ведет себя как ребенок, мать его, он мне противен! Финтан посмотрел на меня щенячьим взглядом. Когда не сработало, задрожал губой. Я выплюнул – переломать бы тебе все пальцы, но я не буду, потому что тогда мне придется одному выполнять работу за обоих. Дальше у меня закончились слова, Финтан поплелся в хижину, лег на кровать и захныкал.

День был испорчен. Я взял «браунинг» и свалил. Чуть не ушел навсегда в тот раз. Правда. Я бродил возле кряжа и думал – сейчас вернусь в лагерь, соберу вещи да и слиняю нафиг. Но потихоньку я поостыл. От простой ходьбы, между прочим. Вокруг сновали разные птички – вьюрки и перепелки, другая живность; было чем отвлечься от придурка Финтана.

В обед я вспугнул большого рыжего кенгуру. Если честно, мы вспугнули друг друга. Он посмотрел на меня, будто глазам своим не поверил, будто мне здесь находиться не положено. Я выстрелил, когда кенгуру решил ускакать. Он крутнулся, словно в танце, и рухнул, а мне вдруг стало тошно.

Я не подходил к самцу несколько минут. Осторожничал. Он ведь мог вспороть мне живот, если еще не умер. Но не только поэтому. Еще мне было грустно; я ни разу не испытывал подобного, когда наступала моя очередь валить козу в мельничном дворике. Сейчас же я не горел желанием смотреть на результат своего выстрела. У козы такие глаза, что убить ее легко. Тупые зрачки-щелочки, как у змеи. Смотришь в них – и перестаешь чувствовать себя сволочью, и делаешь то, что необходимо сделать. У кенгуру глаза большие и круглые, коровьи, и это все меняет. То же самое с собаками и кошками. Я не способен их убивать, даже из милосердия.

Миссис Махуд зашла к нам, когда мама только заболела. Мы думали, зашла проведать больную, но как бы не так. Сказала – у нее дома целая орава котят, которые никому не нужны, но не хватает духу разобраться с ними самой. Не мог бы это сделать мистер Клактон? Он-то ведь не особо привередливый. Мама прям окаменела и быстренько выпроводила гостью. Будто мормонку чокнутую. В тот же вечер возле сарая появилась торба с котами. Капитан, вернувшись, буркнул – ни хрена он делать не будет – и оставил их на том же месте. Через два дня тетка заявилась опять, увидела мяукающую сумку и заголосила. Мама была в постели, Кэп – в магазине, так что тетка набросилась на меня. Ах, разве можно так мучить бедных животных? Да как же мне не стыдно?

Ну, я схватил эту паршивую извивающуюся торбу и вынес со двора. Тетка потопала за мной. Я дошел до ее дома, пнул калитку, шагнул во двор. Оглядел крыльцо – белые лебеди, цветочки, все дела. И с полной дури заехал котятами по перилам веранды. Четыре, пять, шесть раз. Тетка каркнула, будто придушенная ворона. Посмотрела на меня, как на монстра. Мать ее. Даже спасибо не сказала.

В общем, в обед я подстрелил большого рыжего кенгуру. И начал ходить вокруг да около. Прям как старушка, которая откладывает на потом неприятное дело, – то есть свежевание туши. Я говорил себе, что мясо должно вылежаться, что надо бы сперва подточить нож, а уж потом приступать. Короче, придумывал всякую хрень. Но понимал, что я просто тяну время.

В конце концов я шагнул на каменистый участок земли между мной и старым самцом и понял, что он мертв, как камень. Даже кровь уже не течет. Я присел над тушей с ножом, заглянул в большой карий глаз и увидел себя, свое отражение, смутную тень на фоне неба. И тут мне в голову стрельнула безумная мысль, типа – смотри, Смерть, вот он я, вот я какой. Несколько недель назад подобная мысль взбодрила бы и обрадовала, сейчас же она пришибла. Это не помешало мне сделать надрезы и содрать шкуру, пока туша еще была теплой и податливой. Тащить ее в пастушью хижину пришлось часа четыре, наверное, и, когда я был еще далеко, из хижины выполз старик Финтан и встретил меня так, будто я ему подарок принес, искупительное подношение: захлопал в ладоши и заплясал, как псих. Я развел хороший костер, мы устроили пир, и после этого у нас опять все стало нормально. Более-менее. Я даже начал точить Финтану ножи, чтобы помириться. Я их шлифовал, а он читал что-нибудь из книжек или рассказывал по памяти.

Я уже говорил, что мы в общем-то уживались. Правда, доставали друг друга временами. Иногда это происходило случайно: один ляпал что-нибудь по незнанию, а второй начинал психовать. Иногда мы придирались специально, от скуки или от вредности. А иногда и сами не понимали, нарочно мы болтаем всякую фигню или нет. Как, например, мой вопрос про мертвых людей. Я ведь задавал его не раз. Что-то в первом ответе Финтана меня задело, и я спрашивал снова и снова. По его выражению, я возвращался к этой теме, как пес к своей блевотине.

Понимаете, я никак не мог забыть слова тети Мардж про мертвую бабушку – в тот день у нее дома, в Муре. Тетя сказала, что бабушке досталась хорошая смерть. Тогда я был ребенком, но меня не отпускает до сих пор. Я видел троих мертвых людей, а касался двоих из них, и даже без всяких касаний понимал, на что именно смотрел. Достаточно подойти ближе, и внутренности стынут. Руками, ногами, зубами ты чувствуешь – перед тобой что-то ужасное. В мертвых все плохо, все неправильно. Они необязательно должны напоминать то, на что я наткнулся в сарае. Плохо в любом случае, как бы это ни произошло. Вот я и думаю: может, хорошая смерть – просто глупая фраза, придуманная людьми? Типа той, которую многие повторяли на маминых похоронах, сочувствую вашей утрате, будто в каком-нибудь тупом телешоу. Лично я не заметил ничего хорошего; сплошной бред про покой, милосердие и благодать – священник пробубнил эту фигню, потом кивнул, и гроб опустился в землю.

…Дело было утром возле свалки. Я копал яму мотыгой, хотя Супный день еще не наступил, – мы решили, что лучше готовить яму накануне, а не колупать твердую землю под вонь стоящего рядом ведра. Я остановился передохнуть и посмотрел на Финтана. Тот глазел на древние кровати, керосиновые холодильники и мотки проволоки. Я и не думал обижаться на него – типа, я тут пыхчу, а он прохлаждается. Нет, не думал. Просто у меня в голове крутились мысли про эту самую «хорошую смерть».

Ты видел мертвых людей, произнес я.

Да, кивнул Финтан, не глядя на меня. Слишком много мертвых. Я тебе говорил.

Ты священник. Хоронил их?

Хоронил? Я смотрел, как их сбрасывают в яму бульдозерами, ответил он.

Я не знал, что и сказать. Стоял с раскрытым ртом.

Смотрел, как их сваливают в кучу и сжигают, точно мусор.

Боже. Где?

Не важно. И не спрашивай.

Я взмахнул мотыгой, камень брызнул искрами, я опять выпрямился. Покосился на Финтана и решил – все, тема закрыта. Но он, не отрывая взгляда от мусорника, задрал майку, почесал живот.

Яма больше вот этого котлована. Вырытая машиной. Полная тел. И представь себе. Я сидел в тени буддлеи и пил чай. Великолепный был чай, и куст красивый.

Не понимаю.

Я тоже. Почему я не испытывал боли? Зато при виде моей родной матушки, которая лежала мертвой на своей постели, я ополоумел.

В смысле – чокнулся?

Не совсем. Хотя ощущения похожие. Не было ни запаха, ни мух. Матушка отошла мирно, во сне. В камине горел торф, за окном негромко гудел транспорт… Тем не менее выглядело это ужасно. Ужас, который невозможно принять. Добрые люди приносят какао, а ты смотришь на него, будто на отраву. И, кажется, больше никогда не сможешь ни есть, ни пить.

Что произошло раньше?

Ась?

Что произошло раньше – ваша мама или то, другое?

Мы что же, не соблюдаем сегодня правила, юноша?

Не знаю, буркнул я. А неприкосновенность моего телефона соблюдаем?

О, опять ты за свое. Неужели в тебе нет ни толики милосердия?

Я хотел спросить, где Финтан видел яму, вырытую бульдозером и заполненную телами. И еще я не знал, что такое буддлея. Но я закусил губу и продолжил копать – спорить не хотелось. Через минуту опять заговорил, рассказал о тете Мардж и ее словах про хорошую смерть. Рассказал, как они меня прошибли. Неправильные слова, с какой стороны ни глянь.

Наверное, тетя хотела сказать, что твоя бабушка умерла легко, пояснил Финтан. Это действительно благо. Умирать можно очень тяжело…

Знаю, кивнул я.

Боюсь, что знаешь.

Я такое видел.

Да, юноша. Я ощущаю это в тебе ежедневно.

Если у одних смерть легкая, а у других тяжелая, то что имела в виду тетя?!

Ох, Джекси, кто же скажет?

Я думал, вы-то должны знать. Священник…

Финтан вдруг застонал.

Я не знаю, знаю ли я. Когда-то я ратовал за благородную кончину, за образчик храброй, прекрасной, безупречной смерти. Ей-богу, почти все, кого я знал и любил, отправились на поиски чего-то подобного, дабы воссоздать… Мы тогда помешались. Наверное, добрую половину отпущенного нам на земле времени потратили на организацию собственной хорошей смерти. Теперь это кажется мне абсурдным и порочным, совершенно чудовищным. Впрочем, не мне судить чудовищ. Не знаю, почему идея хорошей смерти отталкивает меня сейчас: то ли потому, что она сама по себе отталкивающая, то ли потому, что у меня больше нет мужества на ее поиски.

Я ничегошеньки не понял, заявил я Финтану. Можешь объяснить по-человечески?

Он прижал кулаки к голове. Для человека, который даже не брался за мотыгу, Финтан выглядел очень уставшим.

Ладно, сказал он. Тебе ведь известно, что такое самопожертвование?

Анзаки.

Ась?

Когда умираешь за свою страну, ответил я.

А, понятно. В общем-то, да. За семью, за страну, за веру.

А ты думаешь по-другому?

Меня воспитывали именно так, юноша. Вот это и есть хорошая смерть. По всей видимости. Однако нас с тобой кое-что объединяет. Мы оба испытываем отвращение к подобной точке зрения. Любая смерть ужасна, разве нет? Любой конец означает катаклизм, надругательство.

Финтан пожевал пластмассовыми зубами и пнул ржавую бочку. Старая посудина на сорок четыре галлона затряслась, но не покатилась.

Подонки, которые взрывают себя возле больниц и рынков. Идиоты, которые направляют самолет в городское здание. Они считают себя мучениками, понимаешь ли. Они этому учатся – тому, как обеспечить себе хорошую смерть.

Никакое это не самопожертвование, твою мать. Это убийство.

Знаешь, чтобы стать убийцей, тоже необходимо какое-никакое мужество.

Бред. Они психи.

Еще – солдат. Или бюрократ. Или священник, который внушает миллионам людей, что их смерть угодна Богу. Плод послушания, прекрасный узор, вплетенный в их благоговение перед жизнью…

Я плюнул на ладони, лишь бы отвести взгляд. Потому что уже пожалел о своих расспросах. Не любил я такие разговоры. И ненавидел глаза Финтана в такие моменты. Глаза бычка, идущего на убой. Не мог я смотреть на Финтана, меня начинало тошнить.

Джекси, порадуйся за свою бабушку. Легкая смерть достойна зависти. Тут нечего стыдиться. Любой здравомыслящий человек желал бы себе такой кончины – мирной, во сне. Верно?

На хрен кончину. Я вообще не хочу умирать. Буду сражаться до последнего.

Иногда сдаться труднее, чем умереть.

Господи, да что ты мелешь! Мужество, чтобы стать убийцей. Труднее сдаться. Гребаные слова! Где твои яйца, е-мое?!

Чепуха, мальчик. Мы еще не закончили рыть яму?

Держи, бросил я мотыгу в сторону Финтана. Сам, мать твою, заканчивай.

В небе над озером висели деревья, вниз головой. Выглядело красиво и забавно, как и рассказывал Финтан. Значит, хоть в чем-то он был прав. Эта картина мешала на него сердиться. Всего-навсего идиотский мираж, но я глазел на него, пока не смирился с тем, что он ненастоящий.

Короче говоря, ссоры у нас с Финтаном случались. Он называл это культурной беседой. И, похоже, не подозревал, что после некоторых его высказываний мне очень хотелось проломить ему башку. А может, старику было плевать. Но в общем-то все шло мирно, более-менее. Пока ветер не поменял направление и не подул с севера.

III

Погода у озера была примерно одинаковой изо дня в день. Утром, перед рассветом, поднимался восточный ветер. Днем он менялся на южный. Прям как в Монктоне в это время года. Кому-то, может, и надоедало, а меня вполне устраивало.

Но однажды утром восточный ветер не подул. Тот день выдался жарким, аж дышать нечем. Воздух лип к телу, а озеро воняло, будто лужа с головастиками. В разгар утра с соли притопала вереница эму и остановилась посмотреть, как мы с Финтаном выжимаем постиранные простыни и развешиваем их на проволоке возле мельницы. Эму наблюдали за нами с ужасом, будто мы занимались чем-то диким и гадким, – тем, что Финтан называл преступлением против природы. Только эму – птицы тупые, вечно выглядят ошарашенными и могут пялиться часами, придурки лупоглазые. Они торчали в самфире и таращились на то, как мы выдавливаем воду из ни в чем неповинного белья. Сначала было прикольно. Потом меня это достало, и я погнал эму, припугнув их деревяшкой. Не знаю зачем: то ли чисто из вредности, то ли захотел полюбоваться бегущими эму. Классное зрелище! Полюбовался, но лучше себя не почувствовал. Говорю же, погода стояла странная. Все раздражало. Сварливый, назвал меня Финтан. Скорее уж задолбанный.

