Джеймс Болдуин

Другая страна

© James Baldwin, 1960, 1962

© Перевод. В. Бернацкая, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Предисловие

Преодоление барьера

«Другая страна» опубликована в 1962 году. Время было такое, что книги, особенно те, где лицом к лицу оказывались персонажи из разных этнических миров, воспринимали так, словно они представляют только социологический или политический интерес. С авторскими намерениями при этом не считались. Важнее была ситуация, заставлявшая поминутно задумываться, уж не подошла ли Америка к порогу новой гражданской войны. Эта перспектива не выглядела невозможной или хотя бы отдаленной, в негритянских предместьях уже строили баррикады. Другая страна? Ну конечно, это цветной квартал, откуда исходит все более ощутимая угроза. Это подполье, грозящее взорвать стабильность общества, ввергнув его в хаос и кровь.

Лишь годы спустя, когда стала сглаживаться накаленность расовых антагонизмов, увидели, что роман Болдуина написан в общем-то совсем о другом – о любви. Это любовь – трагическая, исступленная, нередко беззаконная, а если судить по принятым меркам, и болезненная – виделась автору и его героям действительно как другая страна на фоне окружающего практицизма, эмоциональной стерильности, унылой борьбы за житейский успех. И на территорию вот этой другой страны Болдуин вместе с персонажами вновь и вновь предпринимал отважные вторжения, вполне отдавая себе отчет в том, что такие странствия непредсказуемы и опасны. Чреваты катастрофическим завершением, которое вовсе не редкость в романах американского писателя.

Из всех этих романов «Другая страна» повсюду в мире пользуется наибольшим признанием. Хотя и до появления этой книги Джеймс Болдуин был знаменит. Очень знаменит.

Слава пришла к этому уроженцу Гарлема и его поэту, когда в 1953 году он опубликовал свою первую книгу «Иди и вещай с горы». Болдуину было двадцать девять лет, он жил в Париже, где не так остро чувствовался расизм. Негритянскую литературу впервые начали замечать, ценить всерьез: Ричард Райт, Ральф Эллисон – это были писатели с мировыми именами. Болдуину предстояло окончательно поломать стереотип, согласно которому у негритянского писателя всегда очень определенный – и достаточно узкий – круг тем, а его художественные решения предсказуемы и даже несколько примитивны.

О нем такого не скажет никто. Гарлем, под какими бы небесами он ни располагался, – постоянное место действия в его книгах, а герои так или иначе связаны с гетто, которое они ненавидят, потому что оно для них знаменует собой духовный плен. Но эта проблематика осмыслена Болдуином так, что в ней прочитываются смыслы, узнаваемые и для тех, кто никогда не соприкасался с реальностью гарлемов. Болдуин пишет о черной Америке, но у него это просто материк, на котором особенно проявлены драмы и бедствия всей современной эпохи.

Вот отчего он никогда не воспринимался как чужой в американской литературной среде, никогда не был посторонним. Его круг общения еще с парижской литературной юности составляли писатели, у которых трудно складывались отношения с родной страной, в основном белые, – Норман Мейлер, Уильям Стайрон. Потом они займут в американской литературе выдающееся место. Как и Болдуин.

Тогда, в 50-е годы, их всех сближало ощущение, что для настоящего художника, не оглядывающегося на готовые мнения, предрассудки и вкусы толпы, Америка слишком неподходящее место, потому что в ней властвуют плоский стандарт и всесильный конформизм. На самом деле это был довольно предвзятый взгляд, но в тех условиях он понятен. Еще чувствовалась атмосфера заканчивающейся «холодной войны». Подозрительность и нетерпимость напоминали о себе постоянно, принуждение к единомыслию было не просто потенциальной опасностью. Думавших нешаблонно воспринимали с настороженностью, чтобы не сказать враждебно. Конфликт с окружающей средой для одаренных и действительно независимых молодых писателей становился неизбежен.

У Болдуина все усугублялось тем «метафизическим проклятием расы», которое он ощутил на самом себе очень рано и которое станет, пожалуй, самым неотступным мотивом его произведений. С детства он знал, какие социальные и психологические перегородки отделяют черных от белых, и попытка преодоления этих барьеров – самое тяжелое, что уготовано всем его персонажам.

Самому ему преодоление далось тяжелой ценой: сначала – резкий конфликт с отчимом, священником, насаждавшим под своей крышей дух смирения и аскезы, затем – не отпускавшее Болдуина чувство бесконечного одиночества. Бунтарь, впрямую столкнувшийся с холодной враждебностью мира, где недоверие то и дело перерастает в ненависть, и пытающийся от этого мира защититься бегством, неприятием, непризнанием его уродливых правил и законов, – таким был Болдуин в пору своей юности. И эта настроенность, соединившая в себе отвращение, боль, тоску по любви как единственной настоящей реальности, пронизывает его книги, делая их такими необычными по характеру коллизий, по интонации, в какой ведется повествование.

Читая эти книги, невозможно не почувствовать, насколько велико отчуждение между героями, которым автор доверил собственные мысли, и окружающим миром плоской нормальности, означающей, среди прочего, анемию чувств. Для Болдуина вызов этому миру всегда означал и преодоление еще одного барьера: того, который изолирует сексуальные меньшинства, делая их изгоями. Расовая отверженность для него с юности была явлением примерно того же ряда, что и гонения на приверженцев запретного эроса, одно время достаточно жестокие у него в Америке.

Франция в этом смысле была намного более либеральной, что не в последнюю очередь помогло Болдуину обрести на берегах Сены вторую родину. Он и умер во Франции в 1987 году, а Париж был выбран местом действия для «Комнаты Джованни», талантливой и откровенно скандальной книги, вышедшей в 1956 году. После нее имя Болдуина уже до самого конца его не слишком протяженного творческого пути называлось одним из первых, когда речь шла о современной американской прозе.

У нас «Комната Джованни», долго курсировавшая по самиздату, была опубликована всего несколько лет назад, и тогда мы впервые получили возможность прочесть настоящего Болдуина. До этого, правда, выходила в русском переводе его талантливая повесть «Если Бийл-стрит могла бы заговорить», была и книжка рассказов, а также фрагменты публицистики. Но все это подбиралось по одному принципу: с целью показать вовлеченность писателя в негритянское движение последних десятилетий, столь многое значившее для судеб Америки. Конечно, Болдуин никогда не осознавал себя свободным от гражданских обязательств, а его роль в движении, ведомом Мартином Лютером Кингом, которого иногда называют американским Сахаровым, без всяких натяжек велика и почетна. Но для писателя Болдуина движение все же не стало ни главной темой, ни источником сюжетов и коллизий.

Как писатель он по-настоящему выразил себя не в произведениях, где особенно чувствуется злоба дня, а в других книгах. По характеру действия это камерные произведения, в которых все замыкается кругом отношений всего нескольких героев. Они, эти герои, словно бы без остатка поглощены собственными интимными переживаниями и стараются не замечать давления среды, в которой находятся, эпохи, в которой живут. На самом деле зависимость и от среды, и от эпохи как раз и проявляется всего отчетливее в сокровенной сфере их жизни, и вот эту зависимость, ее трагические последствия Болдуин умел показать, пожалуй, как никто другой из его литературных современников.

С выходом в свет «Другой страны» истинная природа дарования Болдуина, должно быть, станет ясна для любого читателя, который задумается о пружинах, направляющих отношения Руфуса и Леоны, приводящих в действие всю эту поэтичную историю – поэтичную, как ни катастрофичен ее финал. Тональность Болдуина всегда очень прихотлива, ее переливы непредсказуемы, но все-таки для знающих его прозу привычно это смелое сближение лиризма, скепсиса, поэтической просветленности, сменяющейся жестокими, даже травмирующими сценами. В каждой из многочисленных повествовательных линий «Другой страны» прослеживается один и тот же сюжет – вызов нормативности, в том числе и той, которая руководит эротическими тяготениями, пристрастиями, потребностями.

Ида Скотт, Эрик, Вивальдо, супруги Силенски – за каждым из этих персонажей стоит вроде бы сугубо частная история, и никто из них не соответствует представлению о типичном герое. Болдуину они и важны своей неповторимостью – при общности ситуации бунтарства или конформизма, с которой сталкиваются все без исключения. Там, где социальный роман требовал бы обобщений и типажей, Болдуин, не желая, чтобы его герои иллюстрировали какие-то явления и тенденции, просто воссоздает несколько человеческих судеб, складывающихся по-разному, но неизменно с нерадостным итогом. И эти судьбы не олицетворяют ничего, кроме состояния мира, каким он видится американскому писателю.

Это всегда субъективно окрашенный мир, в котором главенствуют ценности, искания, надежды, драмы, переживаемые личностью, а не характеризующие социум. И чем более уникальны преломления судьбы, в общем-то одной и той же для болдуиновских героев, чем более сложные и непредвидимые отпечатки она оставляет в сознании и жизненном опыте каждого из них, тем очевиднее, что между ними очень много родственного, потому что они принадлежат одному и тому же человеческому типу. Но, сохраняя близость мироощущения, тем не менее все же расходятся друг с другом в минуты решающего выбора, и вот это расхождение – подчас очень болезненное – истинный болдуиновский сюжет.

Ясно, что по существу своего крупного дарования этот писатель, которого так старательно привязывали к идеологии и к политике, был прежде всего лириком. Может быть, он самый лиричный писатель во всей послевоенной западной прозе.

И один из самых печальных. У Болдуина есть страницы, написанные с юмором, который, по первому впечатлению, может даже показаться беззаботным. Он многое перенял из городского фольклора, никогда не пренебрегая мелочами повседневности, а они чаще всего гротескны и забавны. Но тональность его книг все же по преимуществу грустная – лирика становится щемящей, и чувствуется взгляд, привычно окрашивающий жизнь в цвета трагедии.

Судьба идет по следу болдуиновских персонажей, как сумасшедший с бритвой из стихотворения Арсения Тарковского. И не помогают ни самоотверженность, ни извечное человеческое тяготение навстречу друг другу: и формы, признаваемые нормальными, и те, что названы патологией, хотя в описываемых Болдуином отношениях неподдельная любовь чувствуется куда сильнее, чем вывих естества.

Любовь становится последним и единственным прибежищем в мире механической обыденности, которая убивает, и даже не метафорически. Но и это прибежище эфемерно. Смелость вызова тому, что принято и санкционировано обществом, не проходит безнаказанно: нищета, бездомность, приступы отчаяния, постепенно накапливающееся взаимное непонимание – все это знакомо героям Болдуина. Иные надламываются, для других сильнее остается инстинкт неприятия: что угодно, лишь бы не повторилась в их жизни история конформиста, от века одна и та же по своей сути. И увенчиваемая одними и теми же итогами – внешнее благополучие, за которым скрыта мертвенность чувства и духа.

Собственно, «Другая страна», как все лучшее, что создано Болдуином, – книга о неодолимом искушении, каким становится свобода, и о том, как это искушение обманчиво, каким бременем оборачивается даже та ущемленная свобода, которую его бунтарям действительно удается завоевать, пусть для одних себя. Болдуин был слишком аналитичным художником, чтобы доверяться иллюзиям, и знал, что свобода – это ноша, какую мало кто сумеет выдержать, а стремление к свободе непременно увенчано драмой.

Оттого он снова и снова заставляет своих героев блуждать в лабиринте обманчивых ориентиров и быстро гаснущих надежд, за которыми приходит чувство, что их будущее им не принадлежит, и все дороги заканчиваются тупиками, и самоубийство было бы самым логичным исходом. В подобных ситуациях спасением может стать только нежность, хотя вряд ли выручит и она. Что поделать, другой опоры у этих персонажей просто нет.

Своего читателя Болдуин умеет завоевать прежде всего той нешаблонностью рассказа, которая у него распознается сразу же, с первых абзацев. Эта проза все время вызывает ассоциации с искусством джаза: та же богатая и постоянно изменчивая звуковая палитра, те же лейтмотивы, обозначающиеся в разных контекстах, и яркая импровизационность, и сталкивающиеся, спорящие голоса. При сегодняшней ставшей привычной сухости и скупости повествования книги Болдуина кажутся достоянием иной эпохи, когда не надо было доказывать, что литература – не то же самое, что философский трактат или статистическая таблица, которая для занимательности пересказана с элементами беллетристики.

Болдуин тоже владел новейшими идеями и концепциями, был интеллектуалом в полном значении слова. Но прежде всего он был прирожденный художник. У него ни грана умозрительности, у него герои никогда не превращаются в марионеток, чтобы авторский замысел приобрел самоочевидную четкость, и никогда не ослабевает эмоциональная насыщенность его повествования. Он писал прозу, исчезающую буквально на глазах, он верил, что настоящая проза способна сказать намного больше, чем любой перенасыщенный ученостью текст, которыми теперь заполняется пространство, принадлежавшее литературе. Как знать, не выяснится ли со временем, что Джеймс Болдуин был одним из ее последних корифеев?

Алексей Зверев

Книга первая

Беспечный ездок

Кто еле тащится,

Отъедет пусть в сторонку.

С коня сойдя, поплелся он пешком.

Добро что близко.

У. С. Хенди

1

Он стоял на Таймс-сквер – прямо перед Седьмой авеню. Уже давно перевалило за полночь. С двух часов дня он торчал в кинотеатре, устроившись в последнем ряду балкона. Дважды его будили шумные герои итальянского фильма, затем нарушил сон билетер, а еще пару раз – чьи-то руки, украдкой ползущие по его бедрам. Взъяриться не было сил: из него ушла вся энергия, он так низко пал, что не считал себя вправе распоряжаться даже собственным телом – снявши голову, по волосам не плачут, – но все же зарычал, не просыпаясь, оскалился, обнажив белые зубы, и потуже сжал ноги. Постепенно балкон опустел, действие последнего фильма бодро шло к развязке, и тогда он, спотыкаясь, побрел по ступенькам, казавшимися бесконечными, вниз к выходу. Хотелось есть, во рту был неприятный привкус. Выйдя на улицу, он вдруг понял, что хочет помочиться. В карманах ни цента. Идти некуда.

Полицейский, проходя мимо, изучающе посмотрел на него. Отвернувшись, Руфус поднял воротник кожаной куртки и двинулся к северу по Седьмой авеню. Ветер, раздувая широкие летние брюки, едко пощипывал морозцем ноги. Он хотел было направиться в центр и разбудить Вивальдо – единственного своего друга во всем городе, а может, и в мире, но потом передумал, решив зайти в один из ночных клубов. Там могли оказаться знакомые – кто-нибудь да накормит или хотя бы даст денег на метро. Но в глубине души он надеялся, что его не узнают, и хотел этого.

На улице было пустынно, большинство огней не горело. Вот прошла одна женщина, другая; один мужчина, другой; изредка встречались парочки. Жизнь кипела на уголках, возле баров, где еще был свет; там сбивались в группки оживленные белые мужчины и женщины, они болтали, улыбались, жали друг другу руки, подзывали такси, которые уносили их прочь, исчезали в дверях баров или растворялись в темноте боковых улочек. Маленькие темные кубики газетных киосков притулились у края тротуара, к ним подходили полицейские, таксисты и прочий люд, обменивались привычными словами с продавцами, чьи голоса глухо, доносились изнутри. Рядом рекламировалась жевательная резинка – отведай, и все заботы уйдут, а улыбка никогда не покинет твоего лица. Пылающее неоном название гостиницы резко выделялось на фоне темного, беззвездного неба. С ним соперничали имена кинозвезд и других бродвейских знаменитостей, а также названия – чуть ли не в милю длиной – марок автомобилей, мчавших этих небожителей в бессмертие. Острые, как пики, или тупые, словно фаллосы, черные небоскребы стерегли этот никогда не засыпающий город.

Руфус брел у подножья темных великанов – один из падших, загубленных чудовищной тяжестью этого города, один из раздавленных им за день. Одинокий как перст, доведенный этим одиночеством до полного отчаяния, он, однако, был в своем сиротстве не одинок. Те юноши и девушки, что пили сейчас за стойками баров, могли легко попасть в его положение – их разделяла преграда почти мнимая, вроде дымка от сигареты. Они, конечно, никогда не признались бы в этом, один вид Руфуса их бы шокировал, но в глубине души знали, почему он оказался на улицах ночного города, почему допоздна разъезжает в подземке, почему у него подводит от голода живот, волосы свалялись, а сам он весь пропах потом, почему одежда и обувь на нем не по сезону легкие и, наконец, почему он так боится остановиться и перевести дух.

Руфус в нерешительности застыл перед запотевшими стеклянными дверями клуба, откуда доносилась джазовая музыка. Всматриваясь внутрь, он не столько видел, сколько знал, что на подиуме неистово работают негритянские парни, а им рассеянно внимает разношерстная публика. Громкая, бездушная музыка била по мозгам, музыканты не стремились передать что-то свое, они изрыгали звуки как проклятие, в силу которого больше не верили даже те, кто давно уже жил одной ненавистью. Они знали, что их не услышат – если кровь в жилах давно застыла, разве может она запульсировать, забиться вновь? Поэтому музыканты играли навязшие в ушах мелодии, словно уверяя слушателей, что все идет как надо, а людям за столиками это нравилось, и они громко переговаривались, стараясь перекричать ревущую музыку, а те, кто сидел у стойки, улаживали под прикрытием музыки, до которой им не было никакого дела, свои делишки. Руфусу хотелось в туалет, но стыд за свой неряшливый вид не пускал его внутрь. Он не появлялся на людях почти месяц. Ему представилось, как он крадется меж столиками в туалет, потом обратно, а люди – кто сочувственно, кто с ухмылкой – провожают его взглядами. Кто-нибудь не удержится и шепотом спросит: «Это что же, Руфус Скотт?» А кто-то взглянет на него с молчаливым ужасом, а потом снова займется своим делом, тяжело и жалостливо вздохнув: «Да, это он!» Нет, никакая сила не заставит его войти; и пока он пританцовывал у дверей, его глаза увлажнились слезами.

Из ресторана, смеясь, вышла белая парочка; проходя мимо, они даже не заметили его. Вырвавшиеся из дверей тепло, людской дух, запах виски, пива, сигарет ударили по нему с такой силой, что он зарыдал навзрыд, а в животе грозно заурчало.

Ему вспомнились дни и ночи, ночи и дни, когда он тоже был внутри, на подиуме или в зале, среди людей, и все ему удавалось, а отыграв, он отправлялся на какую-нибудь вечеринку, и там, понемногу пьянея, дурачился с музыкантами – своими друзьями, и все уважали его. Потом шел домой, а придя, запирал дверь, стаскивал обувь, иногда наливал себе что-нибудь выпить, ставил пластинку и слушал музыку, развалившись на постели, звонил подружке. Или, сменив белье, носки, рубашку и приняв душ, шел в Гарлем к парикмахеру, а потом отправлялся в родной дом – повидать родителей, повозиться с сестренкой Идой и вкусно поесть: свиные ребрышки, отбивную, цыпленка, зелень, кукурузные лепешки, картофель, печенье. На какое-то мгновение ему показалось, что он сейчас потеряет от голода сознание, и он поспешил привалиться к стене. Лоб его покрылся испариной. Нужно кончать с этим, Руфус, подумал он. Нужно кончать со всем этим дерьмом. Усталость и тупое равнодушие ко всему охватили его. Никого не видя на улице и надеясь, что из ресторана тоже никто не успеет выйти, он, держась одной рукой за стену, направил струю мочи прямо на холодный как лед тротуар; от асфальта тут же заструился легкий пар.

Он вспомнил Леону. Вернее, его вновь охватило холодом привычное состояние тошноты, и уже поэтому он знал, что вспомнил Леону. И тогда он очень медленно побрел прочь, подальше от гремевшей музыки, засунув руки в карманы и опустив голову. Холод он перестал ощущать.

Ведь вспомнив Леону, он почему-то не мог не вспомнить глаза матери, гнев отца, красоту сестры. Не мог не вспомнить гарлемские улицы, мальчишек, облепивших ступеньки, девчонок, расположившихся чуть повыше, белых полицейских, научивших его ненависти, уличные игры с мячом, торчащих у окон женщин и разные подпольные лотереи, в которые он играл, надеясь на удачу, навсегда ускользнувшую от его отца. А еще – музыкальные автоматы в кафе, ухаживания, танцульки, стычки, драки «стена на стену», первую ударную установку, купленную ему отцом, первую сигарету с марихуаной, первую рюмку. И рано ушедших друзей – зарезанных прямо там же, на ступеньках, и того, которого нашли мертвым в снегу на крыше дома: он умер от слишком большой дозы наркотика. И еще – вечный ритм, ни на секунду не покидавшую пульсацию. Негр, говорил ему отец, живет всю жизнь под эту дробь, живет и умирает. Черт побери, он даже детей делает под эту дробь, а ребенок, которого он посылает в утробу матери, в том же ритме брыкается там и спустя девять месяцев появляется на свет готовеньким чертовым тамбурином. В мире Руфуса все подчинялось этому ритму: руки, ноги, тамбурины, барабаны, фортепиано, смех, ругань, лезвия бритвы, мужчины под него наливались желанием, распаляя себя бравадой, рычанием и нежным мурлыканьем, а женщины таяли и увлажнялись, шепча, и вздыхая, и плача. Летом в Гарлеме, казалось, можно даже видеть эту дрожавшую над мостовыми и крышами пульсацию.

Он бежал от того, что называл ритмом Гарлема, но оказалось, тот совпал с биением его сердца. Бежал сначала в учебку для новобранцев, а потом – в открытое море.

Однажды, когда Руфус еще служил во флоте, он привез из рейса индийскую шаль для сестры Иды. Купил где-то в Англии. Сестра тут же примерила шаль, тронув в его душе дремавшие дотоле заветные струны. Раньше он не замечал красоты черных. А сейчас, глядя на Иду, стоявшую у окна, вдруг осознал, что перед ним не его маленькая сестренка, а взрослая девушка, которая скоро станет женщиной. Ее кожа отливала тем же золотым блеском, что и шаль, в сестре ощущалось величие, пришедшее из глубины веков, – более древнее, чем темные камни острова, на котором они с сестрой родились. Ему пришло в голову, что это величие может когда-нибудь вернуться в мир, в их мир, такой, казалось бы, предопределенный. В незапамятные времена Ида не была потомком рабов. Всматриваясь в ее озаренное солнцем темное лицо, смягченное отблеском дивной шали, он знал, что она была тогда царицей. Но, глянув из окна в вентиляционную шахту, он вспомнил шлюх с Седьмой авеню. И белых полицейских, делавших, как и весь остальной мир, бизнес на черной плоти.

А потом перевел взгляд на сестру, она улыбалась ему и крутила на тонком длинном пальчике кольцо-змейку с рубиновыми глазками, которое он привез в прошлый раз.

– Продолжай в том же духе, – сказала она, – и скоро я стану первой модницей квартала.

Хорошо, что сейчас Ида не видит его. Она сказала бы: Боже мой, Руфус, тебе нельзя вот так скитаться. Ведь мы верим в тебя. Разве ты не знаешь?

Семь месяцев назад – с тех пор прошла целая вечность – он играл в незадолго до того открывшемся ночном клубе в Гарлеме, хозяином которого был негр. Они давали здесь свое последнее выступление. Музыканты были в ударе. После концерта все они были приглашены в гости к известному негритянскому певцу, у которого только что вышел первый фильм. Клуб был новый, модный, и народу вечерами набивалось изрядно. Позже, он слышал, дела там пошли хуже. А в тот вечер кого только не было – белые и черные, богатые и бедные, пришли и те, кто хотел слушать хорошую музыку, и те, кому на нее наплевать, кто пришел сюда совсем по другому делу. Одна-две дамы щеголяли в норковых манто, еще несколько – в шубках классом похуже, на многих сверкали драгоценности – в ушах, на запястье и шее, в волосах. Цветные веселились от души, чувствуя, что сегодня все в этом зале, бог весть почему, с ними заодно; белые тоже веселились: никто не тыкал им в глаза – вы белые! Зал весь, как выразился бы Фэтс Уоллер, ходил ходуном.

Руфус восседал на подиуме выше других. Ему было хорошо, как никогда. А под конец он совсем возликовал: саксофонист, который сегодня из кожи вон лез, вдруг выдал великолепное соло. Парень был примерно одних лет с Руфусом, родом из какого-то странного местечка, вроде Джерси-сити или Сиракуз; там-то он и понял, что может рассказать о себе языком саксофона. А ему было что рассказать. Он стоял, широко расставив ноги, изо всей силы дул в инструмент, отчего его и без того выпуклая грудь выпирала еще больше, юношеское тело – лет двадцать с небольшим – содрогалось под одеждой. Саксофон надрывался: Ты любишь меня? Любишь? И снова: Ты любишь меня? Любишь меня? Руфус слышал все время один и тот же вопрос, одну и ту же бесконечно повторяемую в разных вариациях музыкальную фразу, в нее юноша вкладывал всю душу. Воцарилась мертвая тишина, никто не тянулся за сигаретой, никто не поднял бокал; все лица, даже у самых тупых и порочных, неожиданно просветлели. Саксофонист пронял даже их, хотя он, скорее всего, не ждал больше ни от кого любви, а просто бросал таким образом публике вызов с той же слегка презрительной гордостью язычника, с какой пронзал инструментом воздух. Но вопрос от этого не переставал быть менее реальным и менее мучительным: его заставляло выкрикивать короткое прошлое юноши. Когда-то давно, неведомо где – может, в сточной канаве; может, в уличной драке; или в сырой комнате, на жестком от спермы одеяле; затягиваясь марихуаной; или всаживая иглу; а может, в пропахнувшем мочой подвале, где-нибудь на окраине; словом, неважно где, но он получил урок, от которого не мог оправиться по сей день. Ты любишь меня? Любишь меня? Любишь? Другие музыканты, внешне невозмутимые, стояли немного поодаль, они кое-что договаривали за него, уточняли, поддакивали, стараясь снизить пафос его вопроса музыкальным озорством, но все знали, что юноша задает этот вопрос от имени каждого из них. После выступления со всех пот лил ручьем. Руфус чувствовал, как от него идет едкий запах, другие пахли не лучше. «Ну, хватит», – объявил бас-гитарист. В зале поднялся галдеж, просили играть еще, но музыканты исполнили на бис только одну вариацию, и тут же включили свет. Руфус простучал последние такты импровизации. Он собирался оставить все свои вещи здесь до понедельника. Спускаясь налегке с подиума, он заметил, что на него во все глаза смотрит бедно одетая блондинка.

– Что у тебя на уме, крошка? – спросил он. На них никто не обращал внимания, все были заняты кто чем, готовясь к предстоящей вечеринке. Стояла весна, и воздух был наэлектризован до крайности.

– А что у тебя на уме? – задала блондинка встречный вопрос, явно не зная, что ответить.

Но для Руфуса и этого было достаточно. Он понял, что девушка с Юга. Что-то дрогнуло в нем, он не сводил глаз с бледного, печального личика этой девушки из семьи южной «белой рвани», ее прямых тусклых волос. Значительно старше его, скорее всего, уже за тридцать, слишком худощава. Но разве в этом дело, ее тело вдруг стало для него самым желанным.

– Послушай, малышка, – произнес он, криво усмехнувшись. – Тебе не кажется, что ты забрела далековато от дома?

– Кажется, – ответила девушка, – но туда я никогда не вернусь.

Руфус рассмеялся, и она тоже.

– Ну что ж, мисс Энн, если у нас на уме одно и то же, приглашаю тебя повеселиться. – Он взял ее за руку и, как бы ненароком коснувшись при этом груди, прибавил: – Надеюсь, твое имя не Энн?

– Не Энн, – сказала она. – Меня зовут Леона.

– Леона? – он снова улыбнулся. Его улыбка обычно действовала безотказно. – Красивое имя.

– А как зовут тебя?

– Меня? Руфус Скотт.

Он не понимал, как девушка могла очутиться здесь, в Гарлеме. Она явно не принадлежала к фанаткам джаза, а также к тому типу женщин, что могут шляться одни по незнакомым ресторанам. На ней было легкое демисезонное пальто, заколки удерживали ее зачесанные назад волосы, на лице немного помады и больше никакой косметики.

– Пошли, – пригласил он. – Доберемся на такси.

– А это удобно?

– Было бы неудобно, не приглашал, – сказал он с некоторым сомнением. – Говорю тебе, все в порядке.

– Ну что ж, – проговорила она с коротким смешком. – Тогда пошли.

Они присоединились к остальным, которые уже выходили на улицу; стоял всеобщий гвалт, все болтали, смеялись, флиртовали. Было три часа утра, шикарно одетые люди, сверкая драгоценностями, подзывали такси и отъезжали. Другие, попроще – ресторанчик находился в западном конце 125-й улицы, – расположившись группками вдоль тротуара, праздно болтали, прохаживаясь взад-вперед и бросая – исподтишка или открыто – на незнакомые лица не столько заинтересованные, сколько оценивающие взгляды, как бы прикидывая, на что тут можно рассчитывать. Мимо прошествовал полицейский, который каким-то таинственным образом проникся убеждением, что с этими неграми, хоть они находятся на улице в неурочное время и все поголовно пьяные, нельзя поступать по старинке, то же касалось и бывших с ними белых. Руфуса вдруг пронзила мысль, что Леона – чуть ли не единственная белая среди них. Ему стало не по себе, а почувствовав, что нервничает, он взбесился еще больше. Но тут Леона высмотрела свободное такси.

Белый водитель безо всяких колебаний остановил машину, и даже когда они сели, в его отношении ничего не изменилось.

– Ты завтра работаешь? – спросил Руфус. Оставшись наедине с девушкой, он вдруг оробел.

– Нет, – спокойно ответила она. – Завтра воскресенье.

– А ведь правда. – Ему сразу стало радостно, и он почувствовал себя совсем раскрепощенным. Руфус собирался наведаться в воскресенье к родным, но теперь передумал, представив, как чудесно будет провести день в постели с Леоной. Он окинул девушку взглядом, отметив, что, несмотря на миниатюрность, она хорошо сложена. Интересно, о чем она думает? Слегка коснувшись ее руки, он предложил сигарету, но Леона отказалась.

– Ты не куришь?

– Иногда. За рюмкой.

– Часто поддаешь?

Она засмеялась.

– Нет. Не люблю пить в одиночестве.

– Думаю, теперь, – прокомментировал Руфус, – тебе какое-то время не придется пить в одиночестве.

Девушка не ответила, но даже в темноте было заметно, что она покраснела и как-то вся напряглась. Потом уставилась в стекло.

– Хорошо, что ты не спешишь домой.

– Мне некуда спешить. Я уже большая девочка.

– Радость моя, – сказал он. – Да ты не больше минутки.

Она вздохнула.

– Иногда минутка решает многое.

Руфус не решился спросить, что Леона имеет в виду. Лишь многозначительно взглянув на девушку, согласился: «Это верно». Но она, казалось, не поняла подтекста.

Они ехали по Риверсайд-Драйв, приближаясь к условленному месту. Слева, на темном противоположном берегу Гудзона, там, где находился Джерси-сити, проступали бледные огоньки. Подавшись вперед и слегка касаясь Леоны, Руфус всматривался в темноту, ловя взглядом огни светофоров. Автомобиль свернул, и перед Руфусом на миг предстал во всем великолепии, словно начертанная на небе тайнопись, дальний мост. Сбросив скорость, шофер разглядывал номера домов. Из ехавшего впереди такси вывалилось несколько человек, а сама машина покатила дальше по улице.

– Нам тоже сюда, – сказал водителю Руфус.

– Похоже, гуляете? – улыбнулся шофер и подмигнул.

Руфус ничего не ответил. Он расплатился, и они, выйдя из такси, тут же нырнули в подъезд. Огромный вестибюль поражал роскошью – повсюду висели зеркала, стояли кресла. Лифт только что начал подниматься, в нем слышались оживленные голоса.

– Что ты делала там в клубе одна, Леона? – спросил он.

Она удивленно взглянула на него.

– Не знаю. Хотелось увидеть Гарлем, вот я и пошла туда вечером. Случайно проходила мимо, услышала музыку, зашла и осталась. Музыку я люблю. – Она бросила на него насмешливый взгляд. – Тебя это устраивает?

Он только рассмеялся.

Наверху с шумом захлопнулась дверь лифта, и Леона повернула голову в сторону шахты. Послышалось гудение – лифт опускался. Девушка продолжала напряженно глядеть в сторону закрытой двери, как будто от этого зависела ее судьба.

– Ты первый раз в Нью-Йорке?

– Да, – призналась она, хотя всю жизнь мечтала о поездке; она отвечала, по-прежнему не глядя ему в глаза, на ее губах блуждала улыбка. Девушка держалась не очень уверенно, но оттого казалась еще более беззащитной и трогательной. Похожа на дикого зверька, который не знает, то ли подойти к протянутой руке, то ли спасаться бегством – короткими прыжками, путая следы.

– Я здесь родился, – сообщил он, не спуская с нее глаз.

– Знаю, – ответила она. – Потому все здесь не кажется тебе таким чудесным, как мне.

Руфус снова рассмеялся. Ему вдруг вспомнилось время на Юге, в учебке для новобранцев, и он явственно почувствовал на губах соль от сапог белого офицера, как будто вновь валялся в светлой солдатской форме на пыльной красноватой глине. Друзья из цветных поддерживали его, что-то кричали, помогая подняться. Белый офицер, смачно выругавшись, скрылся, тем самым навсегда унеся с собой всякую возможность отмщения. На грязном от глины лице Руфуса кровь смешалась со слезами, он сплюнул, но кровь потерялась на красной глине.

Лифт спустился, и двери раскрылись. Руфус взял Леону за руку и ввел в лифт.

– Ты очень милая девушка, – сказал он, прижимая ее руку к груди.

– Ты тоже милый, – отозвалась она.

В поднимающемся лифте голос ее странно дрожал – в унисон телу; легкая дрожь – словно от весеннего ветра с улицы.

Он сильней сжал ее руку.

– А тебя разве никогда не предостерегали там дома от черномазых, которых встретишь на Севере?

Девушка затаила дыхание.

– Мне они никогда не мешали. Люди как люди. Это мое мнение.

А баба есть баба – это мое мнение, подумал он, но был тем не менее благодарен ей за тон: он помог Руфусу справиться с собой, ведь его тоже начала сотрясать дрожь.

– Зачем ты отправилась на Север? – спросил он.

У него мелькнуло в голове: а кто должен предложить переспать? Он? Она? Он не станет просить об одолжении. Значит, она? В штанах, там, где росли волосы, отчаянно зачесалось. А непредсказуемый мускул у основания живота медленно наливался кровью и твердел.

Лифт замер, затем раскрылся, и они направились по длинному коридору к приоткрытой двери.

– Думаю, – вдруг заговорила она, отвечая наконец на его вопрос, – у меня просто кончилось терпение. После развода муж отобрал ребенка, мне даже не разрешали видеться с сыном, и тогда я подумала: не лучше ли вместо того, чтобы сидеть там и сходить постепенно с ума, поехать на Север и начать все заново.

Слова ее на какой-то миг захватили его воображение: значит, Леона – личность, и у нее есть своя история, а всякая история – драма. Но он тут же отмахнулся от этой мысли. К чему отягощать себя ее историей? Жить с ней он не собирается, она нужна ему только на ночь.

Руфус постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Прямо перед ним, в огромной гостиной толклось более сотни человек, некоторые – в вечерних туалетах, другие – в слаксах и свитерах; стеклянная дверь на балкон распахнута настежь. Высоко над головами раскачивался громадный серебряный шар, в нем отражались самые неожиданные уголки комнаты, нелицеприятно комментируя поведение людей. От постоянного мельтешения – кто-то приходил, кто-то уходил, ярко переливались, сверкая, драгоценности, хрусталь, огоньки сигарет – тяжелый шар, казалось, ожил.

Хозяин квартиры, которого Руфус знал не очень хорошо, в поле зрения отсутствовал. Справа от гостиной находились еще три комнаты, в первой были грудой свалены пальто и шали.

Голоса присутствующих заглушала труба Чарли Паркера, гремевшая из проигрывателя.

– Брось там пальто, – сказал он Леоне, – а я постараюсь выяснить, есть ли у меня здесь хоть какие-нибудь знакомые.

– Уверена, ты знаешь всех, – простодушно заявила девушка.

– Ладно, иди, – улыбнулся он, подтолкнув ее в сторону комнаты-раздевалки, – делай, что говорят.

Пока Леона раздевалась, а может, и пудрила носик, Руфус вспомнил, что обещал позвонить Вивальдо. Он обошел всю квартиру в поисках телефона, который стоял бы уединенно, подальше от шумных гостей, и наконец нашел – в кухне и набрал номер.

– Привет, дружище. Как ты там?

– Да вроде ничего. А вот что с тобой? Ждал, что ты позвонишь раньше.

– Только что добрался. – Руфус понизил голос: в кухню вошла парочка – коротко стриженная, растрепанная блондинка и высокий негр. Девушка привалилась к раковине, молодой человек медленно гладил ее бедра. Они не обращали никакого внимания на Руфуса. – Здесь полно элегантных снобов, сечешь?

– Ага, – отозвался Вивальдо. Они помолчали. – Думаешь, стоит приехать?

– Это уж сам решай. Может, у тебя есть варианты получше…

– Здесь Джейн, – быстро проговорил Вивальдо. Руфус понял, что, скорее всего, Джейн лежит рядом и все слышит.

– Ну, если старушка с тобой, то тебе здесь делать нечего. – Руфус терпеть не мог Джейн, та была старше Вивальдо, у нее уже седели волосы. – Не вижу вокруг ни одной дамы почитаемого тобой преклонного возраста.

– Заткнись, негодяй. – Он слышал, как Джейн и Вивальдо переговариваются, но слов различить не мог. Затем вновь раздался голос Вивальдо: – Думаю, обойдусь.

– Тебе решать. Увидимся завтра.

– Может, я заскочу к тебе?

– О’кей. Ты там не очень-то ублажай старушку, побереги себя, а то они с возрастом входят в раж, просто звереют.

– Меня пока хватает, старик. Проблем нет!

Руфус рассмеялся.

– Не вздумай соревноваться со мной. Ты в этом деле за мной не угонишься. Пока!

– Пока!

Он повесил трубку и, не переставая улыбаться, пошел искать Леону. Та робко стояла в холле, глядя, как хозяева прощаются с некоторыми, прежде других отбывавшими гостями.

– Ты что, думала, я тебя бросил?

– Нет, ничего подобного мне и в голову не приходило.

Улыбнувшись, он провел рукой по ее подбородку. Хозяин квартиры, отойдя от двери, направился к ним.

– Идите-ка, ребятки, в гостиную и налейте себе чего-нибудь выпить.

Это был красивый шумный мужчина, крупного сложения, который выглядел значительно моложе и мягче, чем был на самом деле. Прежде, чем преуспеть в шоу-бизнесе, он сменил ряд не столь престижных профессий, был боксером и сводником. Успеха он добился благодаря не столько своему голосу, сколько энергии и красивой наружности, и знал это. Он не заблуждался относительно себя, и Руфус любил его – грубоватого, добродушного и щедрого, хотя одновременно и побаивался: несмотря на все обаяние, было в хозяине квартиры нечто, что заставляло других держаться с ним настороже. Женщины сходили по нему с ума, он же относился к ним подчеркнуто презрительно, впрочем, был женат уже четвертый раз.

Взяв Леону и Руфуса под руки, он повел их в глубь квартиры.

– Вот уйдут все эти снобы, тогда и повеселимся, – сказал он. – Потерпите немного.

– Ну и как ты себя чувствуешь, став уважаемым членом общества? – осклабился Руфус.

– Да пошел ты к черту! Со мной всегда считались. А от этих так называемых сливок общества, сукиных детей, на земле одна пакость. Дурят цветных, как хотят. А те и лапки кверху. – Он рассмеялся. – Знаешь, каждый раз, когда мне вручают большие деньги, я думаю: вот и вернулась часть украденного. – Он с силой хлопнул Руфуса по спине. – Проследи, чтобы твоя маленькая Ева хорошо повеселилась.

Гости расходились, большинство шикарной публики устремилось к дверям. Стоило «чужим» уйти, как вечеринка тут же изменилась, стала интимнее и теплее. Свет притушили, музыка зазвучала тише, разговоры завязывались реже, но были откровеннее и жарче. Кто-то напевал, кто-то наигрывал на рояле. Рассказывали свежие анекдоты, импровизировали на музыкальных инструментах, делились неприятностями. Кто-то закурил сигарету с марихуаной и пустил по кругу, словно трубку мира. Кто-то, примостившись на коврике, похрапывал в дальнем углу. Танцующие теснее прижимались друг к другу, тая в истоме. Неясные тени зашевелились по углам. Наконец на рассвете, когда с балкона донеслись резкие звуки пробуждающегося города, кто-то отправился на кухню и сварил всем кофе. Опустошив полностью холодильник, гости разошлись по домам, а хозяева смогли наконец забраться под одеяла, чтобы до вечера проваляться в постели.

В течение ночи Руфус несколько раз поглядывал вверх, на серебряный шар под потолком, но ни разу не увидел в нем ни себя, ни Леоны.

– Давай выйдем на балкон? – предложил он.

Она подняла свой бокал.

– Сначала налей вина.

В глазах ее лучилось озорство, она напоминала ему маленькую девочку.

Подойдя к столу, Руфус наполнил их бокалы почти до краев. Потом вернулся к девушке.

– Пойдем?

Она взяла бокал из его рук, и они вышли на балкон.

– Смотри, чтобы малышка Ева не простудилась, – окликнул их хозяин.

– Со мной она скорее сгорит, но уж никак не замерзнет, – крикнул Руфус в ответ.

Прямо перед ними внизу, в стороне Джерси-сити горели огни. Руфусу казалось, что он слышит плеск воды.

Ребенком он жил в восточной части Гарлема, всего в квартале от реки. Вместе с другими ребятами он плавал в ней, сбегая в воду с замусоренного берега, а то и нырнув с какой-нибудь гниющей развалюхи. А однажды летом в реке утонул мальчик. Руфус видел с крыльца своего дома, как несколько человек, перейдя в тени железнодорожного моста Парк-авеню, вышли на освещенное место; он разглядел среди них отца ребенка, тот шел в середине, неся завернутое тело сына и сгибаясь, словно это была неимоверная тяжесть. Руфус и сейчас видел перед собой его ссутулившиеся плечи, искаженное горем лицо. На другом конце улицы раздался страшный вопль, к шедшей в молчании группе бежала, прямо в халате, спотыкаясь как пьяная, мать утопшего.

Руфус повел плечами, как бы сбрасывая невидимый груз, и подошел ближе к Леоне. Стоя на балконе, девушка любовалась рекой и перекинутым через нее мостом Джорджа Вашингтона.

– Как красиво, – проговорила она. – Просто чудо.

– Тебе, вижу, Нью-Йорк по душе, – сказал Руфус.

Она повернулась к нему, пригубила вино из бокала.

– Да, очень. Дай мне, пожалуйста, сигарету.

Он протянул ей сигарету и поднес огонь, потом закурил сам.

– Ты хорошо устроилась?

– Прекрасно, – ответила она. – Работаю официанткой в ресторане, в самом центре, недалеко от Уолл-стрит. Чудесный район. Снимаю квартиру с двумя девушками, – (ага! значит, к ней поехать нельзя!) – да что говорить, устроилась прекрасно. – И она снова подняла на него нежные и печальные глаза бедной южанки.

Внутри него что-то вновь дрогнуло. Остановись, оставь ее в покое! Но одновременно мысль о ней, как о бедной несчастной девушке, заставила Руфуса сочувственно улыбнуться.

– А ты умница, Леона.

– Приходится стараться, – отозвалась она. – Иногда кажется – нет, больше не могу, пошлю-ка я все к черту. Но почему-то не получается.

Последние слова она произнесла с таким комичным недовольством, что он не мог не расхохотаться. Девушка присоединилась к нему.

– Видел бы сейчас меня мой муж, – заливалась она звонким смехом, – вот была бы потеха!

– И что бы он сказал? – спросил Руфус.

– Что? Да кто его знает! – Но смех ее как-то сам собой оборвался. Казалось, она проснулась и возвращается к реальной жизни.

– Слушай, налей-ка еще!

– Конечно, Леона. – Когда он брал бокал, их руки и плечи на мгновение соприкоснулись. Она опустила глаза.

– Сейчас вернусь, – сказал Руфус и быстро прошел в комнату, где уже притушили свет. Кто-то наигрывал на рояле.

– Эй, парень, как вы там с Евой? Все в порядке? – поинтересовался хозяин.

– Лучше не бывает. Балуемся винцом.

– От него никакого проку. Дай Еве травку. Пусть покайфует в свое удовольствие.

– Об ее удовольствии я сам позабочусь.

– Старина Руфус бросил ее на балконе одну, бедняжке остается только глазеть на стоячий «Эмпайр стейт билдинг» и облизываться, – сказал со смехом молодой саксофонист.

– Дайте курнуть, – попросил Руфус, и кто-то протянул ему сигарету с марихуаной. Он сделал несколько затяжек.

– Оставь себе, дружище. Отборный товар.

Руфус глотнул вина и, докуривая сигарету, постоял у рояля, машинально нажимая на клавиши. От наркотика он весь как бы очистился и почувствовал себя великолепно, просто победителем; когда он вновь выходил на балкон, в голове у него слегка шумело.

– Все что, ушли домой? – забеспокоилась девушка. – Так тихо стало!

– Да нет же, – успокоил ее Руфус. – Просто разбрелись по углам.

Теперь Леона казалось ему красивее и нежнее прежнего, а огоньки за рекой вдруг сами собой сплелись в ниспадающий живой ковер, этот роскошный фон колыхался вместе с девушкой – ослепительный, тяжелый, бесценный.

– А я и не знал, – медленно проговорил Руфус, – что ты принцесса.

Он передал ей бокал, и вновь их руки встретились.

– Ты, я вижу, совсем пьяная, – сказал Руфус с блаженной улыбкой, и глаза девушки, сверкнув над бокалом, неприкрыто позвали его.

Он выжидал. Все теперь казалось простым. Он перебирал ее пальцы в своих.

– Ты хотела чего-нибудь очень сильно с тех пор, как приехала в Нью-Йорк?

– Да всего! – призналась она.

– А сейчас хочешь?

Пальцы ее слегка напряглись, но Руфус не отпускал их.

– Не бойся. Скажи мне. Все будет хорошо.

Слова эти отозвались эхом в его сознании. Когда-то давно он уже говорил их кому-то. На мгновение Руфуса обдало прохладным ветром, который, взлохматив волосы, унесся прочь.

– А ты? – тихо спросила она.

– Я что?

– Хочешь чего-нибудь?

Он знал, что пьян: пальцы его мяли ладонь девушки, тяжелый взгляд остановился на ее шее. Хотелось прильнуть к гладкой коже и сладострастно покусывать ее, оставляя темно-синие разводы засосов. Его пьянило ощущение их вознесенности над городом, огни которого и манили, и притягивали его. Приблизившись к краю балкона, Руфус заглянул вниз: ему вдруг почудилось, что он стоит на утесе где-то на краю света, а перед ним раскинулись неведомое царство и река. И все это великолепие, до последнего дюйма, могло принадлежать ему. Непроизвольно Руфус начал насвистывать мелодию, а нога уже искала педаль большого барабана. Осторожно поставив бокал, он стал отбивать ритм на каменном парапете.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Что?

Он повернулся к Леоне, которая смотрела на него выжидательно, подняв брови и сжав обеими руками бокал, в глазах – застывшее отчаяние, а на губах – нежная улыбка.

– А ты не ответила на мой.

– Ответила. – Голос девушки звучал печальнее, чем обычно. – Я сказала, что хотела бы всего.

Руфус отобрал у нее бокал, выпил наполовину и, вернув его, отступил в тень.

– Тогда иди ко мне, – прошептал он.

Она послушно двинулась к нему, прижав бокал к груди. Но в самый последний момент, уже стоя перед ним, девушка тихо проговорила в замешательстве и гневе:

– А что ты хочешь со мной сделать?

– Радость моя, – пробормотал Руфус, – я уже делаю.

И он грубо притянул ее к себе, ожидая сопротивления. Она действительно сопротивлялась, упрямо держа между ними бокал и яростно вырываясь из его объятий. Руфус выбил бокал из ее рук, тот упал, но не разбился, а покатился по балкону. Воля твоя, подумал он насмешливо, но если я тебя сейчас отпущу, ты, пожалуй, перелетишь через перила. Валяй, дерись. Мне это даже нравится. У вас ведь так принято там, на Юге?

– Боже, – пробормотала она и заплакала. И тут же прекратила сопротивляться. Руки ее потянулись к его лицу, она ощупывала его, как слепая. Затем обвила его шею и прильнула к нему всем телом, все еще дрожа. Он покрывал мелкими поцелуями-укусами ее уши и шею, шепча:

– Плакать, радость моя, пока нет повода.

Он, конечно же, был пьян, потому и видел свои действия как бы со стороны, а еще чувствовал неожиданный прилив нежности к Леоне, теперь ему хотелось осчастливить ее своей любовью. Время, похоже, остановилось. Он ласкал ее грудь – два пышных смуглых холмика, и тугие, коричневатые, миниатюрные соски – играл ими, то сжимая, то покусывая, а она стонала и всхлипывала, ноги ее подкашивались. Он мягко потянул ее на пол и положил на себя, придерживая за бедра и плечи. Где-то в уголке его сознания еще всплывали образы хозяина, хозяйки, гостей, вызывая смутное беспокойство, но он понимал, что уже не в состоянии остановить охватившее их безумие. Ее пальцы расстегнули его рубашку до пояса, и нежный язык обжег шею и грудь, а он тем временем, откинув юбку, ласково водил рукой вдоль ее бедер. Так в изнеможении они, казалось, провели долгие часы, и он все время ощущал каждое мимолетное движение, каждую судорогу ее тела, отзываясь на них нервной чувственной дрожью. Потом осторожно перевернул девушку и, подмяв под себя, вошел в нее. Леона вся напряглась и затаила дыхание, на какое-то мгновение ему показалось, что она сейчас закричит. Но она только застонала и зашевелилась под ним. И тогда из самого горнила владевшего им страстного желания медленно и уверенно начал он путь домой – к себе.

А она несла его, как море, тихо покачивая, несет лодку, – то поднимая, то опуская – и не верилось, что это мерное убаюкивание таит под собой грозную пучину. В этом путешествии оба что-то бормотали и всхлипывали, он, почти не переставая, ласково ругался. Каждый стремился достичь гавани, но покой можно было обрести, только бешено ускорив движение, отдав ему всю нарастающую силу. На секунду Руфус открыл глаза и увидел ее искаженное страданием лицо, в темноте оно белело гипсовой маской. В глазах Леоны стояли слезы, ресницы увлажнились. Она часто дышала, постанывая и коротко вскрикивая, потом бессвязно забормотала, отчего он непроизвольно стал двигаться быстрее и энергичнее. Ему хотелось, чтобы она помнила эти мгновения до самой смерти. Но тут и сам он понесся неведомо куда, и на этом пути никто не смог бы остановить его – ни белый Бог, ни угрозы линчевателей, спустись они вдруг на крылышках прямо на балкон. Он шепотом ругался, обзывал ее белокожей сучкой, выл вполголоса, безжалостно пронзая ее своим грозным орудием. Она вдруг зарыдала. Говорил тебе, простонал он, что еще заставлю тебя поплакать, и вдруг почувствовал удушье: еще секунда – и он либо взорвется, либо умрет. Стон и проклятия сотрясли его тело, в последнее решающее движение он вложил всего себя и тут почувствовал, что из него изливается мощный ядовитый поток, которого хватило бы на сотню маленьких мулатов.

Лежа на спине, Руфус тяжело дышал. Теперь он слышал доносившуюся из комнаты музыку и гудки на реке. Мощь соития напугала его, в горле пересохло, там, где на теле остались мокрые пятна, он чувствовал холод. Девушка прикоснулась к нему, заставив испуганно вздрогнуть. С трудом он заставил себя повернуться к ней и заглянуть в лицо. В ее впавших, потемневших глазах все еще стояли слезы, на губах робко дрожала ликующая улыбка. Руфус притянул ее к себе, мечтая лишь о покое. Он надеялся, что у нее хватит ума помолчать, но услышал: «это было чудесно», и почувствовал на губах поцелуй. И эти слова, не вызвав в нем ответной нежности и не избавив от невесть откуда взявшегося мистического ужаса, вдруг вновь пробудили желание. Руфус сел.

– Забавная ты девчонка, – проговорил он, вглядываясь в нее. – Что ты скажешь мужу, когда заявишься к нему с черным малышом?

– Тебе не стоит беспокоиться, – сказала девушка. – У меня не будет больше детей. – Она ничего не добавила, хотя ей явно было что сказать. – Он выбил из меня и это, – призналась она наконец.

Ему захотелось услышать историю ее жизни. И в то же время не хотелось ничего знать.

– Пойдем умоемся, – предложил он.

Она положила голову ему на грудь.

– Мне страшно возвращаться туда.

Руфус засмеялся и погладил ее по голове. В нем вновь затеплилась нежность к девушке.

– Не собираешься же ты провести здесь ночь?

– А что подумают твои друзья?

– Послушай, Леона, полицию они уж никак не позовут. – Он поцеловал ее. – Ничего плохого они не подумают.

– Ты пойдешь со мной?

– Ну, конечно, пойду. – Руфус отстранил ее, окинув взглядом с головы до ног. – Все в порядке, одерни только одежду, – и он любовно провел рукой по ее телу, – ну и еще пригладь волосы вот так, – и он откинул пряди с ее лба.

Она не спускала с него глаз.

Руфус с удивлением услышал свой голос: «Я тебе нравлюсь?»

Она нервно сглотнула. Руфус видел, как у нее на шее пульсирует жилка. Девушка казалась ему сейчас совсем беззащитной.

– Да, – сказала она и потупилась. – Руфус, – опять заговорила она, – ты действительно мне очень нравишься. Постарайся не делать мне больно.

– С какой стати, Леона? – Он нежно гладил ее шею, серьезно глядя в глаза. – Почему ты думаешь, что я могу сделать тебе больно?

– Люди обычно именно так поступают друг с другом.

– Тебя кто-то обидел, Леона?

Она молчала, уткнувшись лицом ему в ладони.

– Мой муж, – наконец выговорила она. – Мне казалось, он любит меня, но он совсем не любил… я знала, что он груб, но не думала, что он еще и подлый. Какая уж тут любовь, если он отобрал у меня моего малыша и отправил его куда-то?

Девушка смотрела на Руфуса глазами, полными слез.

– Называл меня никудышной матерью, потому что я пила. Действительно тогда я много пила, но иначе жизни с ним не вынести. А для сына я ничего не пожалею, соринки не дам на него сесть.

Руфус молчал. На темнокожую руку капали ее слезы.

– Он и теперь живет в нашем доме. Я говорю о муже. Вместе с моими матерью и братом, они с ним заодно. Тоже считают меня никчемной. Если все время говорить, что ты бестолочь, – сделала она попытку пошутить, – можно и впрямь ею стать.

Руфус заставил себя забыть все вопросы, которые собирался задать ей. Холод пробирал до костей, он был голодный как собака, хотелось пить и еще поскорей очутиться дома в постели.

– Ладно, – сказал он. – Обижать тебя я не собираюсь.

Он встал, направляясь к балконным дверям. Идти мешали приспущенные и болтавшиеся на ногах брюки; он подтянул их, ощущая внутри клейкую массу, и застегнул молнию, стараясь держать ноги пошире. Небо алело. Звезды исчезли вместе с огоньками на побережье Джерси-сити. По реке медленно ползла груженная углем баржа.

– Как я выгляжу? – спросила Леона.

– Прекрасно, – ответил Руфус и не солгал. Девушка напоминала сейчас уставшего ребенка. – Поедем ко мне?

– Если ты хочешь, – сказала она.

– Именно этого я и хочу. – Но сам диву давался, зачем она ему понадобилась.

Зашедший к ним назавтра, во второй половине дня, Вивальдо застал Руфуса еще в постели. Леона возилась на кухне, готовя завтрак.

Она-то и открыла Вивальдо дверь. Руфус наслаждался ситуацией: Вивальдо изумленно переводил взгляд с Леоны, утопавшей в мужском халате, на восседавшего в постели среди скомканных одеял совершенно голого Руфуса.

Ну что, белый либерал, пробрало тебя, ублюдка, насмешливо подумал Руфус.

– Привет, мужик, – поздоровался он. – Входи, гостем будешь. Поспел как раз к завтраку.

– Я уже завтракал, – отказался Вивальдо. – Вижу, я здесь лишний. Загляну попозже.

– Не валяй дурака. Входи. Это Леона. Познакомься, Леона, это мой друг, Вивальдо. Его полное имя Дэниел Вивальдо Мур. Итальяшка с ирландскими предками.

– Руфус погряз в предрассудках, – сказала, улыбаясь, Леона. – Заходите.

Вивальдо неуклюжим движением закрыл за собой дверь и присел на край кровати. Когда он чувствовал себя неловко, а такое бывало частенько, его руки и ноги как бы вытягивались, становясь чудовищно непропорциональными, и он путался в них, словно обрел конечности совсем недавно.

– Может, вы хоть что-нибудь проглотите, – сказала Леона. – Еды много, все будет готово с минуты на минуту.

– Пожалуй, выпью чашечку кофе, – произнес Вивальдо, – если, конечно, у вас не найдется пива. – Он взглянул на Руфуса. – Вижу, вечеринка удалась.

Руфус расплылся в улыбке.

– Совсем неплохо было.

Леона открыла банку и, перелив пиво в стакан, поднесла его Вивальдо. Он взял стакан, поблагодарив ее своей мимолетной цыганской улыбкой и слегка расплескав содержимое.

– Тебе налить, Руфус?

– Нет, киска, пока не надо. Сначала поем.

Леона снова скрылась на кухне.

– Типичная южанка, правда? – сказал Руфус. – Они умеют там воспитывать своих женщин, учат, как ухаживать за мужчинами.

Из кухни послышался смех Леоны.

– Они только этому нас и учат.

– А что тебе еще надо знать, киска? Ты и так умеешь сделать мужчину счастливым.

Руфус и Вивальдо обменялись понимающими взглядами. Вивальдо широко улыбнулся.

– Так что, Руфус, поднимешь ты сегодня свой зад?

Отбросив одеяло, Руфус соскочил с постели, зевнул и, вскинув руки, потянулся.

– Ну и видок у тебя сегодня, – сказал Вивальдо, бросая другу трусы.

Руфус натянул трусы, затем влез в старые серые слаксы и накинул выцветшую зеленую рубашку спортивного покроя.

– Жаль, что тебя вчера не было. Там такую травку давали – закачаешься.

– У меня вчера и без того проблем хватало.

– Опять Джейн? И, конечно, ссорились?

– Она напилась и несла всякую дичь. Ты ее знаешь. Больной человек, не может с собой совладать.

– То, что она с придурью, я знаю. А вот что с тобой?

– Наверное, получаю, что заслужил. Может, втайне хочу, чтобы меня так прикладывали.

Они прошли к столу.

– Вы первый раз в Гринич-Виллидж, Леона?

– Нет, бывала и раньше. Но пока не узнаешь людей, место так и остается чужим.

– Теперь вы знаете нас, – сказал Вивальдо, – а, между нами говоря, мы здесь знаем всех. Покажем вам все самое интересное.

Руфуса почему-то раздражала манера разговора Вивальдо с Леоной. Радостное настроение улетучилось – как не бывало, в душе зародились дурные подозрения. Он бросил украдкой взгляд на Вивальдо, тот потягивал пиво, поглядывая на Леону со своей непроницаемой улыбкой – слишком уж открытой и добродушной: поди пойми, что под ней таится. Руфус перевел взгляд на Леону: сейчас, при дневном свете, в халате с чужого плеча, с подколотыми волосами и без всякой косметики на лице, ее и хорошенькой-то не назовешь. Может, Вивальдо смотрит на нее с презрением, как на заурядную простушку, но это означает, что Вивальдо переносит презрение и на него, Руфуса. А может, он флиртует с ней, потому что Леона кажется ему незатейливой и доступной – чего уж от нее ждать, коль она пошла даже с Руфусом.

Но тут Леона улыбнулась ему через стол. У него екнуло сердце, и сладко заныло внизу живота; вспомнив их яростную и нежную близость, он решил – черт с ним, с Вивальдо. Того, что было, Вивальдо не отнимет у него.

Руфус перегнулся через стол и поцеловал девушку.

– Можно еще пива? – попросил, улыбаясь, Вивальдо.

– Бери. Сам знаешь где, – сказал Руфус.

Леона, взяв стакан гостя, отправилась на кухню. Руфус показал язык приятелю, который насмешливо смотрел на него.

Вернувшись, Леона поставила перед Вивальдо свежее пиво и объявила:

– Вы, мальчики, не торопитесь, заканчивайте спокойно завтрак, а я пока пойду переоденусь. – Забрав свою одежду, Леона исчезла в ванной.

Некоторое время они молчали.

– Она что, останется здесь, у тебя? – задал вопрос Вивальдо.

– Еще не знаю. Ничего не решено. Хотя, думаю, она бы не возражала.

– Это видно невооруженным глазом. Но квартирка тесновата для двоих.

– Можем найти что-нибудь попросторнее. Кроме того, ты ведь знаешь, я чертовски мало нахожусь дома.

Вивальдо некоторое время обдумывал его слова, наконец осторожно произнес:

– Надеюсь, ты понимаешь, дружок, это, конечно, не мое дело, но…

Руфус взглянул на него.

– Она разве тебе не нравится?

– Напротив, очень нравится. Милая девушка. – Вивальдо отхлебнул пива. – Вопрос в том: насколько она нравится тебе?

– А ты не видишь? – ухмыльнулся Руфус.

– Говоря откровенно, нет. То есть я вижу, что нравится, но… даже не знаю.

Они снова помолчали.

– Причин для беспокойства нет, – подытожил Руфус. – Я уже большой мальчик.

Вивальдо поднял на него глаза.

– Но и мир вокруг тебя тоже большой. Надеюсь, ты подумал об этом.

– Подумал.

– Все несчастье в том, что у меня по отношению к тебе слишком отцовские чувства, сукин ты сын.

– Все вы, белые ублюдки, одинаковы.

Выйдя на улицу в воскресенье, они встретились с тем «большим миром», о котором говорил Вивальдо. Судя по неприязненным взглядам прохожих, он был настроен к ним враждебно, и Руфус понял, что совсем забыл о существовании этого мира и о его неиссякаемой способности ненавидеть и разрушать. Он не подумал, что ждет его с Леоной, потому что даже не рассматривал возможность их совместной жизни. Но она здесь, рядом, идет с ним по улице, и если он захочет, с радостью останется у него. Но за это придется платить – и немало: возможны стычки с хозяином дома и соседями, с подростками в Гринич-Виллидж и со всеми, кто приезжает сюда на уик-энд. Его семья тоже в восторге не будет. Но если у родителей протест – всего лишь привычный рефлекс на жизнь, то сестра Ида мгновенно возненавидит Леону. Она всегда ждала от Руфуса чего-то необыкновенного и, кроме того, обладала чрезмерной щепетильностью в расовых вопросах. «Будь она чернокожей, Руфус, ты и не взглянул бы на нее, – скажет Ида. – Но ты готов жить с любой швалью, если у той белая кожа. В чем дело? Ты что, стыдишься, что ты черный?»

Он вдруг впервые в жизни задумался над этим вопросом, точнее, тот на секунду обжег его мозг и почти сразу же, как бы извиняясь за доставленное беспокойство, погас.

Руфус искоса посмотрел на Леону. Вот теперь она была по-настоящему хорошенькой. Девушка заплела свои длинные волосы в косички и подколола наверх, эта, немного старомодная прическа делала ее значительно моложе своего возраста.

Навстречу шла юная чета – продавцы воскресных газет. Руфус перехватил взгляд молодого человека, с любопытством устремленный на Леону; потом оба, и юноша, и девушка, оценивающе оглядели поочередно Вивальдо и Руфуса, как бы решая, кто же ее любовник. Но Гринич-Виллидж – особый район, своего рода свободная зона, и только по быстрому, почти робкому взгляду молодого человека Руфус понял: тот догадался, что любовные отношения с Леоной связывают именно его. Однако лицо женщины приняло сразу же холодное выражение – словно ее окатили ушатом ледяной воды.

Они вошли в парк. На скамейках сидели старые неряшливые женщины из трущоб Ист-Сайда, чаще одни, иногда рядом с ними можно было увидеть седых, высохших мужчин; тут же дамы с претензией на элегантность, живущие на Пятой авеню, прогуливали своих собачек, а няни-негритянки, глядя невидящими глазами на мир взрослых, тихо напевали, склонясь над детскими колясками. Итальянские рабочие и мелкие торговцы приходили сюда целыми семьями – устраивались в тени деревьев, болтали, играли в шахматы, просматривали L’Espresso. Были здесь и такие обитатели Гринич-Виллидж, которые, пристроившись на скамейках, читали (Кьеркегор – кричало имя с мягкой обложки книги в руках коротко стриженной девушки в синих джинсах) или увлеченно беседовали о высших материях, или сплетничали, или смеялись, или сидели неподвижно, полные скрытой буйной энергии, которая могла бы сокрушить здесь все, кроме разве что скамеек и деревьев, или, напротив, расслабившись и как бы утверждая всем своим видом, что они вряд ли когда-либо сдвинутся со своего места.

Руфус и Вивальдо – Вивальдо особенно – знали тут достаточно многих и даже были с некоторыми из них дружны так давно, что казалось, знакомство это началось еще до рождения. Особенно пугал вид бывших друзей и любовниц, канувших непостижимым образом почти в небытие. Это говорило о том, что еще в прежние времена их подтачивала некая болезнь, вроде рака, которая теперь, возможно, переместилась в нынешних приятелей. Многие за прошедшее время почили, вернувшись в землю, из которой вышли, но другие по-прежнему топтали ее; кто-то стал алкашом, кто-то наркоманом, кто-то убивал время в поисках хорошего психиатра; были и такие, что с горя обзавелись семьей и теперь мирно толстели, обрастая потомством; все они мечтали о том же, что и десять лет назад, в споре приводили все те же аргументы, цитировали тех же властителей дум и, что всего ужаснее, были убеждены, что излучают обаяние, как и прежде, когда у них еще не выпадали зубы и не вылезали волосы. Держались они теперь много враждебнее, недоброжелательство ощущалось и в тоне, и во взгляде, оно, собственно, и оставалось их единственной живой чертой.

Вивальдо остановила тучная добродушная деваха, явно под градусом. Руфус и Леона, стоя поодаль, дожидались его.

– У тебя чудесный друг, – сказала Леона. – Совсем не важничает. Мне кажется, я его тысячу лет знаю.

Теперь, когда рядом не было Вивальдо, на Руфуса и Леону смотрели уже иначе. Обитатели Гринич-Виллидж, одиночки и находящиеся в компании, дружно уставились на них, словно попали на аукцион или на выставку племенных жеребцов.

Весеннее солнце припекало Руфусу затылок и лоб. Леона вся светилась; казалось, она забыла обо всех и всем на свете, кроме него. Достаточно было заглянуть в ее глаза, чтобы отпали все сомнения в искренности ее чувства. Если она так спокойна, подумал Руфус, если ничего не замечает, то почему он-то дергается? Может, просто напридумывал всякого, может, всем на них глубоко наплевать? Но тут, подняв глаза, он встретился взглядом с молодым итальянцем; пробивавшийся сквозь листву солнечный свет дрожал на лице юноши. Итальянец смотрел на Руфуса с нескрываемой ненавистью, а Леону окинул сверху вниз презрительным взглядом, словно последнюю дешевку. Опустив глаза, юнец брезгливо прошествовал мимо по дорожке, заявив таким образом свой молчаливый протест, и даже его спина, казалось, источала яд.

– Подонок, – пробормотал Руфус.

И тут его изумила Леона.

– Ты про мальчишку? Его просто жизнь заела – тоска и одиночество. Не сомневаюсь, что при желании ты легко мог бы с ним подружиться.

Руфус от души рассмеялся.

– Я правду говорю, – упорствовала Леона. – Люди просто одиноки, потому и злобятся. Верь мне, мальчик, я-то уж знаю.

– Слушай, не смей называть меня мальчиком, – взбесился он.

– Прости, – удивилась Леона. – Я не хотела тебя обидеть, дорогой. – Она взяла его за руку, и оба оглянулись, ища взглядом Вивальдо. Того крепко держала за воротничок толстуха, а он, хохоча, вырывался.

Картина рассмешила Руфуса.

– У Вивальдо вечные проблемы с бабами.

– А по-моему, он от души веселится, – сказала Леона. – Да и девушка тоже.

Действительно, толстуха, отпустив Вивальдо, теперь покатывалась со смеху, согнувшись в три погибели и чуть не падая на дорожку. Люди вокруг тоже заулыбались – кто сидя на скамейке, кто прямо на земле, а кто оторвавшись при этом от книги, заулыбались, при виде этих двух типичных живописных обитателей Гринич-Виллидж.

Но у Руфуса их реакция вызвала только новый прилив раздражения. Разве они с Леоной, приведись случай, смогли бы вот так раскрепощенно вести себя у всех на глазах? Какую бы девицу ни подцепил Вивальдо, никто не осмелится смотреть на него так, как сейчас на Руфуса, и на девушку не станут пялиться, как на Леону. Самая распоследняя шлюха в Манхэттене сразу оказалась бы под защитой, иди она под руку с Вивальдо. И все потому, что Вивальдо белый.

Руфусу вспомнился дождливый вечер прошлого года, когда он только что вернулся из Бостона после концерта, и они с Вивальдо решили пойти куда-нибудь поразвлечься, прихватив с собой Джейн. Руфус никогда не мог понять, что Вивальдо нашел в Джейн; та была старовата для него и в придачу ворчлива, нечистоплотна, ее седоватые волосы вечно висели патлами, свалявшиеся свитера, коих у нее было великое множество, болтались на ней как на вешалке, а запачканные краской джинсы пузырились на коленях. «Она одевается как огородное пугало», – сказал как-то Руфус и громко захохотал, увидев испуганное выражение на лице друга. Вивальдо так перекосило, как если бы при нем разбили тухлое яйцо. И все же до того дождливого вечера Руфус еще мог худо-бедно выносить Джейн.

Вечер действительно был жуткий; дождь лил как из ведра, наполняя воздух хлюпающими и рокочущими звуками; ливень был такой сильный, что, казалось, с ним вместе поплыли, растекаясь, фонари, улицы и дома. Он стучал, стекая струйками, в окна грязного бара, куда их привела Джейн и где они никого не знали. Тут было полно неухоженных, тучных женщин, с которыми Джейн иногда днем выпивала по рюмочке, и бледных неряшливых угрюмых мужчин из доков, у которых появление Руфуса вызвало крайнее раздражение. Руфус хотел было сразу же уйти, но помешал ливень, и он остался ждать, пока дождь хоть немного утихнет. Он устал от бесконечной болтовни Джейн, трещавшей без умолку о своих картинах, а за Вивальдо ему было просто стыдно: как можно с этим мириться?.. С чего завязалась драка? Он всегда считал, что спровоцировала ее Джейн. Тогда, чтобы не заснуть под нескончаемую бабью трескотню, Руфус стал задираться, поддразнивать Джейн, но в этом шуточном поддразнивании проскальзывали и серьезные нотки, и Джейн не могла этого не понять. Вивальдо следил за их перепалкой, вымученно улыбаясь. Он тоже изнывал от скуки, находя суждения Джейн невыносимо претенциозными.

– Во всяком случае, – заявила Джейн, – ты не художник и потому не вправе судить мою работу…

– Да перестань, – оборвал ее Вивальдо. – Только вслушайся, как глупо звучат твои слова. Ты что, хочешь сказать, что рисуешь исключительно для шайки недоумков-художников?

– Оставь ее, – сказал Руфус, начиная наслаждаться ситуацией. Он склонился через стол к Джейн, улыбаясь со светской учтивостью. – Куда нам со свиным рылом. Чтобы разобраться в ее мазне, нужны мужики покруче.

– Вы-то как раз и есть снобы, а не я, – парировала Джейн. – Честные, работящие, простые люди, которые приходят сюда, в этот бар, понимают мои картины, они задевают их за живое; вряд ли ваше искусство кого-то так трогает. Вы проводите время в обществе мертвых людей, а эти – живые.

Руфус залился смехом.

– А я-то думаю, чем это здесь воняет. Теперь ясно. Дерьмом. Вот они, живые люди, что делают. – И он снова рассмеялся.

Но одним глазом он уловил, что к ним начинают присматриваться. Повернувшись к слепым окнам, он приказал себе: о’кей, Руфус, будь паинькой. И откинулся на диване напротив Джейн и Вивальдо.

Но он ее, видимо, крепко достал, и тогда она нанесла ему ответный удар – единственным орудием, которое оказалось под рукой.

– Здесь пахнет не хуже, чем в той канаве, откуда ты родом.

Вивальдо и Руфус переглянулись. У Вивальдо побелели губы. Он резко сказал:

– Еще одно слово, бэби, и я тебе челюсть сверну.

От этих слов она прямо расцвела и, тут же надев маску Бетт Дэвис[1], гневно выкрикнула:

– Ты что, мне угрожаешь?

Все повернулись на ее голос.

– Черт побери, – вырвалось у Руфуса. – Надо смываться.

– Да, – согласился Вивальдо. – Пойдем скорей отсюда. – И взглянул на Джейн. – Пошевеливайся ты, сучка чертова.

Теперь Джейн стала само раскаяние. Перегнувшись через стол, она ухватила Руфуса за руку:

– Я не хотела тебя обидеть, поверь!

Руфус не вырвал руку, боясь, что со стороны их возню могут принять за драку. Теперь на него смотрели глаза Джоан Фонтейн[2].

– Пожалуйста, верь мне, Руфус!

– Я верю тебе, – сказал он и поднялся с места, чтобы идти, но ему преградил дорогу дородный ирландец. Мгновение они сверлили друг друга взглядом, затем мужчина плюнул ему в лицо. Руфус услышал истошный крик Джейн, но его уже понесло: он ударил своего обидчика или только занес руку, чтобы ударить, тут-то ему и заехали в челюсть и чем-то тяжелым стукнули по голове. Все стало затягиваться перед его глазами черно-красной пленкой, а потом, взревев, ринулось на него – перекошенные лица, нацеленные кулаки. Он ударился спиной обо что-то острое и холодное, видимо, об угол стойки, но понять, как оказался возле нее, не сумел; боковым зрением он увидел занесенный над головой Вивальдо табурет и вновь услышал пронзительный крик Джейн, она вопила как резаная. Руфус даже не предполагал, что в баре так много мужчин. Он двинул кого-то, почувствовав, что попал в скулу, на какое-то мгновение взгляд полных ненависти зеленых глаз ослепил его, словно свет фар при дорожном столкновении, и тут же потух – жертва от боли сомкнула веки. Руфуса ударили в живот, потом по голове. Удары сыпались со всех сторон, его швыряло из угла в угол, и он, уже не помышляя о нападении, слабо защищался. Молотили его почем зря, толкали, пинали, а он только, низко наклонив голову, сгибался, чтобы прикрыть от удара мошонку. Послышался звон разбитого стекла. На мгновение он увидел в противоположном конце бара Вивальдо, его окружали трое или четверо мужчин, кровь из разбитого носа и лба текла по его лицу, а еще он успел увидеть тыльную сторону руки, мощной затрещиной отправившей Джейн в центр бара. Лицо женщины побелело от страха. Так тебе и надо, подумал Руфус, но в ту же минуту сам взлетел в воздух и приземлился в другом конце зала. Снова зазвенели осколки стекла, затрещали доски. Чьи-то ноги придавили ему плечо и ступню. Упираясь ягодицами в пол, Руфус с силой выбросил вверх свободную ногу, а рукой пытался смягчить удары, которые ему наносил, целясь в лицо, все тот же ирландец с горящими зелеными глазами. Вскоре Руфус перестал что-либо видеть, слышать или чувствовать. Спустя какое-то время рядом громко затопали – обидчики убегали. Руфус лежал на спине за стойкой. Собрав все силы, он выполз из укрытия. Бармен, стоя в дверях, выпроваживал клиентов; сидящая за стойкой пожилая женщина мирно потягивала джин, а Вивальдо лежал, уткнувшись лицом в лужу крови. Над ним беспомощно склонилась Джейн. Снаружи по-прежнему доносился шум дождя.

– Я думаю, он мертв, – сказала Джейн.

Руфус полоснул ее взглядом, его переполняла ненависть.

– Лучше бы на его месте лежала ты, сучка рваная.

Джейн заплакала.

Склонившись, Руфус помог Вивальдо подняться. Согнувшись в три погибели и поддерживая друг друга, они, пошатываясь, направились к двери. Джейн плелась следом.

– Давайте я вам помогу, – повторяла она.

Вивальдо остановился, стараясь выпрямиться. Они привалились к полураскрытой двери. Бармен не сводил с них глаз. Вивальдо посмотрел на него, потом перевел взгляд на Джейн. Спотыкаясь, они с Руфусом вывалились из бара прямо под дождь.

– Давайте я вам помогу! – снова выкрикнула Джейн. Однако она все же задержалась в дверях, чтобы отчитать бармена, сохранявшего все это время невозмутимое выражение лица. – Поверьте, вам это так не пройдет. Костьми лягу, а добьюсь, чтобы бар закрыли. – Потом тоже выскочила на улицу, пытаясь помочь Руфусу удерживать Вивальдо.

Вивальдо отпрянул в сторону, желая избежать ее прикосновения, поскользнулся и чуть не упал.

– Убирайся! Не смей прикасаться ко мне! Хватит того, что ты уже натворила!

– Но тебе нужно поскорей лечь! – рыдала Джейн.

– Пусть это тебя не волнует. Слышишь, не волнует. Катись ты куда подальше! Отвали! Мы идем в больницу.

Глянув на друга, Руфус по-настоящему перепугался. Оба его глаза заплыли, рана на голове кровоточила, слезы струились по лицу.

– Разве можно так обращаться с моим другом, – повторял Вивальдо все время. – Вот беда! Разве можно ему такое говорить!

– Нужно идти к ней, – прошептал Руфус. – Она живет недалеко.

Но Вивальдо, казалось, не услышал его.

– Пойдем, дружище, пойдем к Джейн. И наплевать на все!

Руфус предполагал, что у друга серьезная рана, и потому боялся идти в больницу, слишком хорошо зная, что может случиться, заявись туда двое белых, из которых один заливается кровью, и черномазый. Ведь доктора и медицинские сестры считают себя образцовыми белыми гражданами. Руфус опасался не столько за себя, сколько за Вивальдо, который так мало знал о своих соотечественниках.

Скользя и пошатываясь, брели они за переполошенной Джейн, которая, словно толстозадая Жанна д’Арк, вела их к своему дому. Руфус отвел Вивальдо в ванную и усадил там. Заглянул и сам в зеркало. Лицо разбито в кровь, но ссадины заживут сами, да и глаз только затек. А вот с Вивальдо хуже: когда Руфус начал смывать кровь, то увидел на его голове глубокую рану, которая показалась ему опасной.

– Знаешь, дружище, – прошептал он, – без больницы не обойтись.

– А я что говорил? Ладно, пойдем. – Вивальдо сделал попытку встать.

– Нет, дружище. Послушай меня. Если я пойду с тобой, поднимется страшный переполох, меня заподозрят, ведь я черный, а ты белый. Сечешь? Это как пить дать.

– Не неси чушь, Руфус, – сказал Вивальдо.

– Верь – не верь, но это истинная правда. Тебя отведет Джейн. Я не пойду. Не могу.

Вивальдо сидел с закрытыми глазами, лицо белое как мел.

– Вивальдо?

Тот приподнял затекшие веки.

– Ты злишься на меня, Руфус?

– Пошел к черту! С какой стати?

Но он знал, что мучает Вивальдо, и, склонившись над ним, шепнул:

– Выброси все из головы, дружище. Я знаю, что ты мой друг.

– Я люблю тебя, сукин сын. Правда люблю.

– И я тебя. А теперь марш в больницу. Мне совсем не хочется, чтобы ты отдал концы здесь, в ванной этой белой задницы. Я дождусь тебя. Со мною будет все в порядке. – Руфус торопливо вышел из ванной и буркнул Джейн: – Вези его скорее в больницу – ему хуже, чем мне. Я буду ждать вас здесь.

У нее хватило ума промолчать. Вивальдо провалялся тогда в больнице десять дней, ему наложили три шва. А Руфус наутро отправился к врачу в верхнюю часть города и потом неделю отлеживался в постели. Ни он, ни Вивальдо никогда не вспоминали об этом вечере, и хотя он, Руфус, знал, что Вивальдо через какое-то время вновь начал встречаться с Джейн, они в разговоре не упоминали ее имени. Но после этого случая Руфус стал больше доверять Вивальдо и полагаться на него; даже теперь, глядя с досадой, как он жеребчиком скачет по дорожке вокруг толстухи, он продолжал верить ему. Почему – он не знал, просто смутно чувствовал, что верить можно. Вивальдо не был похож на остальных, кого знал Руфус: те удивляли его проявлениями доброты или преданности, и только Вивальдо мог бы удивить предательством. Даже связь с Джейн свидетельствовала в его пользу: будь он способен променять друга на бабу, как большинство белых мужчин, особенно если друг – черный, тогда нашел бы себе подружку покраше – с манерами светской дамы и с душонкой шлюхи. Но Джейн не стремилась казаться лучше, чем была, а была она обыкновенной неряхой и потому, даже не догадываясь об этом, как-то уравнивала Руфуса и Вивальдо.

Вивальдо наконец отвязался от толстухи и заторопился к ним, улыбаясь во весь рот. Он помахал рукой кому-то позади них.

– Смотрите-ка! – воскликнул он. – Да здесь Кэсс!

Руфус обернулся и действительно увидел Кэсс – хрупкая блондинка сидела в одиночестве на краю фонтана. Для него она всегда оставалась загадкой, он никогда не знал, куда ее отнести в «белом мире», к которому она по всем признакам принадлежала. Родом Кэсс была из Новой Англии, происходила из крепкой простой семьи, ведущей родословную от первых поселенцев, так она говорила, с удовольствием прибавляя, что одну из ее прапрабабушек сожгли как ведьму.

Она была замужем за Ричардом, поляком по происхождению, они растили двух детей. Много лет назад Ричард преподавал английский в школе, где учился Вивальдо. Супруги говорили, что он был сущим разбойником, да и сейчас не очень изменился, они дружили еще с тех пор.

Руфус и Вивальдо, подхватив Леону, направились к Кэсс.

Улыбка женщины обдала Руфуса теплом и одновременно подействовала отрезвляюще. С одной стороны – она была неподдельно дружелюбна, а с другой – слегка насмешлива.

– Не знаю, стоит ли с вами говорить. Вы нас забросили самым бесстыдным образом. Ричард вычеркнул вас из списка друзей. – Она приветливо взглянула на Леону. – Меня зовут Кэсс Силенски.

– А это Леона, – сказал Руфус, кладя руку на плечо девушки.

Взгляд Кэсс стал еще насмешливей, но и теплее.

– Рада познакомиться с вами.

– А я с вами, – отозвалась Леона.

Теперь они все сидели на краю фонтана, в центре которого била слабая струйка – на радость малышам, которые любили возиться здесь, у воды.

– Расскажите, что поделываете, – попросила Кэсс. – И почему пропали.

– Я очень занят, – попытался оправдаться Вивальдо. – Работаю над романом.

– Сколько его знаю, – сказала Кэсс, обращаясь к Леоне, – он всегда работает над романом. А ведь я познакомилась с ним, когда ему было семнадцать лет, теперь же ему почти тридцать. Вот и считайте.

– Ты несправедлива, – отозвался Вивальдо. Он выглядел пристыженным и огорченным, хотя разговор забавлял его.

– Впрочем, Ричард тоже пишет роман. Начал его в двадцать пять, а теперь ему скоро стукнет сорок. Так что… – Кэсс выдержала паузу и продолжала: – Но теперь он обрел второе дыхание, работает не отрываясь. Просто как с цепи сорвался. Думаю, он ждал вашего прихода и по этой причине – хотел показать написанное, посоветоваться.

– А откуда оно взялось, это второе дыхание? – спросил Вивальдо. – Просто ниоткуда – не бывает.

– Ох, – весело пожала плечами Кэсс и глубоко затянулась сигаретой. – Разве мне чего говорят – я в полном неведении. Вы ведь знаете Ричарда. Встает чуть свет, сразу уединяется в кабинете, сидит там, пока не придет время идти на работу, а вернувшись, опять – шмыг в кабинет и до глубокой ночи. Я его почти не вижу. У детей больше нет отца, у меня – мужа. – Она рассмеялась. – Однажды утром он пробурчал что-то вроде того, что все идет неплохо.

– Вот как, – не без зависти произнес Вивальдо. – Так это новый роман? Не тот, что он писал раньше?

– Думаю, другой. Но полностью не уверена. – Кэсс снова затянулась, затоптала сигарету и тут же полезла в сумочку за новой.

– Да, надо зайти и самому во всем разобраться, – сказал Вивальдо. – Похоже, что он прославится раньше меня.

– Я всегда это знала, – заявила Кэсс, закуривая.

Руфус смотрел, как по дорожке важно разгуливают голуби и слоняются, сбившись в компании, подростки. Ему хотелось поскорее уйти из этого места, скрыться от опасности. Леона положила поверх его руки свою. Он крепко сжал ее пальцы и не отпускал.

Кэсс повернулась к Руфусу.

– Ну а ты ведь не работаешь над романом. Тебя-то почему не видно?

– Я играл в верхней части города. Вы обещали прийти послушать меня. Помнишь?

– Но мы совсем на мели, Руфус…

– Когда у меня работа в ночном клубе, о деньгах можете не беспокоиться. Я ведь говорил.

– Он великий музыкант, – вмешалась Леона. – Вчера вечером я услышала его впервые.

Руфус выглядел раздосадованным.

– Но вчера я закончил там свои выступления. Буду некоторое время болтаться без дела, ублажать свою старушку.

И он рассмеялся.

Кэсс и Леона переглянулись с улыбкой.

– Вы давно в Нью-Йорке, Леона? – спросила Кэсс.

– Немногим больше месяца.

– Вам здесь нравится?

– Очень. Отличается от мест, где я жила, как день от ночи. Не могу даже передать, до чего нравится.

Кэсс бросила на Руфуса быстрый взгляд.

– Прекрасно, – серьезно сказала она. – Рада за вас.

– Я верю, что вы говорите искренне, – сказала Леона. – Видно, что вы очень хороший человек.

– Спасибо, – сказала, залившись краской, Кэсс.

– А как ты собираешься ублажать свою старушку, если остался без работы? – спросил Вивальдо.

– У меня намечается парочка записей. Не беспокойся за старину Руфуса.

Вивальдо вздохнул.

– Я беспокоюсь о себе. Не ту я выбрал профессию. Никто не хочет знать, что у меня на душе.

Руфус взглянул на него.

– Не вынуждай меня рассказывать о моей профессии. Я могу завестись.

– Дела всюду идут не блестяще, – согласился Вивальдо.

Руфус окинул взглядом залитый солнцем парк.

– Никто не собирает денежные пожертвования, чтобы покончить наконец с менеджерами и разными агентами, – произнес он. – Они же ежедневно выбрасывают музыкантов на улицу.

– Успокойся, – сказала Леона. – Тебя-то никогда не выбросят.

Она протянула руку и погладила его по голове. Руфус мягко отстранил ее руку.

Воцарилось молчание. Кэсс встала.

– Не хочется расставаться, но нужно домой. Соседка повела детишек в зоопарк, но, думаю, сейчас они уже возвращаются. Нужно спасать Ричарда.

– А как поживают ребятишки, Кэсс? – спросил Руфус.

– Ты еще спрашиваешь? Скоро они забудут, как тебя зовут. И поделом тебе. Прекрасно поживают. Лучше, чем их родители.

Вивальдо сказал:

– Пойду провожу Кэсс. Какие у вас планы?

Руфус почувствовал тупой страх и возмущение, как будто Вивальдо бросал его.

– Даже не знаю. Наверное, отправимся домой.

– Мне нужно возвращаться к себе, Руфус, – сказала Леона. – Я должна переодеться перед работой.

Кэсс протянула Леоне руку.

– Мне было очень приятно познакомиться с вами. Заходите с Руфусом как-нибудь к нам.

– Я тоже очень рада. Сколько замечательных людей я увидела сразу!

Джеймс Болдуин

– Надо нам встретиться и завалиться куда-нибудь, выпить по рюмочке, поболтать – вдвоем, без мужчин.

Обе рассмеялись.

– Мне это правда по душе.

– Может, увидимся у Бенно, примерно в половине одиннадцатого? – предложил Вивальдо Руфусу.

– Отлично. Прошвырнемся по городу, послушаем где-нибудь джаз.

– Заметано.

– До свидания, Леона. Рад был познакомиться с вами.

– Я тоже. Скоро увидимся.

– Привет от меня Ричарду и ребятишкам. Скажи, скоро заскочу.

– Скажу. А ты смотри, не забудь про свое обещание. Мы всегда тебе рады.

Кэсс и Вивальдо неторопливо двинулись в сторону арки. Заходящее солнце заливало ярко-красным светом удалявшиеся фигуры, над темной и золотистой головами стояли нимбы. Руфус и Леона смотрели им вслед; дойдя до арки, те обернулись и помахали.

– Нам тоже надо топать отсюда, – сказал Руфус.

– Думаю, да.

Они пошли тем же путем через парк.

– У тебя замечательные друзья, Руфус. Ты счастливчик. Они по-настоящему любят тебя. Уважают.

– Ты так думаешь?

– Уверена. Это видно по тому, как они с тобой говорят, как держатся.

– Да, здесь к ним не придерешься.

Леона рассмеялась.

– Странный ты мальчик. – Но тут же поправилась: – Странный человек. Ведешь себя так, словно не знаешь, кто ты на самом деле.

– Нет, я знаю, кто я, – сказал он, не переставая чувствовать ощупывающие их взгляды, различать чуть слышный шепот, доносящийся со скамеек и с лужайки. Он плотнее сжал ее тонкую руку. – Я твой мальчик. А ты знаешь, что это значит?

– Что?

– Ты должна быть ко мне добра.

– Руфус, я только этого и хочу.

И вот теперь, изнемогая под тяжестью воспоминаний о случившемся после того памятного дня, Руфус понуро брел к 42-й улице; на углу у «Бара и Гриля» он остановился. Через стекло виднелся стоявший за прилавком продавец сандвичей, а перед ним, на мармите[3] – куски мяса. Повыше, на уровне груди, располагались полочки для хлеба, масла, горчицы, острых соусов, соли и перца. Продавец – рослый, крупный мужчина с багровым лицом, отмеченным злом и опустошенностью, – работал в белом халате. Время от времени он ловко готовил сандвич для очередного местного отщепенца. Среди последних встречались пожилые люди, уже смирившиеся со своей участью, как смирились они с тем, что у них выпали зубы, вылезли волосы, а сама жизнь прошла мимо. Молодые люди с мертвыми глазами на желтых лицах, сбившись в кучки, похохатывали; по особой расслабленности тел, вялости мускулатуры можно было прочитать историю их падения. Юнцы были легкой добычей, до которой уже мало находилось охотников, хотя сами они вряд ли догадывались об изменении своего статуса и не находили в себе сил покинуть место, где их развратили. Охотники тоже присутствовали здесь, те держались спокойнее и увереннее своих жертв. В любом городе на нашей грязной земле можно холодной ночью купить мальчишку, пообещав ему пиво и теплый ночлег.

Засунув руки в карманы, Руфус дрожал от холода и, глядя на стеклянную витрину, размышлял, что делать дальше. Он уже подумывал, не отправиться ли в Гарлем, но его страшила мысль о полицейских, которые непременно привяжутся к нему за время долгого путешествия через весь город. И еще он не представлял себе, как будет смотреть в глаза родителям или сестре. Когда он в последний раз видел Иду, то сказал ей, что они с Леоной собираются перебраться в Мексику, где их наконец оставят в покое. Но с тех пор он ни разу не был дома.

Из бара вышел белый мужчина плотного сложения – хорошо одетый, грубоватое лицо, волосы с проседью. Он остановился рядом с Руфусом, поглядывая по сторонам. Руфус не двигался с места, хотя всей душой хотел уйти, в его болезненном сознании одна мысль судорожно сменяла другую, живот скрутили голодные спазмы. Его уже второй раз прошиб пот. Частью своего существа он знал, что сейчас произойдет, и прежде, чем мужчина приблизился к нему и заговорил, что-то в нем умерло.

– Холодновато здесь, на улице. Может зайдем внутрь и выпьем вместе?

– Я бы предпочел съесть сандвич, – пробормотал Руфус и подумал: «Вот и все. Падать дальше уже некуда».

– И сандвич съешь. Почему нет? Закон этого не запрещает.

Руфус огляделся вокруг, потом взглянул в белое, как снег, ледяное лицо мужчины. Он повторял себе, что бояться нечего, это ему не в новинку, бывали и раньше трудные времена, когда приходилось уступать и идти на неприятные физические контакты, но одновременно чувствовал, что не вынесет прикосновения мужчины. Они вошли в бар.

– Какой тебе сандвич?

– Солонину на черном хлебе, – выдавил Руфус.

Они ждали, пока продавец отрежет ломоть мяса, кинет его на хлеб и положит сандвич на прилавок. Мужчина расплатился, и Руфус понес свой сандвич к бару. Ему казалось, что все вокруг знают, что совершается между ними, знают, что Руфус будет расплачиваться своей задницей. Но всем было наплевать. Никто на них даже не смотрел. В баре по-прежнему стоял гул голосов, все так же орало радио. Бармен налил Руфусу пива, а мужчине виски и пробил их заказ в кассе. Руфус старался не думать о том, что происходит. Он жадно набросился на сандвич. От сыроватого хлеба и теплого мяса его затошнило, все вдруг поплыло перед глазами, и он хлебнул пива, чтобы поскорее протолкнуть сандвич в живот.

– Ты голодал?

Руфус, сказал он себе, не смей устраивать скандал. Ни за что. Не бросайся на этого человека. Просто уйди.

– Хочешь еще сандвич?

Руфус отчаянно боролся с первым, к горлу подкатывала тошнота. В баре стоял густой запах перестоявшего пива, мочи, тухлого мяса и потных тел.

Он чувствовал, что сейчас разрыдается.

– Нет, спасибо, – ответил он. – Больше не могу.

– Тогда еще пива?

– Нет, спасибо.

Дрожа всем телом, он уронил голову на стойку.

– Эй!

Яркий свет ослепил его, стены бара вдруг накренились, лица поплыли, сливаясь в одно, звуки радио били по мозгам. Лицо мужчины оказалось совсем близко: холодные глаза, тяжелый нос, грубые, чувственные губы. От него разило потом. Руфус инстинктивно отпрянул.

– Все в порядке.

– По-моему, ты на минуту вырубился.

Бармен заинтересованно смотрел на них.

– Тебе лучше выпить чего-нибудь покрепче. Эй, парень, налей-ка ему.

– А вы уверены, что он здоров?

– Да, здоров. Я его знаю. Дай ему выпить.

Бармен налил и поставил перед Руфусом порцию виски. Глядя на слабо мерцавшую в рюмке жидкость, Руфус молился: Боже, не дай этому случиться. Не допусти, чтобы я пошел с этим мужчиной к нему домой. У меня так мало осталось в жизни, Боже, не дай утратить все.

– Пей! Это пойдет тебе на пользу. А потом пойдем ко мне, там ты хорошо выспишься.

От выпитого виски Руфус поначалу ощутил еще большую слабость, но потом по телу разлилось приятное тепло. Он распрямил плечи.

– Вы живете неподалеку? – спросил Руфус мужчину. Только попробуй прикоснись ко мне, подумал он, и те же необъяснимые слезы готовы были вот-вот брызнуть из его глаз. Живого места на тебе не оставлю. Никто меня больше не будет лапать, никто, никто, никто.

– Можно сказать, по соседству. На 46-й улице.

Выйдя из бара, они вновь очутились на ночной улице.

– В этом городе чувствуешь себя одиноко, – проговорил мужчина, шагая рядом. – Я очень одинок. А ты?

Руфус промолчал.

– Может, мы сможем утешить друг друга этой ночью?

Руфус видел перед собой горящие светофоры, темные, почти пустые улицы, молчаливые черные здания, мрачные дыры подъездов.

– Ты меня понимаешь?

– Я не тот, кто вам нужен, мистер, – проговорил он с трудом и вдруг вспомнил, что именно эти слова он когда-то сказал Эрику.

– Как ты можешь знать, тот или не тот? – Мужчина вымученно рассмеялся. – Разве не мне судить?

– Мне нечего предложить вам, – ответил Руфус. – Я никому ничего не могу предложить. Не заставляйте меня. Пожалуйста.

Они стояли на пустой улице, глядя друг на друга. Глаза мужчины сузились от гнева.

– А о чем ты думал раньше, там, в баре?

Руфус сказал:

– Я хотел есть.

– Ты что, динамо привык крутить?

– Я хотел есть, – повторил Руфус. – Хотел есть.

– Разве у тебя нет семьи, друзей?