Финтан был фанатом стирки. Мы ругались из-за этого каждую неделю. То есть ругался, понятное дело, он. Причем использовал еще и ирландские слова. Беспризорник, пустоголов, прохвост, в таком вот духе. В основном пустая болтовня, от скуки, и я обычно не парился – подумаешь, слова. Иногда они меня даже веселили. Тот день ничем не отличался от других, старик бурчал обычные ругательства, но как только мы закончили развешивать белье, меня начало ломать. Вернулось прежнее беспокойство.

Все время, пока я жил у пастушьей хижины, зуд то накатывал, то отступал. Иногда мне казалось, что я застрял, попался в ловушку. Типа выбрал спокойное существование. Стал не лучше Финтана. У меня имелись мясо, вода и постель. Я уже не засыпал в тревоге и не просыпался в страхе. Но и не двигался никуда. От подобных мыслей накатывало дикое желание уйти.

Так было и в тот безветренный, липкий день. За последние месяцы я уже насмотрелся на пойманных коз. На то, как до них доходит случившееся. Ну нет, со мной это не прокатит! В следующий раз Джекси Клактон окажется в ловушке только тогда, когда в его гроб вобьют последний гвоздь, уж поверьте.

Нет, я себя дурачил. Может, в пастушьей хижине я и жил в безопасности, да только был за забором, высоким и крепким. Дурачил себя мыслями о свободе. Эта истина подступила к горлу, будто кислота, вызвала отвращение ко всему. И я решил сбежать.

Финтан уже хорошо знал мои настроения, поэтому после стирки держался от меня подальше. Весь день я с надутым видом сидел под своим брезентовым навесом, голый по пояс, и плел косичку из сырой кожи. Я задумал сделать кожаную ленту для идиотской шляпы старика и вручить в качестве прощального подарка. Ленту я закончил, ближе к вечеру, но так никогда ее и не вручил. Привел в порядок свои вещи, чтобы быстрее собраться перед уходом. Сделал это тайком. Пусть старик думает, будто я просто дуюсь. Он не догадается, что я готовлюсь к бегству. Завтра. В крайнем случае – послезавтра.

На закате я пришел к огню, мы поужинали мясом, помидорами и зеленью. Чтобы порадовать Финтана, я позволил ему трепаться про Ирландию. Он рассказывал о каком-то чуваке по имени Кристи Ринг и клялся, что тот был личностью, я почти не слушал. Думал про Ли. Про дорогу на север. Свободу. Знаете, смешно, но Финтан весь вечер приставал ко мне с вопросами – прям как поссум, который грызет электропровод под напряжением. Джекси, юноша, а чего ты хочешь, чего ждешь от жизни? Я ответил, а чего все хотят? Старик заявил, большинство парней думают лишь о сексе. А я буркнул, говори за себя.

В конце концов Финтан доконал меня этим вопросом. И я дал единственный ответ, который смог. Другого у меня нет до сих пор. Чего я хочу? Покоя. На этом Финтан заткнулся. Не стал докапываться. Понял, видимо, сразу. Я хочу не просто тишины – хочу покоя.

Я бы даже с удовольствием обсудил что-нибудь подобное в тот теплый вечер. Вместо того чтобы Финтан рассказывал про Кристи Ринга, а я не слушал. Но я сидел молча и мысленно улетал далеко-далеко. Прошло немало времени, Финтан иссяк и задремал. Я затоптал костер и побрел спать.

Устроился в своем спальнике, на чистых гладких простынях, только от возбуждения не смог заснуть. В хижине и в буше было тихо, но я прислушивался – кажется, ждал, что Финтан сейчас начнет греметь посудой. Ничего не происходило, а я все ждал и напрягал слух.

Опять вспоминал пчел у нас дома. Потому что, услышав их наконец-то в первый раз, дальше я всегда к ним прислушивался. Даже когда знал, что они давно умерли и исчезли. Однажды, еще до Гондоновой канистры с дизелем, я приложил ухо к расщепленному дереву. Оно гудело низко и ровно – наверное, так гудит корабль, его мотор в глубине, под палубами, чуть ниже уровня воды; гудит и поддерживает движение огромного судна. Мир пах медом. Я мечтал – вот бы Ли оказалась рядом, мы бы вместе склонили головы и ощутили сладкое дыхание, исходящее из черного рта этого дерева. От воспоминаний стало тоскливо до жути, я чуть не заплакал.

Лежать дальше я не мог. Натянул ботинки, нащупал в темноте дерево с дуплом и, забрав оттуда телефон, вернулся в спальник. Включил телефон. Вот бы просто почитать старую переписку, которая еще до Рождества: сообщения, посты и все такое. Увидеть лицо Ли, заглянуть в ее необычные глаза. Вы не поверите, но на миг эта чертова штука вспыхнула, написала – нет сети, только экстренные вызовы. Чудо! Не успел я ткнуть пальцем в иконку, гадский телефон сдох. Оставил на память лишь бледно-голубое пятно света, которое отпечаталось под веками, да так и зависло лунным светом у меня в голове.

Ну и хрен с ним, с этим недоделанным телефоном, не нужен он мне! Свет Ли у меня внутри. Ее лицо – прямо передо мной. Я пристально смотрел ей в глаза, сначала в зеленый, потом в серый, и знал – она чувствует меня, там, в своей комнате, в темноте, в Магните. Ли всегда понимала меня, и сейчас она наверняка лежит и ощущает, что простыни на ней – это я; что меня можно натянуть до самого подбородка и очутиться в полной безопасности. Ли. Ли. Боже, Ли. Я умирал от желания, как голодный зверь, пылал, как бешеный лесной пожар, и знал – она чувствует. Не может, мать его, не чувствовать! Ведь я ураган в полете. Запах пищи, журчание чистой воды. Нет в мире ничего горячей и крепче, чем знать – кто-то тебя ждет, спешит к тебе, хочет тебя. Даже священники такое понимают, теперь-то я в курсе. В ту ночь это было как еда, падающая с неба.

От одной мысли про Ли член у меня затвердел, будто у одинокого носорога. Я мог бы помастурбировать, да и делу конец, но тогда упал бы в собственных глазах. Я просто лежал и корчился от желания. И постепенно остывал. Через некоторое время полегчало. Завтра скажу Финтану, что я ухожу. Я готов.

Я проснулся ночью, в легком поту. И сразу почуял – что-то не так. По-другому, в смысле. Луна уже висела у меня за спиной, и звезды тоже, но то, что меня разбудило, было ближе к дому. До первого света оставалось не очень долго, хотя птицы еще спали. Лампа в хижине не светила, и звуков оттуда не доносилось.

Я обулся. Затем прислонил голову к дереву, как учил Гондон. Он говорил – хороший моряк услышит удары волн о рифы, если посильнее прижмется ухом к мачте. Я услышал ровный гул. Будто мир тихонько катится на холостом ходу. И вдруг – что-то еще. Короткий пропуск, скачок, перебой в гуле, который повторяется время от времени. Только перебой я и уловил. Сам звук был слишком обыкновенным, чтобы его ухватить.

Тут розовокорые эвкалипты задрожали у меня над головой, и с севера подул теплый ветер. Я снял ботинки, но лишь для того, чтобы надеть камуфляжные штаны. Нащупал в потемках бинокль, карабин, патроны, бутыль. Натянул рубашку и сдернул с ветки охотничью куртку.

Звук слышался только с порывами ветра, но слышался, не пропадал.

Я полностью оделся и собрал вещи.

Я развел огонь возле хижины и пошел внутрь за котелком. Двигался я медленно и тихо, но Финтан все равно зашевелился. Услышать меня он не мог, это точно. И унюхать – тоже, потому что я недавно вымылся. Однако даже во сне старый извращенец меня чуял.

Кто бы ты ни был, сказал он, предупреждаю – у меня дробовик.

Е-мое, не валяй дурака, ответил я. Твой дробовик рядом со мной.

Джекси? Что ты делаешь?

Вставай, объявил я. У нас проблема.

О чем ты, парень?

У тебя появились соседи, пень ты глухой.

Рассвет наступил, когда мы сидели у костра. Небо начало розоветь, потом сразу сереть, будто собиралась гроза. Ветер по-прежнему дул с севера, усиливался. Мы поджарили мяса и выпили целый котелок чая. К тому времени, как первое солнце коснулось озера, я уже собрал вещи. Финтан очень хотел идти со мной, я возражал. Он был слишком старым и медленным, что толку притворяться.

Сперва Финтан не верил насчет звука. С приходом дня деревья потрескивали, птицы галдели, как дамы на шопинге, и перекрывали любой шум. Однако я сказал Финтану, что услышал. Наверняка именно это. Генератор – генератор, в котором заканчивается горючее. Старик посмотрел на меня странно, пожевал ртом, точно я ему камень дал попробовать. Потом заявил – ну и ладно, даже если на севере есть люди, нас-то они не беспокоят. Я ответил – какая глубокая мысль от чувака, который принял меня за Судный день. Я добавил – лучше узнать, кто там, а не получить однажды неприятный сюрприз. Финтан не хотел соглашаться. Причем не с моими словами – он просто предпочитал делать вид, будто все хорошо, будто ничего не изменилось, потому что его устраивало нынешнее положение вещей. Однако в конце концов Финтан уступил. Генератор настолько близко, что его можно услышать, это нехорошо. Все равно старика явно больше тревожил мой уход, чем мысль о неизвестном придурке неподалеку. Такая беспечность меня напугала.

Давно ты это слышишь? – спросил Финтан возле цистерны, где я наполнял бутыль. Он бродил за мной следом, словно маленький ребенок.

Не знаю, ответил я. Сейчас мне кажется, что звук был постоянно, просто к нам его раньше не доносило, а теперь вот подуло с севера.

Как-то не вяжется. Ветер оттуда дует периодически. А я никаких генераторов не слышал.

Кто бы сомневался. Чтобы ты услышал, нужно баллистическую ракету взорвать.

Все-таки невозможно.

Точно. Наверное, это проделки фей!

Ну зачем ты так?

На севере есть соляная шахта. Правда, до нее, наверное, километров тридцать. Я тогда был ребенком…

О боже… прошептал Финтан, будто до него наконец дошло.

Что, ты ходил в ту сторону? Далеко?

Не знаю, юноша. Путь занял час или два. Я нашел развалины старой фермы. Ни овец, ни коров, ни людей. Лишь дикие козы да сломанная техника.

Когда это было?

Ась?

Когда? Когда ты туда ходил?

А. Сейчас вспомню. Три года назад. Может, четыре.

И людей на ферме не встречал?

Никого. Все заброшено.

Я закрутил крышку и понес бутыль к веранде, где уже лежало остальное снаряжение. Финтан брел за мной. Я надел рюкзак, и Финтан начал перевязывать котелок, поправлять на мне ремни и лямки, будто конюх, который помогает жокею одеваться перед скачкой. Пришлось одернуть старого извращенца. Мне сразу стало стыдно.

Ты вернешься, можно узнать?

Планирую вообще-то.

Ох и вид у тебя в камуфляже! Вот уж действительно – на всю Австралию ужас наведешь.

Я не знал, что отвечать. Финтан вроде бы прикалывался, но от выражения его лица у меня внутри все сжалось. В общем, я застегнул лямки и потопал.

Я шел на север вдоль озера, держался редкой мульги. Иногда укрывался под эвкалиптами, но их встречал редко, в основном – голую красную землю. И камни. Хорошо все-таки, что я захватил ботинки, а не кеды. Ветер дул северный, самую малость забирая на запад, и слышал я только ветер, птиц и свое дыхание. Экономил воду и радовался пасмурному дню, потому что было тепло и продвигался я быстро.

В середине дня береговая линия сделала крутой поворот, за ним я обнаружил развалины ветряной мельницы, сухую трубу и несколько скрюченных листов ржавого железа. На запад тянулась длинная коса, покрытая гравием, а на ней – две поросшие травой колеи. Они вывели меня к здоровенному межевому столбу, и тут я сделал привал. Попил, посидел пару минут, дал отдых ногам. Взял бинокль – осмотреться.

Назад, к югу, озеро напоминало незаконченный рисунок, будто ребенку не хватило терпения добавить детали и раскрасить картинку. Ни за что не скажешь, что где-то в той стороне есть Финтан и пастушья хижина. Не было видно ни дороги, ни крыши, ни мельницы, ни намека на людей вообще. К северу все выглядело так же. Если там и вели добычу соли, то очень далеко, даже бинокль не дотягивался. Озеро казалось отдельной страной.

Возле межевого столба с трудом угадывалось место, где углом сходились две заросшие противопожарные просеки. И две никуда не годные трубы с поломанными распылителями. Надо понимать, это угловая граница какого-то участка. Среди травы и молодых побегов извивалась ржавая проволока. Я отыскал калитку, наполовину вросшую в землю, и слабую колею, идущую на северо-запад. Дураку понятно, что машины не ездили здесь годами. Черт, да если не присматриваться специально, то следы колес вообще не заметны.

На западе я уловил движущиеся белые кляксы. Оказалось, просто козы. Камни там были совершенно голыми, будто козы обглодали все на свете. Прям жутковатая картинка из новостей, Афганистан какой-нибудь. Невозможно, чтобы в подобных условиях жили люди. Наверное, я слишком далеко забрел. Решил – еще чуть-чуть, и свалю. Если через полчаса ничего не найду, то поверну назад к озеру.

Я быстро прошагал еще какое-то время, пока не наткнулся на ржавый каркас «форда» F100, поросший буйволиной травой. Больше ничего. Уже собрался поворачивать, как вдруг путь мне пересекла другая дорожка. Это были просто две старые колеи, между ними трава по щиколотку, но в них – свежие следы шин. От шока меня аж подбросило.

Они тянулись с севера на юг. К северу шел небольшой подъем, и я направился туда. Я держался скраба вдоль дорожки, чтобы не оставлять отпечатков и иметь возможность спрятаться в любую минуту. После внимательного наблюдения я понял, что следов – две пары. Одна вела туда, другая назад. Я двигался медленно и осторожно, как можно тише.