Руфус опустил глаза. Некоторое время молчал, потом сказал:

– Я не хочу умирать, мистер. И вас убивать не хочу. Позвольте мне идти своим путем – к друзьям.

– А ты знаешь, где их найти?

– Знаю… по крайней мере одного.

Оба молчали. Руфус глядел в сторону; незаметно для него слезы подступили к глазам и поползли по крыльям носа.

Мужчина взял его за руку.

– Пойдем, ну пойдем же ко мне.

Однако оба чувствовали, что момент упущен. Мужчина отпустил его руку.

– Красивый ты мальчик, – сказал он.

Руфус уже двинулся прочь.

– Прощайте, мистер. И спасибо.

Мужчина ничего не ответил. Руфус остановился и проводил взглядом его удалявшуюся фигуру.

Потом повернулся и пошел в другую сторону, в центр города. Впервые за долгое время он вспомнил об Эрике. И подумал, что, может, и он вот так же рыскает этой ночью в поисках добычи где-то на чужих улицах. Он только сейчас осознал всю глубину одиночества Эрика, необычную природу этого одиночества, многие опасности, которые отсюда проистекали, и искренне пожалел, что не был с ним чуть добрее. Сам Эрик всегда был очень добр к нему. Он заказал дорогие запонки ко дню рождения Руфуса, потратив деньги, отложенные на покупку обручальных колец, и этот дар, это признание в любви целиком отдали его во власть Руфуса. В глубине души он презирал Эрика: тот был родом из Алабамы; возможно, и любить себя позволял, чтобы еще полнее его презирать. Когда Эрик это понял, то бежал от Руфуса, бежал далеко – в Париж. Но сейчас его мятущиеся глаза, ярко-рыжие волосы, манера растягивать слова, все это вдруг вспомнилось Руфусу, и сердце его сжалось.

Не тяни, расскажи мне все. Чего ты боишься?

Но Эрик колебался, и тогда Руфус, лукаво улыбаясь и не сводя с него глаз, добавил: «Ты ведешь себя как маленькая девочка».

Даже сейчас сладко защемило сердце при воспоминании, как легко ему удалось вызвать Эрика на откровенность. Когда тот закончил исповедь, Руфус медленно проговорил:

– Я не тот, кто тебе нужен. Никогда этим не занимался.

Эрик положил свою руку рядом с его рукой и задумчиво уставился на них – розоватую и коричневую.

– Я знаю, – сказал он.

Потом отошел на середину комнаты.

– Ничего не могу с собой поделать. Мечтаю о тебе. Может, попробуешь? – И затем со страшным усилием – Руфус угадывал эту невыразимую муку в его голосе и прерывистом дыхании: – Я сделаю все. Буду изобретательным. Все, чтобы доставить тебе радость. – И с улыбкой: – Я ведь не намного старше тебя. И не так уж опытен.

Улыбаясь, Руфус следил за ним. Он чувствовал прилив нежности к Эрику. И одновременно сознание своей власти над ним.

Он приблизился к Эрику и положил руки ему на плечи, еще не зная, что собирается говорить или делать. Но когда Руфус ощутил плечи Эрика под своими руками, на него вдруг неожиданно, с некой, как будто дремавшей где-то ранее и испугавшей его самого силой нахлынуло любовное чувство, а вместе с ним любопытство и горделивое ощущение власти, руки же, которые должны были удерживать Эрика на расстоянии, сами собой притянули его, и стало ясно, что остановить этот мощный чувственный поток нельзя.

Все еще улыбаясь, он наконец проговорил хрипловатым голосом:

– Я, пожалуй, рискну разок, старик.

Сейчас эти запонки хранились в Гарлеме, в письменном столе Иды. После того как Эрик уехал, Руфус позабыл их ссоры, физическую неловкость интимных отношений, а также способы, которыми заставлял Эрика расплачиваться за наслаждение – безразлично, получал его или давал. Он помнил только одно – Эрик любил его, так же как теперь помнил, что его любила Леона. Руфус выражал свое презрение к Эрику, обращаясь с ним как с женщиной и постоянно повторяя, насколько тот уступает женщине и вообще представляет из себя в сексуальном отношении невероятного урода. Но Леона-то не была уродом. И все же он награждал ее теми же оскорбительными эпитетами, что и Эрика, и так же, как прежде, ощущал при этом страшный шум в голове и невыносимую тяжесть в груди.

Вивальдо жил один на первом этаже дома, расположенного на Бэнк-стрит. Он был у себя – в его окне горел свет. Руфус замедлил было шаг, но пронизывающий, холодный ветер решил дело, и он поспешно вошел в незапертую дверь подъезда, думая: ну что ж, значит, надо пройти и через это. И забарабанил в дверь квартиры Вивальдо.

Стук пишущей машинки, слышный с лестницы, умолк. Руфус постучал снова.

– Кто там? – послышался встревоженный голос Вивальдо.

– Это я, Руфус.

Яркий свет, бьющий из раскрытой двери, и лицо Вивальдо явились для него шоком.

– Боже мой, – только и сказал Вивальдо.

Обхватив Руфуса за шею, он втянул его в квартиру и не отпускал. Некоторое время они стояли не двигаясь, прислонившись к закрытой двери.

– Боже мой, – повторил Вивальдо. – Где же тебя носило? Ты что, не понимаешь, что так поступать нельзя? Ты всех нас до смерти напугал, старина. Где только тебя не искали!

Шок от встречи был словно удар под дых, и Руфус весь обмяк. Он стоял, прильнув к Вивальдо, будто они были связаны одной веревкой. Потом отстранился.

Вивальдо внимательно окинул его взглядом. По выражению его лица Руфус понял, как скверно выглядит. И поспешил укрыться от проницательных глаз Вивальдо в глубине квартиры.

– Ида приходила ко мне, она на грани безумия. Ты хоть знаешь, что со времени твоего исчезновения прошел месяц?

– Да, – сказал Руфус, тяжело опускаясь в кресло, которое осело под ним почти до самого пола. Комната, в которой он так часто бывал, казалась теперь незнакомой.

Он откинулся в кресле, закрыв руками глаза.

– Сними куртку, – сказал Вивальдо. – Пойду посмотрю, нет ли чего поесть, ты ведь голоден?

– Сейчас уже нет. Скажи лучше, как Ида?

– Беспокоится за тебя ужасно, но в остальном все нормально. Налить тебе выпить?

– Когда она приходила?

– Вчера. А сегодня звонила. Она заявила в полицию. Все встревожены, Кэсс, Ричард, все…

Руфус выпрямился в кресле.

– Меня ищет полиция?

– Ну, старик, ты же понимаешь, черт подери, что люди просто так не исчезают.

Вивальдо прошел на свою крошечную, захламленную кухоньку и распахнул холодильник, где сиротливо стояли кварта молока и половинка грейпфрута. Некоторое время он беспомощно созерцал их, потом захлопнул дверцу.

– Нужно пойти куда-нибудь поесть. У меня, оказывается, ничего нет. А вот выпить можешь – есть немного виски.

Вивальдо наполнил две рюмки, одну передал Руфусу, а с другой уселся на стул с прямой спинкой.

– Ну, вздрогнули. Где же ты был все это время, что делал?

– Слонялся по улицам.

– Господь с тобою, Руфус, в такую погоду? А спал где?

– Где придется. В метро, в подземных переходах. Иногда в кино.

– А что ел?

Руфус сделал глоток. Может, было ошибкой приходить сюда?

– Ну, – пробормотал он, удивляясь, что говорит правду, – приходилось иногда подставлять зад.

Вивальдо пристально посмотрел на него.

– Полагаю, тебе пришлось выдержать жестокую конкуренцию. – Он закурил, а остальную пачку и спички бросил Руфусу. – Надо было сообщить о себе хоть кому-то, дать знать, что происходит.

– Я… не мог. Правда не мог.

– А мне казалось, что мы друзья, ты и я.

Руфус поднялся с кресла и, держа в руке незажженную сигарету, принялся обходить комнату, трогая разные вещи.

– Не помню. Не знаю, о чем я думал. – Он закурил. – Но помню, как обошелся с Леоной. Не совсем еще свихнулся.

– И я помню, как ты обошелся с Леоной. Тоже не совсем свихнулся.

– Понимаешь, я не думал…

– О чем?

– Что кто-то будет беспокоиться обо мне.

Воцарилось гробовое молчание. Вивальдо встал и направился к проигрывателю.

– Ты, значит, не догадывался, что Ида будет беспокоиться? Что я буду, тоже не догадывался?

Руфус чувствовал, что задыхается.

– Я не знаю. Не помню ничего.

Вивальдо промолчал. Лицо его побелело от гнева, перебирая пластинки, он старался успокоиться. Наконец выбрал одну и поставил на проигрыватель. Это была пластинка с блюзами Джеймса Пита Джонсона и Бесси Смит «Тихая заводь».

– Ну раз так, – растерянно произнес Вивальдо и снова сел.

Помимо проигрывателя, в комнате находилось не так уж много вещей: торшер-самоделка, стоявшие на кирпичах книжные полки, пластинки, провислая кровать, треснувшее кресло и стул с прямой спинкой. Перед письменным столом, за которым работал Вивальдо, стоял высокий табурет, на него-то и взгромоздился сейчас хозяин дома; жесткие курчавые волосы падали ему на лоб, глаза омрачились, уголки рта опустились вниз. На столе лежали карандаши, бумага, стояли пишущая машинка и телефон. В нише, где была устроена кухонька, горел верхний свет. В раковине горой свалена грязная посуда, поверх нее – консервные банки, некоторые открыты вкривь и вкось. К одной из шатких ножек кухонного столика прислонен бумажный мешок с мусором.

Тысячам людей, пела Бесси, негде преклонить голову, и Руфус впервые услышал в нарочитой монотонности этого блюза нечто, чему раскрылось навстречу его исстрадавшееся сердце. Фортепьяно соглашалось с истинностью стоических и ироничных откровений певицы. Сейчас, когда Руфусу тоже негде было преклонить голову – потому что дом мой рухнул и в нем нельзя больше жить, пела Бесси, – он по-новому прочувствовал слова блюза и интонацию певицы, и ему захотелось понять, как другие справляются с чудовищной пустотой и кошмаром, заслоняющими от человека весь остальной мир.

Вивальдо не спускал с него глаз. Потом, откашлявшись, произнес:

– Может, тебе стоит сменить обстановку, Руфус? Все вокруг будет напоминать тебе о прежнем, иногда полезнее забыть прошлое и начать все сначала. А что, если тебе поехать на Тихоокеанское побережье?

– Чего я там не видел?

– Многие музыканты ездят туда.

– Там тоже находятся любители чужих задов, как и в Нью-Йорке. Никакой разницы.

– Говорю тебе, там здорово работается. Ты можешь почувствовать себя лучше – сам понимаешь, солнце, апельсины и все такое. – Вивальдо улыбнулся. – Станешь новым человеком, старик.

– Вижу, ты считаешь, – зло сказал Руфус, – что мне пора становиться другим человеком.

Минуту они молчали. Потом Вивальдо произнес:

– Не столько я, сколько ты сам так считаешь.

Руфус смотрел на этого высокого, худощавого, нескладного, белокожего молодого человека, своего лучшего друга, борясь с острым желанием причинить ему боль.

– Руфус, – вдруг снова заговорил Вивальдо, – поверь, я знаю… знаю, что тебя мучает множество вещей, которых я не могу до конца понять. – Он рассеянно постукивал по клавиатуре машинки. – Я даже не могу понять некоторых вещей, мучающих меня самого.

Руфус уселся на краешек растрескавшегося кресла, мрачно глядя на Вивальдо.

– Ты обвиняешь меня в том, что случилось с Леоной?

– Руфус, ну какой смысл в моих обвинениях? Ты сам осудил себя и осудил жестоко – отсюда все твои мучения, так зачем же еще мне винить тебя?

Но Руфус понимал, что Вивальдо пытается уклониться от ответа на прямой вопрос.

– Нет, все-таки скажи, обвиняешь или нет? Только говори правду.

– Руфус, не будь я твоим другом, то, без сомнения, винил бы тебя. Ты вел себя как последний негодяй. Но я понимаю, почему так случилось, вернее, думаю, что понимаю, пытаюсь понять. Кроме того, ты мой друг, и потому, будем смотреть правде в глаза, значишь для меня несравненно больше, чем Леона, и, конечно, я не стану читать тебе мораль из-за того, что ты вел себя как сукин сын. Все мы сукины дети. Потому мы так нуждаемся в друзьях.

– Хотелось бы мне объяснить тебе, как обстояло дело, – сказал, помолчав, Руфус. – Если б только можно было все вернуть.

– Но этого-то как раз и нельзя. Поэтому, пожалуйста, постарайся все забыть.

Руфус задумался. Нет, невозможно забыть ту, с которой так сроднился и которая так льнула к тебе. Разве можно забыть то, что постоянно мучает тебя, колет в самое сердце, делает другим весь мир? Невозможно забыть человека, которого убил.

Отхлебнув виски, он подержал спиртное во рту, а потом медленно проглотил. Никогда не сможет он забыть светлые испуганные глаза Леоны, нежную улыбку, печальную, протяжную интонацию ее голоса, хрупкое, ненасытное тело.

Поперхнувшись и закашлявшись, он отставил рюмку и затушил сигарету в грязной, переполненной окурками пепельнице.

– Думаю, ты мне не поверишь, но я по-настоящему любил Леону. Это правда.

– В том-то и дело, – сказал Вивальдо, – что я верю тебе. Потому положение и выглядит таким отчаянным.

Встав с табурета, он перевернул пластинку. В тишине снова зазвучал голос Бесси Смит.

В пустой постели мне так одиноко.

– О, пой еще, Бесси, – пробормотал Вивальдо.

Даже пружины заржавели от пустых, одиноких ночей.

Руфус потянулся за рюмкой и допил виски.

– Тебе знакомо чувство, когда кажется, что женщина пожирает тебя? Не потому, что она плохая или что-то не так делает, а просто потому, что она женщина?

– Знакомо, – ответил Вивальдо.

Руфус встал. Прошелся по комнате.

– Она иначе не может. Ты – тоже. И вот результат… – Он помолчал. – Конечно, у нас с Леоной было еще много другого…

Потом они надолго замолчали. Слушали Бесси.

– Тебя никогда не тянуло стать голубым? – неожиданно спросил Руфус.

Вивальдо улыбнулся, глядя в свой стакан.

– Я даже считал себя голубым в душе. Черт подери, и даже хотел этого. – Он засмеялся. – Но нет, я не голубой. Так уж я устроен.

Руфус направился к окну.

– Так, значит, мы с тобой болтаемся в одной лодке, – сказал он.

– Все мы там болтаемся. Не так уж много этих лодок. Просто нас с детства приучают ко лжи, мы врем так много, что не знаем, на каком мы свете.

Руфус промолчал. Он по-прежнему мерил шагами комнату.

Вивальдо продолжал:

– Думаю, тебе стоит пожить у меня пару деньков, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

– Мне не хочется стеснять тебя, Вивальдо.

Вивальдо взял пустую рюмку Руфуса и направился в кухню. На пороге остановился.

– Будешь лежать здесь утром и смотреть в потолок. Он весь в трещинах, они образуют разные причудливые картинки и, может, расскажут тебе то, что утаили от меня. Пойду плесну еще.

И тут Руфус вновь почувствовал, что задыхается.

– Спасибо, Вивальдо.

Вивальдо достал лед и разлил виски по рюмкам. Потом вернулся с ними в комнату.

– Ну, давай. За все то, чего мы еще не знаем.

Они выпили.

– Ну и поволновался я за тебя, – сказал Вивальдо. – Рад, что ты пришел ко мне.

– Я тоже рад тебя видеть, – сказал Руфус.

– Твоя сестра оставила номер телефона, просила позвонить, если я что-нибудь узнаю. Это телефон вашей соседки. Пожалуй, сейчас и позвоню.

– Не надо, – попросил Руфус. – Слишком поздно. Лучше я утром сам к ним зайду. – Эта мысль, мысль о том, что утром он увидит родителей и сестру, отрезвила его. Он опять уселся в кресло и, откинувшись, закрыл лицо руками.

«Руфус, – часто повторяла Леона, – поверь, нет ничего плохого в том, что ты цветной».

Иногда, услышав эти слова, он только бросал на нее ледяной отрешенный взгляд, словно не мог уразуметь, что такое она там вещает. Его глаза обвиняли Леону в невежестве и равнодушии. А ее глаза, встретив этот взгляд, наливались тоской, отчаянием, и еще в них загоралось жгучее желание.

Руфус же все откладывал выход на работу, а потом стал бояться даже мысли об игре на публике.

Раз на ее слова, что нет ничего позорного быть цветным, он ответил:

– Конечно, если ты нищая белая леди.

Услышав это впервые, Леона только поморщилась, как от боли, но ничего не сказала. Во второй раз дала ему пощечину. Он ответил тем же. Между ними началась непрерывная война. В ход шло все, оружием становились руки, голос, тело, одна ссора походила на другую. Часто, сидя неподвижно в кресле, закрыв лицо руками и слушая музыку, вспоминал Руфус, он внезапно срывался с места, швырял испуганную, заливающуюся слезами Леону на кровать или на пол, пригвождал ее к столу или стене, она, бесконечно жалкая, слабо, со стоном отбивалась, а он, запустив пальцы в ее длинные белокурые волосы, брал ее тем способом, который представлялся ему особенно унизительным. Находясь в близости с ней, он не чувствовал никакой любви; опустошенный, трясущийся, неудовлетворенный, он сбегал от изнасилованной им белой женщины и отправлялся бродить по кабакам. Там никто не аплодировал его победе, но и не осуждал. Руфус начал задираться с белыми мужчинами. Его выбрасывали из баров. В глазах друзей он читал, что летит в пропасть. Сердце вопило о том же. Но сам воздух вокруг был тюрьмой, и, падая, он не мог даже поглубже вдохнуть, чтобы, закричав, позвать на помощь.

И вот он на самом дне. С какой-то стороны даже хорошо, думал он: падать дальше некуда. Но, как он ни уговаривал себя, эта мысль не приносила стойкого утешения. Где-то в груди зрело подозрение, что дна как такового не существует.

– Я не хочу умирать, – неожиданно услышал он себя со стороны и заплакал.

Безумно громко и как бы в отдалении продолжала греметь музыка. В лицо жаркой волной бил яркий свет. Руфус весь покрылся испариной, тело зудело, от него шел нестерпимый запах. Вивальдо стоял рядом и гладил Руфуса по голове, его свитер мешал Руфусу дышать. Он плакал, не в силах остановиться, встать, вдохнуть воздух полной грудью, он мог только сидеть вот так, зарыв лицо в ладони. Вивальдо прошептал: «Все хорошо, старик, поплачь, облегчи душу». Руфус хотел подняться, вздохнуть свободно, но в то же самое время его тянуло броситься плашмя на пол и забыться, избавиться от невыносимой боли.

Но, пожалуй, первый раз в жизни он знал наверняка: эта боль – он сам, каждый дюйм его тела. Как и все люди, он состоит из мяса, костей, мышц, жидкости, волос, кожи, в его плоти, как и у всех, несколько отверстий. Тело его подчиняется каким-то ему неведомым законам. Руфус не понимал их, не понимал и того, что за сила привела его к такому полному одиночеству. Но за какую-то долю секунды непостижимое таинство свершилось в его душе, призвав к примирению. А музыка все плыла. Бесси пела теперь, что согласна жить в тюрьме, но не так же долго!

– Я виноват, – сказал Руфус, поднимая голову.

Вивальдо подал ему платок. Руфус вытер глаза и высморкался.

– Чего уж тут виниться, – отозвался Вивальдо. – Радоваться надо, что так все кончилось. – Он немного помолчал, склонившись над Руфусом, а потом прибавил: – Надо бы тебя вытащить отсюда и накормить пиццей. Ты голодный, старик, отсюда и все проблемы. – И он отправился на кухню умыться. Руфус наблюдал с улыбкой, как друг плещется, согнувшись над раковиной, при тусклом свете лампочки.

Кухня Вивальдо напомнила Руфусу ту, которая была у них с Леоной на Сент-Джеймс-стрит. Эта квартирка на краю острова стала их последним совместным жилищем. Когда Руфус бросил работу, деньги быстро кончились, в ломбард нести было уже нечего, и они жили на жалованье, которое платили в ресторане Леоне. Но потом и она потеряла работу: ей все труднее стало приходить вовремя на службу из-за постоянных пьянок дома, да и вид у нее становился все потрепаннее. Однажды вечером полупьяный Руфус зашел за ней в ресторан, и уже на следующий день ее уволили. Больше она так и не нашла постоянной работы.

Как-то на последней квартире их навестил Вивальдо. За окном круглые сутки раздавались гудки барж. Леона сидела на полу в ванной с грязным и опухшим от слез лицом, растрепанные волосы свисали на глаза. Руфус избил ее. Сам он с угрюмым видом сидел на постели.

– За что он тебя? – вырвалось у Вивальдо.

– Не знаю, – рыдала Леона. – Я ни в чем не виновата. Он всегда колотит меня просто так, ни за что. – Она судорожно глотала воздух, приоткрыв как ребенок рот. В тот момент Вивальдо ненавидел Руфуса, и тот это понял. – Он говорит, что я сплю за его спиной с другими цветными парнями, но это неправда, клянусь, это неправда!

– Руфус знает, что это неправда, – сказал Вивальдо. – Он взглянул на друга – тот по-прежнему молчал – и вновь перевел взгляд на Леону. – Поднимайся, Леона. Вставай. Умой лицо.

Войдя в ванную, он помог ей подняться и пустил воду.

– Хватит, Леона. Соберись. Будь умницей.

Она силилась подавить рыдания, брызгая себе в лицо водой. Вивальдо ласково похлопал Леону по плечу, очередной раз поразившись хрупкости ее фигурки, и прошел в спальню.

Руфус волком зыркнул на него.

– Это мой дом, – рявкнул он, – и девушка тоже моя! Ты здесь третий лишний. Лучше выматывайся отсюда подобру-поздорову.

– Тебя ведь, дурака, пришить могут, – сказал Вивальдо. – Стоит ей только пикнуть. Или стоит мне завернуть за угол и пригласить сюда первого встречного полицейского.

– Ты что, пытаешься запугать меня? Иди, веди своего полицейского.

– Ты в своем уме? Да он глянет на эту сцену с порога и тут же заберет тебя в кутузку. – Вивальдо снова направился в ванную. – Собирайся, Леона. Надень пальто. Я увезу тебя отсюда.

– Я еще в своем уме, – зашипел Руфус, – а вот в каком ты – не знаю. Куда ты хочешь отвести Леону?

– Мне некуда податься, – пробормотала Леона.

– Можешь пожить у меня, пока не подберешь себе что-нибудь получше. Здесь я тебя не оставлю.

Руфус откинул голову назад и расхохотался. Вивальдо и Леона повернулись в его сторону. А он тем временем уже орал, уставившись в потолок:

– Он приходит в мой дом и уводит мою девушку в полной уверенности, что жалкий черномазый, конечно же, спустит это ему с рук! Ну не сукин сын?

И, дико хохоча, он повалился набок.

Вивальдо крикнул:

– Руфус! Что с тобой? Руфус!

Руфус резко оборвал смех и снова принял сидячее положение.

– Я только хочу знать! Кому ты морочишь голову? Уж мне-то известно, что в твоей квартире только одна кровать.

– Бог с тобой, Руфус, – всхлипывала Леона. – Вивальдо только хотел помочь.

– А ты заткнись, – оборвал Руфус девушку, грозно взглянув на нее.

– Не все животные, – пробормотала она.

– Ты хочешь сказать – как я?

Она промолчала. Вивальдо следил за ними, ничего не говоря.

– Ты хочешь сказать, как я, сука? Или – как ты?

– Пусть я животное, – вспыхнула Леона, осмелев от присутствия Вивальдо, – но я хочу знать, кто сделал меня такой. Ответь!

– Ясно – кто. Твой муж, сука. Сама говорила, что трахало у него большое, как у коня. Сама рассказывала, как он тебя уделывал и все похвалялся, что у него самое большое трахало на Юге – и среди белых, и среди негров. По твоим словам, все это было невыносимо. Ха-ха! Ничего смешнее отродясь не слышал.

– Вижу, – устало сказала Леона, помолчав, – много лишнего я тебе наговорила.

Руфус фыркнул.

– Да уж. – Он говорил, обращаясь неизвестно к кому: Вивальдо, комнате, реке? – Эту суку испортил ее муж. Муж и все те трусливые черномазые, что трахали ее под кустами в Джорджии. Из-за этого ее муж и прогнал. Взяла бы да и рассказала всю правду. Тогда никто бы тебя не бил. – Он осклабился в сторону Вивальдо. – Старик, эту курочку нельзя удовлетворить, – хохотнул он, но осекся, взглянув на Леону.

– Руфус, – произнес Вивальдо, стараясь говорить как можно спокойнее. – Не понимаю, к чему ты клонишь. Похоже, ты сошел с ума. У тебя чудесная девушка, которая пойдет за тобой на край света, и тебе это известно, а ты ведешь себя как герой «Унесенных ветром». Не случилось ли у тебя что-нибудь с головой? – Он вымученно улыбнулся. – Старик, кончай ты все это. Слышишь?

Руфус молчал. Теперь он сидел на постели в той же позе, в какой его застал Вивальдо.

– Пойдем, Леона, – сказал Вивальдо, и тут Руфус встал, глядя на них с легкой улыбкой, в которой читалась неприкрытая ненависть.

– Я заберу ее на несколько дней – поостыньте оба. Так дальше дело не пойдет.

– Сэр Уолтер Рэли[4] с дымящимся членом наперевес, – ухмыльнулся Руфус.

– Послушай, – разозлился Вивальдо. – Вижу, ты мне не доверяешь. Так вот, я сниму дешевую комнату у «Христиан»[5]. Или приду сюда. Какого черта! – заорал он. – Не собираюсь я уводить твою девушку. Ты что, не знаешь меня?

Руфус вдруг заговорил нарочито смиренно, но с потаенной угрозой.

– Ну, конечно, она ведь недостаточно хороша для тебя.

– О, черт! Да это ты так считаешь! Что она недостаточно хороша для тебя!

– Нет, – вмешалась Леона, и мужчины посмотрели в ее сторону. – Вы оба неправы. Руфус думает, что он недостаточно хорош для меня.

Они с Руфусом жгли друг друга взглядами. Послышался отдаленный гудок баржи. Руфус криво усмехнулся.

– Видишь? Ты первая начинаешь. Всегда ты. Разве можно с тобой после этого иметь дело?

– Тебя так воспитали, – сказала она. – Ты просто другого не понимаешь.

Вновь воцарилась тишина. Леона сжала губы, а глаза ее наполнились слезами. Чувствовалось, что она всем сердцем хотела бы, чтобы ее последние слова не были произнесены, хотела бы вернуть назад прошлое, начать все сначала. Но она не знала, что сказать, и молчание затягивалось. Руфус скривил рот.

– Катись отсюда, дешевка, – бросил он, – займись любовью с этим итальяшкой. Только проку не будет. Вот уж нет. Опять ко мне приползешь. Будешь бегать за мной как пришитая. – И он уткнулся лицом в одеяло. – Наконец-то я высплюсь по-человечески.

Вивальдо подтолкнул Леону, а сам, пятясь к двери, не сводил глаз с Руфуса.

– Я сразу же вернусь, – сказал он.

– Только посмей, – отозвался Руфус. – Убью на месте.

Леона бросила на Вивальдо умоляющий взгляд – не надо перечить, и они вышли из квартиры.

– Леона, – спросил Вивальдо уже на улице, – давно у вас так? Почему ты это терпишь?

– А почему, – устало задала Леона встречный вопрос, – люди вообще терпят? Наверное, просто не знают, как быть. Так и я. Клянусь Богом, я ума не приложу, что мне делать. – Она снова заплакала. На улице было темно и пустынно. – Ведь он болен, я все ждала, что ему станет получше, а к доктору он обращаться не хочет. Он знает, что я не делаю этих гадких вещей. Знает, а все равно говорит.

– Так продолжаться не может, Леона. Он убьет и тебя и себя!

– На той неделе он подрался в метро с одним парнем, несчастным человеком, которому не понравилось, что мы идем вместе. И что ты думаешь? Он обвинил во всем меня. Сказал, что я заигрывала с этим бедолагой. Клянусь, Вив, я даже не замечала его, пока он не открыл рот. Но Руфус все время ждет, что такое случится, видит оскорбление там, где его нет и в помине, не замечает ничего другого. Повторяет, что я разбила ему жизнь. Хотя, по совести, мне он тоже не принес много добра.

Она вытерла рукой слезы. Вивальдо дал ей свой платок и обнял одной рукой за плечи.

– Жизнь и так достаточно сложна, и людей плохих хватает, так чего же еще искать хлопот? Зачем напрашиваться на неприятности? Я много раз твердила ему, что знаю полно людей, которые меня терпеть не могут. Но мне на них наплевать. Пусть живут как хотят. А я буду жить своей жизнью.

Полицейский, проходя мимо, внимательно посмотрел на них. Вивальдо почувствовал, как по телу Леоны прошла дрожь. Ее испуг передался ему. Никогда раньше не испытывал он страха перед полицейскими – просто глубоко их презирал. А вот теперь его охватила дрожь при виде обезличенного формой человека на пустой улице. Он представил себя на месте Руфуса. Что сказал бы полицейский и что бы сделал, встреть он Руфуса здесь, в обнимку с Леоной?

Однако уже минуту спустя Вивальдо говорил:

– Тебе нужно оставить его. И уехать из города.

– Да пойми ты, Вив, я надеюсь, что все образуется. Когда я познакомилась с ним, он был совсем другой, ничего похожего. И сейчас, верю, таким в душе остается. У него просто что-то сместилось в голове, и он никак с этим не справится.

Они остановились под фонарем. Горе сделало ее измученное лицо невыразимо прекрасным. Слезы струились по впалым щекам, она пыталась совладать с собой, но безуспешно – ее губы, губы маленькой девочки, непроизвольно дергались.

– Я люблю его, – беспомощно говорила она. – Люблю. И ничего не могу с собой поделать. Как бы он со мной ни обращался. Он просто запутался и бьет меня, потому что под рукой нет никого другого.

Вивальдо притянул к себе тоненькую, как тростинка, рыдающую девушку – ни в чем не повинную жертву, расплачивающуюся за грехи предыдущих поколений. Он не находил слов утешения. К нему вдруг пришло ужасное прозрение. Впереди, в отдалении, слабо обозначились неясные опасности, тайные бездны, о которых он раньше даже не подозревал.

– Вот и такси, – сказал он.

Она отстранилась от него и опять принялась утирать слезы.

– Я отвезу тебя и сразу вернусь, – сказал он.

– Нет, – возразила Леона, – просто дай ключи. За меня не беспокойся. Иди скорее к Руфусу.

– Он обещал убить меня, – сказал Вивальдо с кривой улыбкой.

Такси затормозило рядом с ними. Вивальдо передал Леоне ключи. Она распахнула дверцу, слегка отвернувшись, чтобы водитель не видел ее заплаканного лица.

– Руфус не может никого убить, – сказала Леона, – разве что себя, если рядом не будет друга. – Уже садясь в машину, она немного помедлила. – Кроме тебя, Вивальдо, у него больше нет друзей на этом свете.

Он дал ей денег на дорогу и посмотрел на нее взглядом, выражение которого теперь, после нескольких месяцев знакомства, было ясно обоим. Они оба любили Руфуса. И оба были белые. Сейчас, когда столь ужасным образом обозначилось это противостояние, они как никогда не хотели об этом говорить. И каждый знал, что другой думает о том же.

– Значит, едешь? – спросил он. – Прямо ко мне?

– Да. А ты возвращайся к Руфусу. Может, сумеешь помочь ему. Ему нужна помощь.

Вивальдо назвал шоферу адрес и проводил взглядом отъехавшую машину. Потом повернулся и пошел тем же путем обратно.

Теперь, когда он остался один, дорога показалась ему дольше, а сама улица темнее. Ощущение, что где-то рядом, в темноте, рыщет полицейский, делало тишину почти зловещей. Ему стало не по себе, появилось ощущение смутной угрозы. Он почувствовал себя чужим в этом городе, где родился и к которому испытывал иногда нечто вроде симпатии – ведь другой родины у него не было. Но настоящего дома он здесь так и не обрел – разве можно назвать домом дыру на Бэнк-стрит? И все же он всегда надеялся, что когда-нибудь у него будет в этом городе настоящий дом. А вот теперь засомневался, можно ли пустить корни на камнях, или, точнее, стал догадываться, какими становятся те, кто пустил-таки эти корни. И задумался: не меняется ли он сам?

Вивальдо всегда считал, что его уединенная жизнь говорит о некоем превосходстве над остальными. Но другие, вполне заурядные люди тоже были очень одинокими, они не могли разорвать путы сиротства хотя бы потому, что не имели для этого нужных качеств. А сейчас его собственная одинокость, усилившаяся вдруг в миллионы раз, заставила ночной воздух казаться еще холоднее. Ему вспомнилось, до каких крайностей доводил его этот индивидуализм, в какие жуткие ловушки и западни он попадал, и он задал себе вопрос, куда приведет родной город эта витающая над ним страшная опустошенность?

Подходя к дому Руфуса, Вивальдо изо всех сил отгонял мысли о друге.

Он шел по району, где размещались склады. Жилых домов было немного. В дневное время здесь взад-вперед сновали грузовики, и грузчики, смачно ругаясь, снимали с машин и грузили неподъемные тяжести. В прошлом Вивальдо в течение довольно долгого времени тоже работал грузчиком. Он гордился своей ловкостью и крепкими мускулами и радовался тому, что работает как равный среди настоящих мужчин. Однако грузчики не принимали Вивальдо за своего, было в нем нечто такое, что мешало этому. Время от времени то один мужчина, то другой, закуривая сигарету, вдруг бросал на него насмешливый взгляд. За улыбкой скрывалась идущая из глубины существа враждебность, своего рода самозащита. Они звали его «головой», говорили, что он «далеко пойдет», тем самым подчеркивая, что его место не здесь, а уж куда он пойдет – не их забота.

Но как Вивальдо ни отгонял мысли о Руфусе, они все глубже впивались в его сознание и причиняли боль. В школе, где он учился, было несколько цветных ребят, но они, как он помнил, всегда держались отдельно. Вивальдо знал, что некоторые парни сбивались в банды, вылавливали на улице чернокожих сверстников и жестоко избивали их. Вряд ли возможно и, конечно, совсем несправедливо, чтобы все эти битые в школе цветные выросли во взрослых мужчин, которые только и искали бы, кого отдубасить, в том числе и тех, или особенно тех, кто их и в мыслях никогда не обижал.

В окне Руфуса горел свет – единственный огонек во всем доме.

Вивальдо вдруг вспомнился случай, произошедший с ним года два или три назад. Тогда он проводил много времени в Гарлеме, бегая за тамошними шлюхами. Раз вечером он шел по Седьмой авеню, направляясь в жилые кварталы. Моросило. Вивальдо торопился: надвигалась ночь, в этой части улицы почти не встречались прохожие, и он боялся, что его остановит полицейская патрульная машина. На 116-й улице он заскочил в бар, сознательно выбрав тот, где раньше не бывал. Попав в новое место, Вивальдо почувствовал себя непривычно скованно, не понимая, что таится за выражениями лиц местных завсегдатаев. Что бы там ни было, скрывалось это отменно. Люди пили, болтали, кидали монеты в музыкальный автомат. Он не видел, чтобы его присутствие кого-нибудь стесняло или заставляло придержать язык. Никто, однако, не заговаривал с Вивальдо, а если кто-нибудь случайно встречался с ним глазами, то взгляд гостя тут же странно стекленел. Даже если он в тот момент улыбался. И бармен, посмеявшись шутке Вивальдо и пододвинув к нему рюмку, всем своим видом показывал, что разделяющая их стойка как бы символизирует несравненно большую пропасть.

Но той ночью он все же увидел их настоящие глаза. Какое-то время спустя к нему подошла девушка. Она жила неподалеку, и они отправились к ней домой. Оказавшись на месте, он быстренько ослабил галстук и стянул брюки; они уже приступали к делу, когда дверь распахнулась и в комнату вошел ее «муж». Это был один из тех, кто пил и смеялся в баре. Девушка взвизгнула, впрочем, весьма мелодично, и начала преспокойно одеваться. Вивальдо чуть не разрыдался от огорчения, а потом, напротив, так рассвирепел, что был готов убить нежданного гостя. Но, заглянув в глаза мужчины, по-настоящему испугался.

Мужчина посмотрел на него сверху вниз и улыбнулся.

– Куда ты собирался его засунуть, белый щенок?

Вивальдо промолчал, потихоньку натягивая брюки. У мужчины была очень темная кожа, ростом он не уступал Вивальдо и находился сейчас в более выгодной для драки позиции.

Девушка, сидя на постели, надевала туфли. В тишине слышалось, как она низким голосом мурлыкала нечто бессвязное, то и дело обрывая мелодию. Вивальдо не мог уловить мотив, и это почему-то привело его в бешенство.

– Мог бы постоять за дверью пару минут, – сказал он в запальчивости. – Я даже войти в нее не успел.

Он произнес эти слова, застегивая ремень и смутно ощущая, что таким способом хоть как-то отплатит за свое унижение. Но не успел он еще закрыть рот, как мужчина влепил ему пощечину, сначала одну, потом другую. Вивальдо отлетел от кровати в угол, где стоял умывальник, и свалил стаканчик для воды, который, упав, разбился вдребезги.

– Черт бы вас побрал, – выругалась девушка, – можно хоть квартиру не разносить? – Встав на колени, она подобрала осколки. Вивальдо показалось, что ей немного стыдно за своего сожителя и что она слегка испугалась.

– Поторапливайся, – сказала она, все еще стоя на коленях, – и выметайся отсюда.

Мужчины не сводили друг с друга глаз, и постепенно нарастающий страх вытеснил из Вивальдо остатки гнева. Страх порождала не сама ситуация, нет, источник его крылся во взгляде мужчины. В устремленных на Вивальдо глазах была разлита спокойная неколебимая ненависть, пронять которую невозможно, потому что она сродни сумасшествию.

– Тебе чертовски повезло, что ты не успел войти, – произнес мужчина. – Иначе тебе пришлось бы пожалеть, белый щенок. Нечего было бы больше засовывать в негритянских девушек. Точно говорю.

Если тебе это так важно, хотел сказать Вивальдо, чего же ты не заберешь ее с улицы? Но чутье подсказывало ему, что лучше помолчать, о том же говорило и молчание девушки.

Поэтому он произнес только несколько слов, стараясь, чтобы они звучали как можно дружелюбнее:

– Ладно. Все случилось как в бородатом анекдоте. Вот я стою перед тобой. Скажи, чего тебе надо?

Но мужчина хотел большего, чем мог выразить словами. Он жадно следил за Вивальдо, ожидая, что тот снова заговорит. В мозгу Вивальдо вдруг ожила сцена из старого кинофильма. Там охотничья собака, застыв, ждет, когда стая куропаток, не выдержав напряжения, взмоет в небо, где птиц настигнут пули охотников. Нечто подобное происходило и в этой комнате: негр упорно ждал, что Вивальдо заговорит. Сами слова уже ничего не значили – нужен был лишь повод для жестокой расправы. Вивальдо затаил дыхание, стараясь изо всех сил скрыть охватившую его панику, но по спине забегали мурашки. Мужчина перевел взгляд на стоявшую рядом с кроватью девушку, а потом медленно направился к Вивальдо. Стоя прямо перед ним, негр сверлил его взглядом, как бы желая, пробуравив череп, проникнуть в его мысли. Потом резко выбросил вперед руку.

Вивальдо покорно протянул бумажник.

Мужчина закурил сигарету, она дымилась в уголке его рта, а он неторопливо, с насмешливым высокомерием обследовал бумажник.

– Чего я не понимаю, – произнес он, – так это почему вас, белых сосунков, тянет в наши края, почему вы приходите сюда волочиться за чернокожими девушками? Ведь мы же не болтаемся у вас в центре и не пристаем к белым кралям. – Он поднял глаза. – Такого не бывает.

Это еще бабушка надвое сказала, подумал Вивальдо, но вслух ничего не произнес. Однако слова задели его за живое, и в нем снова забурлила злость.

– А если я скажу тебе, что она моя сестра, – сказал мужчина, указывая на девушку. – Понравилось бы тебе, застань ты меня со своей сестрой?

Вот уж плевать, затрахай ее хоть до смерти, мелькнуло в голове у Вивальдо. В то же время от этого вопроса кровь ударила ему в голову. Было понятно, что этого-то и добивался мужчина.

Где-то в глубине сознания задержался немой вопрос – почему эти слова заставили его задрожать от ярости?

– Скажи, что бы ты со мной сделал? – настаивал мужчина, держа в руках бумажник и посматривая на Вивальдо с той же насмешливой улыбкой. – Хочется знать, какое наказание ожидало бы меня. – Не добившись ответа, он прибавил: – Ну, говори. Знаешь ведь, что вы делаете в таких случаях. – По непонятной причине мужчина, казалось, немного стыдился своих слов, но не становился от этого менее опасен.

Вивальдо с трудом выдавил из себя:

– Нет у меня никакой сестры, – и стал затягивать галстук, стараясь унять дрожь, потом оглянулся, ища взглядом куртку.

Мужчина еще минуту смотрел на него, затем взглянул на девушку и снова занялся бумажником. Он извлек оттуда все деньги.

– Это все?

Как раз в это время у Вивальдо была постоянная работа, и в бумажнике находилось почти шестьдесят долларов.

– Да, – ответил он.

– А в карманах есть что-нибудь?

Вивальдо извлек оттуда бумажные деньги и мелочь, все вместе – примерно долларов на пять. Мужчина забрал и их.

– Мне нужно немного денег, чтобы добраться до дома, – сказал Вивальдо.

Мужчина вернул ему пустой бумажник.

– Пройдись пешочком, погуляй, – посоветовал он. – Считай, что тебе еще повезло. Застукаю еще раз, покажу, что бывает с негром, если мистер Чарли застанет его с мисс Энн.

Вивальдо сунул пустой бумажник в задний карман и подобрал упавшую на пол куртку. Мужчина по-прежнему не сводил с него глаз, а девушка напряженно следила за мужчиной. Подойдя к двери, Вивальдо открыл ее, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.

– Что ж, – сказал он, – премного благодарен, – и заковылял вниз по лестнице. Он миновал уже один лестничный пролет, когда услышал, как дверь наверху открылась и на лестнице послышались быстрые вороватые шаги. Остановившись, девушка что-то протянула ему с верхнего пролета.

– Вот, – шепнула она, – возьми, – и, смело перегнувшись через перила, сунула ему в нагрудный карман доллар. – Иди сразу домой, – прибавила она, – и поскорей, – и торопливо побежала вверх по ступенькам.

Еще долго после этого вечера, полного ярости, стыда и ужаса, помнил Вивальдо взгляд негра. Эти глаза и сейчас, когда он поднимался наверх, в квартиру Руфуса, буравили его. Он вошел, не постучав. Руфус стоял у самой двери, зажав в руке нож.

– Нож – для кого? Для меня или для себя? А может, ты собрался отрезать ломтик салями?

Вивальдо стоило большого труда не попятиться назад и не отвести взгляд.

– Я собирался всадить его тебе в грудь.

Проговорив это, Руфус, однако, не тронулся с места. Вивальдо перевел дыхание.

– Брось ты его. Не видел еще никого, кому были бы так нужны друзья, как тебе сейчас.

Они довольно долго смотрели друг другу в глаза, ни один из них даже не пошевелился. Возможно, искали на дне глаз воспоминания о былой дружбе. Вивальдо настолько хорошо знал лицо перед собой, что в какой-то момент перестал смотреть на него, продолжая меж тем видеть и отмечать зрением сердца печальные перемены в облике Руфуса. Раньше этот лоб не прорезала сеть тонких морщинок и между бровями не залегала глубокая и извилистая складка, а губы не были угрюмо поджаты. Вивальдо не верил глазам – таким он никогда не видел друга. Тот никогда не ассоциировался у него с насилием: походка у Руфуса всегда была легкая и неторопливая, интонация – шутливая и мягкая. Но тут Вивальдо вспомнил, как яростно мог играть Руфус на своем барабане.

Он сделал еле заметный шаг вперед, не сводя глаз с Руфуса. И с ножа.

– Не убивай меня, Руфус, – услышал он свой голос. – Я не причиню тебе вреда. Я хочу только помочь.

Дверь в ванную была все еще открыта, там по-прежнему горел свет. На кухне тусклая лампочка безжалостно высвечивала убогий столик – обыкновенную доску, лежавшую на двух ящиках от апельсинов, – таз и стопку выстиранного белья. В углу свалена грязная одежда. В полумраке спальни, прямо на полу посреди комнаты лежали два раскрытых чемодана, один Руфуса, другой Леоны. На кровати – смятая серая простыня и легкое одеяло.

Руфус внимательно вглядывался в Вивальдо. Казалось, он не верил ему, хотя страстно хотел поверить. Вдруг его лицо исказила страдальческая гримаса, он выронил нож и, упав Вивальдо на грудь, обнял его трясущимися руками.

Вивальдо повлек Руфуса в спальню и усадил на кровать.

– Кто-то должен мне помочь, – наконец заговорил Руфус, – кто-то должен помочь. С этим дерьмом нужно кончать.

– Расскажи, что с тобой происходит? Ты губишь себя. Почему? Не пойму.

Руфус со вздохом рухнул спиной на одеяло и, заложив руки за голову, уставился в потолок.

– Сам не знаю. Я теперь черное от белого не отличу. Не пойму, на каком я свете.

Весь дом спал, стояла гробовая тишина. Казалось, комната, где они находились, существует сама по себе и никак не связана с жизнью остального острова.

Вивальдо заговорил как можно мягче:

– Не стоит так поступать с Леоной. Даже если бы ты был прав. Если не можешь обращаться с ней иначе, ну, тогда вам лучше расстаться.

Руфус силился улыбнуться.

– Знаешь, я думаю, у меня что-то случилось с головой.

Он снова замолк, повернулся на бок и взглянул на Вивальдо.

– Ты посадил ее в такси?

– Да, – ответил Вивальдо.

– Она поехала к тебе?

– Да.

– И ты тоже туда отправишься?

– Если ты не возражаешь, я хотел бы немного пожить у тебя.

– Ты что, хочешь присматривать за мной? Как это понять?

Руфус расплылся в улыбке, но тон его был серьезен.

– Я подумал, может, ты не против, если кто-нибудь побудет сейчас рядом с тобой, – сделал попытку оправдаться Вивальдо.

Сорвавшись с кровати, Руфус возбужденно заходил по квартире.

– Не нужны мне никакие компаньоны. Сыт по горло. Хватит впечатлений до конца моих дней. – Он остановился у окна, спиной к Вивальдо. – Ненавижу всех этих белых сволочей там снаружи. Они хотели бы убить меня, думаешь я не понимаю? Подчинили себе весь мир и вокруг моей шеи удавку стягивают все туже. – Он отошел от окна, по-прежнему не глядя на Вивальдо. – Иногда лежу здесь и слушаю, просто слушаю. Они там копошатся за окном, разгружают машины – в полной уверенности, что никогда в их жизни ничего не изменится. А я лежу и жду – когда же на этот город свалится бомба и разнесет его к чертям собачьим, чтобы прекратилась наконец эта возня. Хочу услышать их стоны, увидеть, как они будут истекать кровью и задыхаться, хочу слышать их мольбу, понимаешь, старик, мольбу о помощи. О, им придется долго канючить, прежде чем я приду им на помощь. – Он замолчал, его полные слез глаза горели ненавистью. – Когда-нибудь это случится, обязательно случится. Вот тогда я порадуюсь. – Он вернулся к окну. – Иногда, слыша за окном гудки, я думаю, не лучше ли сесть на один из судов и уплыть куда-нибудь подальше от этих ничтожеств, туда, где с человеком обращаются, как должно обращаться с человеком. – Он утер слезы тыльной стороной руки и вдруг с силой саданул ею по подоконнику. – Нужно обороняться от домовладельца, ведь он белый. Нужно обороняться от лифтера, ведь он тоже белый! Любой бомж с Бауэри[6] может насрать тебе на голову; пусть он не слышит, не видит, не может ходить, пусть у него не стоит – но он белый!

– Руфус, послушай, Руфус! А как же… – Вивальдо хотел спросить, а как же я, Руфус? Ведь я тоже белый. Но он закончил фразу иначе: – Не все такие, Руфус.

– Вот как? Для меня это новость.

– Леона любит тебя…

– Она так любит всех цветных, – прервал его Руфус, – что меня от этого тошнит. Сказать тебе, что ей во мне нравится больше всего? Единственное, что ей нужно, это… – Он вызывающе положил руку на причинное место, сделав движение, словно хотел вырвать член. Вивальдо поморщился, как от боли, и это вроде бы доставило Руфусу удовольствие. Он снова уселся на кровать. – Только это.