В конце подъема я лег на живот, дополз до вершины и увидел внизу большую долину, окруженную кряжами и скалистыми уступами. Я изучил ее в бинокль вдоль и поперек, хотя разглядывать было нечего. Зато, когда дыхание у меня выровнялось, я кое-что услышал. Тот самый звук. Все еще слабый, но вполне четкий. Звук работающего двигателя. И ни одного объекта, с которым этот звук связать. Ни зданий, ни заборов, ни даже мельницы. Только соляные кусты и низкорослая мульга, красная земля и камни. Я лежал долго, высматривал хоть что-нибудь. Никого и ничего, даже птиц не видно. К тому времени я уже снял «браунинг» с плеча. Сменил бинокль на оптический прицел – с тем же успехом.

Я начал спускаться в долину, озеро осталось за спиной и исчезло за перевалом. Чем дальше я шел, тем громче становился звук. Отпечатки шин были широкие и массивные, похоже на внедорожник. Но звук двигателя принадлежал не машине, это я уже понимал. Следы вывели меня сквозь мульгу к большому участку голой земли и здесь сделали петлю.

Это оказалось не просто местом разворота. Поляной. Большой поляной, которую кто-то расчистил бульдозером. Будто решил построить тут дом с сараями. С одного края поляны валялась целая куча срубленных деревьев – туда их сгреб бульдозер. Стволы и ветви посерели и высохли, их изгрызли муравьи. Повсюду пробивались молодые побеги и трава, кроме одного лоскутка земли в центре, совершенно голого, странного и непонятного. И все. Больше ничего. Лишь огромная расчищенная поляна посреди мульги. Я просто обалдел, ведь гул двигателя слышался ясно, как не знаю что. Не громкий, а тихий и легкий, но близкий.

Стоял я долго. На поляну даже не совался. Торчал там, где под ногами была твердая земля и росли соляные кусты с блюбушем. Заряжал карабин. Потому что чувствовал опасность. Потому что проплешина в земле гудела, как четырехтактный бензиновый двигатель. Невидимый. И страшный до чертиков.

Я крадучись описал вдоль поляны полукруг.

Просто мистика – смотреть на источник звука и ничего не видеть. С новой точки картина не поменялась. Генератор икал. Я знал, что это означает. Карбюратор засорился. Или топливо заканчивается.

Я опять приложил к глазам бинокль. Изучил тот сухой клочок земли, где ничего не хотело расти.

Как вдруг заметил тень. Вроде выступа. Метнулся еще севернее, загудело громче. Я даже запах двигателя почувствовал. А через секунду сообразил.

Его закопали. Какой-то хитрец сунул генератор в коробку и спрятал в землю, чтобы скрыть шум.

Я шагнул на голый участок, и красная почва запружинила. Опустился на четвереньки. Земля была необычной. Слишком мягкой. Неестественной. Явно перекопанной. А вот и выхлопная труба, торчит себе в гнездышке из камней, которое кто-то заботливо выложил. Не заметишь, пока не наступишь. Гениально. Я поднес ладонь к носику, в нее дохнуло теплом. Поскреб землю и чуть глубже нашел деталь пошире, похожую на автомобильный глушитель, и воздухозаборник – кусок ПВХ-трубы с вентилятором. Не понадобилось много времени, чтобы нащупать первый плоский лист теплоизоляционной панели, из таких штук делают холодильные камеры. Положив на него руку, я ощутил вибрацию. Потыкал палкой вокруг и наконец обнаружил бензопровод. Продолжил вести по нему палкой, пока не ударился во что-то твердое. Копнул и увидел угол топливной цистерны. О размерах этой дуры я мог только догадываться. Не маленькая, точно.

Я выпрямился, постоял с минуту, чувствуя покалывание в пальцах. По правде говоря, меня распирало от гордости. Значит, ночью мне не послышалось! Какой я молодец – добрался сюда и вычислил эту чертову установку! Чем бы она ни была.

Тут меня осенило. Все ясно, как божий день. Генератор что-то питает, и оно находится под землей! Здесь зарыта еще какая-то штуковина, гораздо больше бензинового двигателя или гигантского топливного бака. Причем кто-то нехило потрудился, чтобы ее спрятать.

Я начал бродить кругами и разговаривать сам с собой, как Финтан. Попробовал собрать мысли в кучу.

На лагерь старателей не похоже. Земля перекопана, но нет ни шлака, ни отвалов пустой породы, ничего такого. И шахтного колодца нет. Когда добываешь золото, его нужно доставлять наверх. Или, может, старатели закрыли шахту на время отъезда, чтобы не выдавать находку? Зачем тогда электричество? Из шахт обычно откачивают воду, а здесь – ни шлангов, ни луж, ни даже потеков воды.

Я вспомнил про выживальщиков с «Ютуба», про их бункеры, забитые едой, водой, одеялами, боеприпасами и так далее. Бункеры, конечно, бывали крутые, но сами чуваки… Они ж неадекватные, вроде пучеглазых янки, которые орут про мировое правительство, Дональда Трампа и прочий бред. В нашей стране чокнутых тоже хватает, однако никто не станет копать бомбоубежище здесь, где нет воды. Это полный идиотизм.

Дальше меня посетила ужасная идея. Совершенно сумасшедшая. Сам не понимаю, откуда она взялась. Видимо, навеяло тем скотством, которое показывают в кино, в интернете, везде. От одной только мысли по телу поползли холодные мурашки. Сейчас стыдно признаться, но я вдруг вообразил детей. И женщин. Без одежды. В грязи и дерьме. В темноте. Связанных, в подземной тюрьме. Сексуальный склад, который соорудил какой-то козел и извращенец. Чтобы отрываться. Или снимать видео, а потом продавать его конченым маньякам. Только представьте. Прямо у меня под ногами. Люди заперты в бункере. Они слышат, как я тут хожу и разговариваю сам с собой, зовут на помощь, бедняги. Меня чуть не стошнило.

Потом другая идея. Еще хуже. Вдруг именно из-за этого Финтан Макгиллис поселился здесь, из-за этого он скрытничал и не хотел отпускать меня сюда одного? Мерзкие развратные святоши занимаются такими гадостями постоянно, всем известно. И не только они. Сектанты-садисты в Америке, папаши-маньяки в Германии. Кругом. Я видел новости. Старики держат женщин и детей под землей, замуровывают в подвале, удовлетворяют свою похоть, сволочи. Годами мучают несчастных, делают им детей. А тут разве кто услышит? Год или два назад в этих краях, к северу, обнаружили целую толпу китайцев. Они прятались от конца света. Судный день, по словам Финтана. Именно так он спросил. Ты мой Судный день? Проклятый старик ничего не рассказывает, не объясняет, зачем торчит в пастушьей хижине, и я уверен, что дело нечисто.

Так что же здесь такое? А Финтан кто? Сторож? Черт, а вдруг главарь? Значит, он обдурил меня по полной программе. Твою ж мать.

Вскоре я перешел от беготни и разговоров к панике. Нужно что-то делать, иначе я совсем поеду мозгами. Я начал тыкать дулом карабина в землю, беспорядочно ее пронзать, уходя по спирали от генератора и топливной цистерны. В какой-то момент послышался удар. Наконец-то металл! Я отшвырнул «браунинг», снял с шеи бинокль и принялся по-собачьи рыть землю. Вот он, стальной край. Я отгреб еще земли, нашел угол. Господи, там, похоже, автофургон. Нет, грузовой контейнер. Я прокопал небольшую канаву вглубь и увидел металл другого цвета. И петлю. Плоскую блестящую вставку. Вторую петлю. Когда расчистил получше, понял, что это дверь. Или скорее крышка.

Спешить вдруг перехотелось. Я просто смотрел на крышку. Смахивал землю с задвижки. Прикидывал, не свалить ли прямо сейчас. Может, кое-чего действительно лучше не знать, как утверждают некоторые? А то увидишь – потом не отмоешься. Но если там заперты люди, несчастные женщины и дети? Нельзя же закопать их обратно и уйти? Нельзя же?

Я собрался с духом, отодвинул засов и поднял крышку.

Темно не было. Внутри светило ярче, чем снаружи. Белый свет и зеленые джунгли. И вонь, вонь невыносимая. Лампы, шланги, белые ведра, провода и фольга повсюду. Вентилятор крутил головой, будто искал меня. Возле дымохода блестела алюминиевая лестница.

Я сунул голову внутрь и крикнул эй! Но там не оказалось ни детей, ни голых женщин. Одни растения в человеческий рост. Целый контейнер долбаной травы. В жизни столько дури не видел.

Я резко выдернул голову из дыры и зацепился обо что-то ухом. Чуть не оторвал! Прижал его ладонью, по запястью потекла кровь. От потрясения я не мог ни думать, ни действовать. Так и торчал на коленях, а в голове плавали звездочки. Наконец я захлопнул крышку, задвинул засов и забросал контейнер землей.

Схватил карабин и рванул прочь. Помчался как ненормальный.

Боже правый, парень, заявил Финтан, когда я вернулся. Ну и вид у тебя!

Я прислонил «браунинг» к стене. Дуло было забито красной землей. Пустая бутыль гулко стукнулась о цементный пол. Я снял рюкзак и куртку, старик подал мне полную кружку. Я дышал так тяжело, что с трудом проталкивал воду в глотку. В хижине пахло мясом и золой. На печи стояла кастрюлька с чем-то; подпертый ставень пропускал в окно лучи вечернего солнца.

Уж прости за мои слова, юноша, но ты смердишь, точно последний безбожник.

Я, между прочим, целый день шел. В основном, мать твою, бежал.

Ну конечно. Пожалуй, выйду на улицу, глотну свежего воздуха.

И Финтан действительно удалился. Обогнул меня стороной, будто я страшилище какое-то. Я реально взорвался.

Господи, заорал я в открытое окно. Ты серьезно?

Не хотел тебя обидеть, ответил старик, помешивая угли в кострище.

Да ты просто гребаный придурок, ясно?!

Я выпил вторую кружку воды. Затем третью. Наконец отдышался. И заметил, что рубашка и штаны мокрые насквозь, будто я в них реку переплывал. Теперь, когда я начал остывать, ощутил себя ужасно липким. Пот и красная земля превратились на мне в розовую пасту.

Я вышел на веранду и сел на ящик. Стащил ботинки. Носки были склизкие, как презервативы. Ноги сводило судорогой. Хотелось поесть и лечь. И все. Но старый хрыч был прав – я нуждался в мочалке и мыле. В чем угодно.

Что нам известно? спросил Финтан.

У нас проблема, ответил я и встал. Надо обсудить.

Куда же ты тогда собрался?

В «Макдоналдс» сгоняю. Тебе взять чего-нибудь? Хэппи мил?

Ась?

Мыться, е-мое, иду.

С карабином?

Говорю же, надо обсудить.

Ну, хоть полотенце чистое прихвати, сказал Финтан недовольно, будто это я тут невменяемый.

Уже прихватил с веревки по пути.

После мытья тебе станет легче, юноша.

Ну-ну. Надейся.

Я правда чувствовал себя не совсем вменяемым, когда шел мыться с карабином, но в голове плыло. Я вдруг засомневался, можно ли доверять Финтану. Гидропонная ферма. Неужели он настолько глух? Неужели действительно не знает? Чокнутый старик-отшельник – идеальное прикрытие для подобного дела. А история с моим телефоном? Может, Финтан вовсе не на Ли облизывался? Я даже не проверил, звонил ли он куда-нибудь. Хотя тут нет сигнала. К черту, я отвлекся от темы.

Я порадовался, что застал мельничный двор пустым. Не хотелось бы делить удобства с какой-нибудь пучеглазой козой. Я пристроил «браунинг» на бортике корыта, под рукой. Прямо в одежде залез в воду и, е-мое, какой же холодной она оказалась! Корыто было скользким, а вода из скважины – жесткой, и мыло почти не пенилось, но я с удовольствием ощущал, как сходят с меня жар и въевшаяся грязь. Через минуту-другую ледяное жжение смягчилось, и стало совсем приятно.

Потом меня накрыла грусть. Я смотрел на озеро. На поляну. На розовокорые эвкалипты на фоне заката. Больше ничего не будет, как раньше. При любом раскладе. Даже если старик Финтан и правда ни о чем не подозревает, я не могу здесь больше оставаться. Да, еще вчера я планировал сбежать, но теперь мысль уйти отсюда причиняла боль. И я выместил ее на шмотках. Снял их с себя и отдраил как следует. Может, и не стоило с такой силой лупить ими по корыту, зато к хижине я вернулся почти спокойным.

Развесил вещи на веревке перед входом. Старик разжег высокий костер. Его отсветы лизали все эти растянутые руки-ноги, и бельевая веревка напоминала скотобойню. Все, что я имел, забито и разделано.

Я постоял у огня в одном полотенце, через минуту Финтан ушел в хижину и вернулся с очередной стремной рубашкой и огромными шортами, которые пришлось подвязать синтетической бечевкой. У кромки костра подогревалось тушеное мясо. Пахло вкусно. Только словно уже в прошлом. Когда я оделся и сел, старик наполнил тарелку, передал мне. Я набросился на еду как зверь.

У тебя ухо кровит, сказал Финтан. Джекси, что ты с собой сделал?

Ерунда.

Что же нам нужно обсудить? Куда завел тебя северный ветер, чем напугал? Я никогда не видел тебя таким, парень. Этот взгляд… Ты прямо как оранжист смотришь. Призрака встретил? Расскажи скорее. Облегчи душу.

Я наконец остыл, наелся и напился, и теперь говорить мне расхотелось. Я думал. Привезти грузовой контейнер, сгрузить его, выкопать яму размером с плавательный бассейн… Это ж море возни и шума! И крупной техники. Не может старый священник быть глухим настолько. Не услышать отсюда бульдозер или экскаватор?! Для человека, который до чертиков боится неожиданных гостей, Финтан слишком спокойно принял известие о соседях, внезапно объявившихся в половине дня пути. На машине, да при наличии короткой дороги, да если знаешь, куда ехать и что делать, то доберешься туда за полчаса. Старик знал, потому и вел себя невозмутимо! И кто же станет доставлять ему сюда припасы? Конечно, тот, кто руководит всем этим мероприятием! Я решил взять быка за рога.