– Ты совсем рехнулся, – сказал Вивальдо. От страха голос его звучал неубедительно.

– Но только она и нужна мне на этом свете, – прибавил после небольшой паузы Руфус. – Вот ведь какая незадача.

– Ты губишь девушку. Разве ты этого хочешь?

– И она тоже губит меня.

– Пусть так. Так ты этого добиваешься?

– Что нужно двум людям друг от друга? – спросил Руфус. – Можешь мне сказать?

– Думаю, чего не нужно, так это доводить партнера до сумасшествия. В этом я уверен.

– Значит, ты осведомленнее меня, – сказал Руфус не без сарказма. – А что тебе надо от девушки?

– Что надо мне?

– Да, что надо тебе?

– Ну, как тебе сказать, – начал Вивальдо, пытаясь спрятать за улыбкой самую настоящую панику. – Думаю, переспать с ней.

– Вон оно что! – Руфус с любопытством смотрел на него, как бы прикидывая в уме: вот, значит, как обстоят дела с вами, белыми. – И ничего больше?

– Ну нет, – Вивальдо опустил глаза. – Хотелось бы, конечно, нравиться… чтобы меня любили.

Воцарилась тишина. Потом раздался голос Руфуса:

– Ну и как, любили?

– Нет, – ответил Вивальдо, вспоминая девушек-католичек и проституток. – Думаю, никто не любил.

– А как ты ведешь себя в постели? – шепнул Руфус. – Что ты делаешь? – Он бросил взгляд на Вивальдо, криво усмехнувшись. – Что ты делаешь?

– Что ты имеешь в виду? – Вивальдо сделал попытку улыбнуться, но он знал, о чем спрашивает Руфус.

– Делаешь, что тебя просят? – Руфус, понизив голос, потянул Вивальдо за рукав. – А твоя белая подружка, Джейн, она берет в рот?

О, Руфус, хотел закричать Вивальдо, кончай ты разводить бодягу! – и почувствовал, что слезы подступают к глазам. В то же время сердце его екнуло в страхе и кровь отхлынула от лица.

– Нет у меня таких умелиц, – ответил он, мысленно перебрав занудных девушек-католичек, подруг его юности. Попытавшись вызвать в памяти череду постелей, в которых побывал, Вивальдо понял, что из этого ничего не получится – ни одна не запомнилась. – Разве что проститутки, – вырвалось у него, и в воцарившемся молчании он остро ощутил, что рядом с ними на кровати сидит сама смерть. Он в испуге взглянул на Руфуса.

Руфус расхохотался. Он повалился на постель и хохотал до колик, пока слезы не заблестели в уголках глаз. Ничего страшнее этого смеха Вивальдо не слышал, ему хотелось с силой встряхнуть Руфуса или нахлестать его по щекам – все что угодно, лишь бы этот смех прекратился! Но он только закурил сигарету, ладони его были влажными. Руфус закашлялся, брызгая слюной, и сел на кровати. Повернулся раскрасневшимся лицом к Вивальдо. И, выкрикнув: «Проститутки!» – вновь залился смехом.

– Что тут такого смешного? – тихо поинтересовался Вивальдо.

– Если не понимаешь, тебе не объяснить, – ответил Руфус. Отсмеявшись, он как-то сразу успокоился и помрачнел. – Все мы болтаемся в одном поезде – только ты едешь в одну сторону, а я – в другую… чистое безумие. – В его устремленных на Вивальдо глазах вновь блеснула ненависть. Он проговорил: – У нас с Леоной была обалденная постель. Чего только мы не вытворяли.

– Замечательно, – отозвался Вивальдо. Он затоптал сигарету. В нем снова закипало раздражение, и в то же время тянуло рассмеяться.

– А толку чуть, – сказал Руфус. – Никакого толку. – С реки доносились протяжные гудки, Руфус снова направился к окну.

– Нужно выбираться отсюда. Так будет лучше для меня.

– Тогда поторопись. Не тяни – уезжай, и все.

– Я и собираюсь, – сказал Руфус. – Собираюсь уехать. Хочется только еще разок увидеть Леону. – Он не сводил глаз с Вивальдо. – Хочется трахнуть ее на прощание… кончить… полюбить… еще хоть раз.

– Чтоб ты знал, – оборвал его Вивальдо, – меня не очень интересуют подробности твоей интимной жизни.

Руфус осклабился.

– Да ну? А мне всегда казалось, что вас, белых, хлебом не корми, а только расскажи, как у нас, бедолаг, эта штука работает.

– Ну, значит, я иначе устроен, – сказал Вивальдо.

– Похоже на то, – согласился Руфус.

– Я только хотел быть твоим другом, – прибавил Вивальдо. – И ничего больше. Но, вижу, друзья тебе не нужны. Так?

– Так, – ответил Руфус. – Так. – Помолчав, он через силу, медленно заговорил: – Не обращай внимания на мои слова, Вивальдо. Я знаю, ты мой единственный друг. Больше у меня никого нет.

Поэтому ты и ненавидишь меня, подумал Вивальдо; в охватившем его спокойствии слились печаль и безнадежность.

И вот теперь Вивальдо и Руфус сидели в молчании у окна пиццерии. Они почти обо всем уже переговорили. Все рассказали друг другу, вернее, рассказывал Руфус, а Вивальдо слушал. Снаружи из соседнего клуба доносилась музыка, растворяясь в неумолчном городском шуме. Руфус не отрывал глаз от окна, всматриваясь с печальной безнадежностью в темноту и как бы надеясь увидеть там Леону. Эти улицы поглотили ее. По словам Руфуса, однажды холодной ночью она выбежала из дома полуодетая, все искала своего малыша. И снова и снова повторяла, что знает, где он, знает, куда его упрятали и как выглядит дом, только забыла адрес.

Потом, продолжал Руфус, Леону увезли в Бельвью[7], и он не сумел вызволить ее оттуда.

Врачи посчитали, что будет преступно передать опеку над ней человеку, ответственному за этот нервный срыв, тем более что у него не было на нее никаких законных прав. Они связались с ее семьей, с Юга за ней приехал брат и увез Леону с собой. Теперь она сидела взаперти где-то в Джорджии, в четырех стенах, и не было никакой надежды, что она когда-нибудь оттуда выйдет.

Вивальдо зевнул и сразу же почувствовал себя виноватым. Но что делать, он устал – устал от исповеди Руфуса, устал внимать ему, устал от самой дружбы. Он хотел бы попасть домой, плотно затворить дверь и наконец-то уснуть. Он устал от человеческих забот, реальных людей и с удовольствием вернулся бы к своим вымышленным героям, чьи проблемы переносить легче.

Но он тоже был охвачен беспокойством и теперь, оказавшись вне дома, не собирался тут же отправляться обратно.

– Может, проведем остаток ночи у Бенно? – предложил он и, не дожидаясь ответа, так как знал, что Руфусу не очень-то хочется туда идти, немного надавил на друга: – Идет?

Руфус кивнул, чувствуя, что на него снова накатывает волна страха. Вивальдо пристально глядел на него, с облегчением ощущая, что все возвращается на круги своя – его любовь к Руфусу и сострадание. Перегнувшись через стол, он потрепал друга по щеке.

– Пойдем, – позвал он. – И не нужно никого бояться.

После этих слов Руфус стал выглядеть еще более взволнованным, хотя слабая улыбка заиграла на его губах, а Вивальдо остро почувствовал, что все уже предрешено – назад пути нет. Он облегченно вздохнул, в то же время жалея о произнесенных словах. К ним подошел официант, Вивальдо расплатился, и они вышли на улицу.

– Праздник Благодарения на носу, – вдруг произнес Руфус. – Я совсем забыл. – Он рассмеялся. – Скоро Рождество, год кончается… – Не закончив фразы, он поднял глаза и окинул взглядом оцепеневшую от холода улицу.

На углу, под фонарем, звонил по автомату полицейский. На противоположной стороне улицы молодой человек выгуливал собаку. По мере приближения друзей к ночному клубу Бенно музыка становилась все слышней. Крупная некрасивая девушка-негритянка с пакетами в руках и очкастый белый юноша с недовольным лицом бросились навстречу подъезжавшему такси. Желтый огонек погас, дверцы захлопнулись. Такси дернулось с места; когда оно проезжало мимо Руфуса и Вивальдо, свет уличных фонарей вырвал на мгновение из темноты лица молчаливо сидевшей в автомобиле пары.

Обняв Руфуса за плечи, Вивальдо тихонько втолкнул его внутрь бара Бенно.

Бар был переполнен. Кого здесь только не было! Работники рекламы потягивали двойные порции виски или водки со льдом, студенты пили пиво прямо из бутылок, ухватив их влажными скользкими пальцами, одинокие мужчины подпирали стены – ближе к дверям или в углах, бросая жадные взгляды на женщин. Юные студенты, ежеминутно выдавая свою полную неосведомленность в вопросах секса и пребывая из-за этого в отчаянии, делали мучительные попытки привлечь внимание женщин, но привлекали лишь внимание друг друга. Мужчины заказывали напитки для снующих без устали от музыкального автомата к бару подруг, оба пола обменивались улыбками, в равной степени демонстрирующими желание и презрение. Смешанные пары, в которых один партнер был белый, а другой – черный, держались вместе, они нарочито подчеркивали на публике свое единение, что могло и не соответствовать истине. Понять, что к чему, здесь вообще было невозможно; все скрадывал жаргон, своеобразная речь витала в воздухе, не выдавая непосвященным ничьих тайн. Лишь музыкальный автомат отдувался за всех, каждый вечер далеко разнося свои синкопированные любовные мольбы.

Глаза Руфуса с трудом привыкали к электрическому свету, сизому дыму, непрерывному мельтешению. Его не покидало странное чувство, что он видел все это раньше во сне. Из того же сна возвращались к нему лица, жесты, голоса, и, как и положено во сне, никто не обращал на него внимания, никто, казалось, не помнил его. Совсем рядом за столом сидела девушка; помнится, он пару раз переспал с ней, ее звали Белл. Она болтала со своим приятелем Лоренцо. Откидывая назад волосы, она мельком взглянула на Руфуса, но, видимо, не узнала.

Над ухом загремел голос:

– Да никак Руфус! Когда тебя выпустили?

Руфус обернулся и увидел прямо перед собой широко улыбающееся шоколадного цвета лицо с гривой выпрямленных волос, небрежно падавших говорящему на лоб. Лицо Руфус помнил, а вот имя – нет. И отношений, которые связывали его с этим лицом, – тоже. Но все же сказал:

– У меня все отлично. Как ты?

– Помаленьку, дружище, помаленьку. – Глаза парня впивались в него, как пара злых насекомых, на лбу и вокруг губ – капельки пота, волосы вздыблены. – Попал в одну переделку, но сейчас все в порядке. А про тебя говорили, что ты сел.

– Сел? Нет. Работал в другом районе.

– Вот как? Ну, прекрасно. – Парень мотнул головой в направлении двери, как бы отвечая на настойчивые призывы, которые Руфус не слышал. – Мне надо отваливать, дружки поджидают. Еще увидимся.

На мгновение холодный воздух проник с улицы, но тут же растворился в дыму и человеческих испарениях.

Друзья стояли в нерешительности, не зная, стоит ли здесь оставаться, и даже не успели еще ничего заказать, когда из мрака и гула выступила Кэсс. В черном вечернем платье она выглядела очень элегантно, белокурые волосы были тщательно подколоты наверх. Она держала в одной руке рюмку и сигарету и казалась похожей одновременно и на усталую матрону, какой была на самом деле, и на озорную девчонку, какой давно уже не была.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Вивальдо. – Вырядилась как на бал. Что-нибудь случилось?

– Мне надоел муж. Ищу нового. Но, видимо, попала не в те торговые ряды.

– Подожди дешевой распродажи, – посоветовал Вивальдо.

Кэсс повернулась к Руфусу и дружески коснулась его руки.

– Приятно снова тебя видеть. – Ее большие карие глаза смотрели ему прямо в лицо. – У тебя все в порядке? Мы все скучали по тебе.

Он непроизвольно отдернул руку, съежившись от ее доброжелательного тона. Но, не желая обижать женщину, проговорил, кивая и пытаясь выдавить из себя подобие улыбки:

– Приятно снова быть среди своих.

Она заулыбалась.

– Сказать, что мне приходит в голову всякий раз, когда я вижу тебя? Что мы очень похожи. – Она вновь перевела взгляд на Вивальдо. – Ты сегодня без своей старушки? Может, тоже ищешь новую любовницу? Тогда ты ошибся местом.

– Чертовски давно не видел Джейн, – сказал Вивальдо. – Наверное, нам лучше не встречаться. – Но выглядел он при этом расстроенным.

– Бедненький Вивальдо, – пожалела его Кэсс. Мгновение спустя они оба уже покатывались со смеху.

– Идите за мной. Ричард здесь. Он будет рад вас видеть.

– Вот уж не знал, что в это заведение ходят семейные люди. Вам что, наскучили домашние радости?

– У нас сегодня праздник. Ричард продал свой роман.

– Не может быть!

– Может. Может. Разве это не чудесно?

– Еще бы, черт подери, – сказал Вивальдо с заметным изумлением.

– Пойдем, – повторила Кэсс и, ухватив Руфуса за руку, потащила его за Вивальдо, который тем временем уже протискивался через бар. По ступенькам они сошли в следующий зал. Ричард сидел за столиком один, посасывая трубку. – Ричард, – крикнула Кэсс, – посмотри, я привела к тебе воскресших из мертвых!

– Не уверен, стоило ли их извлекать из небытия, – расплылся в улыбке Ричард. – Ладно, садитесь. Рад вас видеть.

– И я рад тебя видеть, – отозвался Вивальдо и сел с ним рядом. Они заулыбались друг другу. Ричард глянул довольно сурово на Руфуса и отвел глаза. Он всегда недолюбливал Руфуса, а сейчас, видимо, не мог простить ему истории с Леоной.

Воздух в зале был спертый. Руфус сознавал, что от него разит потом, и пожалел, что не принял душ у Вивальдо. Он тоже сел.

– Значит, – первым заговорил Вивальдо, – ты продал свой роман! – Откинув назад голову, он оглушительно расхохотался. – Продал-таки! Вот молодец! Ну и как теперь себя ощущаешь?

– Я держался сколько мог, – отшучивался Ричард. – Все отговаривался, что один мой хороший знакомый по имени Вивальдо обещал зайти и почитать рукопись. – Это какой Вивальдо? Поэт? – спросили у меня. – Да он же эстет! Не станет он читать криминальный роман, напиши его хоть сам Господь Бог. А так как ты не приходил, я решил, что они говорят правду, и отдал роман.

– Прости, Ричард. Мне очень жаль. Я что-то в последнее время совсем замотался…

– Знаю, знаю. Давай выпьем. А ты как, Руфус? Где пропадал?

– Да так. Собирался с мыслями, – ответил Руфус, улыбаясь. Ричард старается проявить дружелюбие, сказал он себе, но в глубине души, конечно, считает его психованным слабаком.

– Не смущайся, – ободрила его Кэсс. – Мы все годами пытаемся привести себя в порядок. И сам видишь, какой результат. Так что ты в хорошей компании. – Она положила голову Ричарду на плечо. Муж нежно провел рукой по ее волосам и поднял лежавшую в пепельнице трубку.

– Не думаю, что все там сводится к убийству, – сказал Ричард, жестикулируя трубкой. – На мой взгляд, форма детектива не мешает серьезному содержанию. Лично меня она всегда восхищала.

– Когда ты учил меня английскому в школе, то был другого мнения, – широко улыбнулся Вивальдо.

– Тогда я был моложе, чем ты сейчас. Мы меняемся, дружище, взрослеем! – В зал влетел официант, на лице его застыло бессмысленное выражение, он как будто не понимал, на каком он свете. Ричард позвал его: – Эй! Мы умираем от жажды. – Он повернулся к Кэсс. – Хочешь еще выпить?

– А как же! – ответила она. – Особенно теперь, когда с нами наши друзья. Могу веселиться всю ночь. Только немного кружится голова. Не возражаешь, что я так бессовестно расположилась на твоем плече?

– Возражаю? – Ричард рассмеялся и посмотрел на Вивальдо. – Возражаю! Как ты думаешь, ради кого я торчу за письменным столом в надежде на успех? – Он склонился над ней и поцеловал, а его лицо повзрослевшего мальчишки засветилось нежностью и страстью, отчего он вдруг очень похорошел. – Да ты в любое время можешь склонить голову мне на плечо. Когда пожелаешь, детка. Оно для этого и существует. – И еще раз ласково, с затаенной гордостью погладил ее по голове. Официант тем временем унес пустые бокалы.

Вивальдо обратился к Ричарду:

– Когда можно прочитать твой роман? Меня гложет зависть. Хочу узнать, стоит ли он того.

– Ну, если ты так заговорил, негодяй, подожди немного – купишь в книжном магазине.

– Или возьмешь в библиотеке, – прибавила Кэсс.

– Ладно, без дураков, когда можно прочесть? Сегодня? Завтра? Он длинный?

– Больше трехсот страниц, – ответил Ричард. – Приходи завтра, сам увидишь. – И повернулся к Кэсс. – Иначе его не заманишь. – Потом прибавил: – Ты совсем не приходишь к нам, как бывало. Что-нибудь случилось? Мы по-прежнему любим тебя.

– Ничего не случилось, – сказал Вивальдо. Он явно колебался, говорить или нет. – Цапались с Джейн, потом вконец разругались и… даже не знаю. Работа не шла и еще… – он метнул взгляд на Руфуса, – всякое другое. Много пил и шлялся вместо того, чтобы брать пример с тебя и усердно работать над книгой.

– А она продвигается?

– Да как сказать… – Вивальдо опустил глаза и глотнул из рюмки, – через пень-колоду. Видимо, писатель из меня неважный.

– Вот негодяй, – весело отозвался Ричард.

Он стал опять похож на того преподавателя английского языка и литературы, которого Вивальдо боготворил, ведь тот первый заговорил с ним о важных вещах, первый, кто принял его всерьез.

– Я очень рад, – проговорил Вивальдо, – честное слово, очень рад, что ты свалил с себя этот чертов груз и что роман удалось удачно пристроить. Верю, что ты разбогатеешь.

А Руфус вспомнил дни и ночи, когда он работал на подиуме и к нему подходили люди, благодарили его и предсказывали ему блестящее будущее. Тогда они только раздражали его. Зато сейчас он мечтал оказаться на месте себя прежнего и чтобы кто-нибудь смотрел на него так, как Вивальдо – на Ричарда. На лице Вивальдо любовь и признательность боролись с сомнением. Он был искренне рад успеху Ричарда, хотя и предпочел бы сам оказаться на его месте, и в то же время задавался вопросом, какого порядка этот успех. Похожее выражение Руфус видел и в устремленных на него тогда взглядах гостей клуба. Им хотелось знать, откуда проистекает сила, приводящая их в такое восхищение. В глубине души они изумлялись и задавали себе вопрос, не убивает ли он себя.

Вивальдо отвел глаза, уставился в рюмку и закурил сигарету. Ричард вдруг как-то сник и выглядел очень усталым.

В зал влетела высокая, прекрасно одетая, очень хорошенькая девушка, по виду манекенщица, она огляделась, всматриваясь в лица за их столиком. Потом повернулась, чтобы уйти.

– Вы не меня случаем ищете? – выкрикнул Вивальдо.

Девушка со смехом взглянула на него.

– Вам повезло! Не вас!

У нее был приятный смех, а в голосе слышался легкий южный акцент. Руфус смотрел, как она, грациозно поднявшись по ступенькам, исчезла в переполненном баре.

– Не упусти свой шанс, старина, – сказал Руфус. – Беги, догоняй ее.

– Нет уж, – улыбнулся Вивальдо. – Одному спокойнее. – Он взглянул на дверь, за которой исчезла девушка. – Красавица, правда? – сказал он, обращаясь одновременно и к себе, и ко всем присутствующим. Он снова бросил взгляд на дверь, заерзал на стуле, а потом решительно опрокинул в рот остатки спиртного.

У Руфуса вертелось на языке: не отказывайся от нее ради меня, – но он промолчал. Он остро ощущал свою черноту, чувствовал себя грязным и глупым. Ему хотелось оказаться сейчас на краю света, а лучше всего – умереть. Мысли о Леоне не уходили, они терзали его, накатывая и отступая, как зубная боль или ноющая рана.

Кэсс пересела ближе к нему. Она не отрывала от него глаз, и сочувствие, которое Руфус видел в ее взгляде, испугало его. Какие воспоминания, какой горький опыт питали это сочувствие? Такой взгляд мог быть у нее только в том случае, если она испытала то, что в его представлении не могла знать женщина, подобная Кэсс.

– Как Леона? – спросила Кэсс. – Где она сейчас? – Задавая вопрос, она пристально смотрела на него.

Руфусу не хотелось отвечать. Не было сил говорить о Леоне, но ни о чем другом он говорить тоже не мог. На мгновение его затопила волна ненависти к Кэсс.

– Сейчас она дома, где-то на Юге. За ней приехали родные и забрали ее из Бельвью. Я даже не знаю, как называется местечко, где она живет.

Кэсс помолчала. Предложив ему сигарету, раскурила ее, а потом еще одну – для себя.

– Я видел ее брата. Должен был его видеть и увидел. Он плюнул мне в лицо и сказал, что, будь он дома, не задумываясь убил бы меня.

Руфус утер лицо платком, позаимствованным у Вивальдо.

– Но мне и так казалось, что я уже мертвец. Мне не разрешали видеться с ней. Ведь я не родственник и, значит, не имею никаких прав.

Воцарилось молчание. Руфусу представились белые стены больницы, халаты врачей и сестер – белые на белом. И лицо брата Леоны, тоже белое, и внезапно проступившая краснота – когда кровь бросилась тому в лицо при виде смертельного врага. Будь они на Юге, кровь их смешалась бы, пролившись на равнодушную землю под равнодушным солнцем.

– Хорошо хоть детей у вас нет, – подытожила Кэсс. – И на том спасибо.

– У нее есть ребенок, – сказал Руфус, – там, на Юге. Но его отобрали. – И прибавил: – Потому-то она и отправилась на Север.

Ему вспомнился вечер, когда они впервые встретились.

– Хорошая девушка, – проговорила Кэсс. – Она мне очень понравилась.

Он ничего не ответил. Словно издалека до него донеслись слова Вивальдо: «…никогда не знаю, чем заняться, когда не работаю».

– Отлично ты знаешь, чем заняться. Только не всегда знаешь – с кем.

Хохот друзей подействовал на Руфуса, как шум работающей дрели, его даже передернуло.

– И все же, – продолжал Ричард серьезно, – нельзя все время работать.

Краем глаза Руфус видел, как Ричард постукивает соломинкой по столу.

– Надеюсь, – продолжала Кэсс, – ты не займешься самобичеванием. Во всяком случае, надолго. Это ничему не поможет. – Она положила свою руку на его. Руфус глянул ей в глаза. Кэсс улыбнулась. – С годами ты, думаю, поймешь, что у всех есть грешки. Главное – не обманываться на свой счет, знать, что ты натворил и почему. – Она придвинулась еще ближе – открытый взгляд карих глаз, белокурая прядь прилипла к взмокшему лбу. – Тогда ты научишься прощать себя. Это очень важно. Ведь если ничего не прощаешь себе, то не сможешь простить и других, и тогда тебе суждено вечно повторять свои ошибки.

– Я знаю, – пробормотал Руфус, не глядя на женщину, и нагнулся над столом, стиснув кулаки. Издалека до него донеслась заказанная кем-то мелодия, которую он часто играл. Он опять подумал о Леоне. Ее лицо все время стояло перед ним. – Я знаю, – повторил он, хотя на самом деле не знал ничего. Он не понимал, почему эта женщина ведет с ним такой разговор и что она пытается объяснить ему.

– Что ты собираешься теперь делать? – осторожно спросила Кэсс.

– Соберусь с силами, – ответил он, – и начну работать.

Но сам он понимал, что все это пустые разговоры: он не мог больше играть.

– А дома ты уже был? Кажется, Вивальдо виделся с твоей сестрой. Она ужасно беспокоится.

– Я как раз туда собираюсь, – сказал Руфус. – Не хочется идти к ним в таком виде.

– Да плевать им на твой вид, – отрезала Кэсс. – И мне плевать. Я просто рада тебя видеть, знать, что ты жив. А ведь я тебе даже не родственница.

С удивлением он мысленно согласился с ней. Это была правда, и он поднял на нее глаза, улыбаясь, чтобы скрыть навернувшиеся слезы.

– Я всегда считала тебя замечательным человеком, – сказала Кэсс, легонько похлопав его по руке и незаметно сунув в ладонь мятую бумажку. – Хорошо, если бы ты тоже так о себе думал.

– Эй, старушка, не пора ли нам двигаться? – окликнул ее Ричард.

– Думаю, пора, – отозвалась Кэсс и зевнула. – По-моему, мы напраздновались всласть.

Она поднялась и, вернувшись на свое место, начала собирать вещи. Руфусу вдруг стало страшно при мысли, что Кэсс уйдет.

– Можно как-нибудь на днях зайти к вам? – спросил он, улыбаясь.

Кэсс посмотрела на него через стол.

– Пожалуйста, заходи, – приветливо ответила она. – И не тяни.

Ричард выбил трубку и, сунув ее в карман, оглянулся, ища взглядом официанта. Вивальдо разглядывал кого-то за спиной Руфуса, затем, видимо, признав, прямо-таки подпрыгнул на стуле.

– А ведь это Джейн, – произнес он тихим голосом. Тут и сама Джейн собственной персоной пожаловала к их столику. Ее короткие седеющие волосы были аккуратно причесаны, что несказанно всех удивило, так же как и хорошо сидевшее на ней темное платье. Ведь до сих пор только Вивальдо мог видеть ее без традиционных синих джинсов и свитера.

– Привет, – поздоровалась она, улыбнувшись своей широкой отчужденной улыбкой, и подсела к ним. – Тысячу лет вас не видела.

– Все рисуешь? – спросила Кэсс. – Или уже бросила?

– Пашу как вол, – объявила Джейн, озираясь и прилагая основательные усилия, чтобы не встретиться глазами с Вивальдо.

– Это тебе явно на пользу, – рассеянно сказала Кэсс, надевая пальто.

Джейн бросила взгляд на Руфуса, чувствовалось, что к ней понемногу возвращается самообладание.

– Как ты, Руфус?

– Лучше не бывает.

– Мы все здесь предаемся разгулу, – сказал Ричард, – а ты, похоже, рано ложишься спать как паинька, чтобы наутро проснуться красоткой.

– Просто потрясно выглядишь, – вырвалось у Вивальдо.

Тут Джейн первый раз взглянула на него.

– Правда? Я и чувствую себя неплохо. Стала меньше пить. – Джейн расхохоталась слишком громко и, почувствовав это, скромно потупилась. Ричард расплатился с официантом и теперь стоял, перекинув через руку куртку военного образца. – Вы что, все уходите?

– Нам пора, – ответила Кэсс. – Мы скучные, бездарные, старые семейные люди.

На прощанье Кэсс сказала Руфусу:

– Будь умницей и хорошенько отдохни. – И одарила его улыбкой. Он отдал бы все на свете, чтобы продлить ее улыбку, удержать это мгновение, но в ответ только небрежно кивнул, даже не улыбнувшись. Кэсс повернулась к Джейн и Вивальдо.

– Пока, ребятки. Скоро увидимся.

– Всенепременно, – отозвалась Джейн.

– Завтра же заскочу, – пообещал Вивальдо.

– Жду тебя, – сказал Ричард, – смотри, не обмани. Всего хорошего, Джейн.

– Пока.

– Пока.

Они ушли, остались только Джейн, Руфус и Вивальдо.

Пусть я в тюрьме, но почему так долго?..

Опустевшие стулья отделяли пропастью Руфуса от белого мужчины и белой женщины.

– Еще по одной? – предложил Вивальдо.

Прощайте…

– Плачу я, – заявила Джейн. – Я продала картину.

– Правда? За хорошие бабки?

– Довольно-таки. Когда мы виделись последний раз, работа над ней застопорилась, все валилось из рук и настроение было – хуже некуда.

– Это уж точно. Хуже некуда.

Пусть я в тюрьме…

– Что будешь пить, Руфус?

– Раз уж начал пить виски, мешать не буду.

Но почему так долго?..

– Прости, – сказала Джейн, – не знаю сама, почему бываю такой стервой.

– Много пьешь. Давай возьмем еще только по одной. А потом я тебя провожу.

Они метнули быстрые взгляды на Руфуса.

Прощайте…

– Пойду в туалет, – объявил Руфус. – Возьмите мне виски и минералку.

Он перешел из зала в гогочущий, ревущий бар. Постоял немного в дверях, разглядывая юношей и девушек, мужчин и женщин: влажные рты равномерно открывались и закрывались, лица – бледные, с проступившими на коже капельками пота, руки в последней надежде вцепились в бокал или бутылку, в рукав, в плечо, просто в воздух. То там, то здесь вспыхивали огоньки, казалось, они плывут на волнах густого дыма. Поминутно щелкала касса. В дверях топтался могучего сложения детина – следил за порядком, другой сновал по бару, убирая со столиков и расставляя стулья. Двое молодых людей, один в красной рубашке, похожий на испанца, другой в коричневой, по виду англичанин, стоя у музыкального автомата, толковали о Френке Синатре.

Руфус засмотрелся на миниатюрную блондинку в открытой полосатой блузке и юбке колоколом, стянутой на талии широким кожаным ремнем с блестящей медной пряжкой. Она была в туфлях на низком каблуке и черных гольфах. Глубокий вырез позволял ему частично видеть ее грудь, глаза его мысленно проследовали ниже, к полным соскам, гордо торчащим под блузкой, рука обняла тонкую талию, приласкала живот и медленно, осторожным движением раздвинула бедра. Девушка болтала с подружкой. Почувствовав взгляд Руфуса, она посмотрела в его сторону. Глаза их встретились. Он резко повернулся и направился в туалет.

Туалет хранил в себе запахи тысяч тел, извергнувших из себя моря мочи, тонны желчи, блевотины и дерьма. Он влил и свой маленький ручеек в этот необъятный океан, держа двумя пальцами презреннейшую часть своего естества. Но почему так долго?.. Его взгляд задержался на стенах, хранивших яростные и жуткие истории несчастных человеческих существ – все эти телефонные номера, мужские и женские половые органы, сиськи, яйца, смачно, с какой-то жгучей ненавистью нацарапанные на штукатурке. Хочу, чтобы отшлепали. Бей жидов. Убивайте ниггеров.

Руфус с особой тщательностью вымыл руки, вытер их несвежим полотенцем на ролике и вышел в бар. Молодые люди по-прежнему стояли у музыкального автомата, девушка в полосатой блузке все так же болтала с подружкой. Он прошел через весь бар, распахнул дверь и вышел на улицу. И только тогда полез в карман посмотреть, что ему сунула Кэсс. Пять долларов. Что ж, можно продержаться до утра. Хватит на ночлег у «Христиан».

Он пересек Шеридан-стрит и медленно побрел вдоль 4-й западной улицы. Ночные бары уже закрывались. Люди толклись у дверей, некоторые в смутной надежде попасть внутрь, другие просто не спешили домой, затягивая прощание; несмотря на холод, ближе к уличным фонарям жались проститутки и прочий неприкаянный люд. Руфус остро чувствовал свою обособленность, нечто похожее испытывал он, разглядывая из окна электрички проносившиеся мимо заборы, фермерские домики, деревья. Вот они неумолимо приближаются, ежеминутно меняя обличья, вот, спеша, словно гонцы или дети, оказываются наравне с ним – и уже несутся прочь, уменьшаясь, пропадая, и вот их уже нет! Этот забор скоро рухнет, – мелькало у него в мозгу, когда поезд мчал его мимо очередной вехи, или: «А вот этот дом надо бы покрасить», или: «Вот засохло дерево». Но эта неожиданно нахлынувшая сродненность с объектом через секунду пропадала – и он уже не имел никакого отношения ни к забору, ни к домику, ни к дереву. Так и сейчас, проходя мимо, он узнавал лица, фигуры, походку, машинально отмечая – смотри-ка, Руфь! Или – прошел старина Ленни. Опять, сукин сын, надрался. Но вслух ничего не произносил.

Руфус миновал Корнелиа-стрит. Когда-то здесь жил Эрик. Ему вдруг представилась комната Эрика, он сам, сидящий под лампой, разбросанные повсюду книги, неубранная постель. Эрик… Но Руфус уже шел по Шестой авеню, огни светофоров и мчащихся такси ослепляли его. На противоположной стороне улицы стояли две юные белые парочки, ожидая разрешительного сигнала светофора. Мимо пронесся большой сверкающий автомобиль, а в нем с полдюжины мужчин, они что-то проорали молодым людям. Руфус почувствовал, что сзади кто-то приближается, – с ним поравнялся молодой парень, белый, в кепочке военного образца и черной кожаной куртке. Он с нескрываемой враждебностью окинул взглядом Руфуса и вразвалочку, виляя задом, пошел дальше по авеню. Остановившись у куполообразного здания кинотеатра, он оглянулся. Зажегся зеленый огонек светофора. Руфус и молодые парочки двинулись навстречу друг другу и, встретясь на середине улицы, прошли мимо; одна из девушек успела бросить на него сочувственно-заинтересованный взгляд. Ладно, сука. Он безо всякой цели направился к 8-й улице, не хотелось спускаться в подземку.

Но ноги сами привели его к метро и, стоя на ступеньках при входе, он поглядывал вниз. Как ни странно, учитывая время суток, но в метро никто не заходил, и лестница пустовала. Интересно, сумеет ли кассир разменять пятидолларовую бумажку? И Руфус начал спускаться по лестнице.

Стоило кассиру отсчитать сдачу, а ему поспешить к турникету, как в метро ввалилась целая толпа: толкаясь и шумно болтая, эти люди опередили его, как рвущиеся к победе спортсмены-пловцы обходят торчащий из воды шест. Что-то новое пробудилось в его душе, что-то, что увеличивало дистанцию между ним и остальными, усиливало боль. Люди торопились на платформу, к путям. Пока он плелся в хвосте у шумной толпы, ему пришла в голову мысль, подспудно зревшая в нем все эти годы. Платформа подземки была, как ему всегда представлялось, опасным местом – она шла несколько наклонно к путям, недаром, будучи ребенком, он никогда, стоя здесь, не выпускал руку матери. Сейчас он затерялся в этой толпе, где каждый был не менее одинок, чем он, и поджидал поезд с завоеванным за долгие годы спокойствием.

А вдруг, подумалось ему, из-за какой-то поломки, погаснет свет и не будет видно, где кончается платформа? Или рухнут балки? Он представил себе, как на несущийся в туннеле поезд обрушивается лавина воды, как машинист, ничего не видя, теряет голову от страха, не различает более огней светофора, а поезд, не останавливаясь, все мчится и мчится по блестящим пересекающимся рельсам неведомо куда, и люди, глядя в окна, истерически вопят, выплескивая друг на друга ярость, накопившуюся за всю их бессмысленную, богохульственную жизнь, все человеческое покидает их, они одержимы лишь одним желанием – крушить, убивать, и потому раздирают друг друга на части, проливают море крови и все это с радостью – впервые за долгие годы пребывания в цепях, с радостью, вне себя от радости, что можно удивить мир, еще раз удивить. Или другая картина. Поезд в туннеле, кругом вода, электричество отключается, со всех сторон попавших в западню людей окружают стены, поток не обрушивается на них сразу, нет, вода сочится постепенно, заливая их раскрытые в крике рты, глаза, добираясь до волос, разрывая одежду и ненароком раскрывая тайны, которые станут теперь достоянием стихии. Это могло случиться. Могло. И Руфус был бы рад этому бедствию, даже если б пришлось погибнуть самому.

Но вот на станцию ворвался поезд, скрыв под собой шрамы рельсов, люди вошли и расселись в освещенном вагоне, почти заполнив его, в верхней же части города он будет набит до отказа, но тогда каждый изолирует себя, преобразовав доставшееся ему пространство в сидячую или стоячую камеру.

Поезд остановился на 14-й улице. Сидя у окна, Руфус видел, как несколько человек вошли в салон. Среди них была цветная девушка, чем-то неуловимо напомнившая ему сестру; посмотрев в его сторону, она сразу же отвела глаза и села подчеркнуто далеко. Поезд рванул в туннель. Следующая была 34-я улица – его остановка. Снова вошли люди, он следил, как перрон стал удаляться. 42-я улица. На этот раз в вагон ввалилась целая толпа, некоторые пассажиры держали в руках газеты. Свободных мест не осталось, и какой-то белый встал рядом с ним, держась за поручень. Руфус еле сдержал приступ отвращения.

На 49-й улице тоже вошло изрядное количество людей, но многие и сошли, поспешив через перрон на пересадку. Белые и черные, скованные временем, местом и историей как одной цепью, – все они спешили как одержимые. Спешили, чтобы поскорее отделаться друг от друга, разойтись по разным квартирам, но разве это возможно? Вечно нам вместе тянуть одну лямку.

Двери захлопнулись, ужасный скрежет заставил Руфуса вздрогнуть. Поезду, видно, надоело тащить тяжелый груз, надоело опасное соседство белых ягодиц с черной коленкой, поэтому он застонал, дернулся, колеса заскрежетали на рельсах, издав неприятный лязгающий звук. Потом он все же покатил дальше, на окраину, где люди постепенно выходили и нагрузка уменьшилась. Фонари, ослепляя, проносились мимо, поезд проезжал станции, где пассажиры дожидались других поездов. Потом поезд снова нырнул в туннель. Он ринулся в зияющую черноту, которая раскрылась, как женщина, чтобы принять его, раскрылась, и весь мир содрогнулся от этого соития. И вот, когда казалось, что рев и движение уже никогда не кончатся, впереди ярко засветились огни 125-й улицы. Со стоном и скрежетом поезд замер. Руфус собирался было выйти, но теперь только оцепенело наблюдал, как люди тянутся к выходу, как открываются двери, как пустеет вагон. Выходили здесь в основном черные. Он подумал, что ему тоже стоит сойти и направиться к родителям, но тут его взгляд задержался на девушке, напомнившей сестру, она шла, печальная, среди белых, ненадолго задержавшись на платформе, прежде чем идти к эскалатору. И вдруг он понял, что никогда не вернется домой.

Поезд тронулся наполовину пустой и с каждой остановкой становился все легче; теперь в нем преобладали белые, бросавшие на Руфуса подозрительные взгляды. Он чувствовал эти взгляды на себе, но как-то отстраненно и незаинтересованно. Лучшее вы забрали, почему ж остального не взяли? На станции у моста, построенного, чтобы увековечить в памяти благодарных граждан имя отца нации, Руфус сошел.

И – вверх по ступенькам, на пустынные темные улицы, где горбатятся неосвещенные великаны-небоскребы, рядом с которыми чувствуешь себя пигмеем; эти гиганты, казалось, исподтишка следили за ним. Прямо над его головой начинался мост, он взмывал ввысь, но саму реку с этого места не было видно. И все же Руфус чувствовал ее близость, ее запах ударял ему в ноздри. А ведь раньше он не понимал, как животные издали чуют воду. Чтобы увидеть реку, надо было перейти шоссе, по которому на огромной скорости мчались автомобили.

И вот наконец он на мосту – осматривается, заглядывает вниз. Молниеносно сменяющийся свет фар на шоссе, казалось, вычерчивал невообразимо длинное загадочное послание. В стороне Джерси-сити тускло светились огоньки, то тут, то там вспыхивали неоновые вывески с рекламой товара, который кто-то хотел продать. Медленным шагом побрел он на середину моста, удивляясь, как это город, по которому он совсем недавно тащился почти в полной темноте, теперь сияет перед ним тысячами огней.

Посередине моста Руфус остановился, холод пробирал его до костей. Он воздел глаза к небу. Ну что? Ты, ублюдок, мать твою… Разве я не Твой сын? Рыдания душили его.

Что-то, с чем Руфус не мог совладать, встряхнуло его как тряпичную куклу, плеснуло в лицо соленой водой и наполнило горло и ноздри мучительным страданием. Он знал, что эта боль не кончится никогда. В город он больше не вернется. Голова упала на грудь, словно кто-то резко ударил его. Он не сводил глаз с воды. Холодно, значит, вода также холодная.

Он черный, и вода – тоже.

Руфус подтянулся на перилах как можно выше и сильно перегнулся. Резкий ветер рвал на нем одежду, дул в лицо, а внутри что-то пронзительно выкрикивало: почему? почему? Он вспомнил Эрика. Руки уже не выдерживали напряжения. Не могу больше так. Перед ним возник образ сестры. Прости меня, Леона, прошептал он, а затем ветер подхватил его, он почувствовал, что летит головой вниз; ветер, звезды, огни, вода – все смешалось, ладно. Он успел почувствовать, как с одной ноги сорвался ботинок, вокруг больше ничего не было, только ветер, ладно. Ты, сукин сын, Ублюдок Всемогущий, я иду к тебе.

2

Шел дождь. Кэсс устроилась на полу в гостиной с кофе и воскресными газетами. Она прикидывала, какая фотография Ричарда будет лучше смотреться на первой странице книжного обозрения. Зазвонил телефон.

– Алло!

В трубке послышался глубокий вздох, а затем низкий, неуловимо знакомый голос спросил:

– Это Кэсс Силенски?

– Да.

Кэсс мельком взглянула на часы, не понимая, кто бы это мог звонить. Половина одиннадцатого – все, кроме нее, еще спали.

– Наверное, – торопливо заговорили в трубке, – вы не помните меня, хотя однажды мы виделись, в центре, в ночном клубе, где работал Руфус. Я его сестра, Ида. Ида Скотт…

Кэсс ясно представила себе очень молодую, красивую, темнокожую девушку с рубиновым колечком-змейкой на пальце.

– Как же, очень хорошо помню вас. Как поживаете?

– Хорошо. Хотя, – короткий смешок, – наверное, не очень хорошо. Я ищу брата. Сегодня все утро звонила Вивальдо, но его нет дома, – она изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал и не срывался, – и вот решила позвонить вам. Подумала, может, вы видели Вивальдо или знаете, где его можно отыскать. – Не в силах больше сдерживаться, девушка разрыдалась. – Вы не видели его? Или моего брата?

Краем уха Кэсс услышала, что в спальне завозились дети.

– Пожалуйста, – сказала она, – постарайтесь успокоиться. Не знаю, где сейчас находится Вивальдо, но вашего брата я видела вчера вечером. И он неплохо выглядел.

– Видели вчера вечером!

– Да.

– Но где вы его видели? Где он был?

– У Бенно. Даже выпили с ним. – Кэсс вспомнилось лицо Руфуса, и неясное, безотчетное беспокойство охватило ее. – Поболтали о том о сем. Он в полном порядке.

– Ох, – в голосе послышалось неподдельное облегчение, и Кэсс вдруг припомнила характерную улыбку девушки, – ну, доберусь я до него! – И еще: – А вы знаете, куда он пошел? Где живет?

По доносившемуся из спальни шуму Кэсс мгновенно определила, что Пол и Майкл затеяли драку.

– Не знаю. – Почему я не спросила, подумала она. – Но Вивальдо непременно знает, они были вместе, когда я уходила, они оставались вдвоем… знаете что… – Громко вскрикнув, навзрыд зарыдал Майкл – как пить дать разбудят Ричарда. – Сегодня днем нас навестит Вивальдо, может, и вы подойдете?

– В какое время?

– Ну, в четыре или в половине четвертого. Вы знаете, где мы живем?

– Да. Да. Я приду. Спасибо.

– И, пожалуйста, не волнуйтесь зря. Уверяю вас, все будет хорошо.

– Конечно. Я так рада, что позвонила вам.

– Значит, увидимся.

– Да. До свидания.

– До свидания.

Кэсс со всех ног бросилась в детскую; Пол и Майкл, яростно вцепившись друг в друга, катались по полу. Майкл побеждал. Кэсс еле оторвала его от брата. Пол поднялся сам, вид у него был пристыженный. Ему как-никак уже стукнуло одиннадцать, а Майклу только исполнилось восемь.

– В чем дело?

– Он хотел отобрать мои шахматы, – сказал Майкл.

Шахматная доска валялась тут же, старые облупившиеся фигуры беспорядочно рассыпались по кроватям и полу.

– Я не собирался их отнимать, – оправдывался Пол, заглядывая матери в лицо. – Просто хотел научить его играть.

– А вовсе ты и не умеешь играть, – огрызнулся Майкл. Теперь, когда мать была рядом, он шмыгнул раза два носом и принялся собирать свою рассеянную по комнате собственность.

Пол знал, как играть, во всяком случае ему было известно, что в шахматы играют по определенным правилам. Иногда он играл с отцом, и ему нравилось дразнить младшего брата, который относился к шахматным фигурам как к игрушкам, двигая их по полу и придумывая про них разные истории. В этой игре ему, разумеется, партнер был не нужен. А Пол, видя, какая роль отводится старым, сослужившим добрую службу шахматам отца, впадал в справедливый гнев.

– Не трогай его, – сказала Кэсс, – это шахматы Майкла, и он может делать с ними что хочет. А теперь одевайтесь и марш в ванную.

Она сама зашла туда, чтобы лично убедиться, что все идет как надо, проследить, как они умываются.

– Папа проснулся? – поинтересовался Пол.

– Нет. Еще спит. Он много работал.

– Можно мне разбудить его?

– Нет. Сегодня нельзя. Стой спокойно.

– А завтракать он будет? – спросил Майкл.

– Проснется – и позавтракает, – ответила Кэсс.

– Никогда мы вместе не завтракаем, – захныкал Пол. – Почему мне нельзя его разбудить?

– Потому, – отрезала она. Все трое перешли в кухню. – Сегодня мы могли бы вместе позавтракать, но папе нужно выспаться.

– Всегда-то он спит, – посетовал Пол.

– А вы вчера очень поздно пришли, – робко произнес Майкл.

Кэсс была довольно объективной, беспристрастной матерью, во всяком случае, хотела такой быть, но иногда не могла сопротивляться обаянию застенчивого, серьезного Майкла; прямой и расчетливый Пол не имел над ней такой власти.

– А тебе что за дело? – сказала она и взъерошила белокурые, с рыжеватым отливом, волосы сына. – Да и откуда тебе знать, когда мы пришли? – Она вопросительно посмотрела на Пола. – Эта женщина что, разрешила вам поздно лечь? Когда вы вчера отправились в спальню?

Ее тон мгновенно объединил сыновей, сделав союзниками. Она считалась их общей собственностью – между ними сродства было больше.

– Не очень поздно, – неопределенно ответил Пол. Подмигнув брату, он принялся уплетать завтрак.

Кэсс с трудом сдержала улыбку.

– Так во сколько же вы легли, Майкл?

– Не знаю, – сказал Майкл, – но было и вправду еще рано.

– Ну, если эта женщина позволила вам лечь хоть на минуту позже десяти…

– Нет, совсем не так поздно, – запротестовал Пол.

Кэсс сдалась, налила себе еще чашечку кофе и осталась сидеть с сыновьями, пока они ели. Потом, вспомнив про звонок Иды, набрала номер Вивальдо. Там не отвечали. Кэсс подумала, что он может быть у Джейн, но ни номера телефона, ни адреса той не знала.

В спальне послышались шаги Ричарда, а потом и сам он прошлепал в ванную.

Когда муж появился на кухне, Кэсс, подождав, пока он утолит первый голод, сказала:

– Знаешь, Ричард… звонила сестра Руфуса.

– Сестра? Ах да, помню, мы еще как-то ее видели. И что она хочет?

– Хочет знать, где находится Руфус.

– Ну, если уж она не знает, то откуда, черт подери, мы можем знать?

– У нее очень взволнованный голос. Она давно не видела его.

– Она жаловалась? Может, негодяй нашел себе еще одну беззащитную девушку и теперь измывается над ней.

– Да не в этом дело. Она волнуется за брата, хочет найти его.

– Братец у нее не первый сорт, ну ничего, рано или поздно где-нибудь да отыщется. – Ричард удивленно всматривался в расстроенное лицо жены. – Что с тобой, Кэсс, мы же видели его только вчера и не заметили ничего плохого.

– Это правда, – согласилась Кэсс. И прибавила: – Она сегодня днем зайдет к нам.

– О боже! Когда?

– Я пригласила ее часам к трем-четырем.

– Ну, это еще ничего.

Они перешли в гостиную. Пол стоял у окна, глядя на залитую дождем улицу. Майкл на полу что-то чертил в тетради. У него было их великое множество, все разрисованные деревьями, домами и разными чудищами, а также абсолютно не поддающимися расшифровке сюжетами.