Тебе известно о марухе, да? спросил я.

О ком?

Ганджа. Марихуана.

А, понял. Нет, ты обратился не по адресу.

Кто-то ее выращивает. По соседству. Там.

Что?

Под землей. Выращивают дурь.

Финтан посмотрел на меня, как идиот.

Траву, подсказал я.

Наркотики то есть?

Нет, твою налево, зоопарк с чудо-зверюшками. Конечно, наркотики, тупица!

Джекси, откуда ты знаешь?!

Оттуда. Я засунул туда голову, ответил я. Как последний безмозглый придурок. Откопал эту хрень и заглянул, вот откуда знаю. Генератор работает день и ночь, питает лампы и насосы. Гидропоника. И это тебе не мальчишки, которые выращивают пару кустиков для себя. Профессиональное оборудование, кто-то серьезный. Целый грузовой контейнер. А то и не один. Я не спускался внутрь, не видел, далеко ли он тянется. Господи, да там может быть две или три комнаты!

Ясно.

Да? Что-то ты не удивлен.

Не удивлен? Наоборот. Конечно, я удивлен. Мне просто нужно минутку подумать. Марихуана, говоришь?

Там работала техника. Экскаватор, кран. Ты вообще ничего не слышал? Например, парочку полуприцепов? Черт, Финтан, да они бульдозером копали!

Видишь ли, у меня тиннитус.

Чего?

Тиннитус, повторил старик. Заболевание ушей. Это как испорченное радио в голове.

В смысле, ты слышишь голоса?

Не глупи, парень. Шум, вот что, день и ночь.

Шум.

Боже правый, истязание шумом, парень. Будто радиосигнал между станциями. Тиннитус!

Никогда не слышал. Фигня какая-то.

Ох, юноша, я почти глух, это правда, но сражаюсь я не с тишиной. Звуки пробивают дорогу ко мне сквозь дьявольскую какофонию. В редкие дни на час-другой наступает благословенное облегчение. В остальное время я гадаю – реально ли то, что я слышу? Понимаешь меня?

Нет, ты слышишь. Я точно знаю.

Да, кивнул Финтан, кое-что. Еще я читаю по губам. Ты должен был заметить.

Когда я пришел сюда в первый раз, ты быстро меня рассекретил. Не ври, ты меня тогда услышал.

Нет. Не совсем. Однако я почувствовал. Так тебе и сказал. Пусть я не верил в тебя толком, но ощущал. Хотя в конце я, конечно, тебя увидел – помнишь? В чем дело, юноша? Что тебя так напугало?

Гребаные бандиты, сообщил я. Плохие люди. Совсем рядом. И ты хочешь меня убедить, что ты о них не знал?

Не имел ни малейшего представления, юноша.

А вдруг ты втираешь? У тебя оружие. Ты можешь работать на них.

На наркоторговцев? Ты тронулся, парень? Думаешь, я пал столь низко?

Неужели торговать наркотой хуже, чем баловаться с детишками?

Хватит! Не надо так. И нет у тебя права.

Думаешь, католикам не все равно, как зарабатывать? Да они любят бандитов, любят их денежки!

Боже правый, дитя, ты совершенно не понимаешь, о чем говоришь. Не имеешь даже смутного представления.

Никакое я не дитя!

Ну рассуждаешь ты, как невежественный пустоголов, что совсем тебя не красит. К тому же ты не почистил карабин, добавил старик. Не сможешь стрелять, если не примешь меры.

Пошел ты, буркнул я. Ты мне не начальник.

Он вдруг расхохотался, швырнул свою жестяную тарелку на землю. Вот честно, я бы с удовольствием проделал в этом извращенце дырищу размером с дверь, если бы «браунинг» был чистым.

Ох, Джекси, заявил Финтан. Я восхищаюсь тобой.

Перестань так говорить.

Ладно.

Отвали.

Наступила тишина. Только потрескивал огонь у ног. И копошились птицы в деревьях, устраивались на ночлег. Потихоньку темнело. Финтан почесал заросшую шею. Я уже не знал, как его понимать. Но оставлять Финтана Макгиллиса здесь сторожем было бы глупо. Старик без колес. Да еще далеко от места, которое он должен охранять.

Надо же, заговорил Финтан. Соседи, говоришь.

Говорю.

Однако ты никого не видел?

Там никого нет. Ферма работает сама по себе. Но ей нужны топливо и вода, значит, люди приезжают и уезжают. Собирают траву, сажают новую. Уж не знаю, какую еще херню творят.

Не выражайся, парень.

Отвяжись и подумай о деле! Здесь опасно.

Если все так, как ты рассказываешь, то эти ребята организовали свой бизнес не вчера. Они уже какое-то время там промышляют. Несколько месяцев или даже лет, чего доброго. А я ни о чем не подозреваю.

Они слишком близко.

Они же нас не беспокоят. Держу пари, даже не знают о нас. У нас ведь нет автотранспорта, да и стреляем мы редко. Раз их небольшое предприятие на таком расстоянии от озера, как ты говоришь, то волноваться, наверное, не о чем. Это очень далеко.

Я уже понял, что делает Финтан. Убеждает себя в том, что он в безопасности. И кто из нас двоих дитя?

Удивительно, протянул старик, неужели они не слышали о солнечной энергии, эти ребята?

Обалдеть. Что ты несешь?

Тогда им не пришлось бы использовать генератор и возить топливо.

Господи, вздохнул я. Ты, я вижу, специалист. А сам почему панелью не обзавелся? Мог бы холодильник подключать.

Не думай, будто я не прошу об этом каждые Рождество и Пасху, дорогой Джекси. Сейчас в любой миссии южнее Сахары есть солнечные батареи. Но, видишь ли, подобная роскошь – не для таких, как Финтан Макгиллис. Нельзя же допустить, чтобы я забыл о покарании, верно?

У тебя с головой не в порядке, ответил я. В любом случае эти уроды не будут использовать солнечные панели.

Почему же? Ты, я вижу, тоже специалист?

Их легко засечь с воздуха. Копы постоянно ищут такие штуки.

Правда? Сколько самолетов ты насчитал здесь, юноша?

Я подумал и помотал головой.

Никто не ищет, Джекси. Ни их. Ни тебя, подозреваю. Ни даже меня, надеюсь.

Я еще подумал. Возможно, Финтан прав. Возможно, я паникую на ровном месте. Никто и понятия не имеет о том, что мы здесь живем.

Потом я представил тех, кто выращивает там дурь. Они очень старательно оберегают свой секрет. А я в последние недели охотился на севере. Какова вероятность того, что эти ребята ни разу не услышали выстрела? Или что кто-нибудь из них от любопытства или скуки не проехался к озеру? Я такого точно гарантировать не могу. На прииске теперь тоже опасно. Он близко к шоссе, и бандиты, наверное, проезжают там раз в неделю или две. Нет, мне стало ясно как никогда, что надо валить. Я прокрадусь мимо чертовой наркофермы, двинусь на север и уйду от озера как можно дальше.

Пока мы со стариком болтали, я решил окончательно: сегодня – моя последняя ночь здесь, у пастушьей хижины.

Понятное дело, я ошибся. Хотя всего на день. Жаль, что не убрался сразу. Надо было заткнуть Финтану варежку, оторвать его задницу от ящика и уйти вместе. В ту же ночь. В ту же минуту. Потому что теперь я знаю – за ночь мы смогли бы пересечь озеро при лунном свете и оказаться в безопасности.

Но в тот вечер я сидел у огня, с полным животом и гудящими ногами, и не хотел спешить. Я сказал все необходимое, достучался наконец до Финтана, и у меня кончился запал. Я дико устал, все тело разболелось, а ведь еще карабин чистить! И шмотки висели на веревке, мокрые. Носки и остальное. Завтра – нормально. Старик успеет собрать кое-какие вещички. К полудню мы оба должны быть готовы. Несколько часов роли не сыграют. Так я себя убеждал. Похоже, мы умнеем, только когда оглядываемся назад.

И вот что интересно. Финтан, видимо, осознал, что здесь теперь опасно. Перестал спорить, уговаривать себя. Он не объявил о готовности уйти завтра утром, но, думаю, понял – по-другому никак. Однако старик прожил тут очень долго, пастушья хижина стала для него настоящим и единственным домом. Так что Финтану нелегко было ее бросать.

Прогуляешься со мной, юноша? – спросил он.

Чего?

У тебя тоже проблемы со слухом?

В чем дело? недовольно ответил я. Ты что не видишь – я дико устал?

Всего лишь пройдемся к озеру, парень. Посмотрим восход луны.

Через облака? Ты чокнутый.

Ну как знаешь.

Финтан начал отряхивать шорты. Он типа придавал себе культурный и чистый вид, а на самом деле просто тянул время и давил мне на совесть. Я сказал себе – ни за что. Нахрен прогулку. Но в конце концов встал, поныл, как первоклашка, и пошел с Финтаном.

Мы протащили ящики через самфир, и еще даже толком не стемнело, когда над озером выглянула макушка луны. Она взошла быстро, круглая и подрумяненная, будто крекер «Джатц».

Полюбуйся, сказал Финтан.

Обычная луна, буркнул я. Такая же, как вчера.

Нет-нет, сегодня она по-настоящему полная.

Ладно. Не такая же, как вчера. Но все равно обычная луна.

Ах, вздохнул он. Ты только посмотри.

Я смотрю.

Неужели от увиденного у тебя внутри ничего не сжимается? Вот она возносит себя на небо, становится все больше, все необычней и могущественней с каждой минутой. Рождается и растет у тебя на глазах. Неужели ничто в тебе не съеживается от благоговения?

Нет, ответил я, причем не совсем искренне.

Не возникает ощущения чуда, даже на миг?

Я рассказал Финтану, как тетя Мардж не разрешала нам спать на улице при полной луне. Говорила, что мы станем лунатиками.

Лунатиками, надо же!

Чего нам только не втирают, да…

Однако ты, я думаю, ей верил.

Твою налево, мне было шесть лет. А она моя тетя.

Вряд ли ты требовал от нее убедительных доказательств. Однако взгляни, Джекси. Вот она, луна, юноша. Размером больше телевизора. Колоссально – даже немного пугающе, тебе не кажется?

Не знаю, пожал я плечами. Может быть.

Сынок, я презирал отношение людей к солнцу и луне. Я имею в виду первобытных людей. Они обожествляли светила и боялись их. Однако чем дольше я здесь… Знаешь, подобное хорошо излечивает от презрения.

Пока Финтан болтал, я смотрел, как луна заползает все выше на небо. Вокруг нее клубились и мелькали облака, и выглядело это действительно мощно.

Когда я был ребенком, рассказывал он, лет пяти или шести, то думал, будто луна наблюдает за мной. Летними вечерами я выходил во двор, брал из сарая тележку и направлялся к торфяной куче – набрать торфа для матушкиного камина. Иногда тень моя следовала за мной, а величественное белое око с небес всматривалось вниз. Знаешь, я ощущал себя… прозрачным.

Типа чистым?

Нет, нет. Видимым насквозь. Словно Бог – или Вселенная, если угодно, – читает меня, как открытую книгу.

Ты же вроде сомневаешься насчет Бога.

У меня нет сомнений в том, что у него свои соображения насчет мне подобных.

Думаешь, он в курсе, что ты чокнутый?

Хотел бы я знать.

Дальше я почувствовал себя немножко подонком, потому что Финтан начал развивать эту тему на полном серьезе.

Я не всегда в своем уме, Джекси, спорить не стану. Не в лучшем своем уме, уж точно. И не в прежнем уме, но об этом я не особенно жалею. Ты, наверное, полагаешь, что причина в одиночестве. Ладно, может, и так. Однако, я подозреваю, дело в месте. Посмотри, Финтан махнул в сторону молочного сияния на озере, что за диво! Настоящее чудо – и днем и ночью. Знаешь, иногда днем я смотрю туда, на юг, и вижу, как камни вышагивают в солнечном свете.

О боже, опять ты со своими камнями.

Да, юноша, о боже. Но послушай, в жару они делаются расплывчатыми и водянистыми, и тогда можно поклясться, что камни танцуют.

Ну да, конечно.

Нет, правда. Они разминаются, как воины перед битвой. Ты сам видел, эти камни выстроены, словно боевая фаланга, ощетинившаяся, живая. Маленький испуганный язычник, спрятанный внутри каждого человека, боится, что они кинутся вперед.

Типа, на тебя?

Именно.

И что сделают? Попросят одолжить им сахара?

Ну точно я не знаю. В том-то и загвоздка. Я смотрю на них и замираю от страха. И одновременно – от радостного волнения. Порой у меня возникает странное чувство, будто они пришли за мной, призвать меня к ответу.

Допросить, что ли?

Нечто в таком роде. Да. Ох, ей-богу. Мне снятся об этом сны. В последнее время часто. Во снах камни двигаются, как люди. Шагают по соли, выходят с нее, молчаливые, словно призраки, и становятся у костра. Но никогда ничего не говорят.

Так они ж, е-мое, камни, заметил я.

Вероятно.

Что они делают дальше?

Просто наблюдают, парень. И слушают.

Капец какой-то.

Да, немного обескураживает.

И сколько их? Этих бродячих камней.

Ну к костру приближаются пять или шесть. Около сотни держатся в отдалении, у озера. Я чувствую, как они разглядывают меня, оценивают. И во сне каждый раз я уверен – камни знают мои темные секреты. Видят меня насквозь, Джекси. Мне страшно, стыдно, и я хочу рассказать им все.

Типа исповедаться?

Угу.

Во всех своих грехах и так далее?

Во всех.

Но это же камни!

Понимаешь, в том-то и дело. Во сне они не так уж и похожи на камни. Они, конечно, больше, ростом с нас. И в них есть величие, некая суровость, монументальность. От этого сердце начинает биться учащенно, юноша. Каждый раз их появление пугает меня, очень пугает, но затем я ощущаю их полное бесстрастие, их чистоту и непорочность. Я могу доверить им все, что знаю, все, чего боюсь. Какое это облегчение, Джекси! Я тебе передать не могу.

Дурдом.

Да уж.

Так ты им все рассказываешь? Камням своим чертовым.

Да, ответил Финтан. Точнее, я начинаю. Делаю вдох, открываю рот. И просыпаюсь. Никогда не оправдываю ожиданий, никогда не справляюсь. Это тяжело. Ужасно.

Господи.

Ужасно, повторил он, будто до сих пор не выбрался из ночного кошмара.

Ну ничего, попробовал я подбодрить старика. Это просто сон.

Наверное, да. Сон и ничего больше. Как знать, Джекси? Возможно, в конце нас будут судить именно камни и деревья.

И козы с кенгуру?

Не исключено.

И птицы?

О, птицы – особенно.

Я засмеялся, и Финтан тоже, он опустил голову, пошаркал ботинками по самфиру.

Ты просто наркоман под кайфом.

Ох, юноша, я знаю, что это только камни. И что луна – только луна. Однако они не пустые, понимаешь? В них живет прошлое. Сила давно минувших событий, она не исчезает полностью. Небесные светила и земные образования – что они такое, как не проявление незавершенных ситуаций? Возможно, совсем не ребячество – видеть в камнях идущих мужчин, созерцать луну и ощущать благоговейный ужас. Любой камень есть факт, последствие. А луна, она отмечает человеческие дни, согласен? Проходят месяц за месяцем; каждый цикл она напоминает о том, что наше время убывает. Неудивительно, если при виде ее у маленького человека екает в груди. Возможно, лунатики – это люди, которые вспомнили, что они всего лишь люди, а не ангелы.

Боже, сказал я. Так вот зачем ты пришел посмотреть на луну? Чтобы вспомнить о том, что ты умрешь?

Нет, возразил старик. Чтобы вспомнить о том, что я живая душа, а не призрак. Несмотря на все мои грехи, я – самая настоящая живая душа, а не просто фантазия. Только взгляни на луну. Все поднимается, поднимается. Точно облатка. Вечно недосягаемая. Я закрываю глаза, а она продолжает гореть у меня в голове. Ох, Джекси, как же я хочу, чтобы это сияние осветило мне путь. Ко сну. К покою.

Слушай, спросил я после недолгого молчания. Кому исповедуются священники?

Ась?

Вы, священники. Кому рассказываете про свою фигню? Другому священнику?

Финтан пожал плечами. Типа подтвердил, мать его.

И это остается тайной навсегда?

Он перевернул ладони, потрогал костяшки. Я хорошо видел его в лунном свете. Губы у Финтана были поджаты.

Но ты скорее пойдешь к камню. Расскажешь свои секреты ему.

Да.

Потому что больше никому не доверяешь?

Я не в своем уме, Джекси. Я не горжусь этим.

Тебя выгнали, да?

Нет, ответил он. Это было бы благостью. Но я до сих пор священник.

Ты же в него не веришь.

В духовенство? Не знаю.

В Бога.

Финтан опять пожал плечами.

Трусливая у тебя позиция какая-то, заявил я.

Согласен, трусливая.

Ну и долго ты работал?

Я? Дай-ка подумать. Я был мальчишкой. А потом – священником. Сколько, значит, получается – плюс-минус пятьдесят лет?

И не верил в Бога?

Джекси, ты ведь сам неверующий – почему для тебя это так важно?

Я ж не священник, твою мать! Как можно быть священником и не верить в Бога?

Не знаю, проговорил Финтан. Иногда веришь. В остальное время довольствуешься верой в Церковь. Это как семья, юноша. Что еще у нас есть?

Нашел кого спросить. У меня семьи нет.

Значит, нас таких здесь двое, верно?

Луна поднялась высоко и уменьшилась. Она постепенно теряла краски. Скоро и озеро, и луна были одинаково бледными – как нога Ли с внутренней стороны, такая сливочная, что даже смотреть больно.

Ай, хватит прикидываться! вскипел вдруг я. Что ты натворил, Финтан?

Неважно, что я натворил.

Мать его, для кого-то же важно, раз ты так влип.

Я не то имел в виду. Конечно, важно. Мой поступок повлиял на многих. Последствия были чудовищны, немыслимы, неописуемы, непростительны. Однако я не стану исповедоваться в этом тебе.

Не доверяешь.

Ошибаешься. Неправда.

Ты доверишься только камню.

Черт побери, парень, тебе не кажется, что ты уже достаточно настрадался? Неужели ты думаешь, я выплесну на тебя еще и свои душевные муки, лишь бы мне стало легче?

Плевать. Я выдержу.

Тебе не придется ничего выдерживать и ни на что плевать. Говорю это с благодарностью, вот.

Херня.

Точно.

Я бы не вынес только одно – если б ты оказался педофилом.

Боже милостивый, вздохнул старик. Если б я им был, думаешь, я торчал бы здесь, в геенне? Я бы жил в каком-нибудь омываемом дождями приходе. Ездил бы на автобусе в Солтхилле. Кутался бы в одеяло на мягкой кровати в портовом Голуэйе.

Не понимаю я вас, святош.

Ты постоянно это твердишь. Дело же обстоит вот как. Я попытаюсь не усложнять, ведь для человека, который познал, как я, великую милость порядка и дисциплины, жизнь должна быть простой. Завести священника в большие неприятности способны лишь три вещи. Догматы, секс и деньги. В случае первых двух достаточно соблюдать осмотрительность. Я молчу, они молчат – и все хорошо. Однако там, где замешаны деньги, сохранить тайну невозможно.

Понадобилось немножко времени, чтобы понять смысл. Мне будто оплеуху отвесили.

Издеваешься? обалдел я. Дело всего лишь в деньгах?

В жажде денег, в их власти. В упоении ими. В последствиях. Это не мелочи, юноша.

Твою ж господа бога мать!

Повзрослеешь и сам убедишься, как ни прискорбно такое говорить.

Я вскочил. Не смог больше слушать.

Ты просто убогий, бросил я. Все вы убогие.

Финтан не ответил. Я на него даже не глянул. Забрал свой ящик и ушел.

В хижине я зажег керосиновую лампу, разворошил костер и поставил котелок, чтобы выпить чаю перед сном. Сам не знаю, чего меня накрыло. Надо бы радоваться, что старик – не педофил. А кто? Все равно ведь не скажет! Похоже, в этом-то и дело. В том, что Финтан не скажет. Навсегда сохранит свою тайну. Я чувствовал себя полным лохом. Зря я думал, будто у нас все по-честному, будто мы на равных. Не было такого и не будет никогда. Я вдруг подумал про Ли, про все, что с ней связано, про чувства, которые глубоко у меня внутри и которые я не хочу делить ни с кем, в том числе и с Финтаном. Половину он не поймет, не сумеет принять такую информацию. Решит, что я – грязный дикарь. Старик не виноват, он просто очередной чокнутый лузер, притворяющийся взрослым. От этих мыслей обида немножко отпустила. Я грустил, но уже почти не злился. Сидел у костра, оглядывал все в последний раз, слушал шипение и бормотание котелка. Он наконец закипел.

Я заварил чай, разлил в две кружки – для себя и для Финтана. Но он не появлялся. Наверное, хотел похандрить и полюбоваться луной без таких соседей, как я. Его чай остыл, а мой закончился, когда Финтан приплелся к огню и бросил на землю свой ящик.

Я ухожу, сообщил я.

Куда же, юноша?

В постель.

А. Да.

Я без сил. Кактус.

Кактус, повторил старик. Да, действительно. Ты кактус, согласен.

Вот-вот, поднялся я.

Сначала я хотел бы кое-что прояснить. Сомневаюсь, правда, что это принесет пользу хоть кому-нибудь из нас. И вряд ли что-нибудь прояснит.

Да неважно.

Важно. Я не хочу внушать тебе неправильные идеи. Не хочу запутывать тебя еще сильней – там, где могу на это повлиять. Я не лучший кандидат на роль мудрого советчика, однако ты заслуживаешь честных ответов.

Слушай, сказал я. Мне все равно.

Возможно. Сейчас тебе все равно, но недавно ты спрашивал, во что я верю, Джекси. Про Бога.

Это не мое дело. Расскажи камням.

Не могу. В том-то и беда, юноша. Вот на таком ржавом крюке я и болтаюсь. Причем мне больно, добавлю без всякой гордости. Вероятно, я никогда с него не слезу, никогда не стану логичным и уж тем более здравомыслящим. Однако я подозреваю, что Бог – это то, что ты делаешь, а не то, во что или в кого веришь.

Ладно. Как скажешь.

Ты меня понимаешь? То, что ты делаешь.

Но люди вечно поступают дерьмово, ответил я. Что-то с нами не так.

Наверное. А возможно, и нет. Однако, когда ты поступаешь правильно, Джекси, когда творишь добро, тогда становишься орудием Бога. Становишься частью божественного, частью жизненной силы, самой жизни. Вот во что я верю. На что надеюсь. И по чему скучаю.

Ни черта не понял, сказал я как можно вежливей.

Попробую объяснить, начал Финтан и поправил сползшие очки. Когда кто-нибудь поступает со мной по-доброму, это наполняет меня, украшает мою жизнь, согласен? И не только мою – жизнь в целом, всеобщую. Поэтому я хотел поблагодарить тебя. За твое появление здесь.

Меня?

Финтан невесело хохотнул. И уставился на меня по-дурацки, прям как эму.

Чего? – спросил я.

Ты не понимаешь, парень? Не видишь сам? Джекси Клактон, ты – орудие Бога.

Ага, а ты – чокнутый старикан, кивнул я. Сильно долго торчал под луной!

Мы оба засмеялись.

Я серьезно, парень.

Отвали, махнул я, все еще смеясь.

Обдумай мои слова.

Я оставил Финтана у костра с дурацким выражением на лице и с отблесками огня на ногах.

Я наконец-то улегся в спальник, натянул на себя простыню и задумался о Финтане. О его заумных разговорах и церковной фигне. Орудие Бога. Очередной бред старого балабола. Похоже, в голове у Финтана было слишком много слов, поэтому он не мог сказать прямо – у нас с тобой все по-честному, мы на равных. Иногда Финтан аж тонул в собственной болтовне. Интересно, хорошо или нет вот так не затыкаться? Мы, Клактоны, никогда не думали вслух. Да и не разговаривали особо. Гондон изредка сообщал, что бы он взял в руку. Сообщал перед тем, как схватить этот предмет и врезать им тебе. А мама, по-моему, вообще не могла объяснить, чего она хочет. Под конец ей вообще нечего было мне сказать. Наверное, болтать без остановки все-таки лучше.

Вот удивительно, как Финтан умудряется быть таким старым, потерянным, виноватым и несчастным и одновременно видеть так ясно и далеко? Он раскусил меня, это точно. Вообще-то логично, мы ведь проводили вместе кучу времени, несколько месяцев общались только друг с другом. Странно другое – Финтан раскусил и Ли, хотя я никогда ее не обсуждал. Тем не менее он знал, какая она. Не просто глаза, бритая голова и все такое, не просто внешнее. Финтан знал, какая Ли крепкая и смелая, как она, по его выражению, украшает жизнь, как делает мир приятней одним своим присутствием в нем.

Финтан, конечно, мастерски умел вешать лапшу на уши. Только это тоже было внешним, типа камуфляжа. Стоило узнать старика получше, и ты начинал ощущать от него жар. Будто сидишь слишком близко к печке или у тебя температура поднимается. Раньше я испытывал такое лишь с одним человеком, с Ли. Опасное чувство, когда тебя замечают, тебя хотят. Видят твою душу глубоко и по-настоящему. Кайфово, но и жутко. Будто тебя поглощают. Вся кожа болит, словно ты за минуту вырос на два размера.

В ту последнюю ночь я многое мог бы сказать Финтану, если б не умирал от усталости, если б знал про завтрашние сюрпризы. Я обязательно вылез бы из спальника и сказал. Не обо мне и даже не о Ли, Монктоне или Магните. О самом Финтане. Да, раньше он творил что-то ужасное и был фиговым священником, но не это в нем главное, совсем не это.

Хотелось бы присочинить, будто я полночи бодрствовал и все думал про Финтана. На самом же деле я слишком устал. Спальник засасывал, точно губка. Я провалился в сон, просто исчез, как дождь, впитавшийся в землю.

Я проснулся от шума. От лязга. Кто там? Я медленно-медленно сел и вспомнил, что оставил «браунинг» в хижине. Даже ножа с собой не взял. Рюкзак до сих пор лежал на веранде.

Луна уже висела за моей спиной, но пока освещала все прекрасно. В хижине стояла тишина, поблизости никто не бродил. Озеро выглядело очень ярким, как молочное море. Мельница четко выделялась на его фоне, лопасти не вертелись. Лишь через несколько секунд я сообразил, что это за белая вспышка под мельницей. Взлетает и падает. Коза, которая пытается найти выход из дворика-ловушки и наскакивает то на калитку, то на ограду. Ерунда.

Я лег назад под простыню, чуть подтянул полы спальника, потому что немного похолодало. Коза не успокаивалась, звякала и брыкалась. Пару раз она заблеяла, но не помешала мне быстро уснуть.

Мне приснилось, как я опять пришел домой, сюда. Вернулся из долгого похода, вымотанный и голодный. На разделочном дереве, на распорке, висела коза. Рот наполнился слюной. Я ускорил шаг, захотел глянуть, много ли старик уже обработал, скоро ли поджарится мясо. Оказалось, еще и шкура не ободрана. Да и туша крупнее козы. Толще кенгуру даже. С задних ног стекала черная кровь, и я вдруг понял, что это мои собственные ступни болтаются над землей, мои голые ноги, грязные и в синяках, мой член, маленький и сморщенный, как улитка. Я поднял голову, посмотрел в свое лицо и увидел животное, из которого вместе с кровью вытекла вся дикость.