Пол отошел от окна и встал перед отцом.

– Мы пойдем наконец? – спросил он. – Можем опоздать.

Пол никогда не забывал данных ему обещаний и намеченных мероприятий.

Ричард подмигнул Полу и легонько щелкнул Майкла по голове. Майкл всегда ворчал, когда отец шутил с ним таким образом, но было видно, что в душе он не очень-то возражает и даже рад; он как будто каждый раз убеждал себя, что из-за любви к отцу можно изредка поступиться достоинством.

– Ладно, пошли, – позвал сыновей Ричард. – Хотите, чтобы вас проводили в кино, – поторапливайтесь. Любишь кататься – люби и саночки возить.

Стоя у окна, Кэсс смотрела, как все трое, сбившись под большим зонтом Ричарда, удаляются от дома.

Двенадцать лет. Тогда ей был двадцать один год, а ему двадцать пять, они познакомились в самый разгар войны. Кэсс перебралась в Сан-Франциско, где ей платили за то, что она, по сути дела, просто слонялась по верфи. Могла бы устроиться и получше, но ей было на все наплевать. Она просто ждала конца войны, ждала, когда Ричард вернется к ней. А он закончил войну в военно-хозяйственном управлении Северной Африки, где занимался, как она поняла, в основном тем, что защищал арабских чистильщиков ботинок и нищих от нападок циничных, злонамеренных французов.

Кэсс взбивала тесто для торта на кухне, когда вернулся Ричард. Он просунул голову в дверь, с носа у него капала вода.

– Как дела?

Она засмеялась.

– Как сажа бела. Вот вожусь с тестом.

– Плохой знак. Выходит, никакой надежды на лучшее будущее. – Ухватив одно из кухонных полотенец, он вытер лицо.

– А что случилось с зонтом?

– Оставил ребятам.

– Ричард, он же громадный. Думаешь, Пол с ним справится?

– Ну конечно нет, – «успокоил» ее Ричард, – сильный ветер подхватит зонт и унесет далеко-далеко, и мы никогда больше не увидим наших детей. – Он подмигнул. – Это как раз и входило в мои планы. Не так уж я глуп. – Ричард прошел в кабинет и закрыл дверь.

Кэсс поставила торт в духовку, начистила картошки и моркови, залила овощи водой и прикинула, сколько времени потребуется, чтобы приготовить ростбиф, переоделась, вынула торт и поставила его остудиться. Тут и раздался звонок в дверь.

Пришел Вивальдо – в черном плаще, с взлохмаченных волос стекали капли дождя. Лицо бледнее, а глаза чернее обычного.

– Привет! – воскликнула Кэсс. – Как чудесно, что ты смог прийти! – И она втянула Вивальдо внутрь квартиры, не дав ему застрять на пороге. – Оставь мокрые вещи в ванной, а я тебе тем временем чего-нибудь налью.

– Умная девочка, – слабо улыбнулся Вивальдо. – Господи, ну и наследил же я. – Он скинул плащ и исчез в ванной.

Кэсс подошла к двери кабинета и постучала.

– Ричард, Вивальдо уже здесь.

– О’кей. Сейчас выйду.

Она наполнила две рюмки и внесла их в гостиную. Вивальдо, вытянув длинные ноги, сидел на диване, неподвижно глядя на ковер.

Кэсс протянула ему рюмку.

– Как чувствуешь себя?

– Нормально. А где ребятки? – Он осторожно поставил рюмку подле себя, на низкий столик.

– В кино. – Она пристально смотрела на него. – Может, все и нормально, но я видела тебя и в лучшей форме.

– Ну, что тебе сказать… – опять та же слабая улыбка, – наверное, еще не совсем протрезвел. Надрался вчера с Джейн. Пока не напьется до чертиков – бревно бревном в постели. – Взяв рюмку, он сделал глоток, вытащил из кармана помятую сигарету и закурил. Он выглядел таким печальным и убитым, когда сидел вот так, ссутулившись, с дымящейся сигаретой в руке, что у Кэсс слова не шли с языка.

– А где Ричард?

– Сейчас выйдет. Он в кабинете.

Вивальдо еще немного отхлебнул из рюмки, он явно хотел завязать разговор, но не знал, с чего начать.

– Вивальдо?

– Да?

– Руфус ночевал вчера у тебя?

– Руфус? – Вид у него стал испуганный. – Нет. А что?

– Звонила его сестра. Спрашивала, где он.

Они молча смотрели друг на друга, и растерянность Вивальдо вызвала у Кэсс новый прилив мучительного страха.

– Куда он пошел? – спросила она.

– Кто его знает. Я думал – в Гарлем. Он так неожиданно испарился.

– Вивальдо, она придет сюда сегодня.

– Кто?

– Его сестра, Ида. Я сказала, что вчера вечером Руфус остался с тобой, и пообещала, что днем ты будешь у нас.

– Но я не знаю, где он. Мы сидели в дальнем зале, я разговаривал с Джейн, а он вскользь бросил, что идет в туалет или еще куда-то. И не вернулся. – Он поднял на нее глаза, потом перевел взгляд на окно. – Куда он мог пойти?

– Может, встретил друга.

Вивальдо даже не потрудился прокомментировать это предположение.

– Не мог же он подумать, что я выставлю его на улицу. Мы с Джейн прекрасно устроились бы у нее.

Вивальдо швырнул сигарету в пепельницу. Кэсс молча следила за ним.

– Никогда не понимала, – мягко заметила она, – что Джейн от тебя надо. Или, скажем, тебе – от нее.

Вивальдо погрузился в изучение своих неровно подстриженных, не очень чистых ногтей.

– Сам не знаю. Думаю, просто хотелось, чтобы у меня была женщина, с которой можно коротать долгие зимние вечера.

– Но она намного старше тебя. – Кэсс взяла его пустую рюмку. – Она и меня-то старше.

– Это неважно, – угрюмо пробурчал он. – Мне нужна женщина, которая знала бы, что к чему.

Кэсс немного подумала.

– Да, – произнесла она наконец, – эта женщина знает, что к чему…

– Мне нужна женщина, – буркнул Вивальдо, – а ей – мужчина. Что в этом плохого?

– Ничего, – промолвила она. – Если именно это вам обоим надо.

– Ты думаешь, я притворяюсь?

– Не знаю, – сказала Кэсс, – право, не знаю. Только, я уже говорила, около тебя всегда вьются жуткие бабы – проститутки, нимфоманки, пьяницы, и мне кажется, ты путаешься с ними, чтобы спрятаться от настоящего чувства. Всерьез и надолго.

Вивальдо вздохнул и улыбнулся.

– Ну вот, а я как раз хотел влюбиться в тебя.

Кэсс рассмеялась.

– Вивальдо, ты невозможен.

– Ведь мы с тобой друзья, – сказал он.

– Ну конечно. Но ты всегда смотрел на меня как на жену своего друга. И не думал обо мне как…

– …о женщине, – закончил он. – Не будь так уверена.

Она густо покраснела; его слова вызвали у нее раздражение, но почему-то были и приятны.

– Я не говорю о твоих сексуальных фантазиях.

– Я всегда восхищался тобой, – сказал он спокойно. – И завидовал Ричарду.

– Давай лучше сменим тему, – попросила она.

Вивальдо промолчал. Кэсс со звоном перекатывала лед в пустом стакане.

– А что мне делать? – проговорил он. – Я не монах. Бегать в негритянские кварталы и за деньги…

– Значит, в негритянские? – улыбнулась она. – Примерный американец.

Ее слова разозлили Вивальдо.

– Я ведь не говорил, что негритянские девушки лучше белых. – Неожиданно он расхохотался. – Может, отрезать эту штуку к чертям собачьим, и дело с концом.

– Не будь ребенком. Право, ты только послушай, что несешь.

– Значит, ты утверждаешь, что рядом бродит кто-то, кому я позарез нужен. Это я-то?

– Ничего я не утверждаю, ты сам все знаешь, – отрезала Кэсс.

Они услышали, как открывается дверь кабинета.

– Пойду налью тебе еще, напьешься хоть раз в приличной компании. – В передней Кэсс столкнулась с Ричардом, который нес рукопись. – Тебе налить?

– С удовольствием пропущу стаканчик, – ответил он и проследовал в гостиную. В кухню доносились их голоса, они приветствовали друг друга слишком громко и подчеркнуто дружелюбно. Когда Кэсс вновь вошла в гостиную, Вивальдо листал рукопись, а Ричард стоял у окна.

– Просто читай, – говорил он, – и на время забудь о Достоевском и прочих высоких материях. Это всего лишь книга, правда, весьма неплохая.

Кэсс протянула Ричарду рюмку.

– Даже очень хорошая, – подтвердила она. Рюмку гостя она поставила на столик. Ее удивляло собственное волнение: понравится или нет?

– Следующая книга, думаю, будет получше, – сказал Ричард. – И совсем другая.

Вивальдо отложил рукопись и отпил из рюмки.

– Обещаю, – широко улыбнулся он, – что прочту сразу как протрезвею. Если только, – прибавил он, помрачнев, – это когда-нибудь произойдет.

– Только чур все начистоту. Слышишь, сукин ты сын?

Вивальдо поднял на него глаза.

– Обещаю.

Давным-давно Вивальдо принес Ричарду рукопись, вручив ее с теми же словами. Кэсс отошла в уголок и закурила. Услышав, как хлопнула дверь лифта, она взглянула на часы. Четыре. В дверь позвонили.

– Вот и она, – вымолвила Кэсс и поймала взгляд Вивальдо.

– Расслабьтесь, – сказал Ричард. – У вас не лица, а трагические маски.

– Ричард, – проговорила Кэсс, – это, должно быть, сестра Руфуса.

– Прекрасно. Впусти ее. Не заставляй ждать на лестнице. – Не успел он договорить, как раздался еще один звонок.

– О боже, – вырвалось у Вивальдо. Он встал, выглядя при своем гигантском росте удивительно беспомощным.

Кэсс отставила рюмку и пошла открывать. Перед ней стояла довольно высокая, плотная, хорошо одетая девушка, с более темной, чем у Руфуса, кожей. На ней был плащ с капюшоном, в руке – зонтик; в полумраке на Кэсс внимательно глядели из-под капюшона темные глаза, не терявшиеся, однако, на темном лице. Было что-то общее с Руфусом в этих глазах – больших, умных, настороженных – и в улыбке.

– Кэсс Силенски?

Кэсс протянула руку.

– Входите. Я, конечно же, помню вас. – Она закрыла за девушкой дверь. – Тогда я еще подумала, что вы одна из самых красивых женщин, которых я видела.

Глядя на девушку, Кэсс впервые осознала, что негритянки тоже краснеют.

– Ну, что вы, миссис Силенски…

– Дайте мне ваши вещи. И, пожалуйста, зовите меня просто Кэсс.

– А вы меня Идой.

Кэсс забрала ее верхнюю одежду.

– Налить вам чего-нибудь?

– Думаю, мне это просто необходимо, – ответила Ида. – Если бы вы знали, сколько дней я рыскаю по городу в поисках этого негодника, моего брата…

– Вивальдо в гостиной, – быстро проговорила Кэсс, желая как-то подготовить девушку и не зная, что сказать. – Что будете пить? У нас есть бурбон, шотландское виски, хлебная водка. Есть немного русской водки, кажется…

– Бурбон, пожалуйста. – Девушка еще не успела отдышаться; она последовала за Кэсс на кухню и ждала, пока та наполнит рюмку. Кэсс передала ей бурбон и со значением взглянула на нее.

– Вивальдо не видел вашего брата со вчерашнего вечера, – сказала она. Глаза Иды широко распахнулись, нижняя губка оттопырилась и мелко задрожала. Кэсс мягко коснулась ее плеча. – Пойдемте. Постарайтесь не волноваться. – Они вошли в гостиную.

Вивальдо стоял в той же позе, в какой его оставила Кэсс, и, похоже, не двигался за все время ее отсутствия, Ричард подравнивал ногти, при виде женщин он приподнялся с кресла.

– Это мой муж Ричард, – проговорила Кэсс, – а с Вивальдо вы знакомы.

Они обменялись рукопожатиями, бормоча при этом приветствия, потом воцарилась тишина, которая с каждой минутой становилась напряженнее. Все сели.

– Много воды утекло с тех пор, как мы виделись последний раз, – произнесла Ида дрожащим голосом.

– Больше двух лет прошло, – отозвался Ричард. – Руфус приводил вас пару раз, потом куда-то спрятал. И поступил, по-своему, мудро.

Вивальдо не проронил ни звука. Его черные как смоль волосы, глаза и брови резко контрастировали с мертвенной бледностью лица.

– Кто-нибудь знает, где мой брат? – вырвалось у Иды. Она обвела взглядом присутствующих.

– Вчера он был со мной, – ответил Вивальдо тихим голосом. Ида подалась вперед, чтобы лучше слышать. Вивальдо откашлялся.

– Мы все его видели, – вмешался Ричард. – Он прекрасно выглядел.

– Предполагалось, что он будет ночевать у меня, – сказал Вивальдо, – но тут я… заговорился с кем-то… и когда снова огляделся, его уже не было. – Он смутно чувствовал, что такое объяснение девушку не устроит. – Там толклось много его друзей, может, он остановился с кем-нибудь выпить, слово за слово, вышли вместе и решили не расставаться.

– Ты знаешь этих друзей? – спросила Ида.

– В лицо. Узнаю при встрече. Но имен – нет.

Снова все замолкли. Вивальдо опустил глаза.

– Деньги у него хоть были?

– Как сказать… – Вивальдо бросил быстрый взгляд на Кэсс и Ричарда, – точно не знаю.

– Как он выглядел?

Все переглянулись.

– Неплохо. Разве что немного усталым.

– Еще бы. – Ида пригубила бурбон; рука, державшая рюмку, слегка дрожала. – Не хочу устраивать много шума из ничего. Думаю, с ним все в порядке, где бы он ни находился. Мне просто надо знать. Мама и папа сходят с ума от волнения, – она нервно засмеялась, у нее перехватило дыхание, – и я, как видите, тоже. – Она помолчала. – Он – мой единственный старший брат. – Глотнув спиртного, она поставила рюмку рядом с креслом на пол. И непрерывно вертела на длинном тонком пальчике кольцо с рубиновой змейкой.

– Не сомневаюсь, что он жив-здоров, – заговорила Кэсс, понимая, как жалко звучат слова утешения. – Дело в том, что Руфус… ну, он, как большинство из нас, когда нам плохо, хочет быть один, уползти в нору, чтобы зализать там свои раны. Только потом возвращается к людям. – Она взглянула на Ричарда, ища поддержки.

Ричард не подвел.

– Мне кажется, Кэсс права.

– Я всюду побывала, – сказала Ида, – всюду, где он играл. Расспрашивала всех, с кем он работал и кого сумела разыскать, даже тех, с кем он был шапочно знаком. Ездила в Бруклин к родственникам… – Она перевела дух и повернулась к Вивальдо: – А где же он все-таки был? Он тебе сказал?

– Нет.

– Ты что, не спрашивал?

– Спрашивал, конечно. Но он ничего не сказал.

– Ведь я оставила тебе номер телефона, просила позвонить сразу же, если увидишь его. Почему ты не позвонил?

– Он пришел ко мне очень поздно и просил не беспокоить вас, заверил, что утром сразу же направится домой.

Объяснения Вивальдо звучали беспомощно, а сам он был готов едва ли не расплакаться. Ида внимательно вгляделась в него и опустила глаза. В воцарившейся тишине явственно ощущалась глухая враждебность, исходившая от девушки, сидевшей обособленно от остальных в круглом кресле, посередине комнаты. Она обвела взглядом поочередно друзей своего брата.

– Странно, что он ничего не рассказал, – проговорила она.

– Руфус вообще не очень разговорчив, – сказал Ричард. – Вы сами, наверное, знаете, как трудно из него что-нибудь выудить.

– Мне бы удалось, – отрезала Ида.

– Но вы его сестра, – мягко вымолвила Кэсс.

– Да, – подтвердила Ида, опустив голову и рассматривая свои руки.

– Вы обращались в полицию? – поинтересовался Ричард.

– Обращалась. – Она брезгливо махнула рукой, поднялась и подошла к окну. – Мне ответили, что цветные сплошь и рядом уходят из дома. Пообещали, что постараются отыскать его. Но им плевать. Плевать, что случится с черным!

– Зачем вы так? – вскинулся Ричард, густо покраснев. – Это несправедливо. Я не сомневаюсь, что они будут его искать, как искали бы любого другого жителя города.

Ида взглянула на него.

– Что вы можете знать? А вот я знаю, знаю, о чем говорю. И если говорю, что им наплевать, значит, действительно наплевать…

– Напрасно вы так думаете.

Девушка смотрела в окно.

– Черт возьми! Бродит где-то там. Мне нужно отыскать его!

Она стояла к ним спиной. Кэсс видела, как плечики ее задрожали, и, подойдя, ласково взяла ее за руку.

– Не надо, – отпрянула от нее Ида. Она порылась в кармане своего костюма, ничего там не нашла и, вернувшись на прежнее место, вынула из сумки бумажную салфетку. Утерла глаза, высморкалась и взяла в руки рюмку.

Кэсс беспомощно смотрела на нее, не зная, как быть.

– Давайте налью вам еще, – сказала она и, взяв рюмку, отправилась на кухню.

Когда она вернулась, Вивальдо как раз говорил:

– Ида, если я могу хоть чем-то… – Голос его дрогнул. – Черт подери, я тоже его люблю. И тоже хочу найти. Целый день себя казню, что упустил его вчера вечером.

При словах Вивальдо «я тоже его люблю» Ида подняла на юношу свои громадные глаза и посмотрела так, словно увидела его впервые, потом потупилась.

– Не представляю, чем ты можешь помочь.

– Ну, буду хотя бы сопровождать тебя в поисках. Могли бы искать вместе.

Было видно, что Ида мысленно взвешивает это предложение, как бы прикидывая, на что он может сгодиться.

– Ладно, – произнесла она наконец, – мы можем вместе проверить пару местечек в Вилледж…

– Хорошо.

– Ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, все считают меня просто истеричкой.

– Я буду рядом. Про меня так не подумают.

Ричард расплылся в улыбке.

– Это уж точно, такое про тебя не подумают. – Помолчав, он прибавил: – И все-таки не пойму, в чем проблема. Скорее всего, Руфус спит где-нибудь без задних ног.

– Но его никто не видел почти шесть недель! – вскричала Ида. – До самого вчерашнего вечера! Я хорошо знаю своего брата, такого с ним никогда не случалось. Где бы он ни был, что бы там ни происходило, он всегда возвращался домой, не желая нас волновать. Всегда приносил деньги и подарки, но и будучи на мели, без цента в кармане, все-таки приходил в родной дом. И не рассказывайте мне сказки, что он где-то отсыпается. Шесть недель – это уже слишком. – Она понизила голос, перейдя на злобный шепот. – А ведь вам известно, как все обернулось у него с этой чертовой психованной сучкой, с которой он спутался.

– Это ваше дело, – сказал растерянно Ричард, помолчав. – Поступайте, как считаете нужным.

Кэсс вмешалась в разговор:

– Во всяком случае, нет никакой необходимости срываться и немедленно бежать под дождь. Руфус знает, что Вивальдо сегодня у нас. Он и сам может зайти. Надеюсь, вы останетесь с нами ужинать. – Она ласково улыбнулась Иде. – Не отказывайтесь. Думаю, вам это пойдет на пользу. К вечеру все может проясниться.

Ида и Вивальдо переглянулись: за это время они успели стать союзниками.

– Ну как? – спросил у нее Вивальдо.

– Даже не знаю. Я безумно устала и зла как тысяча чертей – ничего не соображаю.

Ричард, выразив красноречивым взглядом полное согласие с ее словами, сказал:

– Послушайте… Вы были в полиции. Связались со всеми, с кем смогли. Обзвонили все больницы, и… – он вопросительно взглянул на нее, – морги. – (Она кивнула, не отведя глаз). – Так что я тоже не вижу никакого смысла, чтобы вы, бросив все, неслись куда-то сломя голову под этим жутким ливнем, тем более что даже не представляете себе толком, куда вам надо. Все мы видели его вчера. Значит, он где-то недалеко. Почему не передохнуть, не расслабиться хоть на пару часов. А может, черт возьми, за это время выяснится, что и бежать-то никуда не надо, и он объявится сам.

– А ведь правда, – поддержала мужа Кэсс, – он, скорее всего, заскочит к нам.

Ида перевела взгляд на Кэсс, и та вдруг поняла, что девушка безотчетно наслаждается всеобщим вниманием и обретенной ею на время властью. Это разозлило Кэсс, но потом она подумала: так даже лучше. Значит, что бы ни случилось, Ида сумеет справиться с бедой. Ведь с того самого момента, как девушка переступила порог ее дома, Кэсс, не отдавая себе в этом отчета, приготовилась к худшему.

– Вообще-то, – произнесла Ида, глядя на Вивальдо, – я просила маму в случае чего звонить сюда.

– Тогда и говорить не о чем, – подвела черту Кэсс. Она посмотрела на часы. – Дети придут домой примерно через час. Думаю, мы успеем еще по одной пропустить.

Ида широко улыбнулась.

– Неплохая мысль.

Улыбка очень красила девушку. Она сразу стала похожа на озорного уличного мальчишку. И в то же время глаза ее светились чисто женским лукавством. Вивальдо не спускал с нее глаз, легкая улыбка играла на его губах.

Снег, который синоптики обещали на канун праздника Благодарения, пошел только поздно вечером, он медленно и как-то робко кружил в воздухе, слабо поблескивая на лету, и таял, едва коснувшись земли.

Весь день над Манхэттеном стояло холодное зимнее солнце, про которое говорят: светит, да не греет.

Кэсс поднялась раньше обычного, накормила детей и проводила их в школу. Ричард, позавтракав, уединился в кабинете – он уже с утра был не в духе. Кэсс убрала квартиру, прикидывая в уме меню завтрашнего праздничного обеда, а потом отправилась за покупками и вообще немного проветриться.

Отсутствовала она больше, чем предполагала, – ей нравилось бродить по городу. И лишь изрядно продрогнув, поспешила домой.

Они жили в районе Уэст-Сайда, в конце 23-й улицы, здесь в последнее время селились пуэрториканцы. Поговаривали, что район пришел в упадок из-за них, хотя никто не помнил, чтобы он и раньше высоко котировался. Кэсс считала, что район давно уже был захудалым – в нем всегда жил простой люд. Что касается пуэрториканцев, то они ей даже нравились. Они не казались ей грубыми, напротив, она находила этих людей, учитывая условия их жизни, скорее мягкими, дружелюбными. Ей нравилось, как тепло и шутливо они общаются, как ссорятся – импульсивно и открыто, нравился живой блеск в глазах и то, как они держат себя с детьми, не разделяя тех на своих и чужих, – любой ребенок мог всегда рассчитывать на помощь окружающих. Даже когда мужчины свистели ей вслед или, дружно хохоча, кричали вдогонку разные непристойности, Кэсс не испытывала раздражения или страха – в их словах не было враждебности, разлитой в самом воздухе Нью-Йорка. Они не проклинали то, чего безумно жаждали и одновременно страшились, они просто подшучивали над тем, что хотели и умели любить.

И сейчас, когда Кэсс поднималась по ступеням своего дома, пуэрториканский юноша, который вечно околачивался по соседству, радушно улыбаясь, распахнул перед ней входную дверь. Она подарила ему в ответ улыбку и, поблагодарив как можно теплее, вошла в лифт.

В квартире было необычно тихо, а на лице Ричарда, закрывшего за ней дверь, застыло какое-то странное выражение. Кэсс открыла было рот, чтобы спросить про детей, но тут услышала их приглушенные голоса в соседней комнате. Ричард проследовал за ней на кухню, где она разгрузила сумку, вынув покупки. Недоумевая, Кэсс подняла на мужа глаза.

– Что стряслось? – Но уже через секунду, мгновенно отметя другие предположения… – Руфус, – вдруг проговорила она, – что-то случилось с Руфусом.

– Да. – Она видела, как на его виске пульсирует жилка. – Руфуса нет в живых, Кэсс. Его тело нашли в реке.

Она тяжело опустилась на стул.

– Когда?

– Сегодня утром.

– Когда это случилось?

– Несколько дней назад. Видимо, он бросился с моста Джорджа Вашингтона.

– Боже мой, – проговорила она. И еще: – От кого ты узнал?

– От Вивальдо. Он позвонил сразу, как ты ушла. Ему сообщила Ида.

– Боже мой, – повторила она, – это убьет бедняжку.

Ричард помолчал.

– Голос у Вивальдо был такой, словно его обухом по голове стукнули.

– Где он сейчас?

– Я уговаривал его прийти к нам. Но он поехал в Гарлем – к этой девушке… Иде. Не знаю, право, какой от него прок.

– Как сказать. Он был ближе к Руфусу, чем мы.

– Хочешь выпить?

– Да, – ответила она. – Думаю, хочу. – Она сидела, уставившись неподвижным взглядом в стол. – Как ты считаешь, мы… кто-нибудь мог это предотвратить?

– Нет, – решительно заявил Ричард, наливая виски и ставя перед ней стаканчик, – никто ничего сделать не мог. Слишком далеко все зашло. Он не хотел жить.

Кэсс молча отхлебнула виски, глядя, как крадется по столу солнечный лучик.

Ричард положил руку ей на плечо.

– Не казни себя, Кэсс. В конце концов…

Кэсс вспомнила лицо юноши при их последнем разговоре, особое выражение его глаз и улыбку, когда он спросил: «Можно как-нибудь на днях зайти к вам?» Теперь она многое бы отдала, чтобы вернуть тот вечер и поговорить с ним подольше, может быть, тогда… Она потягивала виски, удивляясь, что дети ведут себя так примерно. Глаза ее наполнились слезами, слезы текли по лицу и капали на стол.

– Как стыдно, как ужасно стыдно… – прошептала она. – Какое страшное, страшное, страшное горе!

– Он так решил, – мягко проговорил Ричард, – и ничто на свете не могло остановить его.

– Откуда мы можем знать? – сказала Кэсс.

– Тебе ведь известно, милая, что вытворял он последние месяцы. Сами мы его почти не видели, но все об этом знали.

Что знали? – хотелось ей спросить. Разве можно что-нибудь знать? Но она только утерла слезы и поднялась со стула.

– Вивальдо из кожи вон лез, пытаясь заставить Руфуса прекратить издевательства над Леоной. Если бы ему это удалось, что ж, тогда, пожалуй, удалось бы и другое.

А вот это верно, подумала Кэсс, с уважением взглянув на мужа, который всегда в критических обстоятельствах удивлял ее тем, что проявлял необычайную крепость духа.

– Мне он очень нравился, – беспомощно произнесла она. – В нем было что-то очень славное.

Ричард слегка улыбнулся ей.

– Ты, наверное, лучше меня. Мне так не казалось. Я считал его, если говорить правду, большим эгоистом.

– Эгоистом! А кто не эгоист? – запротестовала она.

– Например, ты, – сказал он. – Ты всегда думаешь о других людях и стараешься обращаться с ними по справедливости. И вкладываешь всю свою душу в заботы о детях… и обо мне…

– Но вы и есть моя жизнь – ты и дети. Что бы я делала, кем была бы – без вас? Я такая же эгоистка, как и остальные. Разве ты не понимаешь?

Он усмехнулся и неловко погладил ее по голове.

– Нет. Но спорить с тобой не буду. – Однако через минуту снова заговорил: – Не то чтобы я не любил Руфуса, просто не любил его так, как ты, как вы все. Мне всегда казалось, что во многом с ним так носятся, потому что он черный. А разве это, черт побери, повод для любви? Я же видел в нем просто другого человека. И потому никогда не мог простить ему того, что он сделал с Леоной. Ты, кстати, тоже говорила, что не можешь.

– У меня с тех пор было время поразмыслить. И я воспользовалась этой возможностью.

– И что же ты надумала? Как-то сумела это оправдать?

– Нет. Я и не пыталась. Это нельзя оправдать. Но мне пришло в голову… я не знаю всего, чтобы судить его. Он наверняка страшно мучился. Должно быть, он очень любил ее. – Кэсс повернулась к мужу и заглянула ему в глаза. – Не сомневаюсь, что он любил ее.

– Ничего себе любовь, – пробормотал муж.

– Ричард, – сказала она, – мы с тобой часто причиняли друг другу боль. Иногда невольно, но бывало и нарочно. И разве это не происходит потому… именно потому… что мы любим… любим… друг друга?

Ричард посмотрел на нее странным взглядом, склонив голову набок.

– Кэсс, – сказал он, – как ты можешь сравнивать? Ни один из нас никогда не стремился уничтожить другого. Разве не так?

Они молча глядели друг на друга. Она ничего не ответила.

– Никогда я не пытался уничтожить тебя. А ты разве пыталась?

Она вспомнила, каким он был, когда они познакомились, представила себе то его лицо. Вспомнила многое, что они узнавали вдвоем, что открыли друг другу. Множество маленьких обманов сложились в одну, уникальную, их собственную правду – любовь, которая их связывала. Несчетное количество раз говорила она «нет», когда хотелось сказать «да» – и это все из-за Ричарда; поверила во множество вещей, в которые без него бы не поверила. Он стал необходим ей как воздух, по крайней мере она так думала; но так или иначе, а она прилепилась к мужу и вся ее жизнь стала вращаться вокруг него. Кэсс никогда не сожалела об этом. Много лет назад что-то в ней произнесло: я хочу этого мужчину. И тогда она крепко вцепилась в него обеими руками. Ричард стал ее спасением и до сих пор им оставался. Нет, Кэсс ни о чем не жалела и все же сейчас задумалась, а может, стоило кое о чем и пожалеть; может, она отдавала Ричарду нечто такое, о чем он даже не догадывался.

– Нет, не стоило, – тихо произнесла она вслух. И непроизвольно прибавила: – Но мне и не хотелось.

– Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, – усевшись снова на стул, она машинально крутила в руке рюмку, – мужчина встречает женщину. Она становится ему необходима. А женщина пользуется этим, чтобы разрушить мужчину. Это нетрудно. Женщина видит в нем то, что он предпочел бы скрыть – самые уязвимые места. – Кэсс допила рюмку. – Теперь ты понимаешь, что я имею в виду?

– Нет, – искренне признался он. – Не понимаю. Никогда не верил в эту ахинею про якобы особую женскую интуицию. Это выдумка самих женщин.

– Вот ты спокойно заявляешь об этом, да еще таким тоном… – Кэсс передразнила его: – Выдумка самих женщин. А вот я не могу так сказать. То, что «выдумали» мужчины, – перед нами, тот мир, который они «выдумали», и есть наш мир.

Ричард рассмеялся.

Она смешалась.

– Это правда.

– А ты забавная девочка, – сказал он. – С ярко выраженной завистью к пенису.

– У большинства мужчин она тоже есть, – резко заявила Кэсс, и муж снова расхохотался. – Я только хочу сказать, – прибавила она более спокойно, – что всегда старалась приспособиться к тебе и никогда не заставляла тебя приспосабливаться ко мне. Вот и все. Но это было нелегко.

– Нелегко, понимаю.

– Нелегко. Потому что я люблю тебя.

– Вот как! – проговорил он, продолжая громко смеяться. – Ты действительно забавная девочка. Я тебя тоже люблю, и ты это знаешь.

– Надеюсь, – сказала она.

– Знаешь меня как облупленного и все же сомневаешься в моих чувствах? А как же пресловутая интуиция, это особое женское свойство?

– В некоторых случаях она подводит, – промолвила Кэсс с печальной улыбкой.

Ричард притянул жену к себе и, обняв, зарылся лицом в ее волосы.

– В каких же, милая?

Его руки, грудь, запах тела были такими родными, бесконечно, непередаваемо дорогими… Кэсс отвернулась к окну.

– Когда любишь, – ответила она, созерцая холодный солнечный свет. Она подумала о мертвом чернокожем юноше, их друге, и о том, какая холодная сейчас вода в реке.

В субботу Ричард остался с детьми, а Кэсс и Вивальдо отправились на похороны Руфуса. Кэсс предпочла бы остаться дома, но не смогла отказать Вивальдо, который не хотел быть на церемонии единственным белым.

Предстояло отпевание в церкви и последующее погребение. В этот холодный бесснежный день Вивальдо появился у них очень рано, подчеркнуто одетый в белое и черное: белая рубашка, черный галстук, черный костюм, черные ботинки, черное пальто; всклокоченные черные кудри, на мертвенно-белом осунувшемся лице – черные глаза и брови. Безмерная глубина его горя поразила Кэсс в самое сердце; не говоря ни слова, она накинула темное пальто и взяла его под руку. В лифте они ехали в полном молчании, Кэсс незаметно следила за юношей в зеркале. Он был сама скорбь. Страдание вернуло ему красоту и одухотворенность.

Поймав такси, они поехали в негритянский район. Сидя рядом с Кэсс, Вивальдо напряженно глядел вперед, уронив на колени руки. Кэсс смотрела по сторонам. Движение было интенсивным, но неравномерным; шофер постоянно менял направление, рывком трогался с места, то ускорял, то замедлял ход, но все же умудрялся продвигаться вперед без остановок. Однако на 34-й улице их задержал красный сигнал светофора. Они оказались затертыми в самой гуще автомобилей, громадных грузовиков, зеленых автобусов и мальчишек – темнокожих мальчишек, толкавших перед собой деревянные тележки с одеждой. Людям было тесно на тротуарах, они выливались и на проезжую часть. Женщины в шубах тяжело передвигались, неся в руках объемистые свертки и нагруженные сумки: День Благодарения остался позади, но со всех сторон лезли в глаза рекламные объявления, напоминая, что не за горами Рождество. Не столь обремененные поклажей мужчины сновали по улицам, обгоняя женщин: им нужно было заработать побольше денег на рождественские праздники; мальчишки с модной стрижкой «утиный хвостик» скользили по холодному темному асфальту, словно это был натертый до блеска паркет. Почти вплотную к такси остановил свою тележку цветной паренек, он был от Кэсс на таком же расстоянии, как и Вивальдо; паренек закурил сигарету и весело чему-то рассмеялся. Шоферу никак не удавалось проскочить вперед, и он в сердцах выругался. Кэсс зажгла сигарету и передала ее Вивальдо. Потом закурила сама. И тут такси рванулось с места.

Шофер включил приемник, и салон неожиданно наполнился звуками гитары, нестерпимо высокий голос в сопровождении хора взывал к кому-то с мольбой: «Люби меня!» Другие слова тонули в гортанных всхлипываниях певца, звучавших почти столь же непристойно, как смачные ругательства их шофера, но эти два слова регулярно повторялись.

– Мои родные считают меня ни на что не годным, никчемным человеком. Мог бы добавить, что они махнули на меня рукой, но это не совсем так: они до смерти боятся, как бы я еще чего не выкинул.

Кэсс промолчала. Вивальдо выглянул из автомобиля – они как раз проезжали мимо Коламбус Серкл[8].

– Иногда – например, сегодня, – продолжал он, – мне кажется, что они правы и я просто дурью маюсь.

Теперь с обеих сторон по ходу такси шли решетки парка, а за ними неслись, отставая от автомобиля, проступавшие за контурами голых деревьев стены гостиниц и жилых домов.

– А мои родные убеждены, что я выбрала в мужья не ровню себе, – сказала Кэсс, – но, конечно, самое главное – не ровню им. – Она улыбнулась ему, бросила сигарету и затоптала ее.

– По-моему, я никогда не видел отца трезвым, – говорил Вивальдо, – ни разу за все годы. Он всегда повторял: «Я хочу, чтобы ты говорил мне правду, никогда не лги». Но стоило мне однажды сказать правду, так он меня по стенке размазал. И, конечно, я стал все скрывать; отбрехивался как мог. Когда был у них последний раз, надел красную рубашку, и отец спросил меня: «Ты что, педиком заделался?» Бог мой!

Кэсс закурила вторую сигарету, она внимательно слушала его. В парке на верховой тропе промелькнула всадница, бледная молодая девушка на коне – лицо надменное и одновременно застенчивое. Непроизвольно Кэсс успела подумать, пока всадница не скрылась из виду, что такой могла быть она сама – много лет назад, в Новой Англии.

– Я вырос в ужасном районе, – продолжал Вивальдо, – там нужно быть очень жестким, чтобы выжить, иначе тебя уничтожат. Вокруг постоянно гибли люди – просто так, не из-за чего. Мне не хотелось дружить с большинством сверстников – тоска брала от них просто зверская. Но я не только скучал с ними, я их еще боялся, от отца меня просто тошнило – трус страшный. Всю жизнь притворяется… даже не знаю кем, делает вид, что дела у него обстоят превосходно, и не замечает, что жена постепенно сходит с ума, изматываясь в нашей скобяной лавке. Отец знал, что ни я, ни мой брат его ни капельки не уважаем. А дочь его выросла в величайшую динамистку всех времен. Теперь она вышла замуж, и я не знаю и знать не хочу, что уж там обещает ей муж, когда хочет чего-нибудь от нее добиться.

Он немного помолчал и заговорил снова:

– Да, хорош гусь! А чего, спрашивается, он ко мне постоянно лез? Мне нравилось просто сесть в автобус и уехать одному в незнакомую часть города, или гулять, или пойти в кино, или читать, или валять дурака. Нет, этого он позволить не мог. Ты должен быть мужчиной и доказывать это, доказывать постоянно. Но вот что я тебе скажу… – Он вздохнул. – Отец мой по-прежнему живет на старом месте, способствует по мере сил процветанию винно-водочной промышленности. А ребята, кого я знал, с кем рос – кто в могиле, кто в тюрьме, кто наркоман. А я всего лишь никчемный человек. Мне еще повезло.

Кэсс слушала его, потому что понимала: он возвращается к своим воспоминаниям, чтобы оценить их, попытаться свести воедино, понять и исторгнуть наконец. Но вот это ему как раз и не удавалось. На улицах Бруклина он оставил нечто такое, что навсегда застряло в памяти.

– Как-то раз, – заговорил снова Вивальдо, – мы сели в машину и покатили в Вилледж, там подобрали одного гомика, совсем мальчишку, и привезли его к нам в Бруклин. Бедняга на полдороге понял, что дело нечисто, и чуть не помер от страха, но выпрыгнуть из автомобиля не смог. Мы затолкнули его в гараж, и там ему пришлось поочередно ублажить всех семерых, а потом мы излупили его до полусмерти, забрали деньги и одежду и бросили его там, на цементном полу, а дело было зимой. – Вивальдо впервые за все утро посмотрел ей прямо в глаза. – Иногда я задаю себе вопрос, успели его спасти или он умер, чем все кончилось? – Он сцепил руки и посмотрел через стекло. – Неужели я и тот человек, который проделывал все эти штуки в те давние времена, одно и то же лицо?

Нет. Ему не удавалось исторгнуть из себя прошлое. Интересно, почему, подумала Кэсс. Может, потому, что воспоминания не освобождали его от минувшего. Он не окунался в прошлое, не становился тем прежним мальчиком, а всматривался в былое как зачарованный, с неким, даже романтическим, ужасом, ища любую возможность отречься от него.

Наверное, от подобных тайн можно отделаться только в том случае, если человек, пусть с трудом, извлекает их на свет, выставляет на всеобщее обозрение, делает их частью опыта человечества. Без этого такая тайна становится тюрьмой, где человек медленно гибнет, без этого мир погрузился бы в вечную тьму. Кэсс старалась не думать, почему такие попытки редки. Ведь тогда пришлось бы задуматься и о том, почему Ричард написал книгу, в которую сам не верил, чем глубоко разочаровал ее. Она догадывалась (зная, что Ричард никогда не признает это), что книга, которую он написал якобы для денег, говорила прежде всего об ограниченности его дарования. Если бы книга получилась такой только потому, что написана для денег! Нет, дело в другом: Ричард боялся… боялся касаться вещей темных, страшных, опасных, трудных, глубоких.

А мне все равно, быстро подумала она. И еще: не его вина, если он не Достоевский, мне все равно. Но было ей все равно или не было – это особого значения не имело. Ему-то не все равно, еще как не все равно, а он всегда держался на ее вере в него.

– Странно, что ты вспомнил обо всем этом именно сейчас, – неожиданно для себя произнесла Кэсс.

– Из-за нее, возможно, – сказал Вивальдо, немного подумав. – В тот день, когда она позвонила мне и сообщила о смерти Руфуса, я поехал к ним и… не знаю даже… брел по улице, потом зашел в дом, и все казалось мне… не знаю… давно знакомым. – Он повернул к Кэсс бледное и взволнованное лицо, но женщина знала, что сейчас перед ним не она, а высокая, неприступная стена между ним и его прошлым. – Дело не в том, что я проводил в Гарлеме довольно много времени, – он нервно отвел глаза, – днем я там практически никогда не был. Я хочу сказать, что дети на улице напомнили мне ребят из моего квартала… они были цветными, но в остальном такими же, совершенно такими же… и та же, черт возьми, вонь в парадных, и то же желание во что бы то ни стало выбиться в люди, хотя живущие там понимают, что шансов у них практически нет. Те же старухи, те же старики… разве что поживее… Когда я пришел, все сидели за столом – Ида, мать, отец и еще несколько человек, – родственники, наверное, и друзья. Точно не знаю, никто не обратился ко мне, кроме Иды, да и она обменялась со мной парой слов. Все они глядели на меня, как будто… как будто я убил его… Господи, как мне хотелось прижать эту девушку к себе и целовать до тех пор, пока не исчезнет этот взгляд, заставить ее понять, что не делал я этого и не мог, а тот, кто убил его, убил и меня тоже. – Он беззвучно плакал, склонившись вперед и прикрывая лицо тонкой кистью. – Знаю, я подвел его, но я его тоже любил, однако никто из них не хотел этого знать. А мне в голову лезли все те же мысли. Они цветные, а я белый, но в их мире и в моем происходят одни и те же вещи, действительно одни и те же, и как сделать, чтобы они поняли это?

– Все эти вещи происходят с тобой не потому, что ты белый. Они просто случаются. А вот то, что происходит здесь, – такси как раз выехало из парка, и Кэсс показала руками вокруг, приглашая его оглядеться, – происходит потому, что они цветные. Вот и вся разница. – Она рискнула еще прибавить: – Тебе придется долго ее целовать, дружок, прежде чем этот взгляд исчезнет совсем.

Вивальдо повернулся к стеклу, утирая глаза. Они выехали на Ленокс-авеню, хотя им надо было на 7-ю улицу. Ничего нового они здесь не увидели – повсюду царила все та же нищета и разруха. А ведь когда-то по этой широкой улице торжественно гарцевали запряженные в коляски лошади, а из экипажей спускались джентльмены – в орденах, с цветками в петлицах, в парчовых камзолах и шляпах с плюмажем, они входили в эти дома – ныне потемневшие и обветшавшие от времени и людской глупости. Когда-то новенькие, весело сверкавшие на солнце карнизы, теперь – потускневшие и заброшенные, казалось, стыдились своего позора. Стекла в них тоже не всегда были такими тусклыми. И двери, видимо, раньше не вызывали представления об осажденном в течение долгого времени городе, где нагнеталась атмосфера подозрительности и недоверия. Когда-то люди заботились об этих домах, вот в чем дело, они гордились тем, что могли гулять по этой улице, здесь находился их очаг. Для нынешних же жителей здесь была тюрьма.

Да, всем на все наплевать: это безразличие роднило гетто с остальным городом. Все рушилось, а владельцев это нисколько не заботило, да и никого не заботило. Игравших на улице прекраснейших в мире детей, с глянцево-черными, коричневыми или золотистыми мордашками и обветренной на лицах и ногах кожей, как будто слегка подернутой инеем, тоже не беспокоило, что никто не замечает их красоты. Их родители, грузные, с трудом ковылявшие чернокожие мамаши, и худые, шаркающие отцы наставляли их или учили личным примером, что значит заботиться или не заботиться о чем-то: наставления мгновенно вылетали из памяти, но личные примеры запоминались. Дородные матроны, переваливаясь, входили и выходили из дверей и, отдыхая, болтали друг с дружкой, с мужчинами и с полицейскими, разглядывали витрины, орали на детей, смеялись и подзывали, чтобы их приласкать. На всех лицах, даже на детских, лежала печать утраты иллюзий, иногда она уродовала облик, иногда – нет, но всегда придавала чертам некую определенность, как если бы лица высекались из камня. Такси неслось все дальше, оставляя позади мужчин, толпившихся у парикмахерских, ресторанчиков и баров; оно неслось мимо длинных темных и шумных боковых улочек, по обеим сторонам которых, слегка подавшись вперед и разрезая небо, высились серые дома, в тени которых, словно мухи на липучке, возились и шумели ребятишки. Затем такси свернуло на запад и поползло по длинной сумрачной улице. Быстрее машина тут ехать не могла: по мостовой слонялось множество никуда не спешивших людей, а дети мчались прямо под колеса, выскакивая неожиданно из-за припаркованных у тротуара автомобилей. Люди облепили входы в дома, перекрикивались из окон, молодые мужчины равнодушно взирали на еле тащившееся такси, на их лицах застыла насмешка, а глаза были непроницаемы.

– Руфус приводил тебя сюда? – спросила Кэсс. – Знакомил с семьей?

– Да, – ответил Вивальдо. – Очень давно. Я почти забыл тот визит и, если бы не подсказка Иды, никогда бы не вспомнил. Тогда она еще ходила с косичками, забавная такая маленькая негритяночка. Лет ей было около пятнадцати. Мы с Руфусом возили ее в Радио-сити[9].

Кэсс рассмешило его описание Иды и сам тон, подсознательно эротический. Такси пересекло авеню и остановилось в самом конце квартала, у небольшой церквушки. На ее ступеньках, тихо переговариваясь, стояли две женщины. Пока Вивальдо расплачивался с шофером, к женщинам присоединился молодой человек, и они, все трое, вошли внутрь церкви.

Вдруг Кэсс с проклятьем коснулась своей непокрытой головы.

– Вивальдо, – проговорила она, – мне туда нельзя.

Он взглянул на нее, ничего не понимая, а таксист даже перестал отсчитывать сдачу.

– О чем ты? – изумился Вивальдо. – Что стряслось?

– Ничего. Но у женщин должна быть покрыта голова. Я не могу войти туда без головного убора.

– Конечно можешь. – Но, сказав это, Вивальдо вспомнил, что ни разу не видел в церкви простоволосых женщин.

– Нет, невозможно. Все женщины будут там с покрытой головой. Я нанесу оскорбление своим видом, это все равно, что прийти в слаксах. – Она помолчала. – Здесь церковь, Вивальдо, идет траурная церемония, это будет настоящая обида.

Он уже сдался и теперь беспомощно смотрел на нее. Таксист, держа в руке сдачу, подчеркнуто бесстрастно следил за Вивальдо.

– А у тебя нет шарфика или еще чего-нибудь?

– Нет. – Кэсс порылась в сумке, карманах пальто, слезы навернулись ей на глаза. – Совсем ничего.

– Послушай, друг… – напомнил о себе шофер.

Лицо Вивальдо прояснилось.

– А пояс? Ты можешь завязать его на голове. Он черный.

– Что ты! Ничего не получится. Кроме того, все поймут, что это пояс.

– Попробуй.

Чтобы положить конец спору и доказать, что она права, Кэсс сняла пояс и намотала на голову.

– Теперь видишь? Ничего не получится.

– Чем вы там занимаетесь? – спросил таксист. – Не могу я тут с вами целый день прохлаждаться.

– Нужно купить что-нибудь подходящее, – сказала Кэсс.

– Мы опоздаем.

– Иди один. Я съезжу в ближайший магазин и вернусь.

– Здесь нет магазинов, дамочка, – объявил водитель.

– Конечно, есть, – резко возразила Кэсс. – Иди, Вивальдо. Я скоро вернусь. Скажи мне только здешний адрес.

Вивальдо продиктовал ей адрес и уточнил:

– Тебе надо ехать на 125-ю улицу, по-моему, только там есть магазины. – Забрав у шофера сдачу и дав ему чаевые, он сказал: – Даме нужно на 125-ю улицу.

Шофер неохотно подчинился и включил счетчик.

– Иди же, Вивальдо! – повторила Кэсс. – Прости меня. Я скоро вернусь.

– У тебя деньги есть?

– Да. Ну, иди!