Я никогда не узнаю, могло ли все сложиться по-другому. Но я постоянно думаю и гадаю, не я ли виноват. Спрашиваю себя, а вдруг получилось бы лучше, если б я не сдулся в ту ночь, если б не раскис.

Я должен был настоять, грубо и жестко. Сразу, после возвращения в хижину. Заткнуть Финтану рот, как только этот маньяк чистоты завел песню про помойся-почисться. Приказать ему собираться, хоть бы и под дулом карабина. Ведь после похода на север я уже знал – мы на войне. Знал – надо валить немедленно, иначе беда. Если что, мать его, и нуждалось в срочной мойке-чистке, так это «браунинг», а не я. Но я слишком привык к болтовне и нытью Финтана. Привык уступать, лишь бы избежать скандала. Теперь-то я понимаю, что не оставалось времени ни объяснять новости, ни спорить про них, ни отдыхать и выступать утром со свежими силами. Нужно было немедленно сматываться.

Купание стало первой ошибкой. От него я размяк. Притормозил. Вместо того чтобы тут же начать собираться – втолкнуть Финтана в хижину, набить его рюкзак, сунуть в руки дробовик с патронами, – я позволил старому балбесу говорить, забалтывать мою тревогу. Это он умел. Легко забрасывал словами любую проблему, лишь бы погасла. Мы так швыряем одеяло на огонь. Если б я только заставил Финтана сняться с места! Дальше пусть бы себе тараторил хоть всю дорогу. Однако в том-то и дело. Он мог запудрить мозги даже самому закаленному. В результате я поддался голоду, поддался дикой усталости. Если бы я сохранил твердость и не растерял мозги, то сразу бы занялся делом, я знаю. Проверил бы экипировку. Бутыль для воды. Рюкзак. «Браунинг». Я бы заметил, чего не хватает.

И да, тогда все сложилось бы по-другому. Абсолютно все. Мы пошли бы на север, исправили мою страшную ошибку и двинулись дальше вдоль озера. Дали бы себе пять часов форы. Может, даже двенадцать. Часы, которые как раз все изменили бы. Да, если бы события обернулись по-другому, я бы не мчал сейчас по дороге, это правда. Но и не проводил бы вчерашний день, хороня людей.

Ладно, от моих «если бы да кабы» никакого толку. Речь не о том, чего не произошло. Зато я кое-что усвоил. Неважно, насколько ты умен, осторожен или удачлив, все равно некоторые ошибки повторяешь раз за разом. Из-за них и сам попадаешь в полную жопу, и другие страдают.

А произошло вот что. Я проспал рассвет, солидно проспал. В конце концов Финтану пришлось меня разбудить, да и то я еле встал, ужасно разбитый. Он приготовил отбивные, поджарил помидоров и заварил чай, очень крепкий, от такого на венах ржавчина откладывается. Мы оба молчали. Смущались после вчерашнего, наверное, и, пока ели, я пытался составить план. Финтан, как настоящий старик, жевал траву пластмассовыми зубами. Я старался не обращать внимания. Злился на себя. Придется подгонять Финтана изо всех сил, чтобы он поскорее собрался. Это ведь я должен был разбудить его до первого света и выпихнуть в дорогу. А Финтан уже кудахтал над книгами, выбирал, какие взять. До сих пор не понимал, что унести можно только четыре вещи. На спине, в руке, на плече и на шее.

Вот тут я и вспомнил. Пошел проверить.

Рюкзак по-прежнему лежал на веранде. Грязный карабин стоял рядом. Между ними валялась на боку пустая бутыль.

Я заглянул в хижину, все осмотрел, но уже понял, что его тут нет. Гребаного бинокля. Я точно знал, где он.

Я даже не стал тратить время на одевание. Моя камуфляжная одежда на веревке еще не высохла, поэтому я выскочил на улицу в мешковатых шортах Финтана и его рубашке поло. Надел на босые ноги ботинки, зашнуровал покрепче. Сказал ему взять воду и боеприпасы, спрятаться у кряжа и подождать моего возвращения. Если я не вернусь, тогда пусть Финтан сидит в укрытии до восхода луны, а затем отправляется на озеро и двигает по нему до соляной шахты. Там будет вода. И могут встретиться нормальные люди, которые примут Финтана.

Он не слушал. Думал, я гоню, хочу сбежать и бросить его одного. Если бы старик не цеплялся за меня и не бежал за мной к цистерне, как и в прошлый раз, я бы вспомнил о кепке и прихватил бы еды. Сцена была безобразная, прямо цирк. Финтан умолял не уходить. Вставал на колени в буквальном смысле. Меня накрыло отвращение, я дико запаниковал и чуть не врезал Финтану. Не смог по-другому вырваться.

Он кричал мне вслед. Ты, Джекси. Ты избранный, парень. Тот самый. Ты молодец.

Ага, думал я. Я – тот, кто нас подставил. Может, старый псих прав, и я действительно Судный день.

Я подхватил карабин и бутыль, побежал. Всю дорогу рюкзак молотил меня по спине, не давал забыть.

Тот последний поход выдался адским, честно. Повторить весь путь опять – это оказалось жестко. Я прям умирал. Хотя теперь, по крайней мере, знал, куда идти. Поэтому мог двигаться быстрее. Но я был напряжен и взвинчен с самого начала, а еще паниковал, и быстрее не получалось. Вчера я чувствовал лишь любопытство и тревогу, а сегодня не понимал, то ли я зря боюсь, то ли боюсь недостаточно. Наркоторговцы могут не появляться на ферме неделями. Однако, судя по вчерашней работе генератора, они скоро приедут. Или уже приехали. Ребята явно давно в деле, они в курсе, на сколько хватает цистерны топлива. Я старался об этом не думать. Просто бежать и бежать. Скоро я уже еле дышал.

На полпути я сделал привал под мелким казуарином. Попил воды и осмотрел дуло карабина, забитое землей. Толку от него будет не много. Я отрезал ножом длинную полосу от шорт Финтана, потом сообразил, что мне нечего использовать в качестве шомпола. И оружейного масла нет. Даже козьего жира. Придется подождать, пока я не найду нормальный кусок проволоки или металла. И что, чистить дуло всухую? Нехорошо. Можно плюнуть для смазки. Все ж лучше, чем оставлять внутри эту красную затвердевшую грязь. Я вспомнил о ржавом «форде» впереди. В нем наверняка что-нибудь отыщется. Стальной прут. Машинное масло. Да хотя бы жидкость для гидроусилителя. Я сунул полоску ткани в карман и полетел дальше.

Никогда в жизни я не бегал так трудно и так далеко. В школе меня не могли заставить даже трусцой по стадиону передвигаться. Но если бежать долго, возникает удивительное чувство, будто ты можешь так вечно. Наверное, я к тому времени немножко чокнулся, только вдруг понял, что я создан для бега. Я крепкий, худой и упорный. А после того, как быстрое движение отогнало панику, я ощутил еще и офигенную решимость. Мне нужна лишь скорость. И немного удачи. Ну а если удача отвернется, поможет чистый карабин. Короче говоря, я даже почти забыл о чуваках с наркофермы. О незнакомцах, которых я, скорее всего, и не встречу. Я зациклился на другом – привести в порядок «браунинг». А значит, добраться до «форда». Остальное – далекое будущее.

Не знаю, сколько времени ушло на то, чтобы добежать до соседского участка. Я отыскал в траве старое проволочное ограждение, но не смог отодрать от него ни куска без инструментов. F100 тоже не пригодился. В нем были лишь сухая буйволиная трава и змей до черта. Я перепачкал руки в жидкости для сцепления, потом долго провозился, пытаясь снять газовую пружину с задней дверцы, но жирные пальцы соскальзывали, да и опять же, инструмента не хватало. В конце концов я просто снял затвор с карабина и продул канал ствола. Помогло чуть больше, чем никак. Я вытер ладони об землю, глотнул из бутыли и отправился дальше.

На последний кряж я поднялся примерно в обед. Дополз до вершины на животе, осмотрел долину в оптический прицел.

Не увидел ни единой живой души. От вчерашнего отличалось лишь одно. Не гудел генератор. Топливо кончилось.

Я и до того не нуждался в подстегиваниях, но тут мне будто ускорения придали.

Бегом. Заберу дурацкий бинокль и сразу смоюсь. На полпути к поляне я уловил отблеск ветрового стекла. Вверху, на западном кряже. Секундная вспышка, и я падаю на землю как подстреленный. Аж дыхание перехватило. Прошла целая вечность, прежде чем я услышал машину. Она потихоньку ползла вниз. Бились камни о днище, скрипела подвеска. Укрытием мне служили лишь соляные кусты высотой по колено. Я лежал тихо и неподвижно. Не смел поднять головы. Ни тогда, когда машина с грохотом остановилась. Ни даже тогда, когда мотор заглох.

Какое-то время слышалось только воронье карканье. Дико хотелось нащупать бутыль и карабин, подтянуть поближе, чтобы они меня не выдали. Но на спине по-прежнему был рюкзак, проклятый ярко-синий рюкзак. Торчал, будто панцирь на черепахе. Если я шевельнусь и попробую его снять, меня сразу увидят. Поэтому я изо всех сил прижался к земле и стал осторожно, по чуть-чуть, поднимать взгляд, чтобы оценить обстановку. Я был охотником, а бандиты – дичью, кенгуру. Я вглядывался из-под бровей, ломая глаза.

Джип. «Чероки». Кузов универсал. С блестящими отполированными дисками. И бензиновым двигателем. Городская тачка. Сзади – прицеп для перевозки лошадей, большой, размером с автофургон. Я увидел двух мужиков, одного в пижонской соломенной шляпке, а второго с длинными темными волосами. Тот, который в шляпе, был водителем. Он вылез из машины, сделал несколько шагов в мою сторону и начал мочиться. Второй обогнул прицеп, отодвинул засов. Первый стряхнул и спрятал член, помог товарищу опустить задний борт. Зашел в прицеп. Достал что-то. Красную пластиковую канистру для горючего. Длинноволосый взял ее, поставил на землю, принял от водителя вторую, потом третью. Скоро возле прицепа выстроилось штук десять двадцатипятилитровых канистр, по виду все полные.

Затем водитель подал приятелю лопату с длинной ручкой. Я понимал, что это произойдет, что по-другому никак, я уже все прокрутил в голове, но при виде лопаты чуть не застонал. Оставалось только надеяться, вдруг я ошибся. Хотя какое там… Волосатый закинул лопату на плечо и шагнул на мягкую вскопанную землю, под которой пряталась ферма. Я не удержался, приподнял голову для лучшего обзора, и, твою налево, даже издали увидел следы по контуру. Правда, мужик их не заметил, потому что вскрикнул он в другом месте, над крышкой, а с нее-то я смахивал землю аккуратно, казуариновой веткой. Я знал, что увидит волосатик, еще до того, как он остановился и посмотрел вниз. Однако я все равно вздрогнул, когда его услышал.

Твою мать! только и произнес чувак.

И на руке его закачался проклятый бинокль.

Водитель уже отошел от машины. Он нес в руках металлический ящик, похожий на коробку с боеприпасами. Когда волосатик рявкнул, водитель уронил ящик и чуть ли не бегом кинулся к приятелю, который топтал землю своими «адидасами» и страшно волновался. Судя по звуку, в ящике были не патроны, а инструменты. Мужики завертели головами во все стороны, разглядывая поляну. Я впечатался лицом в камни и постарался стать невидимкой.

Вскоре я услышал шорох лопаты и скрежет крышки. Глянул украдкой. Один чувак стоял на коленях и разговаривал со вторым, который был внизу, на лестнице. Первый передал второму фонарик. Вот он, мой шанс смыться, – когда водитель тоже спустится в люк. Я сбегу, они и не заметят. А даже если заметят, я получу фору. Вот только чертов водитель никуда не спускался.

Нас разделяло меньше пятидесяти метров. Сзади шел подъем, и ноги у меня лежали выше головы. Отсюда до вершины кряжа тянулось открытое пространство, одни соляные кусты. А расстояние было приличное – пока добежишь, пока перевалишь за вершину. Мигом засекут. Допустим, у бандитов не из чего в меня выстрелить; допустим, я доберусь наверх и нырну в мульгу раньше, чем они сообразят и погонятся за мной на машине. Но я все равно себя выдам. И Финтана тоже. Если только эти чуваки не городские придурки, им понадобится лишь навести на меня мой же бинокль или проехать по моим следам.

Если же я замру на месте и дождусь отъезда бандитов, то получу малюсенький шанс вернуться домой и предупредить Финтана. Они, конечно, с перепугу могут остаться тут на ночь, понаблюдать за своим хозяйством. Мне тогда придется туго, но все ж лучше, чем совсем без шансов. В темноте появится хорошая возможность свалить по-тихому.

Мужики возились целый год, мать их. Волосатик проторчал под землей вечность. Потом вылез, швырнул что-то на землю – фонарик, по-моему, – и оба чувака замахали руками и заспорили тихонько. Наконец немножко успокоились. Закрыли люк, забросали землей и быстренько ее разровняли кое-как. Волосатик начал закидывать канистры в прицеп. Водитель в шляпе повесил бинокль себе на шею. Сунул фонарик в карман, подошел к границе мульги, отломал ветку от небольшой акации и замел все следы. Дебил, даже мои стер. Вернулся к джипу. Забросил в окно бинокль и фонарик и понес тяжелый ящик в прицеп.

Дальше приятели долго затаскивали бензин в прицеп. Я не слышал их разговора, но они явно злились. Чуваки закрыли задний борт, пошли в машину. Волосатик открыл свою дверь и достал пистолет. Автоматический, я из-за капота увидел. Передернул затвор, щелчок я услышал даже со своего места. Они залезли в «джип» и потратили пять минут на то, чтобы развернуть прицеп. Городские, без вопросов. Эти тупицы вообще не умеют сдавать назад с прицепом. Его окончательно перекосило, и в другое время я бы умер от смеха. Они еще немного потыкались и поорали, потом выскочили, отсоединили прицеп, оставили его на опорном колесе и отчалили налегке. Чуваки распсиховались не на шутку. Я опасался их все меньше и меньше.