Вивальдо выбрался из такси с беспомощным и раздраженным выражением лица и, как только автомобиль отъехал, переступил порог церкви. Шофер высадил Кэсс на углу 125-й улицы и Восьмой авеню, и она, торопливо зашагав по широкой людной улице, вдруг осознала, что находится в каком-то необычном и непонятном состоянии, почти на грани нервного срыва. Никто не обращал на нее никакого внимания: вероятно, вид одинокой белой женщины, спешащей по своим делам в субботнее утро, был здесь вполне привычным зрелищем. Ей не попадались магазины, в витринах которых были бы выставлены головные уборы. Но она не сдавалась и только ускоряла шаг, внимательно глядя по сторонам: если не сосредоточиться, можно пробродить здесь весь день. Кэсс даже подумала, не остановить ли одну из женщин, в лица которых она всматривалась, ища следы нужной ей информации, и не спросить ли дорогу, но мешал некий необъяснимый, мистический страх – она почему-то боялась этих людей, этих улиц, церквушки, куда должна вернуться. Кэсс с трудом заставила себя пойти медленнее. Тут она увидела нужный магазин и вошла в него.

Навстречу ей устремилась одетая в ядовито-зеленое платье негритянская девушка, с кожей цвета подернутой пылью меди, рыжие кудри свободно падали ей на плечи.

– Чем могу служить?

Девушка улыбалась – стандартная улыбка, убеждала себя Кэсс, во всем мире именно так улыбаются продавщицы. Эта улыбка всегда заставляла Кэсс чувствовать себя жалкой оборванкой, но сейчас она подействовала на нее просто убийственно, и хотя Кэсс непонятно почему почти тряслась от гнева, она понимала, что здесь не пройдет та аристократическая сухость, которая так безотказно срабатывала в центральных магазинах.

– Я хотела бы подобрать шляпку, – сказала Кэсс, запинаясь.

Но тут она вспомнила, что никогда не носила шляп и вообще терпеть их не может. Девушка, которую хозяева научили так лучезарно улыбаться, держалась совершенно естественно, словно каждое субботнее утро продавала по крайней мере одну шляпку странным запыхавшимся белым женщинам.

– Пройдемте со мной, – пригласила она Кэсс.

– Нет, – вырвалось у Кэсс. Девушка обернулась, выученно подняв брови. – Я хочу сказать, что шляпа мне не очень нужна. – Кэсс силилась улыбнуться, хотя на самом деле ей хотелось бежать отсюда со всех ног. В магазине вдруг стало очень тихо. – Лучше я возьму косынку. Черную… – каждое ее слово, казалось, гулко падало в тишину. – На голову, – прибавила она, чувствуя, что еще минута – и хозяева позовут полицию. А у нее даже документов с собой нет.

– О! – сухо произнесла девушка. Старания Кэсс увенчались успехом: стандартная улыбка исчезла с лица продавщицы. – Мэри! – раздраженно позвала она. – Обслужи эту даму.

Продавщица удалилась, а к Кэсс вышла другая девушка, постарше и попроще, но тоже тщательно одетая и накрашенная. На губах ее играла совершенно другая улыбка: почти непристойная, развязная ухмылка, полная панибратства и презрения к клиенту. Кэсс почувствовала, что заливается краской. Девушка вытащила коробки с шарфиками и косынками. Все они были слишком тонкие и очень дорогие, но у Кэсс не оставалось выбора. Она заплатила за одну косынку, повязала ее на голову и покинула магазин. На углу ей удалось поймать такси; выдержав небольшую борьбу с собой, Кэсс назвала адрес церкви, хотя больше всего ей хотелось поскорее попасть домой.

В небольшой церквушке было немного народу. Кэсс постаралась войти как можно незаметнее, но несколько человек все же обернулись на шум. Пожилой мужчина, вероятнее всего распорядитель, безмолвно поспешил к ней, но она уже села на первое попавшееся свободное место в последнем ряду, рядом с выходом. Вивальдо находился ближе к середине – единственный белый, насколько она успела разглядеть. Люди сидели вразброд, на значительном расстоянии друг от друга – так же хаотично была разбросана и жизнь Руфуса, – и оттого церковь казалась еще более пустой. Среди пришедших проститься с покойником преобладали молодые люди. Кэсс решила, что это, видимо, друзья Руфуса – юноши и девушки, которые росли вместе с ним. В первом ряду сидели родные, шесть человек, – даже траур не смог согнуть гордую спину Иды. Прямо перед ними, у алтаря, стоял на возвышении закрытый, отделанный перламутром гроб.

Когда Кэсс входила в церковь, кто-то говорил, теперь этот человек сел на свое место. Это был юноша в черном одеянии евангелиста. Кэсс засомневалась, мог ли он быть евангелистом – он казался совсем мальчиком. Но юноша держался с большим достоинством, как человек, нашедший свое место в жизни и обретший в душе мир. Тем временем поднялась и вышла в проход худенькая девушка, и тогда юноша в черном направился к фортепиано у края алтаря.

– Я помню Руфуса, – начала девушка, – еще с того времени, когда была всего лишь маленькой девочкой, да и он был мальчишкой, правда, постарше, – и она сделала отчаянную попытку улыбнуться тем, кто сидел в глубоком трауре в первом ряду. Кэсс видела, как мужественно борется с собой девушка, изо всех сил стараясь не расплакаться. – Нам с его сестрой оставалось только утешать друг друга, когда Руфус бросал нас и уходил с большими ребятами, они не принимали нас в свою игру. – Послышался оживленный горестный шепот, головы в первом ряду дружно закивали. – Мы жили по соседству, и он мне был как брат. – Девушка опустила голову, сжимая в темных руках ослепительно-белый платок – ничего белее Кэсс, казалось, никогда не видела. Несколько секунд девушка молчала, а по церкви вновь прошелестел, словно легкий ветерок, шепот, подтверждая, что присутствующим дороги ее воспоминания, что они разделяют ее скорбь и хотят, чтобы у нее хватило сил справиться с горем. Юноша взял на рояле аккорд. – Руфусу нравилось, когда я пела эту песню, – отрывисто произнесла девушка. – Сейчас я спою ее для него.

Юноша проиграл вступление. Девушка запела непоставленным, но удивительно сильным голосом:

Не гони меня, странника, прочь,

Не гони меня, странника, прочь,

Когда-нибудь ты пожалеешь об этом,

Не гони меня, странника, прочь.

Закончив петь, девушка подошла к гробу и, коснувшись его руками, немного постояла рядом. Затем вернулась на свое место. С первого ряда донеслось рыдание. Кэсс видела, как Ида успокаивала, покачивая, как ребенка, пожилую грузную женщину. Один мужчина громко высморкался. Было очень душно. Кэсс хотелось, чтобы все поскорей кончилось.

Вивальдо неподвижно и одиноко сидел в стороне от других, глядя прямо перед собой.

Теперь из алтаря выступил вперед седой мужчина. Он постоял минуту, всматриваясь в присутствующих, пока юноша в черном играл траурный гимн.

– Некоторые из вас знают меня, – проговорил он наконец, – другие – нет. Я священник Фостер. – Он помолчал. – Мне тоже не все здесь знакомы. – Он сделал легкий поклон в сторону Кэсс, затем – Вивальдо. – И все же среди нас нет чужих. Мы собрались по одной и той же причине. Умер тот, кого мы любили. – Священник вновь замолк и посмотрел на гроб. – Умер тот, кого мы любили, с кем смеялись, говорили, тот, на кого мы сердились и о ком молились. Его нет больше с нами. Он ушел туда, где нет тревог и забот. – Он вновь взглянул на гроб. – Мы больше никогда не увидим его лица. Ему было тяжело жить в этом мире и нелегко уходить из него. И по его облику, когда он предстанет перед Создателем, тот поймет, как тяжко дался ему переход – такой узкий – из одного мира в другой; мы тоже выглядели не лучше, когда впервые открыли глаза на земле. – Священник откашлялся и высморкался. – Я не собираюсь плести здесь перед вами всякие небылицы о Руфусе. Я в них не верю. У него была светлая голова, энергия била ключом, но со злом он смириться не мог. Как вы знаете, на него обрушилось множество бед. Наши ребята часто попадают в трудные положения, и многие из вас знают, почему. Иногда мы обсуждали с ним эту проблему – ведь мы всегда оставались хорошими друзьями, даже после того, как он сорвался, уехал отсюда и перестал ходить в церковь, хотя я… все мы хотели, чтобы дело обстояло иначе. – Священник вновь немного помолчал. – Он должен был идти своим путем. На этом пути он попал в беду и погиб. Такой молодой, умный, красивый – мы все многого от него ждали, но он ушел от нас, и теперь мы сами должны завершить начатое им. Я знаю, как тяжело некоторым из вас, мне самому очень тяжело. Ничего из того, что я могу сказать вам, не облегчит ваши страдания. Этот юноша был одним из лучших людей, которых я знал, а я давно уже живу на этом свете. И я не собираюсь судить его. Это не наше дело. Как вы знаете, многие считают, что самоубийцу нельзя хоронить в освященной земле. Я так не думаю. Мне известно, что Бог создал всю землю, до последнего клочка, а все, созданное Богом, свято. Никто не ведает, что творится в сердце другого, многие не ведают и того, что творится в их собственных сердцах, к слову сказать; так как же можем мы знать, почему он поступил таким образом? Никого из нас не было с ним рядом в ту минуту, и никто ничего до конца не узнает. Мы должны молиться, чтобы Господь упокоил его душу, молиться за него так, как молимся о самих себе. Вот и все. Вот и все. Еще одно скажу вам, и, прошу, не забывайте моих слов: я знаю многих людей, которые убили себя, хотя и продолжают ходить по улицам, некоторые из них читают проповеди в церквях, другие занимают высокие государственные посты. Помните об этом. Если бы мертвецы не заполняли этот мир, то тем, кто пытается жить, не приходилось бы так страдать.

Он ходил взад и вперед, от алтаря – к гробу.

– Знаю, что ничего не могу сказать вам, сидящим предо мной, – его матери, отцу, сестре, родным и близким, ничего, что помогло бы вновь обрести его или облегчить ваше горе. Я это знаю. Мои слова не сделают его жребий другим, не даруют ему новую жизнь вместо этой, свершившейся. Все кончено, предначертание небес исполнилось. Но не надо впадать в уныние, дорогие мои, не надо. Это только усилит печаль, сделает ее более горькой. Постарайтесь понять. Постарайтесь понять. В мире и так много горечи, мы должны стараться быть лучше этого мира.

Священник опустил глаза, затем снова перевел их на сидящих в первом ряду.

– Помните, – мягко произнес он, – он старался. Таких немного, и все они страдальцы. Гордитесь им. У вас для этого есть все основания. А это единственное, что ему было нужно на земле.

В церкви стояла гробовая тишина, только в первом ряду всхлипывал мужчина. Кэсс решила, что это, видимо, отец Руфуса, и ей стало интересно, уверовал ли он в слова священника. Кем был для него Руфус? Беспокойным сыном, чужим в жизни и теперь чужим в смерти? И это уже навсегда. Ничего нового отец никогда не узнает. То, что покоилось или могло покоиться, скрытое от посторонних глаз, в сердце Руфуса или в сердце его отца, кануло вместе с Руфусом в небытие. И никогда уже не будет высказано. Все кончено.

– Здесь присутствуют друзья Руфуса, – сказал священник, – они хотят сыграть для нас, а потом мы тронемся в наш скорбный путь.

Двое юношей шли по проходу, один нес гитару, другой – контрабас. Их сопровождала все та же худенькая девушка. Сидевший за фортепьяно юноша в черном приготовился играть. Молодые люди встали прямо перед гробом, а девушка – немного поодаль, рядом с фортепьяно. Они заиграли незнакомую Кэсс мелодию, очень медленную и больше похожую на блюз, чем на гимн. Потом она стала убыстряться, становясь одновременно напряженней и горше. Сидевшие в церкви люди тихо вторили и отбивали ногами ритм. Потом вперед вышла девушка. Она откинула назад голову, закрыла глаза, и голос ее вновь зазвенел:

О, великое утро пробуждения,

Прощай, прощай!

Священник, стоя за ней на ступенях, воздел руки и присоединился к пению:

Мы идем к Тебе отовсюду,

Прощай, прощай!

Теперь уже подпевала вся церковь, но последние слова девушка вновь пропела одна:

В это великое утро пробуждения

Мы говорим тебе: прощай, прощай!

Затем священник прочел короткую молитву на исход души и пожелал благополучного путешествия по жизни, а также и после смерти всем внимавшим ему людям. На этом траурная церемония завершилась.

Двое мужчин из первого ряда и два музыканта подняли на плечи отделанный перламутром гроб и направились со своей скорбной ношей по проходу к дверям. Все двинулись следом.

Кэсс стояла у самого выхода. Никто из четырех мужчин, несших с неподвижными лицами гроб, не взглянул на нее. Сразу за ними шли Ида и мать. Ида замедлила шаг и метнула в нее из-под густой вуали взгляд – пронзительный и непонятный, и вроде бы улыбнулась, потом проследовала дальше. А за ней и все остальные.

Вивальдо подошел к Кэсс, и они вместе покинули церковь. Тут они впервые увидели катафалк, он стоял на авеню, развернутый в направлении окраин.

– Вивальдо, – спросила Кэсс, – мы поедем на кладбище?

– Нет, – ответил он. – Не хватает машин. Едут только родственники.

Сам он не сводил глаз с машины, стоявшей позади катафалка. Родители уже сидели в ней, Ида стояла на тротуаре. Заметив их, она быстро подошла, благодарно коснувшись руки каждого.

– Спасибо, что пришли, – торопливо проговорила она. Голос ее совсем сел от плача. Кэсс не могла разглядеть под вуалью ее лица.

– Вы даже не представляете, что это значит для меня… для нас всех.

Не зная, что сказать, Кэсс легонько сжала ее руку. Вивальдо же произнес:

– Ида, если мы можем чем-нибудь помочь… если я могу… все, что угодно.

– Ты и так много сделал. Был все время на высоте. Никогда этого не забуду.

Она пожала им руки и пошла к машине. Села в нее, и дверца тут же захлопнулась. Катафалк медленно откатил от тротуара, за ним двинулись автомобили – один, другой. Те, кто присутствовал на траурной церемонии, но на кладбище не поехал, посматривали украдкой на Кэсс и Вивальдо. Постояв немного у церкви, люди начали расходиться. Кэсс и Вивальдо зашагали по улице.

– Поедем на метро? – спросил Вивальдо.

– Этого я сейчас просто не выдержу.

Они продолжали бесцельно идти по улице в полном молчании. Кэсс задумчиво переставляла ноги, засунув руки глубоко в карманы и разглядывая трещины на асфальте.

– Ненавижу похороны, – произнесла она после длительной паузы, – они не имеют никакого отношения к умершему.

– Ты права, – согласился Вивальдо. – Похороны для живых.

Они поравнялись с домом, на крыльце которого стояла группа подростков, те с любопытством проводили их взглядом.

– Да, для живых, – сказала Кэсс. Они все шли и шли, неспособные даже на небольшое усилие, а всего-то требовалось остановиться и поймать такси. О похоронах говорить они не могли – слишком много было впечатлений, кроме того, каждому хотелось что-то сохранить для себя. На этой широкой людной улице их, казалось, окружала особая аура: никто не толкал их и не глазел подолгу. Со 125-й улицы можно было спуститься в метро. Оттуда из темноты постоянно выныривали люди, другие стояли на углу, дожидаясь автобуса.

– Давай остановим такси, – спохватилась Кэсс.

Вивальдо поднял руку, они сели в затормозившую машину – Кэсс не могла отделаться от ощущения, что именно этого ждали окружавшие их люди, – и покатили прочь из этого мрачного, диковатого района, который как бы на прощанье озарило бледными лучами показавшееся из-за туч солнце.

– Не знаю, – проговорил Вивальдо. – Не знаю.

– Что ты сказал? Чего ты не знаешь?

Кэсс произнесла эти слова неожиданно резким тоном, сама не понимая почему.

– Не знаю, что она имела в виду, сказав, что никогда этого не забудет.

В голове Кэсс шла какая-то непонятная работа, она не смогла бы ни назвать ее, ни остановить; она словно стала узницей собственного мозга, как будто тот сомкнул на ней свои челюсти.

– Во всяком случае, это свидетельствует о проявленной тобой смекалке, – сухо сказала она. – И может принести немало пользы. – Она отметила про себя, что такси мчалось теперь по авеню, на которое выходила знакомая улица.

– Хотелось бы мне когда-нибудь доказать ей… – начал было Вивальдо, но замолк и уставился в стекло. – Хотелось бы, чтобы она узнала, что мир не такой черный, как она думает.

– Или, – прибавила Кэсс, помолчав, – не такой белый.

– Или не такой белый, – мягко согласился Вивальдо, и Кэсс поняла, что он не хочет принимать всерьез ее холодный тон. – Я вижу, тебе она не нравится… Ида.

– С чего ты взял? Нравится. Просто я не знаю ее достаточно хорошо.

– Это как раз и доказывает, что я прав, – сказал Вивальдо. – Ты ее не знаешь и знать не хочешь.

– Разве важно, нравится мне Ида или нет? – запротестовала Кэсс. – Главное – она нравится тебе. И это чудесно. Тебе почему-то хочется, чтобы я противилась этому. Так вот – я вовсе не против. И потом какое это имеет значение?

– Никакого, – быстро проговорил он, но, подумав, прибавил: – Нет, все-таки имеет. Мне важно знать твое мнение.

– То, что ты называешь «мнением», не имеет никакого отношения к любви, – сказала Кэсс.

Вивальдо взглянул на нее внимательно и благодарно.

– Так ты считаешь, речь идет о любви.

– Это будет лучшим аргументом в твоем споре с ней. – Кэсс помолчала и прибавила: – Возможно, она тоже захочет в чем-то убедить тебя.

– Прежде всего ей нужно кое-что забыть, – сказал он. – И, думаю, здесь я могу помочь.

Кэсс ничего не ответила, только глядела на проносившиеся мимо замерзшие деревья в холодном, неприветливом парке. Интересно, подумала она, как работалось сегодня Ричарду, как ведут себя дети. Ей вдруг показалось, что она не была дома очень давно и нарушила важные обязательства. Больше всего на свете Кэсс сейчас хотелось поскорей попасть домой и застать свое хозяйство в том же виде, в каком она оставила его вечность назад – сегодня утром.

– Ты еще так молод, – услышала Кэсс свой голос, в нем звучали интонации многоопытной матроны. – И так мало знаешь о жизни, – улыбнулась она. – О женщинах.

Бледная, усталая улыбка озарила и его лицо.

– Пусть так. Но я хочу, чтобы со мной случилось что-то подлинное. Действительно хочу. А как еще узнать, – он широко улыбнулся, явно поддразнивая Кэсс, – о жизни? О женщинах? А ты сама много знаешь о мужчинах?

Громадные цифры, горевшие вдали, в сереньком небе над Коламбус Серкл, показывали время: двенадцать часов двадцать семь минут. Вернувшись, она успеет даже приготовить ланч.

Но тут на нее вновь навалилась тоска, с которой Кэсс весь день тщетно боролась, она обволакивала ее словно густой туман.

– Раньше считала, что знаю достаточно, – ответила Кэсс. – Но тогда я была моложе, чем ты теперь.

Он снова внимательно посмотрел на нее, но на этот раз ничего не сказал, дорога вильнула в сторону, и тут на мгновение перед ними проступили высокой изрезанной стеной неровные очертания Нью-Йорка. Потом картина изменилась. Кэсс закурила и мысленно задала себе вопрос, почему ей сейчас так ненавистны эти гордые небоскребы, эти длинные цепкие антенны. Никогда прежде город не пробуждал в ней ненависти. Почему все представилось ей таким бесцветным и бессмысленным, почему она ощущала такой холод, словно ничто на свете не могло ее больше согреть?

Вивальдо вполголоса напевал блюз, который они слышали на похоронах. Он думал об Иде, мечтал об Иде, всецело поглощенный своим будущим с Идой. А Кэсс вдруг всем сердцем возненавидела его молодость, его надежды и возможности, его мужественность. Она завидовала Иде. А Вивальдо продолжал мурлыкать себе под нос все ту же мелодию.

3

Субботним утром, в самом начале марта Вивальдо, стоя у своего окна, встречал рассвет. Ветер с унылым стоном гулял по пустынным улицам, он выл непрерывно, всю ночь, которую Вивальдо провел за письменным столом, мучительно работая над очередной, никак не дававшейся главой. Он страшно устал: днем торговал в книжном магазине, а к вечеру отправлялся в центр, где подрабатывал грузчиком, и все же не в усталости крылась причина его творческого кризиса. Казалось, он многого не знал о своих героях. А те, по-видимому, не доверяли ему. У всех у них были какие-никакие имена, какие-никакие судьбы, он представлял себе их характеры. Но они, казалось, всем этим пренебрегали. Он мог заставить их двигаться, но сами они были недвижимы. Слова, которыми он их наделял, они произносили неохотно и бесчувственно. С тем же, а может, и большим пылом, с каким он обольщал женщин, Вивальдо теперь пытался обольстить своих героев: он молил их открыться, довериться ему. Они ни в какую не соглашались и тем не менее, несмотря на всю свою несговорчивость, не выказывали желания расстаться с ним. Герои надеялись, что он подберет к ним ключ, вольет в них силу, скажет о них правду. Только тогда, твердили они, он добьется того, чего хочет и даже более. Всю ночь напролет, переходя от гнева к отчаянию, он метался от письменного стола к окну и обратно. То и дело заваривал кофе, курил, смотрел на часы – ночь была на исходе, дело не шло, и он понимал, что нужно хоть ненадолго вздремнуть: сегодня первый раз за несколько недель он встретится с Идой. У нее был выходной, и она собиралась выпить чашечку кофе с подругой в ресторане, где работала. Вивальдо обещал прийти туда, а потом они вместе собирались навестить Ричарда и Кэсс.

Книга Ричарда должна была вот-вот выйти и, судя по всему, обещала принести автору немалый успех. Вивальдо, к своему смущению, не нашел в романе особенных достоинств, это открытие, однако, несколько успокоило его. Но у него не хватило духу высказать свои замечания Ричарду и даже признаться самому себе, что, не будь автором его друг, он ни за что бы не дочитал роман до конца.

Улица постепенно затихла – не было слышно шума моторов и шуршания шин, ударов мяча, ругательств, песен, громких бесконечных прощаний. Вот последний раз хлопнула дверь, прекратились все шорохи, шелесты и скрипы. Воцарилось полное безмолвие, а в квартире стало заметно холоднее. Он зажег духовку. Его подсознание кишело образами, вся эта уйма немых свидетелей крутилась в воспаленном мозгу, словно в жаре печи, а в центре царила желанная и таинственная Ида. Может, она-то и лишила его дара слова.

Вивальдо глянул сквозь стекло на пустынную улицу и подумал с горечью и одновременно с некоей поразительно холодной отстраненностью, что он, возможно, совсем не знает своих героев, хотя думает о них постоянно. Само событие и его последующее осмысление – вещи разного порядка. Многие люди во время случающихся с ними катаклизмов не живут – в том смысле, что не осознают их; развивая это дальше, можно прийти к выводу, что и не умирают. Все для них как удар молотом по голове. Они живут как в темнице, и при этом испытывают непостижимые, невесть откуда взявшиеся страдания. Сегодня утром Вивальдо задал себе серьезный вопрос, жил ли он до сих пор на самом деле или просто существовал. Если жил, значит, живет и сейчас, и будущее для него не потеряно.

На улице показалась девушка, она снимала квартирку в доме напротив, ее звали Нэнси, и она чем-то смутно напоминала ему Джейн – наверное, поэтому Вивальдо никогда не делал попыток с ней заговорить; девушка возвращалась домой с очередным сосунком после обычного обхода ближайших баров и кафе. Подобных молодых людей полно повсюду, проблемы найти их нет, но настораживало то, что она водила домой именно таких. Те из них, у кого были длинные волосы, непременно отпускали еще и бороду, те же, у кого волосы были коротко подстрижены, считали себя вправе обходиться без этой слишком обременительной приметы пола. Они, как правило, зачитывались стихами или увлеченно сочинительствовали сами, будто хотели доказать, что созданы для настоящего мужского дела.

Сегодняшний экземпляр вырядился в белые брюки, на голове у него торчала шапочка яхтсмена, шизофреническая бородка неровными кустами пробивалась на лице. Бородка была единственной мужественной деталью, в остальном облике полностью отсутствовала твердость, не говоря уже о жесткости. Девушка, напротив, вся состояла из углов, костей, мышц, челюсть у нее выступала вперед, а грудь выглядела каменной.

Парочка шла по улице, держась за руки, но настоящей близостью тут и не пахло. Перед подъездом они остановились, и тут девица, зашатавшись в мерзком, тошнотворном опьянении, упала юнцу на грудь; по тому, как тот напрягся, было ясно, что навалилась она тяжело, всем телом. Они с трудом одолели несколько ступенек, поднявшись к двери. Здесь она остановилась и, улыбнувшись юнцу, кокетливым движением откинула волосы, отчего ее каменные груди лихо взметнулись, но парню дальнейшее промедление было невыносимо. Бормоча что-то про холодную погоду, он подталкивал девушку вперед.

Ну вот, теперь они и займутся этим… а чем? не любовью, конечно – любовью это не назовешь, и если через двадцать четыре часа Вивальдо вновь подойдет к окну, сцена повторится – но на этот раз с новым другом.

Разве это можно вынести? Он тоже бывал в таких ситуациях. Как же он выносил это? Спасали виски и марихуана; мог призвать на помощь воображение – это тоже помогало; кроме того, женщины по большей части вызывали в нем презрение – помогало и это. Но было и еще что-то. В конце концов, страну, мир, этот город населяли люди, которые каждое утро поднимались и каждый вечер ложились спать и, по большей части, в ту же самую постель. Они исполняли свое предназначение и растили детей. Вивальдо не очень-то любил таких людей, но, надо признаться, и не знал их хорошо. Он верил, что они существуют, потому что ему так говорили; вероятно, он встречал их в метро и на улицах, они впечатляли своей многочисленностью. Его отец, мать, замужняя сестра, ее муж и их друзья принадлежат к этому несметному множеству, а вскоре их число пополнит и его младший брат. А что он знает о них, кроме того, что родные стыдятся его? Они не понимают, что он настоящий. Видимо, его близкие не понимают также, что и они сами настоящие, однако Вивальдо не был настолько наивен, чтобы утешаться подобным заключением.

Теперь на улице показался одинокий человек в узком, наглухо застегнутом черном пальто. Человек оглядывался, словно боялся слежки. Похожая на безмозглое серое насекомое, проехала мусороуборочная машина. Вивальдо видел, как грузили на нее отходы. Потом на улице не осталось никого. Светало. Скоро начнут у всех подряд трезвонить будильники, и дома станут извергать спешащий на работу люд. Ему вдруг представилась сцена, которая разыгрывалась сейчас между юнцом и девицей в ее комнате. К этому времени желтоватый электрический свет, сознательно притушенный, наверняка показался лишним и его погасили совсем.

Девушка сбросила туфли, включила приемник или проигрыватель и уютно устроилась на кровати. Сероватый свет, пробивающийся сквозь жалюзи, обследует со злой решимостью каждый предмет, каждый уголок безрадостной комнаты. Негромко звучит музыка. Молодые люди уже наполнили рюмки. Рюмка девушки стоит на столе. Свою парень держит в руке. Он сидит на постели и, слегка отвернувшись от девушки, смотрит в пол. Его кепочка лихо заломлена. Они молчат, слушая музыку, но за этим молчанием – глубочайший страх. Наконец один из них делает попытку его победить. Если это девушка, то начнутся вздохи и колебания, вздохи вырвутся сами собой, а колебания породит извечный антагонизм полов. Если это юноша, то он предпримет нечто в большей или меньшей степени агрессивное: может наброситься на девушку, как насильник, или попытается вызвать в ней желание нежными мелкими поцелуями, которые по замыслу должны воспламенять женщину, – такое он видел в кино. Трение и фантазия непременно вызовут прилив крови и эрекцию, а тугая плоть, давя на бедра девушки, станет для нее сигналом, и она слабо застонет. Крепче прижимая к себе юношу, она запрокинет голову, и они вместе ринутся вниз, в хаос. Прочь слетит кепка, ее полет сопроводят вздох кровати и изумленный взгляд лучика света. Потом наступит черед куртки. Мужские руки, подняв свитер, нащупают и расстегнут лифчик. Здесь оба, возможно, захотят остановиться и начать более внимательное физическое изучение друг друга, но на это им не хватит смелости. Она будет постанывать в темноте, и тут он окончательно стянет с нее свитер. Потом безо всякой нежности станет мять ее груди, а ее затрудненное дыхание скажет ему, что он делает что-то не так. Тут кончится пластинка, или лирическую песню на радио сменит реклама. Он как раз задерет ей юбку. Полуголая девица, лепеча извинения, спрыгнет с постели, чтобы выключить аппаратуру. Стоя посредине комнаты, она может отпустить смачную шуточку относительно своей наготы. Потом исчезнет в туалете. Тем временем юноша опрокинет рюмку и разденется до трусов, так что когда девушка вернется, оба будут в полной готовности.

Да, Вивальдо не раз оказывался в такой ситуации и тоже старался до изнеможения, пытаясь разными способами разбудить фригидную девицу. Битва каждый раз была тяжкой: партнерша желала, чтобы ее разбудили, и одновременно страшилась неведомого. После каждого движения, которое, казалось, приближало ее к нему, когда появлялась надежда на единение, следовала бурная реакция, вновь отчуждавшая их друг от друга. Оба были одержимы скорее сексуальными фантазиями, нежели друг другом, и, не погружаясь в тайны плоти, получали удовольствие от картинок, рождавшихся в воображении. Что бы они ни делали, чувство стыда не покидало их, и тогда на помощь приходили грубые непристойности, соленые ругательства, которыми они сопровождали свои действия. Эти грязные слова порой приближали оргазм, он наступал слишком быстро и не приносил никакой радости, оставляя на душе мерзостный осадок. Лучшим вариантом для себя Вивальдо считал тот, при котором ему удавалось добиться максимума расслабления при минимуме враждебности. Другого он просто и не знал.

В Гарлеме Вивальдо удовлетворял свою похоть за деньги. Какое-то время ему казалось, что так проще. Но даже простые удовольствия, за которые платишь, со временем приедаются: наслаждение – тонкая штука. Теперь, когда, скитаясь по Гарлему, он вдруг встречал девушку, которая ему нравилась, ему хотелось, чтобы встреча эта состоялась при иных обстоятельствах и в ином месте. Он не одобрял ее жизни и требовал от бедняжки того, чего она, уж конечно, не могла дать. Если же девушка ему не нравилась, то он ее просто презирал, хотя презирать цветную было для него невыносимо: он переставал уважать себя. И случалось так, что, ища в негритянских кварталах облегчение, он возвращался домой с грузом еще более тяжким, избавиться от которого было совсем не просто.

В течение нескольких лет Вивальдо воображал, что эти темные улицы нужны ему хотя бы потому, что появление людей с его цветом кожи здесь не одобрялось. А такое препятствие возбуждало: его появление вообще нигде не приветствовалось, но в Гарлеме отчужденность была более наглядной и оттого почти терпимой. Вивальдо верил, что опасность тут более явная, чем в благополучных белых районах, и, бросая ей вызов, он закаляет свое мужество. В Гарлеме он, ослепленный яростью, самодовольством и сексуальным возбуждением, постоянно ощущал, что живет: опасность поджидала на каждом шагу. Однако, несмотря на отчаянный риск, все неприятности, что случались с ним там, были весьма заурядны и могли приключиться где угодно. Его неодолимая и опасная жадность к жизни привела всего лишь к полдюжине случайных знакомств в полдюжине баров. Пару раз он курил в компании травку, пару раз участвовал в потасовках, имел пару интрижек с девушками, имен которых не помнил, и пару адресов, которые потерял. Ему было известно, что Гарлем – место, где идет постоянная война, днем и ночью, но цели войны он уразуметь не мог.

Его неведение объяснялось не только тем, что воины держали язык за зубами, хотя молчание их выглядело эффектно среди всеобщего гвалта, оно объяснялось также тем, что каждый знал только собственную роль. В конце концов Вивальдо вынужден был, правда, весьма неохотно, признать, что никакого испытания мужества у него здесь не произошло и смысла жизни он тоже не обрел. Погружаясь в эти внешние приключения, он хотел позабыть то, что совершалось в его душе, безжалостно терзая и мучая его изнутри. Может быть, поэтому на обращенных к нему темнокожих лицах иногда появлялась добродушная мина снисходительного презрения. Они, казалось, говорили: раз уж ты сюда заявился, значит, дела твои плохи. Его появление здесь они понимали только как бегство: его либеральные, даже революционные устремления ничего им не говорили. Заурядный белый парень, попавший в беду, – так его воспринимали и не видели ничего необычного в том, что при таких обстоятельствах он прибился к черным.

Подобное выражение Вивальдо иногда ловил и в глазах Руфуса, но отказывался этому верить, решив для себя навсегда, что они с Руфусом держатся на равных. Они были друзьями, и разве ничтожный предрассудок, связанный с цветом кожи, мог играть в их отношениях какую-то роль?! Они спали вместе, пили вместе, трахали девчонок, ругались, занимали друг у друга деньги. А выходило, что каждый что-то таил от другого в своем сердце! Это была своего рода игра, и она стоила Руфусу жизни. Все то, о чем они умалчивали, накопившись, убило его. Зачем надо было таиться? В чем смысл такой игры? Вивальдо отошел от окна, закурил и зашагал взад-вперед по комнате. Может, они боялись, что, заглянув в душу другого, увидят… он испуганно посмотрел в окно, чувствуя, как его прошиб пот… увидят разверзшуюся бездну. Где-то в глубине его сознания запечатлелось: черный всегда ненавидит белого за то, что тот белый. Где-то в глубине сознания Вивальдо боялся и ненавидел Руфуса, потому что тот черный. Они вместе трахали девчонок, а пару раз оба одну – зачем? Что им это дало? Потом они никогда ее больше не видели. И никогда об этом не говорили.

Однажды, когда Вивальдо служил в армии, он и его цветной дружок, получив увольнительную, напились до чертиков в Мюнхене. Был поздний вечер, они веселились где-то в погребке, на столах горели свечи. Рядом сидела девушка. Кто кого подначил? Смеясь, они расстегнули брюки и продемонстрировали ей – каждый – свое мужское достоинство. Не только девушке, но и друг другу. Девушка невозмутимо поднялась и пошла прочь со словами, что не понимает американцев. Но на самом деле она прекрасно все поняла: эта немая сцена разыгрывалась вовсе не для нее. Соблазнять друг друга они тоже не собирались – у них и на уме того не было. Скорее всего, они просто хотели наконец выяснить, кто же из них лучше как мужчина. Интересно, что тогда подумал чернокожий парень? Нет, главное – что подумал он сам? А он подумал: черт, у меня все в порядке. Оставалось, правда, некоторое сомнение – вдруг его цветной дружок лучше показывает себя в деле, но в целом он почувствовал облегчение. Они играли в открытую – только что не водрузили свои причиндалы прямо на стол, и у Вивальдо все было нисколько не хуже, а размеры у негра оказались вовсе не устрашающие.

Он улыбнулся – клянусь, мой будет побольше, – но после в ночных кошмарах видел иногда своего бывшего армейского дружка, тот мчался за ним через бурелом, а настигнув на краю пропасти, угрожал с ножом в руках скинуть его с отвесной скалы прямо в море. Во всех этих снах он жаждал мести. За что?

Вивальдо снова сел за письменный стол. Слова на торчавшей из машинки странице казались ему загадочней иероглифов. Он перечел напечатанное и не увидел там никакого смысла. На этой странице ничего не происходило. Он вернулся к окну. Уже совсем рассвело, и на улице, как и положено, появились люди. Коротко стриженная высокая девушка в очках быстро шла по тротуару. Распахнул свои двери продовольственный магазинчик. Его хозяин, старый румын, вносил внутрь ящик с молочными бутылками. Вивальдо опять подумал, что неплохо было бы немного поспать. Сегодня он встречается с Идой, и они вместе идут на ланч к Ричарду и Кэсс. А сейчас уже восемь!

Он растянулся на кровати, уставившись в трещину на потолке и думая об Иде. Первый раз Вивальдо увидел ее почти семь лет назад, ей было всего лет четырнадцать. Руфус обещал сводить ее куда-нибудь в праздничные дни, деньги на поход он одолжил у Вивальдо, может, поэтому и пригласил друга сопровождать их. Старик, ну не могу же я подвести сестренку.

День был вроде сегодняшнего – солнечный и холодный. Руфус непривычно много молчал, да и Вивальдо чувствовал себя не в своей тарелке. Ему казалось, он делает что-то не то. Но Руфус пригласил его, он принял приглашение, и пути назад ни для кого из них уже не было.

В час дня они подошли к дому. Дверь им открыла миссис Скотт. По одежде, темно-синему выходному платью, несколько коротковатому для нее, можно было заключить, что она тоже куда-то собралась. Над ее короткой стрижкой изрядно потрудились щипцы. Она легко коснулась губами щеки Руфуса.

– Как поживает мой шалун? – спросила она.

– Привет, – сказал Руфус, широко улыбаясь. На его лице появилось выражение, которого Вивальдо никогда раньше не видел. Щеки его окрасились румянцем удовольствия и радости, как будто его мать, стоящая между ними в синем платье, туфлях на высоких каблуках, с головой в кудряшках, сделала что-то необыкновенное. Тот же румянец зажегся и на более темном лице матери, улыбнувшейся ему в ответ. Казалось, она, оглядев сына с головы до ног, сразу поняла, как обстоят его дела.

– Это мой друг, – сказал Руфус. – Вивальдо.

– Здравствуйте, – она быстрым движением пожала ему руку. Ее поспешность проистекала вовсе не из равнодушия или невежливости, а просто от отсутствия привычки. Она видела в нем только друга Руфуса, пришельца из того мира, который избрал ее сын. – Садитесь, пожалуйста. Ида сейчас выйдет.

– Она готова?

– Господи, да она только и делает все эти дни, что готовится. Совсем меня с ума свела. – Они сели. Вивальдо устроился рядом с окном, глядящим на грязный двор, куда вели черные ходы нескольких домов. Из приоткрытого окна напротив глазел на улицу негр. Несмотря на холодную погоду, на нем ничего не было, кроме майки. На дворе валялись пустые консервные банки, бутылки, клочки бумаги, отбросы и росло одинокое дерево.

– Если бы что-то помешало тебе прийти, представляю себе, какой стоял бы вой и плач. – Мать замолчала, глянув на дверь, ведущую в глубь квартиры. – Может, выпьете пивка, пока ждете?

– И это все, что ты можешь предложить? – поинтересовался с улыбкой Руфус. – А где Берт?

– Не вернулся из магазина. Ты ведь знаешь своего отца. Он расстроится, что не увидел тебя. – Она повернулась к Вивальдо: – Хочешь пива, сынок? К сожалению, ничего больше нет…

– Пиво – это прекрасно, – успокоил ее Вивальдо. – От кружки не откажусь.

Мать Руфуса поднялась и направилась на кухню.

– А чем занимается твой друг? Он музыкант?

– Нет, – ответил Руфус. – У него нет никаких талантов.

Вивальдо густо покраснел, миссис Скотт вернулась с пивом и тремя стаканами. Походка у нее была величественная и грациозная.

– Не обращай внимания на моего сына, – сказала она, – в нем бес сидит и его подзуживает. Сколько его ни гнали – все без толку. – Наливая Вивальдо пива, она дружески улыбнулась ему. – Ты держишься слишком робко. Смелей! Помни, ты здесь у себя дома. Тебе здесь рады. – С этими словами она вручила ему стакан.

– Спасибо, – поблагодарил Вивальдо. Он отхлебнул глоток, подумав, как удивилась бы она, узнав, что в родном доме ему никто не бывает рад. А может, и не удивилась бы.

– А у тебя, старушка, такой вид, будто ты тоже куда-то намылилась.

– Да нет. Ничего особенного, – запротестовала миссис Скотт. – Просто иду навестить миссис Брэйтуэйт. Помнишь ее дочь, Вики? Так вот, она родила. Мы собираемся к ней в больницу.

– У Вики ребенок? Уже?

– Молодые теперь спешат жить. – Она засмеялась и отхлебнула пива. Руфус взглянул на Вивальдо, нахмурившись.

– Вот дела, черт подери, – сказал он. – Ну и как она себя чувствует?

– Неплохо, учитывая обстоятельства. – Из последующей паузы можно было заключить, насколько эти обстоятельства серьезны. – У нее прекрасный мальчуган, весит семь фунтов. – Она хотела еще что-то прибавить, но тут в комнату вошла Ида.

Она и тогда была довольно рослой, почти такой же, как сейчас. Чувствовалось, что девочка тоже поработала с расческой и щипцами. То, что Ида запомнилась Вивальдо с косичками, объяснялось, видимо, тем, что волосы ее были завиты тугими локонами по всей голове. Длинное синее платье из шелестящей ткани стояло ниже талии колоколом, открывая тонкие стройные ноги.

Она смотрела только на брата, широко, по-детски улыбаясь. Вивальдо и Руфус поднялись ей навстречу.

– Видишь, я тут как тут, – улыбнулся ей Руфус, и они с сестренкой поцеловались. Мать стояла рядом, глядя на детей с горделивой улыбкой.

– Вижу, – сказала Ида, отстраняясь от него со смехом. Ее радость от встречи с братом была такая неподдельная, что Вивальдо почувствовал мучительную зависть, вспомнив свой дом и свою сестру. – А я все думала, сумеешь ли, ведь ты был так занят последнее время.

Последние слова она произнесла совсем по-взрослому, с наигранным недовольством, в котором ощущалась и гордость за могущественного и талантливого старшего брата, по чьей милости ей приходится страдать. На Вивальдо Ида не смотрела, хотя остро ощущала его присутствие. Только Руфус мог разрешить девочке заметить его.

И разрешение последовало. Руфус, держа руку на шее сестры, тихонько повернул ее к Вивальдо.

– Со мной друг, Вивальдо Мур. А это моя сестренка Ида.

Они пожали друг другу руки. Ее рукопожатие было таким же быстрым, как и у матери, только посильнее. И взгляд, который она бросила на Вивальдо, был другим, она смотрела на него как на овеянного славой незнакомца, возвышенного в этом мире не только из-за своих личных заслуг, но и по причине близости к брату.

– Ну так куда же мы отправимся, юная леди? – спросил, слегка поддразнивая сестру, Руфус.

Он глядел на нее, улыбаясь. В атмосфере теперь ощущалась некоторая напряженность, она вошла в комнату вместе с девушкой, которая скоро обратится в женщину. Ида стояла как мишень и приз, чья-то будущая добыча. Кто-то скоро возьмет ее след.

– Не знаю, – сказала она. – Куда хочешь.

– Ты такая нарядная, не будешь нас стыдиться?

Он и сам был одет с иголочки – в свой лучший темный костюм, отменную рубашку и позаимствованный у Вивальдо галстук. Ида и мать рассмеялись.

– Ладно, парень, перестань мучить сестру, – сказала миссис Скотт.

– Ну, надевай пальто, – скомандовал Руфус. – Пора идти.

– Далеко?

– Достаточно далеко, так что надевай пальто.

– Ей неважно, далеко или близко. Она хочет выяснить, куда вы идете и когда вернетесь.

Ида направилась к двери, через которую вошла, и остановилась в нерешительности.

– Ну иди же, – торопила ее мать, – возьми пальто и мое тоже захвати. Я дойду с вами до конца квартала.

Ида вышла, а миссис Скотт, улыбнувшись, произнесла:

– Она была бы очень недовольна, если б и я поехала с вами. Ей хочется, чтобы сегодня ты принадлежал ей одной. – Она взяла пустые стаканы и понесла их к раковине.

– Когда они были поменьше, – сказала она Вивальдо, – Руфус в глазах Иды всегда бывал прав. – Она подставила стаканы под струю воды. – Ида боялась темноты, но, помилуйте, сколько раз она посреди ночи вылезала из-под одеяла – и бегом по темной квартире прямо в постель к Руфусу! Как будто ей с ним спокойнее. Не знаю почему. Ну а Руфус особенного внимания на нее не обращал.

– Неправда, – возразил Руфус. – Я всегда любил свою маленькую сестренку.

Мать поставила стаканы сушиться и вытерла руки. Посмотревшись в ручное зеркальце, пригладила волосы и осторожно надела шляпу.

– Ты ее ужасно дразнил, – сказала она.

В пальто, отороченном мехом, вошла Ида, держа в руках пальто матери.

– Как она шикарна! – воскликнул Руфус.

– Просто красотка, – подтвердил Вивальдо.

– Будете надо мной издеваться, – сказала Ида, – я никуда с вами не поеду.

Миссис Скотт надела пальто, окинув критическим взглядом простоволосую дочь.

– Если эта девчонка не перестанет быть такой шикарной, то схватит грипп. – Она подняла дочери воротник повыше и застегнула все пуговицы. – Никого в этой семье не заставишь надеть шапку, – ворчала она, – неудивительно, что все ходят простуженные. – Ида нетерпеливо дернулась. – Боится, что шляпка примнет ей волосы. А что ветер растреплет прическу – не боится.

Все рассмеялись. Ида – несколько принужденно: ее смутило, что шутку слышал Вивальдо.

Они шли пешком по заснеженному кварталу. На улицах было мало народу, только дети гоняли шайбу. Стоявшие у соседнего подъезда парни поздоровались с ними и с любопытством осмотрели Вивальдо, как если бы он был членом враждебной банды, – впрочем, он и был им не так давно в прошлом. Пожилая женщина медленно поднималась по побуревшим ступеням довольно жалкого строения. Черная вывеска гласила: «Апостольская церковь Маунт-Олив».

– Не знаю, куда подевался ваш отец, – сказала миссис Скотт.

– Тут он, за углом, в баре Джимми, – отозвалась Ида. – Сомневаюсь, что явится домой до моего прихода.

– Ты-то, похоже, не собираешься возвращаться раньше четырех утра, – проговорила миссис Скотт, улыбаясь.

– А он и тогда еще не придет, – сказала Ида, – и ты это знаешь не хуже меня.

Навстречу им быстрым шагом шла узкобедрая девица с грубоватыми чертами лица. Короткие волосы, грязные и сеченые, были растрепаны. Мужская замшевая куртка с чужого плеча болталась на ней как на вешалке, она стянула ее у ворота рукой. Вивальдо обратил внимание, как напряженно следит Ида за приближающейся девушкой.

– А вот идет Уилла Мей, – сказала миссис Скотт. – Бедняжка.

Девушка остановилась, улыбаясь. Улыбка изменила ее лицо – сразу стало видно, что она еще очень молода.

– Как поживаете? – приветствовала их девушка. – А тебя, Руфус, я вечность не видела.

– Все отлично, – ответил Руфус. – А как ты? – Он высоко держал голову, взгляд его был непроницаем. Ида жалась ближе к матери, уставившись в тротуар.

– Не могу пожаловаться, – засмеялась девушка. – Все в порядке.

– Живешь все там же?

– Конечно. С чего бы мне переезжать?

Воцарилось неловкое молчание. Девушка глянула на Вивальдо и тут же отвела глаза в сторону.

– Мне нужно идти, – сказала она. – Приятно было повидаться. – Улыбка сошла с ее лица.

– Мне тоже, – бросил Руфус.

Когда девушка скрылась из виду, Ида упрекнула брата:

– А ведь ты с ней раньше встречался.

Руфус не обратил внимания на ее слова. Только сказал Вивальдо:

– Славная была девушка. Попала в руки какого-то негодяя, а тот потом смылся. – Он сплюнул на тротуар. – Господи, ну и видок у нее.

Около одного из домов миссис Скотт остановилась. Ида облокотилась на руку Руфуса.

– Здесь я вас оставляю, дети, – сказала миссис Скотт. Она посмотрела на сына. – Когда собираешься доставить эту девицу домой?

– Не знаю. Но не поздно. Она, конечно, начнет проситься, чтобы ее повели по кабакам, но не бойся, я не дам ей надраться.

Миссис Скотт улыбнулась и протянула руку Вивальдо.

– Рада была познакомиться с тобой, сынок, – сказала она. – Заходи как-нибудь еще с Руфусом. Не дичись.

– Спасибо, мэм. Обязательно вскорости зайду.

Однако Вивальдо не видел ее вплоть до похорон Руфуса: никогда больше тот не приглашал его к себе домой.

– До свидания, молодая леди, – сказала она дочери и ступила на лестницу. – Желаю, ребятки, хорошо повеселиться.

Тогда Иде было четырнадцать. Или пятнадцать. Значит, сейчас двадцать один или двадцать два года. Она сказала ему, что помнит тот день, но ему было важно, как помнит. Все это время, за которое она успела превратиться в молодую женщину, он не встречался с ней и почти забыл первую встречу. А вот теперь вспомнил во всех подробностях. Вновь вернулось позабытое чувство восторга и неловкости. А что же запомнилось ей?