Однако они не уехали. Метров через сто ударили по тормозам, встали в облаке пыли и устроили старый добрый скандал. Они орали, обвиняли друг друга и матерились, полная катастрофа. Волосатик с такой силой врезал кулаком по борту машины через открытое окно, что я аж подпрыгнул. Удар по этой жестянке прозвучал, будто выстрел из четыреста десятого калибра. Я подумал – боже, сейчас один прострелит башку другому. Они ж ненормальные.

Ну же, тупоголовые, бормотал я. Решайтесь уже. Не тяните резину. Вперед! И не поворачивайте сюда, мать вашу, двигайте сразу на шоссе, ни в коем случае не по дороге вдоль озера. Знаю, это смешно, молиться законченным ублюдкам.

Но вдоль озера они таки не поехали! Наверное, чуваки даже не знали о той дороге. Да и вообще, она была еле заметная и очень заросшая. Они поползли вверх по кряжу и на развилке повернули на запад. Я надеялся и мечтал, чтобы ребята удрали назад в город, но тогда бы они не оставили здесь фургон. Хотя на запад – это к шоссе.

Не могу сказать, будто меня не заинтересовало остальное содержимое прицепа. Я увидел все, что мне нужно, позже. Сейчас же времени не было.

Как только джип перевалил через вершину и исчез из виду, я опять побежал.

Я мчал назад изо всех сил, гораздо быстрее, чем бежал к наркоферме. Потому что понимал – вот теперь мы и правда в полной жопе, я и Финтан. Только все равно казалось, будто я не бегу, а топчусь на месте. Времени на раздумье хватало, и я гадал, где сейчас городские ребятки, что планируют делать, далеко ли заехали. На их месте я посвятил бы время поиску следов, поколесил вокруг фермы. Сначала установил бы направление. На охоте главное – не вода и не оружие. Главное – терпение. Я знаю, постоянно добываю себе пищу охотой. Но эти герои даже не представляют, чтобы здесь кто-то бродил пешком. Считают, я на машине. Значит, они начнут проверять каждую колею. А их тут море, мы ж в краю золотоискателей. Если у чуваков хватит ума, они скоро сообразят, что ездить по всем старым тропам – только время терять. Свернут на свою обычную дорогу. Если ничего не найдут до самого шоссе, покатаются по нему взад-вперед, поищут другие съезды. Ведь залетный гость наверняка попал сюда с автострады. До этого ребятки должны додуматься. Рано или поздно они двинут по шоссе на юг и буквально через несколько минут заметят восточное ответвление. Шахтерская дорога к прииску. Бандиты окажутся возле лачуги старателей довольно быстро. Обнаружат кенгуру, которого я подвесил. От него уже один скелет остался, времени прошло много, но они увидят – в лачуге кто-то был. Проверят ее, убедятся. Рванут к озеру. Уже поймут, что рядом есть люди. Сильно возбудятся. До чертиков. Доберутся до берега, дальше легко проедут по моим следам. А Финтан даже не услышит приближения бандитов.

Если они дружат с головой, все это займет часа два от силы. Или даже меньше, если чувакам повезет. Поэтому я надеялся, что ориентируются они так же, как сдают назад с прицепом. И что им, наоборот, не повезет. Дороги здесь паршивые и запутанные. Пусть ребятки несколько раз повернут не туда. Пробьют шину. Или подвеску угробят, еще лучше. Иначе… У меня было жуткое предчувствие, что они меня опередят.

Считать кого-то идиотом – одно дело. Особенно когда очень нужно, чтобы человек и правда был идиотом. Но ставить на это нельзя. Слишком рискованно.

Я с трудом бежал через мульгу. Бутыль ужасно мешала, я уже почти решил ее бросить, но потом повесил на дуло карабина. При каждом шаге она лупила меня по плечу. Раздражала страшно, зато и помогала тоже – будто какой-то надоедливый гаденыш ехал на мне верхом и подгонял, не разрешал сдаться.

Ближе к озеру меня посетила мысль – может, я психую на ровном месте? Кто сказал, что эти мужики вообще собираются нас искать? У них ведь ничего не пропало. Я наркоферму пальцем не трогал, даже не спускался туда и не рассматривал. Какой смысл впадать в панику? Ну а если бы они подумали на копов, которые проводят спецоперацию, то слиняли бы подальше и не вернулись бы никогда. Правильно? Вот я бы все сжег, весь бункер, чтобы никаких доказательств. А ребятки оставили на поляне фургон. В нем же полно компромата, ДНК и прочего.

Хотя копы не теряют биноклей. Так делают обычные идиоты. Значит, мужики поняли, что копы тут ни при чем и что их выдал генератор. А кто мог его услышать? Только тот, кто живет рядом или отдыхает на озере. Они были как мы, даже не подозревали о других людях в округе. Пока не появился бинокль. Нет, простым любопытством дело не кончится. Бандиты перепугались до дури. Я видел собственными глазами. И пистолет видел. Не зря я беспокоюсь. Эти уроды еще наделают беды.

До озера я добрался, страшно задыхаясь. Я глотнул воды и всерьез обдумал вариант рвануть домой прямо через соляную яму. Вопросов нет, так быстрее. Только я окажусь на открытом пространстве. Даже если б я не увидел пистолет, все равно не отказался бы от укрытия ради выигрыша во времени. Это глупо. Поэтому я держался берега, бежал по камням, соляным кустам и мульге.

Я совру, если скажу, будто мне не приходило в голову смыться. Зачем топать на юг? Зачем возвращаться в пастушью хижину? Из моего там только шмотки. Можно повернуть назад, на север. Вдоль берега дойти до солеварни. Или рвануть вглубь каньонов, где автомобильных дорог нет вообще. Придурки из джипа не погонятся за мной пешком. Финтан Макгиллис, этот балабол, мне не семья.

Так что да, я думал про побег. Какое-то время вообще только про побег и думал. Но двигал на юг. Потому что знал – во всем виноват я. Я за это в ответе.

Не знаю, много ли я прошел, прежде чем попал ногой в нору варана. Секунду назад я продирался сквозь кусты акаций и всякую хрень в голове, и вдруг бац, я уже валяюсь лицом в гальке, а колено болит с такой силой, что я даже не чувствую штыря в руке. Я сжал ногу, надеясь выдавить из нее боль, и только тогда заметил тонкий твердый побег акации, сантиметров семь длиной, который насквозь проткнул мясистую часть большого пальца. Кончик торчал чистый и серый, даже крови сразу не было. Колено болело гораздо сильнее, но при виде этой штуки в руке меня затрясло. Я ее выдернул, брызнула кровь, будто нефтяное месторождение открылось. Боже, ну и дела. Пришлось присесть, собрать мозги в кучу.

Довольно долго я не мог даже встать, не то что пойти. По мне начали ползать муравьи-бульдоги, будто я уже умер. Нет уж, лучше я поднимусь, чем меня съедят живьем. Я кое-как выпрямился, повис на акации. Наконец собрал волю в кулак и побрел.

В общем, я сделал это. Выпил воду и выбросил бутыль. Сумел двинуться дальше. Правда, не очень быстро. И скоро понял, что ничего хорошего нас не ждет.

Понятия не имею, сколько я добирался. Знаю лишь, что слишком долго.

Я засек отблеск джипа еще до того, как увидел крышу хижины. Он стоял у берега, на полщелчка прицела к югу. Подъехал оттуда, откуда я и боялся. Я подошел ближе, пригнулся, насколько позволяло колено, но не заметил ни их, ни старика. Была вероятность, что Финтан меня не послушал. Не спрятался под кряжем. Если он не услышал приближения бандитов, то сейчас глупый святоша в полной заднице. Я скинул рюкзак, использовал карабин вместо опоры и опустился животом на землю. Колено болело просто капец.

Сколько ждать? Я вдруг услышал голос Финтана. Его фирменный чокнутый смех. Они все внутри, в хижине.

Финтан – ушлый старый хрыч, он вдвое сообразительней, чем кажется, и вдвое глупее, чем сам о себе думает. Но раз до сих пор смеется, значит, еще не все плохо. Есть время что-нибудь сделать и спасти старика. Только я никак не мог решить, что именно сделать. Выстрелить в лобовое стекло джипа, дать Финтану возможность сбежать? Хотя бегун из него паршивый. Наверное, сначала нужно понять, что творится. Подобраться ближе. И я пополз, медленно, по чуть-чуть, как придавленный жук. Я упирался «браунингом» в землю и подтягивался на нем вперед. Времени это заняло много, но в конце концов я дотащился почти до того самого места, где спрятался в первый день. Та же галька, те же колючие кусты.

Отсюда я видел открытую дверь и подпертую ставню. Слышал голоса. Финтан узнавался легко. Этот неровный ирландский акцент ни с чем не спутаешь. Двое других говорили жестко, грубо. Что именно происходит, я рассмотреть не мог, даже в прицел. Угол был неудачным, да и в хижине темновато, а снаружи светло и ярко.

Перед домом закипал на углях котелок. Финтан готовил бандитам чай, хитрый святоша, заговаривал им зубы, пытался отбрехаться. Я впервые пожелал, чтобы он не затыкался. Пусть тянет время подольше, ради нас обоих.

Только теперь я увидел козу на распорке. Она висела между мной и хижиной, прямо у меня перед лицом. Странно, как я раньше не заметил. Я чуть не выругался, честное слово. Вместо того чтобы послушать меня, спрятаться и подождать сигнала, этот лунатик пошел на мельничный двор и занялся делом. Финтан успел освежевать тушу лишь наполовину, а потом явились бандиты. Коза напоминала несчастного первоклашку, которому свитер на голову натянули.

Финтан взвизгнул. А может, засмеялся, не поймешь. Но я уже капец как разнервничался. Не нравилось мне все происходящее.

Я взвесил свои шансы подкрасться к двери. Напасть неожиданно, перепугать всех до чертиков. Если у обоих уродов пистолеты и там три человека в темноте, а тут я вдруг вырасту в дверном проеме, весь подсвеченный солнцем… Добром такое не кончится. Хотя других вариантов нет. Я подумал издать вопль коршуна-падальщика, предупредить старика о своем появлении, только, по правде говоря, мне не хватило воздуха. Я задыхался, как собачонка, всасывал храбрость, чтобы заставить себя двинуться с места. За полсекунды до того, как я дернулся вперед, в дверях возник чувак в крошечной шляпе.

Я поймал его в прицел. Здоровый мужик, с лоснящейся кожей, серьгами и выщербленным зубом. Смотрит направо-налево, следом выходит Финтан, а за ним волосатик в зеркальных солнцезащитных очках. Грудь у старого священника голая, шорты наполовину сползли с задницы, а на руках и животе кровь. Я испугался, что над ним уже поработали, но вспомнил про козу.

Я опять подумал про вопль коршуна-падальщика. Затем сказал себе – что за дурацкая идея, подавать глухому сигнал звуком? В общем, я даже не пикнул. В прицеле все поплыло, и я понял, что сильно дрожу.

Все трое постояли во дворе. Котелок прямо перед ними закипел. Запрыгала крышка, поднялась струя пара. Чуваки посмотрели на котелок. Финтан громко и просто объявил, что он, пожалуй, сходит за заваркой; объявил очень жизнерадостно, но если даже я отсюда разглядел выпуклости у бандитов под рубашками сзади, то Финтан наверняка уже понял про пистолеты. Тем не менее он болтал как ни в чем не бывало и потихоньку отступал назад, а я поторапливал его, давай, приятель, топай внутрь, хватай дробовик.

Я отправил патрон в патронник, раздался громкий лязг. Неужели никто не услышал?! Я навел прицел на Финтана. Он сиял и улыбался, но я читал его, как открытую книгу. Если старик выскочит из хижины и откроет стрельбу, я могу в него попасть. Волосатик ближе к дверям, его уложит Финтан из дробовика. А вот водитель в шляпе ближе ко мне, в него я и должен метить. Я наблюдал одним свободным глазом за Финтаном, а другим через прицел – за шляпой.

Вот водитель осматривает двор. Мельницу. Полуободранную козу.

Не спеши, говорит Финтану. Не утруждайся.

О, мне не трудно, отвечает Финтан и пятится, шлепая резиновыми сапогами.

Между ним и дверью вдруг оказывается волосатик. Быстрый, гад, как змея. Старик божественно изображает удивление, а я думаю – ой как фигово. Шляпа кивает в сторону козы на распорке.

Мы тебе помешали.

Ничего, машет рукой Финтан. Коза подождет, пока мы чаю выпьем. Могу испечь лепешку, если хотите.

Попозже, заявляет волосатик из-за темных очков.

Слушай, вступает шляпа, весь такой дружелюбный и любознательный, сколько ты уже здесь?

Ась?

Здесь. На этой земле. Сколько?

Ой, давно. Я не арендатор, учтите, лишь гость.

Ясно, кивает водитель в шляпе. Типа сторожа, значит?

Финтан лишь улыбается.

А кто хозяин? продолжает шляпа.

Какая-то корпоративная компания.

Иностранцы, говорит волосатик. Китайцы, сто процентов.

Что ж, тянет Финтан. Нынче повсюду так.

Угу, соглашается шляпа. Бедные старые фермеры Австралии ушли в прошлое.

О, так вы работаете на земле? радуется Финтан.

Да, вроде того. Мы подыскиваем участок в этих краях.

А, зондируете почву, так сказать. Понимаю.

Напомни, сколько ты уже в деле? спрашивает волосатик.

В пастырских заботах? Пятьдесят лет, плюс-минус.

Значит, ты в курсе всех здешних дел, говорит шляпа. Ты человек бывалый, такой ничего не упустит.

Да нет, качает головой Финтан, я теперь ничем особо не интересуюсь. Живу сам по себе.

Котелок гремит и пускает пар. Финтан поправляет очки на носу. Полуденное солнце печет шелушащуюся лысину старика, он облизывает губы. Похоже, думает. Напряженно и быстро.