«Я должен немного поспать», – крутилось у него в голове. Я должен немного поспать. Но его обступили герои книги, бросая на него полные отчаяния, мольбы и укоризны взгляды. Темный бесформенный силуэт пишущей машинки, как бесстрастный свидетель, напомнил совсем о другом – о днях и ночах, неделях, месяцах и теперь уже годах, которые он проводил без сна, предаваясь занятию более легкому и менее достойному. Вивальдо лег на живот, и тут о том же самом ему напомнил мгновенно напрягшийся старый друг. Он снова перевернулся на спину, издав протяжный вздох. Мне двадцать восемь лет, думал он. Я уже слишком стар. Он закрыл глаза и застонал. Во что бы то ни стало я должен дописать этот роман, продолжал думать он. Боже, сделай так, чтобы она меня полюбила, о Боже, сделай это.

– Какой прекрасный день! – воскликнула Ида. Вивальдо взглянул на девушку, чувствуя необычайный прилив сил, и слегка сжал ее локоть – больше для собственного удовольствия, чем по необходимости, хотя они переходили широкую, шумную, полную коварных неожиданностей авеню.

– Да, – согласился он. – День – просто чудо!

Они только что выступили из сумрака подземки – возможно, поэтому так поразил их, ослепив, солнечный свет – и находились сейчас на Бродвее, в районе 72-й улицы, направляясь к центру: Кэсс и Ричард переехали в более престижный район – «вышли в люди», как иронизировала Кэсс. Свет мощным потоком заливал город, проникая в каждый закоулок, его беспощадную силу можно было сравнить разве что с силой любви, он заставлял сверкать ярче тысячи солнц самые мрачные поверхности. Крошечные огоньки плясали на замерзших окнах высоких зданий.

Дул сильный, пронизывающий ветер, от него ярче блестели глаза, алели щеки, слегка приоткрывались губы, и вырывавшийся из них с дыханием пар казался призрачным туманом надежды на некую грандиозную встречу, с мечтой о которой жили все спешащие по своим делам люди. Веселые парни в ветровках, некоторые из них с подружками, на чьих волосах и кончиках пальцев играли солнечные лучики, глазели на витрины кулинарии и прочих магазинов, останавливались у кинотеатров, разглядывая мерцающие ролики рекламы, а их голоса, напоенные острым, режущим глаза светом, казалось, рассекали воздух как осколки стекла.

Шумные ватаги детей, громыхая роликовыми коньками, извергались боковыми улицами и с ревом неслись к своим родичам, словно давно задуманное возмездие или стрела, пущенная из арбалета.

– Никогда не видел такого дня, – сказал он Иде, и это была истинная правда. Ликование жизни затопило все вокруг, она бурлила, пенилась и готова была обернуться музыкой, пламенем или откровением.

Ида промолчала. Он не столько увидел, сколько почувствовал ее улыбку и в очередной раз поразился ее красоте. Она будто постаралась быть особенно красивой для него, да и держалась с ним сегодня приветливей обычного. Ему уже не казалось, что девушка избегает его, не пускает в свою жизнь и прячется. Сегодня она была оживленней обычного и вела себя намного естественней, как если бы решила наконец покончить с трауром. Казалось, она что-то победила в себе, приняла какое-то важное решение. Словно вырвалась из туннеля.

Ида двигалась божественно, как ходят только длинноногие женщины, и держалась исключительно прямо, как будто только вчера прибыла из Африки, где изо дня в день носила на гордо поднятой голове кувшин с водой. Ее мать тоже носила на голове груз – вещи, которые стирала белым, и оттого что Ида никогда не знала, как к этому относиться – стыдиться? гордиться? – ее царственную красоту немного портила пренебрежительная манера, некоторая плебейская поспешность в общении, рожденная застенчивостью. Она работала официанткой в ресторанчике в восточной части Гринич-Виллидж, и эта путаница сказывалась на ее обращении с клиентами – несколько высокомерном и вольном. Вивальдо часто наблюдал, как ее лицо застывало темной маской, когда она в своем присборенном фартучке направлялась к столику: агрессивность боролась со смирением. Все это читалось в ее глазах, они были постоянно настороже и чуть что темнели и наливались презрением. Даже когда она держалась дружелюбно, в ее манере и голосе было нечто упреждающее: не тронь меня! – она ежеминутно ожидала слегка завуалированного оскорбления или грязного намека. И, надо признать, у нее имелись для этого основания – она не фантазировала и не заблуждалась. В этом мире именно так обходились с девушками, имеющими плохую репутацию, а каждая цветная девушка уже рождалась с ней.

И сейчас, когда она шла рядом, опрятно и даже с некоторой эксцентричной элегантностью одетая в тяжелое темно-синее пальто и старомодную, несколько театрального вида шаль, покрывающую голову, он видел, как и ее тщеславие и ее презрение росли вместе с количеством бросаемых на нее быстрых и незабываемых, как удар плетки, взглядов. Кожа ее была очень, очень темной, девушка выглядела необыкновенно красивой, и Вивальдо гордился, что идет с ней рядом; его просто распирало от гордости, но взгляды, которые на них бросали, говорили, что хотя ему завидуют, но его победу считают ничтожной, почти унизительной. Белые мужчины сначала замечали Иду, потом переводили взгляд на Вивальдо. Они смотрели на нее как на шлюху, только более соблазнительную и изощренную. А потом понимающе поглядывали на него.

Женщины реагировали не лучше. Они тоже вначале замечали Иду и, будь она одна, возможно, от души восхитились бы ее красотой. Но рядом шел Вивальдо, а это уже делало ее воровкой. Гадать о средствах, благодаря которым она преуспела, они почитали ниже своего достоинства, а может, те были за пределами их понимания, но быстрые взгляды обвиняли Вивальдо в предательстве, глаза сужались в немом предположении – что такое их отношения? райское блаженство? сущий кошмар? – затем взгляды отводились в сторону.

Ида гордо шла вперед, стараясь ничего не замечать. Своей походкой, оживленным и в то же время непроницаемым выражением лица она демонстрировала полное пренебрежение ко всем этим взглядам. Ее величайшим преимуществом была непохожесть на других – как бы она ни подчеркивала свое отличие или как бы другие ни пытались его отрицать; а ее снисходительная улыбка говорила, что все эти люди, жители самого сумасшедшего города на свете, настолько заурядны, что почти незаметны. Ей не стоило большого труда не замечать этих людей или делать вид, что она их не замечает, для них же не замечать ее было совершенно невозможно.

И эта ущербность – дело их собственных рук – поведала Вивальдо о бесконечной скудости жизни его земляков.

Прогулка Иды и Вивальдо поднимала целые облака мужской и женской недоброжелательности, она лезла им в глаза, словно надоедливая пыль. Ида относилась к этому язвительному вниманию с наплевательским равнодушием.

– Что ты напеваешь? – спросил Вивальдо. Ида давно уже что-то мурлыкала себе под нос.

Она допела до конца фразы и ответила, улыбнувшись:

– Ты не знаешь, это старый религиозный псалом. Крутится у меня в голове весь день с самого утра.

– Что за псалом? Может, споешь?

– Ты ведь неверующий? – Она бросила на него искоса насмешливый взгляд. – А знаешь, ведь я верила в Бога! Ребенком.

– Нет, – ответил он. – Я многого о тебе не знаю. Спой свой псалом.

Опершись крепче на руку Вивальдо, Ида склонилась к нему, сейчас они напоминали двух школьников. Ее шаль ярко вспыхнула на солнце. Она тихо запела своим низким, слегка грубоватым голосом:

Сегодня пробудился я

С мыслью об Иисусе,

Сегодня пробудился я

С мыслью об Иисусе.

– Неплохое пробуждение, – заметил Вивальдо.

Она продолжала:

И весь день я провел

С мыслью об Иисусе.

Аллилуйя, Аллилуйя,

Аллилуйя!

– Замечательный псалом, – сказал он. – Грандиозный. А знаешь, у тебя прекрасный голос.

– Я проснулась, и этот псалом сразу зазвучал во мне… и я почувствовала… как бы тебе объяснить… почувствовала себя не так, как обычно в последние месяцы, как будто с меня сняли тяжелый груз.

– А ты и сейчас веришь в Бога, – сказал Вивальдо.

– Ты так думаешь? Странно. Не вспоминала о религии и о прочем таком много лет. А все, оказывается, осталось на своем месте. – Ида вздохнула с улыбкой. – Ничего не уходит насовсем.

И она вновь улыбнулась, заглянув ему в глаза. От этой робкой застенчивой улыбки сердце его зашлось от радости, взлетело под небеса, да так и осталось там, как в кабинке чертова колеса, торчавшего выше всех аттракционов на ярмарках.

– Кажется, что ушло, совсем ушло, – продолжала Ида удивленно, – но нет, все возвращается.

Сердце его вновь бешено заколотилось, он не мог оторвать глаз от ее лица, обрамленного дивной шалью.

– Правильно мне говорили – не испив горя, счастья не узнать.

Они свернули с авеню, приближаясь к дому Кэсс.

– Как ты красива… – вырвалось у Вивальдо. Она отвернулась, продолжая мурлыкать все ту же мелодию. – Ты правда очень красива.

– Не знаю уж, красива я или нет, но то, что ты сумасшедший – это точно.

– Только из-за тебя. Надеюсь, ты знаешь.

Он произнес эти слова легко и непринужденно, как если бы они были не так и важны, и не знал теперь, то ли проклинать себя за трусость, то ли гордиться своей сдержанностью.

– Не знаю, что бы я делала эти последние месяцы без тебя, – произнесла она. – Хотя мы редко виделись, но я всегда знала, что ты где-то рядом. Это чувство помогало, поддерживало меня… даже не могу сказать как.

– А мне порой казалось, что я надоел тебе до чертиков. – Он ненавидел себя за то, что темнил, не говорил открыто о своих чувствах и вообще вел себя как ребенок.

Но все же то был его день; ему верилось, что он уже в конце туннеля, по которому брел так долго.

– До чертиков! – воскликнула она, рассмеявшись. – Ну и забавный же ты парень. – И прибавила серьезно: – Вот я была действительно невыносима, но совладать с собой не могла.

Они свернули к серому, безликому зданию с двумя декоративными колоннами по обеим сторонам от входа, а войдя в вестибюль, поразились обилию в отделке интерьера искусственного мрамора и кожи. Вивальдо вспомнил, что их пригласили по поводу выхода в свет первого романа Ричарда; это абсолютно вылетело у него из головы. Он сказал Иде:

– Представляешь, этот ланч с подтекстом. Это празднование. А я забыл принести подарок.

Лифтер, с сомнением поглядывая на них, поднялся со своего места. Вивальдо назвал этаж, а видя колебания лифтера, – и номер квартиры. Дверь лифта закрылась, и он стал медленно подниматься.

– А что мы празднуем? – спросила Ида.

– Нашу встречу. Наконец-то у нас полноценное свидание. Ты не отказалась в последнюю минуту и не предупредила, что тебе надо домой после первой же рюмки… – Он улыбался Иде, но знал, что говорит это в расчете и на лифтера, которого в другой раз и не заметил бы. А теперь ненавидел всей душой.

– Перестань дурачиться, скажи правду, ну что мы празднуем на самом деле? Или правильнее будет сказать, что празднуют Ричард и Кэсс?

– Выход в свет книги Ричарда. Она напечатана. В понедельник появится во всех книжных магазинах.

– Это же чудесно! – воскликнула Ида. – Он, наверное, просто счастлив. Теперь он настоящий писатель, никуда от этого не денешься – у него есть книга.

– Да, – согласился Вивальдо. – Один из нас вышел-таки в люди. – Ее радость тронула его. Однако он понимал, что ее слова тоже частично предназначены для ушей лифтера.

– Представляю, как рада Кэсс, – продолжала она. – И ты, ведь ты его друг. – Она заглянула Вивальдо в глаза. – А когда выйдет твоя книга?

Вопрос, а еще больше интонация выдавали ее неподдельный интерес, он с трудом мог в это поверить.

– Думаю, ждать недолго, – пробормотал он и густо покраснел. Лифт остановился, и они вышли. Квартира Ричарда находилась слева. – Хотя, похоже, сейчас мне будет не до этого.

– А что так? Что-нибудь не ладится?

– Ты о романе?

– Конечно. – И, обернувшись перед дверью: – А о чем еще?

– Да нет, я так и думал, что о романе. – В голове у него пронеслось: болван, не смей ничего портить, не торопи события, не пори горячку. – Но я-то говорил о другом.

– О чем же? – улыбнулась она.

– Я говорил… надеялся, что буду проводить время с тобой.

Улыбка застыла на ее лице, но приветливое выражение сохранилось. Она вопросительно смотрела на него.

– Ну, ты понимаешь… обеды, ланчи… прогулки… кино… и все прочее… вместе. С тобой. – Он опустил глаза. – Ты понимаешь меня? – И тут же в наэлектризованной, пронизанной взаимными токами тишине снова метнул на нее взгляд. – Ты понимаешь, о чем я говорю.

– Знаешь что… – сказала она, – давай поговорим об этом после ланча, ладно? – Она повернулась лицом к двери. Вивальдо не двигался. Ида удивленно вскинула на него глаза. – Ты что, не собираешься звонить?

– Собираюсь. – Они не сводили друг с друга глаз. Ида протянула руку и коснулась его щеки. Он схватил эту руку и прижался к ней лицом. Очень нежно она высвободила ее.

– Странный ты парень, никогда не встречала никого, похожего на тебя, – проговорила она. – Звони же, я умираю с голоду.

Рассмеявшись, Вивальдо нажал кнопку. Изнутри донеслось резкое, неприятное дребезжание, легкий шум, говорящий о замешательстве хозяев, потом хлопанье двери и шаги. Вивальдо решительно взял руку Иды и крепко сжал ее.

– Я хочу быть с тобой, – сказал он. – И хочу, чтобы ты была со мной. Хочу этого больше всего на свете, ничего раньше так не хотел.

Дверь распахнулась, перед ними стояла Кэсс в выцветшем оранжевом платье, зачесанные назад волосы свободно падали на плечи. Рукой, в которой дымилась сигарета, Кэсс сделала преувеличенно любезный жест, приглашая их войти.

– Милости прошу, ребятки, – сказала она. – Не могу даже передать, до чего рада вас видеть, но в доме сегодня настоящий бедлам. Все идет кувырком. – Она закрыла за ними дверь. Было слышно, как в глубине квартиры визжит кто-то из детей, раздавался также гневный голос Ричарда. Кэсс прислушалась, лоб ее прорезала тревожная морщинка.

– Это Майкл, – беспомощно объявила она. – Он сегодня невыносим, дерется с братом, дерзит отцу, мне. Ричард в конце концов не выдержал и задал ему хорошую трепку, и думаю, в наказание оставит шалуна в его комнате. – Вопли утихли, теперь звучали голоса Майкла и отца, видимо, вырабатывались условия перемирия. Кэсс вскинула голову.

– Простите, что держу вас в передней. Раздевайтесь. Я провожу вас в гостиную, дам чего-нибудь выпить и перекусить… нет, не отказывайтесь, ланч, видимо, теперь задержится. Как поживаете, Ида? Не видела вас бог знает сколько времени.

Кэсс взяла пальто и шаль Иды.

– Ничего, если я просто сложу вашу одежду в спальне? А то после ланча придет еще народ. – Они последовали за Кэсс в просторную спальню. Ида тут же подошла к большому, в полный рост, зеркалу, поправила прическу и подкрасила губы.

– У меня все хорошо, Кэсс, – сказала она. – Но сегодня вы царица бала! Неожиданно оказались женой знаменитости. На что это похоже?

– Он еще не знаменитость, – возразила Кэсс, – а я уже ворчу. Пока все сводится к необходимости пить и обедать со множеством людей, с которыми мы и разговаривать бы не стали, если бы они… – она кашлянула, – не были экспертами в нашем ремесле. Господи, что это за ремесло такое, понятия не имею. – Она рассмеялась. Все направились в гостиную. – Убедите Вивальдо пойти в водопроводчики. Проку больше.

– Вот уж нет, – возразила Ида. – Разве можно доверить ему инструменты! У него руки как крюки. – Чтобы пройти в гостиную, надо было спуститься на две ступеньки. Большие окна комнаты выходили на реку. Ида оторопела от чудесного вида и на какую-то долю секунды замедлила шаг, потом прошла на середину гостиной.

– Здесь просто великолепно. Какая просторная квартира!

– Нам действительно повезло, – сказала Кэсс. – Люди, жившие здесь много лет, решили перебраться в Коннектикут, а может, еще куда-нибудь. Не помню точно. Во всяком случае, из-за того, что они долго здесь жили, квартплата выросла не намного, понимаете? Квартира значительно дешевле, чем могла бы быть. – Она окинула взглядом Иду. – Вы прелестно выглядите, честное слово, очень рада, что снова вижу вас.

– Я тоже, – сказала Ида. – У меня стало получше на душе – легко, как давно не было. – Она подошла к бару и озорно взглянула на Кэсс. – А вы, вижу, серьезно относитесь к тому, что пьете, – сказала она нарочито хриплым, как бы пропитым голосом. – Хотелось бы попробовать «Катти Сарк».

Кэсс расхохоталась.

– А мне казалось, вы предпочитаете бурбон. – Она бросила в стакан немного льда.

– Когда дело касается выпивки, у меня особых пристрастий нет – пью все подряд. – Ида тоже рассмеялась, довольная как ребенок. – Только, пожалуйста, добавьте воды. Я не хочу, чтобы меня сегодня вынесли отсюда на руках. – Она перевела взгляд на Вивальдо, который, так и не сойдя со ступенек, не сводил с нее глаз, и, склонившись к Кэсс, лукаво спросила: – Скажите, дорогая, а что там за тип такой, странного вида, торчит в дверях?

– А, этот… заскакивает к нам время от времени. Он всегда так выглядит. Не бойтесь – совершенно безобидный.

– Налейте-ка мне то же самое, что и этой даме, – сказал Вивальдо, тоже подходя к бару.

– Рада слышать, что он безобидный, – заметила Ида и подмигнула Вивальдо, постукивая своими длинными пальчиками по бару.

– Я тоже хлопну с вами по одной, – решила Кэсс, – но потом сразу исчезну. Нужно закончить приготовления к ланчу… потом все съесть… а я ведь еще даже не одета.

– Ну на кухне я вам помогу, – успокоила ее Ида. – В какое время соберутся остальные гости?

– Думаю, около пяти. Придет телевизионный продюсер, очень умный человек и большой либерал… Стив Эллис. Кажется, я его правильно охарактеризовала?

– О да, – отозвалась Ида. – О нем очень хорошо говорят. Он страшно знаменит. – Она упомянула о виденном ею несколько месяцев назад шоу, где участвовали негры и которое было удостоено множества наград. – Просто блеск! – Она передернула плечиками. – А кто еще придет?

– Значит, Эллис… потом редактор Ричарда. Еще какой-то писатель, забыла фамилию. Наверное, с женами, – Кэсс отпила из своей рюмки; выглядела она не лучшим образом, вид у нее был усталый. – Ума не приложу, зачем нам все это надо. Главное, конечно, из-за этого телевизионщика. Хотя в понедельник издатели Ричарда устраивают в его честь прием в издательстве, там он и так всех увидит.

– Встряхнись, старушка, – сказал Вивальдо. – Тебе придется привыкать ко всей этой суете.

– Видимо, ты прав. – Кэсс лукаво глянула на них и прошептала: – Но они все такие глупые, просто поголовно. И еще важные, только что не лопаются от важности.

Вивальдо не удержался от смеха.

– Осторожней, Кэсс. Это пахнет изменой.

– Знаю. Они поддерживают книгу, это верно, возлагают на нее большие надежды. Кстати, вы еще не видели ее? – Кэсс подошла к дивану, где в беспорядке валялись газеты и книги, и задумчиво взяла в руки одну из них. Потом вернулась к ним: – Вот, смотрите.

Она положила книгу на бар перед Идой и Вивальдо.

– Роман получил хорошую предварительную оценку. Обычные формулировки – «высокохудожественный», «зрелый», «захватывающий» и все прочее. Ричард покажет вам вырезки, даже сравнивали с «Преступлением и наказанием», видимо потому, что в основу обоих романов положена простая история. – Вивальдо грозно взглянул на нее. – Я только цитирую.

Прорвавшиеся сквозь тучи солнечные лучи залили комнату ярким светом. Гости склонились над книгой. Кэсс тихо стояла поодаль.

Оформление было предельно скромным – неровные алые буквы на темно-синем фоне гласили: «Удавленник». Криминальный роман Ричарда Силенски». Вивальдо внимательно осмотрел суперобложку. На одном ее клапане излагалась завязка романа, с другого на него глянуло открытое, добродушное лицо Ричарда. В тексте под фотографией вкратце сообщалась информация об авторе от рождения до настоящего времени: «Мистер Силенски женат и имеет двух сыновей, Пола (11) и Майкла (8), живет в Нью-Йорке».

Вивальдо отложил книгу, теперь ею завладела Ида.

– Прекрасно, – сказал он Кэсс. – У тебя есть все основания гордиться мужем. – Он взял ее лицо в свои руки и поцеловал в лоб. Потом поднял свой стакан. – В том, что книга наконец обретает форму, оказывается в обложке, всегда есть нечто чудесное. И если ты еще видишь на ней свое имя… Думаю, это упоительно.

– Да, – сказала Кэсс.

– Сам скоро узнаешь, – проговорила Ида, внимательно разглядывая книгу. Вдруг она вскинула голову, загадочно улыбаясь. – Могу поклясться, я обнаружила здесь информацию, неведомую тебе, – обратилась она к Вивальдо.

– Невозможно, – отрезал он. – Я знаю все о Ричарде.

– На твоем месте я не была бы таким самоуверенным, – сказала Кэсс.

– Голову даю на отсечение, что ты не знаешь полного имени Кэсс.

Кэсс рассмеялась.

– Он знал, но забыл. – Вивальдо посмотрел на Кэсс.

– Ты права. Забыл. Так какое же оно, твое полное имя? Помню, оно тебе вроде как было неприятно, поэтому никто тебя так и не называл.

– Ричард как раз здесь и назвал, – сказала она. – Наверное, чтобы подразнить.

Ида показала Вивальдо страницу с посвящением: «Клариссе, моей жене».

– Забавно, правда? – И повернулась к Кэсс: – Вы нас дурачите, детка, вы совсем не похожи на женщину, которую могут звать Кларисса.

– Вот правда и вышла наружу, – улыбнулась Кэсс и взглянула на Вивальдо. – Кстати, ты не обратил внимания на небольшое сообщение в сегодняшней театральной рубрике? – Она подошла к дивану, подняла одну из газет и передала ее Вивальдо. – Вот смотри. Эрик возвращается.

– А кто такой Эрик? – поинтересовалась Ида.

– Эрик Джонс, – ответила Кэсс. – Наш друг, актер, последние пару лет жил в Париже. Этой осенью снова появится на Бродвее.

Вивальдо прочитал: «Ли Бронсон пригласил Эрика Джонса, игравшего три сезона назад в «Королевстве слепых», спектакле, имевшем недолгую сценическую жизнь, на роль старшего сына в пьесе Лейна Смита «Рай для охотников», которая пойдет на Бродвее с ноября».

– Вот сукин сын, – сказал Вивальдо с довольным видом. – Эрик что-нибудь писал вам? – обратился он к Кэсс.

– Нет, давно уже не было никаких известий, – отозвалась она.

– Приятно будет его повидать. – Вивальдо взглянул на Иду. – Тебе он понравится. Руфус его тоже хорошо знал, мы все были добрыми друзьями. – Он сложил газету и небрежно бросил на бар. – Все как один прославились, черт подери, кроме меня.

В комнату торопливо вошел Ричард, он выглядел очень моложаво в потертом свитере с выпущенным наружу воротничком тенниски, в руках он держал ремень.

– Сразу ясно, чем ты только что занимался, – улыбнулся Вивальдо. – Кроме того, мы все слышали.

Ричард бросил смущенный взгляд на ремень и швырнул его на диван.

– По назначению так и не использовал. Только пригрозил. А надо бы всыпать как следует. – Он обратился к Кэсс: – Что с ним случилось? Раньше такого не было.

– Я уже тебе говорила. Новый дом, новые впечатления, и еще тебя видит гораздо меньше. Он все это страшно переживает. Пройдет, конечно, но потребуется время.

– У Пола все иначе. Гуляет, завел себе друзей. Всегда на коне.

– Ричард, ты забыл, они очень разные.

Он внимательно посмотрел на нее и мотнул головой.

– Верно. Прости. – И наконец обратился к Иде и Вивальдо: – Вы уж извините. Это потомство отнимает уйму времени, мы иногда часами сидим и беседуем о них, обсуждаем их проблемы. Ида, вы хороши как никогда, приятно снова вас видеть. – Он пожал ей руку, глядя в глаза. – Все хорошо?

– Превосходно, Ричард. Я тоже очень рада вас видеть. Особенно сейчас, когда вы на гребне успеха.

– Бросьте. И не слушайте жену, она преувеличивает мои достижения, – сказал он, заходя с другой стороны бара. – Все выпили, кроме меня. Замахнусь-ка я, пожалуй, на мартини со льдом. – Ричард выглядел довольным жизнью, уверенным в себе молодым человеком. Он посмотрел в ведерко для льда. – А льда-то и нет.

– Сейчас принесу еще, – сказала Кэсс, поставила рюмку на бар и взяла в руки ведерко. – Нужно бы еще купить для вечера.

– Ладно. Чуть позже спущусь и куплю. Не волнуйся, детка, – и Ричард легонько ущипнул жену за щеку.

Кэсс вышла из комнаты. Ричард широко улыбнулся Вивальдо.

– Если бы ты сегодня не пришел, клянусь, вырвал бы тебя навсегда из своего сердца.

– Как я мог не прийти! – Вивальдо поднял свой стакан. – Поздравляю. – И прибавил: – А что там с TV, которое, говорят, спит и видит, как бы тебя заполучить?

– Не преувеличивай. Только один продюсер и заинтересовался, хочет переговорить со мной, а на какой предмет, даже не знаю. Мой литературный агент посоветовал встретиться с ним.

Вивальдо рассмеялся.

– Не оправдывайся. Я лично люблю телевидение.

– Жалкий лгун. У тебя даже телевизора нет.

– Только по бедности. Когда прославлюсь, как ты, куплю себе телевизор с самым большим экраном. – Увидев выражение лица Ричарда, он вновь рассмеялся. – Я просто шучу.

– Ничего себе. Ида, вам стоит заняться его воспитанием. Он просто варвар.

– Знаю, – согласилась Ида с наигранной грустью, – но что я могу сделать? Разве что, – прибавила она, – вы подарите мне вашу книгу с автографом? Может, тогда меня озарит вдохновение.

– Договорились, – сказал Ричард. Вошла Кэсс со льдом. Ричард взял ведерко у жены и, поставив его на бар, бросил в мартини лед и с бокалом в руке подошел к остальным. Остановившись, он обнял Кэсс за плечи. – За эту субботу – лучшую в нашей жизни, – провозгласил он, приподняв бокал. – И пусть за ней последуют другие, не хуже. – Он сделал большой глоток и прибавил: – Я всех вас люблю.

– Мы тоже любим тебя, – откликнулся Вивальдо.

Кэсс поцеловала Ричарда в щеку.

– Прежде чем я пойду на кухню и постараюсь спасти что смогу из еды, скажи, на чем вы порешили с Майклом? Мне надо знать.

– Он прилег отдохнуть. Я обещал разбудить его к коктейлю. Надо будет купить ему лимонаду.

– А Пол?

– Ну Пола, когда подойдет время, дружки, надеюсь, отпустят. Придет, умоется и предстанет перед гостями. Потом его отсюда не выставишь. – И, повернувшись к Вивальдо, Ричард прибавил: – Хвалится мной перед всеми, весь дом уже знает.

Кэсс некоторое время молча смотрела на мужа.

– Все отлично устроилось. А сейчас я вас ненадолго оставлю.

Ида подняла свой бокал.

– Подождите минутку. Я с вами.

– Не стоит, Ида. Сама управлюсь.

– Лучше не заставлять мужчин ждать, еще напьются. А вдвоем мы все сделаем за считаные минуты. – Ида последовала за Кэсс к дверям. Поставив ногу на ступеньку, она обернулась: – Ловлю вас на слове, Ричард. Я говорю о книге.

– И я ловлю. Ваша задача потруднее.

Ида взглянула на Вивальдо.

– Трудно сказать. У меня есть кое-какие идеи.

– Надеюсь, вы понимаете, насколько велик сей труд, – сказала Кэсс. – А выражение лица Вивальдо мне совсем не нравится. – Ида засмеялась.

– Он бесхитростный – у него все написано на лице. Пойдем на кухню. Там я расскажу вам свой план.

– Не верь рассказам Кэсс обо мне.

– Ага, значит, она что-то знает о тебе? Кэсс, дорогуша, надо нам сегодня посплетничать. Пойдем же. – И они скрылись за дверью.

– Ты всегда был неравнодушен к цветным девицам, так? – поинтересовался Ричард после недолгого молчания. В его голосе слышалось нечто, похожее на тайную зависть. Вивальдо взглянул на него.

– Ошибаешься, у меня никогда не было с ними ничего серьезного.

– Верно. Но ты часто наведывался в Гарлем, бегал там за юбками. А вообще логично, что у тебя завязался серьезный роман с цветной девушкой – белые, наверное, уже на исходе, всех перебрал.

Вивальдо не мог не рассмеяться.

– Не думаю, чтобы цвет кожи Иды играл здесь какую-то роль.

– Ты уверен? А может, она просто очередное звено в длинной цепочке твоих протеже – бродяг, неудачников и прочих бедолаг?

– Ричард, – задал вопрос в упор Вивальдо, – ты что, допрашиваешь меня? Как это понимать?

– Боже упаси, – возразил Ричард. – Я только подумал, не пора ли тебе одуматься… остепениться… решить наконец, чего ты хочешь, и добиваться этого, а не скакать молодым козленком. Ты ведь не мальчик.

– Тогда перестань обращаться со мной как с ребенком. Я знаю, чего хочу, и делаю именно это. Ясно? И буду всегда поступать, как считаю нужным. Поэтому лучше отвяжись! – Вивальдо попытался скрасить свои слова улыбкой, но было поздно.

– Не хотел тебя обидеть, – сказал Ричард. – Прости.

– Я тоже погорячился, ты ведь понимаешь.

– Давай забудем обо всем, о’кей?

– Черт возьми, я не хочу, чтобы ты обижался.

– А я и не обижаюсь. – Ричард подошел к окну и остановился, глядя на улицу. Стоя спиной к Вивальдо, он сказал: – Тебе ведь не понравилась моя книга?

– Это правда.

– Что именно? – Ричард обернулся, солнечный свет падал на его лицо, резко обозначив морщины на лбу, вокруг глаз, рта и на подбородке. Лицо было испещрено морщинами – волевое, хорошее лицо, Вивальдо много лет любил его. И все же чего-то в нем недоставало, чего – Вивальдо не знал и мучился тем, что необоснованно придирается.

На его глаза, он чувствовал, наворачиваются слезы.

– Мы уже говорили о романе, Ричард, и я сказал тебе все, что думаю: прекрасный замысел, великолепная композиция, замечательный стиль и… – Вивальдо замолк. Роман ему не понравился. Он не мог относиться к нему серьезно. Это было неплохо задуманное, неглупое и показывающее определенную авторскую проницательность произведение, словом, tour de force[10], но оно не брало тебя за живое. В той части мозга Вивальдо, где жила память о книгах, какими бы они ни были – великими, уродливыми или безумными, книга Ричарда задержаться не могла. И с этим ничего нельзя поделать… – Ты сам говорил, что следующий роман будет лучше.

– О чем ты плачешь?

– Что? – Вивальдо утер глаза тыльной стороной руки. – Ни о чем. – Он приблизился к бару и оперся на него. Какая-то неосознанная, непонятно откуда взявшаяся хитрость заставила его прибавить: – Ты говоришь так, будто не хочешь, чтобы мы оставались друзьями.

– Чушь какая. Тебе так показалось? Конечно, мы останемся друзьями, мы будем ими до самой смерти. – Ричард тоже подошел к бару, положил руку Вивальдо на плечо и нагнулся, заглядывая в глаза. – Честное слово. О’кей?

Они обменялись рукопожатиями.

– О’кей. Только не терзай меня больше расспросами.

Ричард рассмеялся.

– У меня и желания такого нет, глупая ты башка.

В дверях появилась Ида.

– Все уже на столе. Поторопитесь, а то остынет.

К концу ланча у всех немного шумело в голове: все-таки выпили две бутылки шампанского; они вернулись в гостиную, залитую багровыми лучами солнца, располыхавшегося перед заходом. Прибежал Пол – запыхавшийся, чумазый и очень довольный жизнью. Мать тут же отправила его в ванную – помыться и сменить одежду. Ричард, вспомнив, что обещал купить лед для гостей и лимонад для Майкла, отправился за покупками. Кэсс решила, что пора переодеться и убрать волосы.

Ида и Вивальдо остались в гостиной одни. Ида поставила пластинку Билли Холидей, и они стали танцевать.

Когда она приблизилась к нему с ласковой улыбкой, подала одну руку, а другую легким движением положила ему на плечо, у него перехватило дыхание. Он нежно обнял ее за талию. Пальцы, касающиеся ее тела, стали ненормально, опасно чувствительны, и он молился, чтобы лицо не выдало, сколь велико тайное наслаждение, проникающее в него через кончики пальцев. Казалось, он чувствовал сквозь плотную ткань костюма нежную материю блузки, легкую помеху в виде молнии на юбке, скользкую фактуру комбинации, которая как будто даже шелестела и потрескивала под его пальцами, перемещаясь по гладкой теплой коже. А Ида, по-видимому, и не ведала о тех вольностях, которые позволяли себе его негнущиеся пальцы. Она двигалась в такт с ним, одновременно и ведущая, и ведомая, безошибочно ускользая от его огромных туфель и ни разу не позволив отдавить себе ноги. Их тела почти не соприкасались, но ее волосы щекотали его подбородок, издавая нежный, еле уловимый аромат, который, как и все в этой девушке, говорил о потаенном чувственном жаре. Ему безумно хотелось прижать ее к себе. Может, именно сейчас, когда она, улыбаясь, поднимает на него глаза, ему следует наклониться и прикрыть ее улыбку своим несмеющимся ртом.

– У тебя холодные руки, – сказал Вивальдо; руки, которые он держал, были и правда ледяными.

– Есть примета: руки холодные – значит, сердце горячее, – отозвалась Ида, – хотя на самом деле это говорит о плохом кровообращении.

– Предпочитаю думать, что у тебя горячее сердце, – сказал он.

– Не возражаю, – рассмеялась Ида, – но, узнав меня лучше, ты убедишься, что права я. К сожалению, – сказала она, напуская на себя серьезный вид, – обычно я оказываюсь права. – И тут же прибавила: – Во всем, что касается меня.

– Хотелось бы узнать тебя лучше, – признался он.

– И мне хотелось бы того же, – сказала она с коротким смешком.

Вернулся Ричард. Из своего заточения вышел Майкл, серьезный и робкий, и им с Полом дали лимонаду со льдом. Появилась Кэсс в наглухо закрытом алого цвета платье стиля «ретро», с волосами, убранными наверх. Ричард переоделся в спортивную рубашку и свитер, выглядевший намного солиднее предыдущего, затрапезного, а Ида выскользнула из комнаты, чтобы освежить косметику. Начинали съезжаться гости.

Первым прибыл редактор Ричарда, Лоринг Монтгомери, коренастый человек в очках, с гладко причесанными седеющими волосами; он казался старше своего возраста, а на самом деле был на десять лет моложе Ричарда. У него были манеры застенчивого человека и нервный смех. Он появился вместе с литературным агентом, темноволосой и темноглазой молодой женщиной по имени Барбара Уэйлз, увешанной множеством серебряных украшений и в придачу несколькими золотыми. Она тоже много смеялась, но совсем не нервно, и «манер» у нее было предостаточно, а «застенчивости» – никакой. Ее положение литературного агента Ричарда, как она полагала, давало ей право на особые интимные отношения с Кэсс, которая, как загипнотизированная, с жалким, беспомощным выражением лица, внимала мисс Уэйлз, оглушенная мощью ее голоса и резкой отчетливостью произносимых звуков. Она покорно проследовала за литературной дамой в спальню, где были сложены пальто и шляпы и где женщины могли подкраситься.

– Бар здесь, – слышался голос Ричарда, – идите и наливайте себе что хотите.

– Пожалуй, выпью еще стаканчик, – решил Вивальдо. – Весь день пью и никак не могу надраться.

– А хочешь? – спросила Ида.

Вивальдо улыбнулся ей.

– Нет, – сказал он, – нет, совсем не хочу. Не получится, даже если бы хотел. Сегодня не получится.

Они стояли лицом к окну.

– Поужинаешь сегодня со мной?

– Ты что, уже проголодался?

– Еще нет. Но к вечеру проголодаюсь.

– Тогда и поговорим.

– А ты не сбежишь домой? Не выкинешь чего-нибудь в этом роде? Не удерешь от меня?

– Не волнуйся, буду с тобой до победного конца. Тебе ведь надо поговорить с агентом.

– Ты считаешь? – Он посмотрел в ту сторону, где стояла, сверкая драгоценностями, мисс Уэйлз.

– Это просто необходимо. Думаю, Ричард пригласил тебя и по этой причине тоже, и с редактором тебе надо словцом перемолвиться.

– Зачем? Мне нечего ему показать.

– Неважно. Потом будет что. Не сомневаюсь, Ричард устроил этот прием в основном для тебя. Надо пойти навстречу.

– А чем ты будешь заниматься во время всех этих переговоров?

– Поболтаю с Кэсс. Мы с ней не писатели и, значит, никому здесь не интересны.

Вивальдо поцеловал ее в голову.

– Занятная ты девушка, – сказал он.

В дверь позвонили. На этот раз пришел Стив Эллис с женой. Эллис оказался кудрявым человеком небольшого роста, с живым мальчишеским лицом, которое уже начинало, как обычно случается с подобным типом, не то чтобы матереть, а как бы консервироваться. У него была репутация отважного борца с реакцией, человека, который побеждает там, где непременно проиграют другие; даже сейчас он вошел в гостиную с таким видом, будто предполагал, что там прячется враг. Его болтливая жена явилась в роскошной норковой шубе и шляпке, украшенной цветами; она выглядела старше своего мужа.

– Рад познакомиться с вами, Силенски, – сказал Эллис. Хотя, разговаривая с Ричардом, ему приходилось смотреть снизу вверх, он вскидывал голову с таким самоуверенным видом, словно делал это для своего удобства. Он стремительно протянул Ричарду руку – рукопожатие, однако, оказалось вялым, как будто рука была протянута для поцелуя: ведь в его воле казнить или помиловать.

– Много слышал о вас. Надеюсь, нам удастся сегодня о том о сем поболтать.

Улыбка у него была открытая, добродушная и тоже слегка мальчишеская. Когда его представляли Иде, он замер, выбросив вперед в изумлении руки, и стал похож на школьника.

– Вы актриса, – произнес он. – Несомненно актриса.

– Нет, – сказала Ида. – Я не актриса.

– Но вы обязательно должны ею быть. Такую, как вы, я искал долгие годы. Вы уникальны.

– Спасибо, мистер Эллис, – засмеялась Ида. – И все же я не актриса. – Смех ее был слегка натянутым, и Вивальдо не мог понять, то ли ситуация вызывает недовольство у нее, то ли она просто нервничает. Все вокруг улыбались. Кэсс наблюдала за сценой от бара.

Эллис заговорщицки улыбнулся и немного подался вперед.

– Тогда шепните мне, чем вы занимаетесь? Ну-ка, я жду.

– В настоящее время, – с запинкой сказала Ида, – я работаю официанткой.

– Значит, официанткой? Здесь присутствует моя жена, только поэтому я не спрашиваю, в каком ресторане. – Он подошел к Иде ближе. – Ну, и о чем же вы мечтаете, ходя меж столиками? – Ида колебалась, и Эллис вновь расплылся в располагающей благожелательной улыбке. – Так о чем? Не скажете же вы, что предел ваших мечтаний – стать старшей официанткой?

Ида рассмеялась, но у губ обозначилась горькая складка.

– Нет, – ответила она и, ища поддержки, взглянула на Вивальдо. Эллис перехватил этот взгляд. – Иногда подумываю о карьере певицы. Я люблю петь.

– Ага! – вскричал торжествующе Эллис. – Так и знал, что сумею добиться от вас правды. – Он вытащил из нагрудного кармана визитную карточку. – Когда окончательно определитесь, – и от души желаю вам, чтобы это произошло скорее, – приходите ко мне. Не забудьте.

– Да вы даже имени моего не вспомните, мистер Эллис. – Ида как-то легко произнесла эти слова, сопроводив их взглядом, смысл которого для Вивальдо остался неясен.

– Вас зовут Ида Скотт, – сказал Эллис. – Верно?

– Да.

– У меня хорошая память на имена и лица. Можете проверить.

– Он говорит правду, – вмешалась его жена. – Еще ни разу не ошибся. Не знаю, как это у него получается.

– А вот я не актриса, – вырвалось у Вивальдо.

Эллис остолбенел от изумления, но быстро пришел в себя и расхохотался.

– Да вы шутник, – сказал он и дружески взял Вивальдо за локоть. – Давайте выпьем вместе. Пожалуйста.

– Сам не знаю, зачем брякнул эту чушь. Просто валял дурака.

– Не такого уж и дурака. Как вас зовут?

– Вивальдо. Вивальдо Мур.

– И вы не актриса?

– Я писатель. Пока не публикующийся.

– Вот как! Над чем-нибудь работаете сейчас?

– Над романом.

– О чем же?

– О Бруклине.

– История рода? Дети? Убийства? Наркоманы?

Вивальдо проглотил явную насмешку.

– Всего понемножку.

– Солидно. Не обижайтесь, но, на мой взгляд, все это звучит несколько старомодно. – Эллис кивнул, прикрыв рот рукой. – О Бруклине писали. И не раз.

А вот и не писали, подумал Вивальдо, во всяком случае не так. Вслух он произнес, улыбаясь:

– Вы хотите сказать, что у такой темы нет никаких телевизионных перспектив?

– Кто знает? – Эллис смотрел на Вивальдо с дружелюбным интересом. – Когда вы говорите о телевидении, в вашем голосе звучит ирония. Замечали? Чего вы боитесь? – Он легонько толкнул Вивальдо в грудь. – Искусство существует не в вакууме. Оно не только для вас и кучки ваших друзей. Господи, если бы вы знали, как меня воротит от чувствительных молодых людей и того бреда, который они несут.

– Меня тоже воротит, – сказал Вивальдо. – Никогда не считал себя чувствительным молодым человеком.

– Не считали? А говорите как они и ведете себя соответственно. Задираете нос, поглядываете на всех сверху вниз. Так оно и есть, – настаивал Эллис, видя недоумение Вивальдо, – вы считаете, что большинство людей – чернь и что лучше умереть, чем снизойти до поп-культуры. – Эллис оскорбительно-оценивающе окинул Вивальдо взглядом. – И вот вы стоите передо мной, вырядившись в свой лучший костюм, а живете, могу поклясться, в какой-нибудь жалкой квартирке без горячей воды, и у вас нет денег, чтобы повести свою девушку в приличный ночной клуб. – Он понизил голос: – Эта цветная девушка, мисс Ида Скотт, – видите, я помню имена, – она ведь ваша подруга, не так ли? Вот почему вы стали задираться? Нельзя быть таким ранимым.

– Мне показалось, что вы ведете себя с ней слишком развязно.

– Будь она белой, вам бы так не показалось.

– Цвет кожи не имеет значения, главное, что она – со мной.

Но про себя он подумал: а что, если Эллис прав? И понял, что никогда не узнает ничего наверняка, такой возможности просто не будет. В обращении Эллиса с Идой была некая толика пренебрежения, но он со всеми так говорил – этот человек не умел иначе. В мире Эллиса все общались таким образом, пряча истинные чувства, которые питали друг к другу. В общении же с Идой, которая резко отличалась от подобных людей, эта манера обретала новые черты, становясь более личной, и легко приводила собеседника в смущение. Эта манера не позволяла высказывать прямые суждения, ибо пристрастившиеся к ней люди боялись, что в противном случае их духовная нищета может быть замечена. Если все же кто-нибудь вносил в беседу искреннюю, свежую мысль, подобная манера сразу же обнажала свою фальшивую сущность, которая именно из-за своей лживости была особенно страшной.

Уже после того, как Эллис налил себе бренди, а сам он – виски, Вивальдо вдруг понял, что мучительно жаждет того, что имеет Эллис и к чему подбирается Ричард. Стоит Эллису поднять телефонную трубку, и он тут же получит желаемое. Метрдотели обожают его, его подпись на счете или чеке не вызывает ни малейшего сомнения. Если ему нужен костюм, он не задумываясь покупает и квартирную плату никогда не задерживает, а вздумай он слетать вдруг в Стамбул, ему нужно только позвонить своему агенту. Эллис знаменит, могущественен, при этом не намного старше Вивальдо, но он и очень много работает.

И женщин он может иметь самых лучших, надо только протянуть понравившейся девушке визитную карточку. Вивальдо вдруг понял, почему так сильно возненавидел этого человека. Тот открыл ему, через что придется пройти, прежде чем он достигнет относительной известности. Скольким придется пожертвовать, прежде чем он станет могущественным, всеми обожаемым, прежде чем сможет спать с любой приглянувшейся ему девушкой, а ту, что придется особенно по душе, сможет держать при себе сколько захочет. Он непроизвольно оглянулся, ища взглядом Иду. Тут ему пришло в голову, что вопрос, собственно, упирается не в то, что он «получит», а как сумеет определить свои возможности и реализовать их.

Ричард тем временем говорил с миссис Эллис, точнее, слушал эту даму; Ида внимала Лорингу. Кэсс, сидя на диване, казалось, ловила каждое слово мисс Уэйлз. Пол был рядом и глазел по сторонам. Кэсс рассеянно и вместе с тем с какой-то безнадежностью прижалась к нему.

– Во всяком случае, мне не хотелось бы терять вас из виду, возможно, вы и выбьетесь в люди. – И Эллис вручил ему визитную карточку. – Позвоните как-нибудь. Это относится и к мисс Скотт. У меня идут недурные шоу. – Он ухмыльнулся и с силой хлопнул Вивальдо по плечу. – Не придется жертвовать высокохудожественными принципами.

Вивальдо посмотрел на карточку, потом перевел взгляд на Эллиса.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Буду иметь в виду.

Эллис улыбнулся.

– Вы мне нравитесь, – сказал он. – Осмелюсь даже посоветовать вам обратиться к психоаналитику, но давайте присоединимся к остальным.

Продюсер направился к Ричарду и миссис Эллис. Вивальдо подошел к Иде.

– А я тут пытаюсь собрать информацию о вашем романе, – сказал Лоринг, – но эта молодая дама молчит, как воды в рот набрала. Даже не намекнет.

– Я говорю, что ничего не знаю, но мне не верят, – оправдывалась Ида.

– Она на самом деле мало что знает, – сказал Вивальдо. – Не уверен, что и я знаю больше. – Он вдруг почувствовал странную усталость, его била дрожь. Ему хотелось забрать Иду и поскорее уйти домой, но ей, похоже, здесь нравилось, да и было еще не так поздно, последние лучи заходившего солнца еще золотили реку.

– Как только будет что показать, милости прошу ко мне, – предложил Лоринг, – Ричард считает вас исключительно даровитым человеком, а его чутью я верю.

Вивальдо понимал, что Иду удивляет и раздражает вялость его реакции, и потому попытался продемонстрировать энтузиазм – в этом ему помогало выражение лица девушки. Он никак не мог понять, что она думает об Эллисе, злился на себя, презирал за ревность, страх и робость, и все это, распаляя, придавало его ответам спасительную живость. В результате Лоринг остался при убеждении, что Вивальдо – неотшлифованный алмаз, над которым стоит поработать, а Ида – что его надо постоянно подталкивать и направлять.

В нем и самом вдруг родилось ощущение, что пора наконец сделать рывок. Эта комната, люди в ней были той стартовой площадкой, судьями, зрителями, которые могли решить его судьбу. Он не считал их идеальными, но других не предвиделось.

Мисс Уэйлз тоже удостоила его вниманием, бросив заинтересованный взгляд из другого конца комнаты, но он, как бы ничего не заметив, продолжал беседовать с Идой.

– Давай уйдем, – шепнул он, – уйдем отсюда. С меня хватит.

– Ты хочешь уйти прямо сейчас? Даже не поговорив с мисс Уэйлз? – Однако он перехватил ее взгляд, устремленный к бару, где стоял Эллис. Выражение ее лица было ему непонятно, она как бы что-то трезво прикидывала.

– У меня нет желания с ней говорить.