Хорошо здесь, тихо, замечает волосатик.

Это верно.

И ты здесь один? интересуется шляпа.

Да, да, один.

Чуваки переглядываются, и что-то между ними проскакивает. Сердце у меня падает к чертям, как кирпич. Ведь они смотрят на мои камуфляжные тряпки, рубашку и носки, висящие на веревке. И я уверен на все сто, что в хижине ребята видели две кружки на раковине и две грязные тарелки. В другом конце поляны, под низеньким эвкалиптом, до сих пор лежит мой развернутый спальник, постель перекручена, как утром, когда я из нее вылез.

Водитель в шляпе подходит к распорке, пялится на истекающую кровью козу. Под ногами у него тысячи жадных мух, бурлят и переливаются. На сером пне лежат рядышком нож и точило. Финтан шаркает следом, за ним волосатик, и глаза у старика – как две пойманные рыбки в мисках очков.

Да уж, произносит шляпа. Трудно тут, наверное, жить без машины.

Финтан пожимает плечами и открывает рот.

А, перебивает волосатик, у его приятеля есть.

Ась?

Говорю, у приятеля твоего машина есть, да?

Нет, нет, отвечает Финтан. Машины нет.

Да ну, не верит шляпа.

У меня даже прав водительских нет, сообщает старик.

Что, даже мотоцикла нет? спрашивает волосатик.

Даже мотоцикла. Как это ни покажется странно.

Так ты, выходит, большая загадка, а? щурится шляпа.

Фонтан брехни, вот он кто, добавляет волосатик.

Ах, молодые люди, я сам себя озадачиваю. Ну так что, чайку?

Бедный старикан даже не заметил, откуда прилетел удар. Я тоже увидел его в последний момент, когда волосатик откинулся назад и рубанул Финтана по почке своей пижонской кроссовкой «Адидас». Прям карате какое-то, белая вспышка мелькнула уже после того, как Финтан упал на четвереньки и застонал, тяжело дыша. Последовал еще удар, старик закричал, а подонок в шляпе продолжил говорить, деловой как не знаю что.

Я не издал ни звука. Даже дышать, по-моему, перестал. Я видел все через прицел, в увеличенном масштабе, так близко, что картинка плыла. И не делал по этому поводу ровно ни хрена. И не снимал карабин с предохранителя.

Ладно, заявил шляпа. Давай поставим на перемотку. Я спешу. Нет времени на твой паршивый спектакль. Что за дела, дедуля?

Сколько вас? рыкнул волосатик. Какого хрена вы тут торчите?

Финтан нащупал в грязи очки. Не знаю, мог ли он говорить или дыхание еще не восстановилось. Ответил старик лишь после очередного пинка волосатика.

Где твой телефон?

Нет телефона, сказал Финтан очень тихо. Ни телефона, ни радио.

Пойди глянь, бросил шляпа волосне.

Сам, мать твою, иди!

Не будь козлом. Проверь. Сложно, что ли?

Господи, буркнул волосня и отчалил.

Вот он, шанс, решил я. Теперь, когда гады разделились. Я подождал, пока волосатик исчезнет, и попытался отрегулировать прицел, но ладонь у меня была пробита, а пальцы – будто чужие. Я видел, как тень Финтана садится на колени, а мужик в шляпе протягивает руку, типа культурный гражданин, настоящий джентльмен, мать его. Я уменьшил картинку в прицеле настолько, что все слилось; начал лихорадочно крутить обратно, и тут волосатый ублюдок выскочил из хижины и заорал – тут нет электричества, как может телефон работать без долбаного электричества?

Боже, удивился шляпа. Ребята, вы что, не слышали о солнечной энергии?

О, проговорил Финтан, уже стоя в очках. Конечно, я слышал. Наверняка настоящее чудо.

Ну так изучи вопрос, дружище.

Да, сказал Финтан дрожащим голосом. Возьму на заметку. Возьму на заметку, действительно.

Не, скривился волосня. Они с приятелями чересчур умные.

Батарей нет, проговорил шляпа. А генератор?

Шумные дьяволы эти ваши генераторы. Не люблю я их.

Мужичок старой закалки, протянул шляпа. Трудный случай.

Я, молодые люди, за вами не успеваю, вздохнул Финтан. Что-то я утратил нить разговора.

Ну так мы сейчас быстренько все проясним, хмыкнул шляпа.

Он взял нож и срезал козу с распорки. Вот тут старик изменился в лице.

Найди, чем его связать, бросил шляпа.

Мальчик мой, обратился к нему Финтан, пока волосатик рыскал вокруг. Ты пришел не в то место и не к тому человеку.

Это угроза, дедуля?

Нет, сынок, это простая констатация факта.

Я думал, они блефуют. Думал, Финтан увидит пистолеты и распорку и расскажет все, что эти козлы захотят. Но когда волосатик принес моток колючей проволоки, я понял, что ошибся.

Финтана привязали за руки к распорке. Он не сопротивлялся, только ворчал, будто считал этих уродов глупыми чудаками, а происходящее – шуткой и ошибкой. Его болтовня их достала, и волосатик ударил Финтана, его очки перекосились, одно стекло треснуло. Он засмеялся, чокнутый старый герой. Кожа на нем плавала, будто была слишком большой для тела, взятой напрокат. С руками над головой он напоминал пловца, который приготовился к прыжку с вышки. И совсем не напоминал человека, готового сдаться. Хоть я желал до чертиков, чтобы Финтан сдался.

Они не поднимали его над землей, эти тупые сволочи. Думаю, не знали, как. Просто тыкали в него ножом, тем самым, который я заточил для Финтана в знак примирения. Сначала кололи легонько, типа не всерьез. Добивались ответа на один и тот же вопрос – что мы замыслили, я и Финтан. Уроды ничего не выяснили, запсиховали по-настоящему и поднажали.

Все происходило будто в телике. Гадости, которые говорили и делали бандиты. До чего же дико и знакомо это выглядело, жутко и не по-настоящему.

Вот они творят с Финтаном то, чего даже бешеный пес не заслуживает. Как в кино про маньяков, в реальность которого они и сами не верят. И ты думаешь – сейчас все прекратится, кончится, в жизни люди на такое не способны.

Однако ничего не прекращается, бандиты колют дальше, не отстают, а ты смотришь, как приклеенный. Как загипнотизированный. Потому что не можешь до конца поверить. И ты сам себе противен из-за своего бездействия. Они используют нож, который ты наточил до офигенной остроты, – решил, понимаешь, таким образом показать свою благодарность, вместо того чтобы сказать прямо, по-человечески.

Бандиты, кстати, удовольствия не получают, врать не буду. Чувак со шляпой дергает свою мобилку и жалуется на отсутствие связи. Цирк-то они затеяли, а что дальше делать, им непонятно, ведь старик ни черта не рассказывает, а недоумки такого не ожидали. Теперь им страшно, они боятся самих себя и от этого звереют. Пыряют Финтана кончиком ножа, поднимают его дряблую серую кожу и все талдычат про его приятеля, типа, где он, мы хотим ему кое-что отдать, он потерял.

Снова и снова повторяют, спрашивают. Где я? Как меня зовут? Кто я, вашу мать?

Не знаю, как вам объяснить, не горжусь своим признанием, только я увлекся. Не пытками, не мучениями, нет. И не кровью, текущей по Финтану, будто его ребенок разрисовал. Я захотел услышать ответы Финтана не меньше, чем хотели бандиты. Может, больше. Тогда все прекратится. И тогда я выясню, что на самом деле думает Финтан. О том, кто я. Это вдруг стало безумно важно. Моя душа разрывалась от желания знать. И фиг с ним, если Финтан меня сдаст. Боже, наоборот, пусть сдаст. Лишь бы он сказал обо мне что-нибудь правдивое. Оно того стоит, только бы услышать. Больше мне нечем оправдать свое долгое бездействие. Никто на свете такого не поймет, даже Ли, которая знает меня лучше всех мертвых и живых. Однако это правда, меня зацепили вопросы. И я очень ждал ответов.

Старик не говорил ничегошеньки. Выглядел довольным, артист. Он был хитрым. И крутым. Не представляю, знал ли о моем присутствии. Если Финтан не видел и не чувствовал меня, тогда наверняка считал себя одиноким и брошенным. И ждал скорой смерти. Только ничем не выдавал подобных мыслей. Никак не выдавал. Даже когда волосатый отморозок совсем потерял над собой контроль и начал резать по-настоящему. Финтан оказался на высоте. Он будто пьянел от страха и радовался боли. Богом клянусь, с каждым ударом Финтан на распорке увеличивался и рос, становился сильнее. Кожа подтягивалась, а сам он наполнялся чем-то прямо на глазах. Чем больше его кололи в дикой панике, тем полнее и тверже делался Финтан, тем более гордым казался. Чтоб я сдох, он даже выглядел благодарным!

Неожиданно Финтан перехватил мой взгляд. А может, просто вспыхнуло на его поломанных очках солнце. Финтан повел головой вправо-влево. Как существо, которое принюхивается к темноте. До той минуты он не говорил ничего. А тут старик запел. Хотя это была не совсем песня, он выплевывал ее по кусочку, между судорожными вдохами и стонами. Будто швырял ее в уродов. Но я услышал слова и понял, что Финтан швыряет их в меня. Рыча и булькая, он выдал целый куплет. И этого было достаточно.

О, он Келли. Выстрелом. Сперва. На землю уложил. Прицелил в Дэ-ээвиса. Но тут… смертельно ранен был. Младое сердце храбреца. Пронзил кавалерист Фицрой. Вот так попался он, увы. Мальчишка. Колонист. Шальной?

Может, Финтан просил, чтобы я его убил. Я думал об этом. Много. Или с песней он просто куда-нибудь мысленно улетал, как делал тысячу раз я, чтобы пережить побои. С Финтаном не угадаешь. Когда я услышал от него «мальчишку-колониста» в первый раз, тоже не понял, то ли старик поет мне, то ли прикалывается и подстегивает себя одновременно. Наверное, и сейчас было так. Глаза у него стали огромными. Похоже, запас веселья у Финтана заканчивался.

Бандиты не унимались. Явно не представляли, что им делать. Но продолжали задавать три вопроса.

Где я?

Как меня зовут?

Кто я?

Финтан долго терпел. Не отвечал. Это было ужасно и невероятно, давило на меня, сжимало, втаптывало в землю, пока что-то вдруг не треснуло, и в одну секунду все опустилось. Птицы опустились. Солнечный свет опустился. Песня опустилась. Все хорошее в Финтане опустилось. На меня. На мою голову. Я понял, где я и кто я. Да, кто я такой. Он говорил мне. Я над ним смеялся, но Финтан был прав. Сквозь меня будто солнце и луна прошли. Я зарядился.

И заряд выплеснулся из меня, будто кашель. Я не мог ничего выразить словами. Все замерло. Весь дурдом. Даже Финтан замер. Все посмотрели в мою сторону. По ногам старика текла моча. Дальше он уже на меня не смотрел, подбородок его упал на грудь, Финтан что-то пролепетал. Мир окутала тишина, такая глубокая, что скрежет предохранителя прозвучал просто по-свински.

Финтан хрюкнул и обмяк на распорке, идиот в шляпе потянулся за спину к пистолету, но я уже прицелился в кадык и выстрелил. Я думал, бандит рухнет, как кенгуру. Только выстрел прошел мимо. Я решил, что промазал совсем, что карабин дал осечку, там ведь в дуле земли полно. Чувак шагнул в сторону, пошатнулся. Малюсенькая соломенная шляпа даже не перекосилась. Тут я заметил на нем струю крови. Сбоку, на шее. Он сел. Начал хватать себя за горло. Я перевел дуло на волосатика, этот тупой злобный козел так и стоял с ножом. Смотрел вниз. На приятеля. Не пытался ему помочь и даже не думал о пистолете.

Пустая гильза выпала из карабина, блеснула, словно гениальная идея. Вторая прозвучала, как хруст костей. Волосатик не сообразил, в чем дело. Он не верил в меня, тупица. А я явился.

Я ничего не говорил. Хотя мог бы. Слов внутри кипело много, но не для него. Я берег их для Финтана. Пока что мне достаточно было знать, кто я. Орудие Бога. В последнюю секунду волосатик тоже это понял. Побежал. Рубашка у него на спине сморщилась – там, куда попала первая пуля. На полпути к хижине он рухнул лицом вниз. Вторым выстрелом я промахнулся, и волосатик немного прополз, потом я выстрелил еще, и он успокоился, потому что у него вырвало кусок затылка.

Я подошел к распорке. Финтан дышал. И был еще жив, когда я опустил его на липкую землю. Слышал ли он хоть что-нибудь из моих слов? По подбородку Финтана текла слюна, глаза почти закатились, но я думаю, он понимал, что я рядом. Чувствовал меня. Он всегда знал, кто я. Видел мой путь уже тогда, когда сам я еще ничего не соображал. Теперь и я видел настоящего Финтана.

Я похоронил его на озере, в соли. Так было правильно.

Остальные отправились в шахту.

Дурь я не тронул. Она того не стоила. Ну а джип позаимствовал. Благодаря канистрам в лошадином фургоне у меня хватит топлива, чтобы доехать до Магнита, Брума и Дарвина без остановки. У меня есть почти все необходимое. Еда. Деньги. Несколько книг в память о Финтане. Карабина, конечно, нет. Но на заднем сиденье лежит дробовик. И коробка с патронами на полу рядом со мной.

Мобильник уже зарядился. Связи еще нет, зато я могу наконец-то увидеть лицо Ли. В Магнит я попаду к обеду. Позвоню не раньше чем окажусь на окраине города. Я не стану спешить. Это ведь очень неожиданно, мое появление из ниоткуда, поэтому с Ли придется проявить терпение. Но я могу себе позволить быть терпеливым. Потому что теперь знаю, кто я. Покой уже близко. И не дай бог будет по-другому, мать вашу.

Content

Тим Уинтон
Хижина пастыря
Роман

I

II

III