– Почему, скажи на милость? Это глупо.

– Послушай, – сказал он. – Может, ты сама хочешь с кем-то поговорить? – Осел, что ты несешь? – безмолвно простонал он. Но слова были произнесены.

Она вскинула на него глаза.

– Не понимаю, о чем ты? Что ты имеешь в виду?

– Ничего, – буркнул он. – Я просто рехнулся. Не обращай внимания.

– Нет, ты подумал дурное. Что тебе показалось?

– Ничего, – сказал он, – правда, ничего. – И растерянно улыбнулся. – Мне все равно. Давай останемся, если хочешь.

– Я нахожусь здесь только из-за тебя, – проговорила Ида.

У Вивальдо чуть не вырвалось – тогда давай уйдем, но он вовремя сдержался. Раздался звонок.

– Мне просто не хотелось оставаться ужинать с этими людьми, – пробормотал он.

– А с кем, по-твоему, мне не терпелось поговорить?

– Ну, мне показалось, что ты всерьез решила заняться пением, а тогда нет ничего странного, если ты назначишь встречу с Эллисом. Он может тебе помочь.

Она бросила на него усталый взгляд, полный насмешливого сожаления.

– Ох, Вивальдо, – сказала она, – какое у тебя нездоровое воображение. – Тон ее изменился, став заметно холоднее: – А вообще, не твое это дело следить, с кем я разговариваю. И твои предположения меня ни капельки не волнуют. – Она говорила тихо, но голос ее начинал уже дрожать. – Но все же постараюсь оправдать твои ожидания.

Она устремилась к бару, где стояли Ричард и Эллис, лучезарно им улыбаясь. Эллис, взяв ее за локоть, заговорил, и лицо его сразу изменилось, на нем появилось выражение одновременно хищное и какое-то беззащитное. Ричард отошел наполнить Иде бокал.

Вивальдо мог присоединиться к ним, но не решался. Его потрясли сила и неожиданность ее негодования, страшно даже подумать, какие могут быть последствия, подойди он сейчас к бару. Конечно же, она права, а он нет. Какое его дело, с кем она беседует?

Но какая все же быстрая и ошеломляющая реакция! Его шансы рухнули в один миг. С трудом добившись репутации человека благородного, способного понимать и сопереживать, он утратил все в мгновение ока.

– Разреши познакомить тебя с Сиднеем Ингремом. А это Вивальдо Мур.

Кэсс, стоя рядом, представляла ему пришедшего последним молодого человека. Вивальдо смутно припомнил, что вроде слышал, как в дверь звонили. Молодой человек пришел один. Имя нового гостя было известно Вивальдо: у того только что вышла первая книга, и Вивальдо как раз собирался ее прочитать. Молодой человек был рослым, не ниже Вивальдо, с приятными крупными чертами лица и густой гривой черных волос, одет он был, как и Вивальдо, в темный костюм, скорее всего, самый лучший у него.

– Очень рад познакомиться с вами, – приветствовал его Вивальдо – впервые за весь вечер искренне.

– Я буквально проглотила его роман, – сказала Кэсс. – Это просто чудо, тебе надо обязательно прочесть.

– С радостью прочту, – отозвался Вивальдо. Ингрем, чувствуя себя неловко, смущенно улыбался, уставившись в стакан, словно прикидывая, нельзя ли в нем утопиться.

– Кажется, со всеми переговорила, соблюла все приличия, – сказала Кэсс, – и теперь могу немного постоять с вами. – Она медленно повела их к окну. Солнце скрылось, сгущались сумерки, скоро должны были зажечься фонари. – Думаю, что не гожусь на роль хозяйки литературного салона.

– А мне кажется, ты на высоте, – ободрил ее Вивальдо.

– Тебя просто не было рядом. Я какая-то несобранная и ничего не могу с собой поделать. С таким же успехом могла бы находиться среди физиков.

– О чем они беседуют там, у бара? – спросил Вивальдо.

– Об ответственности Эллиса перед телезрителями Америки, – пошутил Ингрем. Они рассмеялись. – Не смейтесь, – осадил их Ингрем, – он может дорасти до президента. Он хотя бы умеет читать и писать.

– А вдруг тогда разучится? – сказала Кэсс.

Она держала их под руки, так они и стояли втроем у окна, глядя на шоссе и на поблескивающую в полутьме воду.

– Какая все же большая разница – ждать чего-то, мечтать об этом – и иметь! – задумчиво произнесла Кэсс. Вивальдо и Ингрем промолчали. Кэсс повернулась к Ингрему и новым, неизвестным Вивальдо голосом, нежным и полным тайного желания, спросила: – Вы сейчас работаете над чем-нибудь, мистер Ингрем? Как бы мне этого хотелось!

Его голос прозвучал как бы в унисон с ее голосом. Они будто перекликались через реку, ища друг друга в сгущавшейся темноте.

– Да, – ответил он. – Работаю. Пишу новый роман. О любви.

– О любви? – переспросила Кэсс. И прибавила: – А где происходит действие?

– Здесь, в городе. Сейчас.

Воцарилось молчание. Вивальдо почувствовал, как напряглась ее рука.

– Буду с нетерпением ждать его окончания.

– А я с неменьшим нетерпением буду стараться его завершить. Хочу, чтобы его поскорее прочитали. Особенно вы.

Кэсс повернула свое лицо к Ингрему, и Вивальдо не столько увидел, сколько почувствовал, что она улыбается.

– Благодарю, – сказала она, затем вновь посмотрела на темное окно и вздохнула. – Полагаю, нужно возвращаться к физикам.

На улице разом вспыхнули фонари.

– Пойду выпью, – сказала Кэсс. – Кто-нибудь поддержит меня?

– Безусловно, – заторопился Вивальдо. Они подошли к бару.

Ричард, Эллис и Лоринг сидели на диване. Мисс Уэйлз и миссис Эллис стояли у бара. Иды в комнате не было.

– Извините меня… – сказал Вивальдо.

– Мне кажется, вы кого-то ищете, – крикнула ему вслед мисс Уэйлз.

Он прошел почти весь холл, не дойдя только до ванной. Иду он нашел в спальне, она сидела, застыв как изваяние, посреди беспорядочно сваленных пальто и шляп.

– Ида?..

Руки ее безвольно лежали на коленях, взгляд опущен.

– Ида, почему ты злишься на меня? Что я сделал тебе плохого?

Она подняла на него глаза, полные слез.

– Почему ты сказал те ужасные слова? Все было так хорошо, я чувствовала себя такой счастливой. Зачем ты сказал их? Ты считаешь меня обыкновенной потаскушкой. Только поэтому и хочешь встречаться со мной. – Слезы текли по ее лицу. – Все вы, белые недоноски, одинаковы.

– Ида, клянусь, ты неправа. Ты ошибаешься.

Он опустился перед кроватью на колени и взял ее руки в свои. Она отвернулась.

– Радость моя, я люблю тебя. Да, я испугался, да, ревновал, но, клянусь, у меня и в мыслях ничего плохого не было. Не думал я такого, да и не мог, я люблю тебя, Ида, пожалуйста, верь мне. Я люблю тебя.

Тело ее сотрясали рыдания, слезы капали ему на руки. Он поднес ее руки к своим губам и покрыл их поцелуями, пытаясь заглянуть ей в лицо, но она продолжала отворачиваться.

– Ида, Ида, ну, пожалуйста…

– Не знаю я никого из этих людей, – сказала она, – да и знать не хочу. Они видят во мне просто цветную девчонку, стараются быть любезными, но на самом деле им на меня наплевать. Им неинтересно говорить со мной. Я пришла сюда только потому, что ты позвал меня; ты был так добр, я так гордилась тобой, а теперь ты все испортил.

– Ида, – сказал он, – если я погубил наши отношения, то не представляю, как буду дальше жить. Поэтому не говори так. Возьми свои слова назад, прости меня и дай мне исправиться. Слышишь, Ида? – Он поднес руку к ее лицу и нежно повернул его к себе. – Ида, я люблю тебя, действительно люблю, больше, чем кого-либо в этом мире. Ты должна мне поверить. Я скорее умру, чем причиню тебе боль. – Она молчала. – Я ревновал, боялся потерять тебя и потому сказал такую чушь. Но, пойми, меня вдруг охватил страх, и я подумал, что ты не любишь меня. Вот и все. Ничего плохого у меня и в мыслях не было.

Ида вздохнула и потянулась за сумочкой. Вивальдо подал ей свой платок. Девушка вытерла глаза и высморкалась, она выглядела измученной и печальной.

Он присел рядом на кровать. Она не смотрела в его сторону, но и не отодвинулась.

– Ида… – произнес он, испугавшись звука своего голоса, – такое в нем слышалось волнение. Казалось, это был не его голос, он не распоряжался им больше. – Я уже сказал, что люблю тебя. А ты? Ты любишь меня? – Она поднялась и подошла к зеркалу. Он не сводил с нее глаз. – Пожалуйста, ответь мне.

Она взглянула на себя в зеркало, подняла с кровати сумочку. Открыла ее, закрыла, снова посмотрела в зеркало. Перевела взгляд на Вивальдо.

– Да, – беспомощно призналась. – Люблю.

Вивальдо бросился к ней, взял ее лицо в свои руки и поцеловал. Поначалу Ида не отвечала на поцелуи, но и не вырывалась, она как бы оцепенела, колеблясь и выжидая. Дрожь прошла по всему ее телу, и Вивальдо пытался силой своих рук успокоить ее, помочь совладать с этим нервным ознобом. Но затем в ней будто что-то обмякло, открылось, и она прильнула к Вивальдо, обвив его руками. Он шепнул ей на ушко:

– Давай уйдем отсюда. Прямо сейчас.

– Хорошо, – почти сразу же согласилась она. – Думаю, уже пора. – Но попыток высвободиться из объятий не делала, а, посмотрев ему в глаза, сказала: – Прости, я глупо вела себя. Верю, ты не хотел меня обидеть.

– И ты меня прости, сукиного сына, ревнивца чертова. Ничего не могу с собой поделать, просто с ума по тебе схожу. – И он вновь поцеловал ее…

– Как, уже уходите? – удивилась мисс Уэйлз. – А мы так и не поговорили!

– Я позвоню тебе на этой неделе, Вивальдо, – сказала Кэсс. – А с вами, Ида, не свяжешься. Может, сами позвоните, а? Давайте не терять друг друга из виду.

– Жду от вас сценария, слышите вы, бездельник, – сказал Эллис. – Как только решите выбраться из своей раковины, заходите. Рад нашему знакомству, мисс Скотт.

– Он говорит искренне, – заверила миссис Эллис. – Он правда так думает.

– Приятно было познакомиться с вами обоими, – сказал Ингрем. – Действительно приятно. Желаю успеха в работе над романом.

Ричард проводил их до дверей.

– Мы, надеюсь, по-прежнему друзья?

– Ты что, шутишь? Конечно друзья.

Но он не был в этом уверен.

Дверь за ними захлопнулась, они стояли на лестничной площадке, глядя друг на друга.

– Пойдем ко мне? – предложил он.

Она смотрела на него громадными глазами.

– А у тебя есть дома еда?

– Нет. Но магазины еще работают, можно купить.

Она взяла его за руку, и они направились к лифту. Он нажал кнопку, неотрывно глядя на нее, будто не верил своим глазам.

– Ладно, – сказала она. – Что-нибудь да купим, и я приготовлю тебе вкусный ужин.

– Я не хочу есть, – заверил он ее.

Они услышали, как внизу хлопнула дверца, и лифт стал подниматься.

В комнате еще ощущался запах цыпленка, зажаренного Идой вчера, грязная посуда была свалена в раковину. На столе в окружении липких стаканов, из которых они вечером пили пиво, и чашек с кофейными разводами, валялась обглоданная куриная кость. Вещи Иды висели на спинке стула, его – были разбросаны по полу. Когда Вивальдо проснулся, девушка еще спала. Она лежала на боку, спиной к нему, неслышно дыша.

Вивальдо перегнулся и заглянул ей в лицо. Теперь оно навсегда станет для него более таинственным и непроницаемым, чем лицо любого незнакомого человека. Лица посторонних людей не хранят тайны, у нас недостает воображения наделить их ею. А лицо любимой, напротив, – сплошная тайна: мы видим в нем весь мир. А всякая тайна мучительна.

Она спала. Ему подумалось, что, может быть, сон для нее – возможность избежать его общества. Он откинулся на подушку, вперив взгляд в трещины на потолке. Она находилась рядом с ним, в его постели, и одновременно далеко, с ним – и не с ним. Какая-то часть ее существа была постоянно настороже, сопротивлялась ему, боролась с ним. У него было чувство, что еще давно она определила пределы близости с другими людьми, и теперь ничто не могло заставить ее впустить другого в святая святых ее существа, и физическая близость, становясь для нее способом достичь покоя, обрела новую цель. Как ни стремилась она доставить ему наслаждение, главной ее задачей было добиться, чтобы он отдал все, опустошил себя, оставив ее пыл неутоленным, хотя сама не жалела сил, добиваясь, чтобы он совсем потерял голову. Ей было достаточно его наслаждения, она как бы заявляла, что его наслаждение является также и ее. Но он-то желал другого, он хотел, чтобы его наслаждение передалось ей, хотел, чтобы закружило и выбросило на берег их обоих.

Ночью он спал, но очень чутко, все время чувствуя рядом тело Иды и сознавая, что потерпел в любовной битве странное поражение, такого он прежде не знал.

Его мучил вопрос, которому раньше он не позволял возникать, теперь вот явился без спроса. Вивальдо хотел знать, кто был у Иды до него, сколько их было, как часто, как долго; что тот или те значили для нее, кем были эти любовники – белыми или цветными? А, собственно, почему тебе это интересно? – спрашивал он себя. Какая тебе разница – один или несколько, белые или черные? Когда-нибудь она и сама скажет. Они все узнают друг про друга, времени будет достаточно, она все расскажет. Расскажет ли? Или примет его секреты так же безмолвно, как приняла его тело, радостно даруя облегчение? Она, конечно, кое в чем признается (правила игры ей известны), и это принесет ему и успокоение, и разочарование: ведь он так и останется на пороге этой таинственной страны, где она, как заколдованная принцесса из волшебной сказки, влачит свои дни, замурованная в высокую башню и охраняемая страшным чудовищем, не дающим ей расстаться со своей тайной.

Было еще очень рано, что-нибудь около семи, ниоткуда не доносилось ни звука. Лежавшая рядом девушка зашевелилась, вскинув во сне, словно от испуга, руку. Алый глазок сверкнул на ее тонком пальчике. Густые волосы разметались по подушке. Лицо во сне казалось чужим. Вечером она смыла весь грим, и теперь брови были почти не видны на лице, губы без помады выглядели нежнее и беспомощнее, кожа – темнее, чем днем, а округлый, довольно высокий лоб отливал цветом красного дерева. Во сне она напоминала девочку, но только очень скрытную: одна рука теперь наполовину закрывала лицо, другая – покоилась между бедер. Он почему-то подумал, что в такой позе спят дети бедняков. Легко коснувшись губами ее лба, Вивальдо тихонько выбрался из кровати и направился в ванную. Выйдя оттуда, он немного постоял, задумчиво глядя в сторону кухни, потом зажег сигарету и забрался с пепельницей обратно в постель. Он курил, лежа на животе, его длинная рука свешивалась до пола, куда он поставил пепельницу.

– Сколько времени?

Вивальдо откинулся назад, улыбаясь.

– А я и не знал, что ты проснулась! – И вдруг ужасно смутился, словно впервые проснулся голый возле девушки.

– Мне нравится наблюдать за людьми, когда они думают, что я сплю, – призналась она.

– Буду теперь знать. Давно за мной следишь?

– Не очень. Когда ты вышел из ванной, я увидела твое лицо, и мне стало интересно, о чем ты думаешь.

– О тебе. – Он поцеловал ее. – Доброе утро. Сейчас семь тридцать.

– Боже мой! Ты что, всегда встаешь так рано? – Она зевнула и широко улыбнулась.

– Нет. Наверное, мне не терпелось увидеть тебя.

– Надо будет тебе напомнить эти слова, – шутливо произнесла Ида, – когда ты станешь просыпаться в полдень и показывать всем своим видом, что не собираешься вылезать из кровати.

– Ну, из кровати я и сейчас не рвусь. – Она потянулась за сигаретой, и Вивальдо дал ей пару раз затянуться. Потом опустил сигарету в пепельницу и наклонился к ней. – Как дела?

– Ты был великолепен, – сказала она и, помолчав, прибавила: – Глубоко плаваешь. – Оба покраснели. Он положил руки на ее полные, широко расставленные груди с красно-коричневыми сосками. Ее крупные плечи мелко задрожали, на шее запульсировала жилка. Лицо стало взволнованным и одновременно отчужденным, бесстрастным и испуганным.

– Люби меня, – попросил он. – Хочу, чтобы ты любила меня.

Она остановила его руку, скользившую по ее животу.

– Ты считаешь меня одной из тех дурочек, что позволяют себе любить?!

– Малыш, – сказал он, – надеюсь, что так оно и есть. Верь мне, все у нас будет самым лучшим образом, мы еще даже не начинали. – Вивальдо перешел на шепот. Их руки переплелись в шутливой любовной борьбе.

Она улыбнулась.

– Сколько раз ты говорил эти слова?

Он замер, глядя поверх ее головы на скрадывающие дневной свет шторы.

– Думаю, ни разу. Такого, как сейчас, я не испытывал никогда. – Опустив глаза, он снова поцеловал ее. – Никогда.

Немного помолчав, она призналась:

– У меня такого тоже не было. – Она произнесла это очень быстро, как будто разгрызла во рту таблетку и испугалась ее вкуса и возможных последствий.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты говоришь правду?

– Да. – Она опустила глаза. – Мне надо быть поосторожней с тобой.

– Почему? Неужели ты не доверяешь мне?

– А вдруг я себе не доверяю?

– Может быть, ты раньше не любила, – сказал он.

– Скажем так, я никогда не любила белого.

– В таком случае, добро пожаловать, всегда к вашим услугам, – улыбнулся Вивальдо, пытаясь отогнать мигом нахлынувшие вновь сомнения и страхи. Он еще раз поцеловал ее, понемногу пьянея от женского тепла, запаха, вкуса губ. – Никогда, – серьезно повторил он, – никогда со мной не случалось ничего подобного. – Рука Иды слегка расслабилась, и он нежно направил ее вниз, целуя шею и плечи девушки. – С ума схожу от оттенков твоей кожи. Каких только нет!

– Бог мой! – произнесла она резко, нервно рассмеявшись, и попыталась отдернуть руку. Он не пускал: схватка возобновилась. – Я всюду одинаковая.

– Ты не видишь себя со стороны. А я вижу. В тебе словно множество женщин – кто окрашен в цвет меда, кто – меди и золота…

– Господи! И чем же все мы будем с тобой одним заниматься?

– Покажу. Но есть у тебя одно местечко совершенно черное, как вход в туннель.

– Вивальдо… – Она металась, крутила в какой-то муке головой, эта мука не имела ничего общего с ним, и все-таки он был в ней повинен. Вивальдо положил руку на лоб девушки, он уже стал покрываться испариной. Его поразил ее взгляд, она смотрела на него, как смотрит девственница на назначенного ей с рождения жениха, лицо которого видит впервые здесь, в спальне молодоженов, после того как ушли гости. Не слышно больше веселого шума – кругом тишина, и негде искать помощи, кроме как в этой спальне, единственное, что ее ждет, – это боль, которую принесет тело жениха. И все же она силилась улыбнуться. – Никогда не встречала раньше такого мужчины. – Она произнесла эти слова очень тихо, враждебность сочеталась в ее тоне с изумлением.

– Я уже говорил… что тоже не встречал девушку, похожую на тебя. – Но он не мог не подумать о тех, кого она знала прежде. Он ласково развел ей бедра, она не отдернула руку, которую он положил на свой член. И тут Вивальдо впервые почувствовал, что теперь его тело стало для нее тайной, а он, Вивальдо, мгновенно превратился в загадочного незнакомца. Первый раз она коснулась мужского тела с восторгом и ужасом, поняв, что не знает, как нужно ласкать его. Ей вдруг открылось, что он хочет именно ее, а это автоматически означало, что она более не ведает, чего он хочет.

– У тебя было много таких, как я? Ты спал со многими девушками?

– У меня было много самых разных девушек. – Теперь они не смеялись, а разговаривали шепотом, взаимный жар разгорался. Вивальдо обволакивал нежный запах ее тела, смешиваясь с его – более резким. Он лежал меж ее бедер, а она, обнимая его, испуганно заглядывала ему в глаза.

– И цветные тоже?

– Да.

После долгого молчания Ида глубоко вздохнула, дрожа всем телом, и отвернулась от него.

– Они были подружками моего брата?

– Нет. Нет. Я платил им.

– А-а… – Она закрыла глаза. Свела бедра, потом снова развела их. Вивальдо отбросил мешавшие простыни и некоторое время коленопреклоненно созерцал мед, медь, золото и мрак ее тела. Она дышала порывисто, почти задыхаясь. Ему хотелось, чтобы она повернулась к нему и открыла глаза.

– Ида. Посмотри на меня.

Она издала звук, похожий на стон, и повернула, не открывая глаз, голову. Он снова взял ее руку.

– Ну же. Помоги мне.

На секунду глаза ее, затянутые дымкой, раскрылись, слабая улыбка задрожала на губах. Он медленно опустился на нее всем телом, целуя эти губы, а она направляла его руками. Трепеща, они слились воедино, ее руки, взлетев, сомкнулись на его спине. Я платил им. Из ее груди вновь вырвался вздох, на этот раз другой – долгий и покорный, и любовная схватка началась.

Теперь это совсем не напоминало бешеную скачку ночью, когда девушка билась под ним, как необъезженная кобылица или выброшенная на берег рыба. Теперь она реагировала на каждое его движение чуткой, нервной дрожью, а он, понимая, что любое необдуманное действие собьет ее, оттолкнет от него, был предельно внимателен. Ее руки ласкали его спину, то страстно притягивая, то почти отталкивая, они двигались в ужасной, чудесной нерешительности, заставляя его сдавленно стонать. Она раскрывалась перед ним, тут же отступая, и ему казалось, что он плывет вверх по течению бурной тропической реки в поисках истоков, таящихся где-то глубоко в темных, влажных, угрожающих зарослях. Но вот на какое-то время сладостный бой замер. Руки ее ослабели, бедра безжалостно обмякли, их животы сомкнулись, а из ее горла, сквозь стиснутые зубы, вырвался странный, чуть слышный свист. Он отдыхал. Затем снова возобновил поединок. Никогда прежде он не был столь чуток, столь решителен и столь жесток. Ночью она шла за ним, теперь он – за ней, с твердым намерением довести ее до конца, завоевать, пусть даже сердце его разорвется, когда в момент блаженства она выкрикнет его имя. Это казалось важнее и неизбежнее, чем извержение семени. Никогда налитый кровью член не мучил его так сильно, а те участки кожи, которые, коснувшись, покидали ее руки, почти мгновенно замерзали. Она обхватывала его шею, как утопающий, и при этом не произносила ни звука, она безмолвствовала как ребенок, набирающий воздух для крика еще до того, как удар настигнет его и неизбежность падения станет очевидной. А он безжалостно и упорно гнал ее, торопя конец и не понимая, движется ли ее тело с ним заодно, настолько плотно с ней слился. Кровать сотрясалась и стонала под ними. Ее руки словно обезумели, они перелетали с его шеи на плечи, оттуда – на грудь, она билась под ним, стремясь то вырваться, то слиться еще полнее. Ее руки наконец осмелели, они сжимали его послушное тело, лаская, царапая, обжигая. Давай, ну, давай же. Он почувствовал, как живот ее с дрожью сотрясается под ним, как будто в нем что-то сломалось, этот трепет прокатился вверх по ее телу, пройдя между грудями и как бы рассекая ее надвое. Стон вырвался из всего ее существа, то был своего рода знак – предупреждение, как если бы она сдерживала натиск океана. Это свидетельство ее беспомощности вызвало в нем новый прилив любви, нежности и желания. Они были у самого края. Давай же, ну давай, давай же, давай! Он убыстрил движение, тихо подвывая от восторга, и тут его впервые охватил страх от сознания, что очень скоро так долго сдерживаемая часть его естества исторгнется наружу. Стоны ее сменились всхлипываниями и криками. Вивальдо, Вивальдо, Вивальдо. Она достигла конца этой сумасшедшей гонки. Он тоже находился на самом краю, висел на волоске, прильнув к ней с той же страстью, что и она к нему, покрывшись испариной от неодолимого желания, ничего не видя и сознавая неминуемость страшного взрыва. Из него начала изливаться тонкая струйка, подобно той, что предшествует бедствию в рудниках. Он чувствовал, как лицо свела судорога, в горле клокотало, он снова и снова выкрикивал ее имя, и тут вся любовь его устремилась наружу, извергаясь и переходя в нее.

Прошла целая вечность, прежде чем он ощутил, что она гладит его волосы, и заглянул ей в лицо. Она улыбалась задумчиво и смущенно.

– А ну-ка слезай с меня, белокожий великан. Пошевелиться не могу.

Измученный и усталый, он поцеловал ее нежно и спокойно.

– Сначала скажи мне что-нибудь.

Она поглядывала на него лукаво и насмешливо – взрослая женщина, напоминающая, тем не менее, маленькую робкую девчонку.

– А что ты хочешь знать?

Улыбаясь, он легонько встряхнул ее.

– Ну же. Скажи.

Она поцеловала его в кончик носа.

– Со мной такого никогда не было, ничего подобного.

– Никогда?

– Никогда. Что-то получалось, но нет… такого – никогда. – И прибавила: – А тебе было хорошо со мной?

– Да. Да. Никогда не покидай меня.

– Дай-ка мне встать.

Вивальдо откинулся на спину. Ида выбралась из постели и пошла в ванную. Он провожал взглядом это рослое, серебристо-коричневое тело, принадлежащее теперь ему, пока оно не скрылось за дверью. Из ванной донесся шум воды, потом заструился душ. Вивальдо провалился в сон. Проснулся он около полудня, Ида, стоя у плиты, напевала.

Дайте хотя бы доллар

Или того меньше…

Она перемыла всю посуду, подмела кухню и развесила его одежду. А теперь готовила кофе.

Мне нужно накормить мужа,

Голодного моего мужа.

Книга вторая

Со дня на день

Заключи меня в объятья и унеси отсюда,

здесь я так одинок!

Дж. Конрад. Победа

1

Эрик сидел нагишом в садике снятого им дома. В прозрачном раскаленном воздухе неумолчно жужжали мухи, над головой кружила желтая пчела. Не меняя положения, Эрик с усилием дотянулся до сигареты и закурил, надеясь, что дым отгонит зловредное насекомое. Черно-белый котенок Ива крался по саду, словно по джунглям, а то вдруг, затаившись за мимозой, совершал немыслимый прыжок.

Дом и сад выходили к морю. Далеко за крутым склоном и полосой песчаного пляжа, в грозной синеве Средиземного моря голова Ива то уходила под воду, то выныривала на поверхность. Потом он надолго исчез. Готовый бежать на помощь Эрик в испуге поднялся, вглядываясь в морскую гладь. Ив любил, задержав дыхание, подолгу плыть под водой, проверяя свою выносливость; Эрик же находил подобные опыты абсолютно бессмысленными, а в случае Ива – и опасными. Но вот голова Ива снова появилась на поверхности, забелели взлетающие в воздух руки. Несмотря на большое расстояние, Эрик почти видел, как посмеивается сейчас Ив, зная, что он следит за ним из сада. Ив поплыл к берегу, Эрик снова сел. Котенок сделал стремительный прыжок к нему и стал тереться o ноги.

Был конец мая. Они жили в этом домике больше двух месяцев. А завтра уезжают отсюда. И ему не придется сидеть в саду, глядя, как резвится в воде Ив. Когда они снова вернутся сюда? Может быть, никогда. Утром сядут в парижский поезд, а еще через два дня Ив посадит Эрика на корабль, отплывающий в Нью-Йорк. Сам он приедет к Эрику после того, как тот найдет квартиру.

Теперь, когда все уже решено и пути назад нет, у Эрика появились дурные предчувствия. Он смотрел, как Ив выходит из воды. Выгоревшие на солнце каштановые волосы юноши ярко пылали, стройное, худощавое тело отливало бронзой. Ив натянул старые джинсы, которые отобрал у Эрика. Они были коротковаты для него, но Ив не обращал на это внимания: американцев он не очень-то жаловал, зато любил их стиль в одежде. Теперь он уже поднимался к дому, красные плавки болтались в руке.

Ив никогда не говорил, что хотел бы поехать в Америку. Эрику и в голову не приходило, что у друга может быть такое желание. Оно появилось, или, во всяком случае, было осознано, когда возникла подобная возможность. Эрик, по приезде во Францию чуть ли не умиравший с голода, только со временем стал дублировать французские фильмы, а позднее и получать небольшие игровые эпизоды в американских фильмах, снимаемых за границей. После одного удачного эпизода его пригласили на английское телевидение, там его заметил нью-йоркский режиссер и предложил интересную роль второго плана в бродвейской пьесе.

Это предложение заставило Эрика размышлять над тем, о чем он старался не думать все три года. Принять его означало положить конец парижскому периоду, не принять – придать временному пребыванию за границей статус чуть ли не изгнания. С Ивом он был знаком более двух лет, и со дня их встречи дом Эрика был там, где находился Ив. Конечно, если говорить точно, жилище предоставлял Эрик, но вместе с тем каждый из них являлся для другого тем единственным человеком, с кем мыслился семейный очаг, на который ни один уже в глубине души не рассчитывал.

Эрик не хотел расставаться с Ивом. Когда же он открыл другу причину, по которой думает отвергнуть выгодное предложение, Ив с усмешкой взглянул на него и вздохнул.

– Тебе нужно было или сразу же отказаться, или никогда мне об этом не говорить. Ты показал себя сентиментальным человеком, а может, и немножко трусоватым, а? Во Франции тебе никогда не сделать карьеру, ты знаешь это не хуже меня. Ты состаришься, станешь желчным, ворчливым стариком, устроишь мне адскую жизнь, и тогда я уйду от тебя. А сыграв эту роль, ты сможешь стать звездой. Разве это плохо?

Он замолчал, улыбаясь, а Эрик, пожав плечами, покраснел. Ив рассмеялся.

– Ну и глуп же ты! – сказал он и прибавил: – У меня тоже есть мечты, о которых я тебе никогда не говорил. – Он улыбался, но в его глазах появилось выражение, которое Эрик уже видел раньше, – взгляд опытного и талантливого авантюриста, который размышляет, напасть ли на свою жертву немедленно или заманить ее прежде в западню. Подобные решения должны приниматься быстро, и потому такой взгляд встречается у людей, которые рвутся к цели, не считаясь со средствами, и всегда получают, чего хотят. Этот взгляд пугал Эрика. Он как-то не шел Иву – юноше, которому был всего двадцать один год, не сочетался с его открытой детской улыбкой, щенячьей игривостью, юношеским пылом, с которым тот поначалу принимал, а потом так же быстро отвергал – людей, учения, идеи. Этот взгляд старил его, в чертах появлялись несвойственные юноше коварство и злоба; истинная жестокая природа проступала в глазах, а глядя на высокий, аскетически суровый лоб, можно было предположить, каким тяжелым человеком он будет в зрелости и старости.

Ив слегка коснулся локтя Эрика – так привлекает к себе внимание взрослых маленький ребенок.

– У меня нет никакого желания оставаться в этой стране, которая давно превратилась в затхлый мавзолей. Давай поедем в Нью-Йорк вместе. Я там сделаю карьеру. А здесь для такого, как я, нет будущего.

При слове «будущего» Эрик слегка вздрогнул.

– Ты возненавидишь Америку, – с горячностью сказал он. Ив удивленно вскинул на него глаза. – Какое будущее ты себе там представляешь?

– Смогу чего-нибудь добиться, – упрямо заявил Ив. – Найду себе место. Не думаешь же ты, что я вечно буду под твоей опекой?

– Не знал, что тебе так неприятно находиться под моей опекой.

– Ne te fâche pas[11]. Все не так. Было бы неприятно, я бы давно сбежал. – Улыбнувшись, он прибавил мягко и рассудительно: – Но это не может продолжаться вечно: я ведь тоже мужчина.

– О чем ты? – Но Эрик знал, что имеет в виду Ив, и понимал, что тот прав.

– Хотя бы о своей юности, – сказал Ив. – Она не может длиться вечно. – Он ухмыльнулся. – Я был уверен, что когда-нибудь ты захочешь вернуться на родину. Лучше уж сейчас, пока ты еще любишь меня и захочешь взять с собой.

– Ты обольстительный попрошайка, – сказал Эрик, – этого у тебя не отнять.

– Тебя обольстить нетрудно, – произнес Ив с порочной ухмылкой, но тут же серьезно взглянул на Эрика. – Значит, решено. – Это звучало беспрекословно. – Наверное, придется повидать мою шлюху-мать и сообщить, что она меня больше не увидит.

Лицо его потемнело, а у губ залегла горькая складка. Когда немцы заняли Париж, его мать работала официанткой в бистро. Иву было тогда пять лет, отца он почти не помнил – тот давно исчез из их жизни. А вот то, что мать путалась с немцами, он помнил хорошо.

– Она была самая настоящая putain[12]. Я часто подолгу сидел в кафе и следил за ней. Она этого не замечала – взрослые часто думают, что дети ничего не видят. У бара была длинная, закругляющаяся стойка. Я всегда сидел в самом дальнем ее конце, у самого поворота. Там было большое зеркало, в нем отражалось многое. Помню, как выглядела форма у военных и как сверкали до блеска начищенные сапоги. Немцы держали себя очень воспитанно – не то что американцы, которые появились у нас позже. Мать вечно хихикала и прямо-таки носилась по кафе. Ее всегда кто-нибудь лапал, щипали за грудь, лезли под юбку. В доме у нас тоже всегда толклась целая свора, наверное, мать пропустила через себя всю немецкую армию. Жуткие типы. – И прибавлял, неохотно давая матери слабый шанс оправдаться: – Позже она говорила, что делала все это для меня – иначе мы бы умерли с голоду. Но я не верю. Думаю, ей это просто нравилось. Она всегда была шлюхой. И таким образом устраивалась. Когда пришли американцы, она тут же нашла себе красавчика офицера. Надо признаться, он был добр ко мне – в Штатах у него остался сын, которого он видел только раз, при рождении, и ему нравилось воображать, что я его сын, хотя я был намного старше. Именно он пробудил во мне желание иметь отца, одного отца, лучше всего, – он заулыбался, – американского папашу, который покупает тебе всякие приятные вещи и носит на плечах. Мне было жаль, когда он уехал. Думаю, благодаря ему ей не побрили голову, как остальным немецким подстилкам. Она плела всякие небылицы о своем участии в Сопротивлении. Quelle horreur![13] Многих женщин побрили ни за что, знаешь, как это бывает, – слишком красива, кто-то завидует или отказалась с кем-то переспать. Но моя мать выкрутилась. Nous, nous étions tranquilles avec notre petit officier[14], и у нас всегда на столе были сочный бифштекс и шоколадные конфеты.

Он рассмеялся:

– А теперь она владелица этого самого бистро, где работала прежде. Теперь ты понимаешь, что это за женщина? Я туда не хожу.

Но это было не совсем так. Он сбежал из дома в пятнадцать лет. Точнее, заключил с матерью соглашение: он не будет совершать ничего противозаконного, а она, со своей стороны, тоже не будет чинить ему препятствий и, пользуясь его несовершеннолетием, заставлять жить при себе. Так Ив начал вести на улицах Парижа самостоятельную жизнь semi-teppette и rat d’hotel – гомика и воришки, там они с Эриком и встретились. Но свою мать он навещал, правда редко, когда был пьян, или страшно хотел есть, или пребывал в глубокой тоске, можно даже сказать, что навещал скорее бистро, которое за эти годы очень изменилось. Длинную закругленную стойку заменили новой – прямой. На потолке и над зеркалами установили неоновые лампы. Вместо запомнившихся Иву деревянных столов и стульев теперь стояли яркие, пластиковые. В кафе появился и игральный автомат, у которого любили развлекаться солдаты, гоняя игрушечных жестяных футболистов по такому же игрушечному полю; тут красовалась реклама кока-колы и продавался сам напиток. Деревянный пол обили черным пластиком. Только туалет остался прежний – та же дыра в полу, два выступа для ног и порванные газеты, нанизанные на бечевку. Ив ходил в бистро с безрассудством маньяка, надеясь на встречу с прошлым, от которого не осталось и следа.

Он садился на прежнее место в дальнем углу, где все уже было другим, и следил за матерью. Ее каштановые волосы имели теперь какой-то немыслимый оранжевый оттенок, фигура утратила былую стройность, она раздалась в боках, кожа стала дряблой. Только смех остался тот же, и еще, казалось, она с беспомощной и унылой настойчивостью жаждет прикосновения мужских рук. Иногда она подходила к нему.

– Je t’offre quelque chose, M’sieu? [15]– И улыбалась с наигранной веселостью.

– Un congac, Madam[16], – криво улыбался он в ответ, делая карикатурный поклон. Когда она была на полпути к бару, он кричал вслед: – Un double[17].

– Ah! Bien sûr, M’sieu[18].

Она приносила ему коньяк и еще что-нибудь для себя и, сидя рядом, внимательно разглядывала его. Потом они чокались.

– A la vôtre, Madam[19].

– A la vôtre, M’sieu[20].

Иногда он говорил:

– A nos amours[21].

Какое-то время они молча потягивали спиртное. Потом она улыбалась.

– Ты прекрасно выглядишь. Стал таким красивым. Я горжусь тобой.

– А чем ты, собственно, гордишься? Я никчемный человек и существую только благодаря тому, что смазливый. – Он ждал ее реакции. – Ти comprend, hein?[22]

– Если ты будешь продолжать в таком духе, то знай, я не хочу ничего, повторяю, ничего слышать о твоей жизни.

– Почему? Она не хуже твоей молодости. А может, и зрелости?

Отхлебнув коньяк, она поднимала на него взгляд.

– А почему бы тебе не вернуться? Сам видишь, дела в баре идут хорошо, для тебя это совсем неплохой вариант. Et puis…

– Et puis quoi?[23]

– Я уже не так молода, будет ип soulagement[24], если мой сын и я станем наконец друзьями.

Ив начинал хохотать.

– Ах, тебе понадобились друзья? Что ж, возьми лопату и выкопай тех, что похоронила, чтобы заполучить этот бар. Друзья! Je veux vivre, moi[25].

– Неблагодарный! – При этих словах она иногда прикладывала к уголкам глаз платок.

– Оставь меня в покое, ты ведь знаешь, что я о тебе думаю, лучше иди занимайся клиентами. – Последнее слово он выкрикивал как ругательство, и, если был пьян, слезы выступали на его глазах. Когда она оставляла его, Ив кричал ей вдогонку:

– Merci, pour le cognac, Madam![26]

Она же, повернувшись, кивала:

– De rien, M’sieu[27].

Эрик как-то заходил в кафе вместе с Ивом, мать друга ему скорее понравилась, но повидать ее еще раз не представилось случая. В разговорах друзья почти никогда не касались этой темы: в отношениях матери и сына было нечто, чего Ив не хотел обнаруживать, да и сам не хотел знать.

Тем временем юноша перемахнул через невысокую стену и, улыбаясь, вошел в сад.

– Тебе следовало пойти со мной – удовольствие неописуемое. И для фигуры хорошо; ты хоть знаешь, что страшно растолстел?

Хлестнув Эрика плавками по животу, Ив рухнул в траву рядом. Котенок, осторожно подкравшись, с любопытством, словно встретив доисторическое чудище, обнюхивал его ноги. Ив сграбастал его и, прижав к себе, стал гладить. Котенок тут же зажмурил глаза и замурлыкал.

– Видишь, как он меня любит? Жаль бросать, может, возьмем в Нью-Йорк?

– Даже тебя взять туда – целая проблема, так что лучше не перегружай лодку; кроме того, Нью-Йорк кишит бездомными уличными котятами. А улиц, учти, там хватает. – Все это Эрик проговорил с закрытыми глазами, жадно впитывая солнце, ароматы сада и солоноватый запах моря, шедший от Ива. Дети из соседнего дома были еще на пляже, до него доносились их голоса.

– У тебя нет никакой жалости к животным. Он будет тосковать, когда мы уедем.

– Со временем перестанет. Кошки выносливей людей.

Хотя глаза его все еще были закрыты, он почувствовал на себе взгляд Ива.

– Почему столько беспокойства по поводу переезда в Нью-Йорк?

– Потому что Нью-Йорк – очень беспокойный город.

– Трудности меня не пугают. – Ив легко коснулся груди Эрика, тот открыл глаза и увидел его загорелое лицо – внимательное и любящее. – А вот тебя пугают. Тебя страшит жизнь в Нью-Йорке. Почему?

– Ты не понимаешь, Ив. Не то чтобы страшит, но у меня в свое время там хватало неприятностей.

– Но у нас их и здесь предостаточно, – сказал Ив, неожиданно приняв исключительно серьезный тон, эта резкая смена настроений всегда была шоком для Эрика. – И все-таки мы выпутывались, а сейчас вообще живем хоть куда, разве не так?

– Так, – медленно произнес Эрик, глядя на Ива.

– Тогда зачем все эти тревоги? – Юноша откинул волосы со лба Эрика. – Тебе напекло голову. Слишком долго торчишь на солнце.

Эрик схватил его за руку. Котенок испуганно прыгнул в сторону.

– Боже мой! Как же я буду скучать по тебе!

– Времени не будет. На тебя навалятся дела – ты и оглянуться не успеешь, а я уже прикачу. – Ив с улыбкой уткнулся подбородком Эрику в грудь. – Расскажи мне о Нью-Йорке. У тебя там много друзей? Много знаменитых друзей?

Эрик рассмеялся.

– Нет, знаменитостей у меня в друзьях немного. К тому же я так долго отсутствовал, что не уверен, есть ли у меня вообще друзья.

– А что за друзья у тебя были, когда ты уезжал? – Ив опять заулыбался и потерся щекой о щеку Эрика. – Мальчики вроде меня?

– Таких, как ты, больше нет. И слава богу.

– Ты имеешь в виду – таких красивых или таких ласковых?

Эрик положил руки на обветренные, пропитанные солью плечи Ива. Он слышал доносившиеся с моря крики детей, неумолкающий гул сада.

– Нет. Таких невыносимых.

– Значит, теперь, когда нам нужно расстаться, ты находишь меня невыносимым? Понятно. А в чем именно?

Эрик притянул Ива к себе.

– Во всем.

– C’est dommage. Moi, je t’aime biеп[28].

Последние слова Ив прошептал ему на ухо; какое-то время они лежали рядом молча. Эрик хотел было спросить: это что, правда? – но промолчал: он и так знал, что правда. Понять бы только, что это значит, но тут уж Ив ничем не мог ему помочь. Здесь могло прийти на помощь только время, выдающее все секреты, но лишь на очень жестоких условиях: эти секреты больше не представляют интереса.

Эрик прикоснулся губами к плечу Ива, ощутив вкус средиземноморской соли. Друзья, подумал он, какие друзья? Он не был уверен, что дружил с Вивальдо, Ричардом или Кэсс, а Руфус умер. Кто сообщил ему об этом? Видимо, Кэсс, но точно он не знал. Сообщение пришло не сразу, а по прошествии какого-то времени. Вивальдо вряд ли мог это сделать, он догадывался об их отношениях с Руфусом и всегда испытывал от этого неловкость, а уж Ричард тем более не мог. Никто не писал ему регулярно, да и он сам не горел желанием знать, как идут дела у людей, от которых сбежал. Они всегда оберегали себя, не желая вникать в то, что происходит в нем на самом деле. Да, Руфус был его единственным другом, он принес ему много мук, но хотя бы не побоялся заглянуть в его душу. Вдали от Руфуса, когда боль утихла, Эрик вспоминал только те дни, когда им было хорошо вдвоем, вспоминал тембр его голоса, небрежную, немного усталую походку, улыбку, манеру держать сигарету и запрокидывать при смехе голову. В Иве было что-то, напоминавшее ему Руфуса, особенно доверчивая улыбка и ранимость, искусно прикрываемая бравадой.

Печальное известие он получил, помнится, в четверг. Лил дождь, и Париж был прикрыт серой дрожащей завесой тумана. У него совсем не было денег, чек, которого он ждал, таинственным образом заблудился в бюрократических дебрях французской киноиндустрии. Они с Ивом только что поделили последние сигареты, и юноша отправился занимать деньги у одного египетского банкира, когда-то влюбленного в него. В то время Эрик жил на улице Монтань Сен-Женевьев, и ему пришлось, расставшись с Ивом, под проливным дождем взбираться в гору; вода капала с кончика носа и ресниц, стекала за ушами и по спине, проникла даже в карман теплой куртки, куда он неосмотрительно положил сигареты. Эрик чувствовал, как распадаются они в темноте сырого грязного кармана – его мокрая, скользкая рука не могла уберечь их от гибели. Пребывая в состоянии оцепенелого отчаяния, он хотел только одного – поскорее попасть домой, снять сырую одежду и оставаться в постели, пока не подоспеет помощь в лице Ива и деньги на сандвичи: этого хватит, чтобы продержаться еще один кошмарный день.

Эрик пересек довольно большой внутренний двор и уже поднимался по ступеням дома, когда сзади, рядом с portecochere[29], раздался звонок консьержки, и она окликнула его по имени.

Он вернулся, надеясь, что не услышит ничего, связанного с задолженностью по квартплате. Стоя в дверях, консьержка протягивала письмо.

– Только что принесли, – сказала она. – Я подумала, вдруг что-нибудь важное.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Она, видимо, тоже думала о деньгах, надеялась, что они могут быть в конверте, но, не желая выглядеть любопытной, закрыла за собой дверь: подошло время ужинать, и она что-то стряпала у себя. Ему казалось, что вся улица стоит у плиты – от всех этих запахов ноги подкашивались.

Эрик не стал заглядывать в конверт, потому что был целиком поглощен мыслями о блуждающем где-то чеке, а из Америки, откуда пришло письмо, он чека не ждал. Сунув его непрочитанным в карман, он вторично пересек двор и теперь уже без помехи достиг своей квартиры. Там он положил письмо на стол, вытерся насухо, снял одежду и забрался под одеяло. Потом разложил сушиться сигареты, закурил наименее пострадавшую и вновь взял в руки письмо. Оно казалось вполне заурядным, но тут взгляд его упал на слова: «Мы все любили его, и ты, знаю, тоже», – да, наверное, письмо все же написала Кэсс. Руфуса не было больше на свете, он сам лишил себя жизни. Руфус мертв.

Мальчики вроде меня? – поддразнивал его Ив. Но как мог он рассказать делившему теперь с ним ложе юноше о Руфусе? Эрик не сразу понял, что одной из причин, по которой Ив так растревожил его сердце, хотя ему казалось, что никто уже никогда не сможет глубоко тронуть его, было то, что Ив чем-то неуловимо напоминал Руфуса. И только теперь, накануне отъезда, Эрик вдруг осознал, что власть Руфуса над ним частично проистекала из погребенного во мраке прошлого, когда он жил в Алабаме и был всего лишь ребенком; там он сталкивался с холодным рационализмом белых и душевной теплотой чернокожих – теплотой, которая была ему так же необходима, как солнечные лучи, обволакивавшие сейчас его тело и тело его любовника. И вот теперь, лежа в этом саду, в тепле, защищенный от неожиданностей и бед и все же полный дурных предчувствий, он мысленно представлял себе этих людей на кривых, залитых ослепительным светом улицах своего детства, за закрытыми ставнями их домов и на полях. Они и смеялись как-то иначе чем белые, так, во всяком случае, ему казалось, и двигались энергичнее и красивее, и пахло от них, как от духовки, когда в ней печется что-нибудь вкусное.

Но любил ли он Руфуса? Или здесь сошлись, смешавшись, ярость, и ностальгия, и чувство вины, и стыд? К чему припадал он, к телу Руфуса или к телам всех тех темнокожих мужчин, которых видел мельком в далеком прошлом, в саду или на пашне – пот струился по их шоколадной груди и плечам, звенели голоса, белые помочи красиво выделялись на темной коже, вот один запрокинул голову перед прыжком, бултых – и брызги, переливаясь на солнце, с шумом летят во все стороны; другой, подняв руку с топором, прилаживается рубить дерево у самых корней. Он, конечно, так и не смог убедить Руфуса, что любит его. А может, Руфус глядел на него глазами этих темнокожих мужчин и ненавидел его?

Эрик лежал не шевелясь и ощущая на груди тяжесть Ива, доверчиво прильнувшего к нему. Солнце приятно ласкало тело.

– Ив?

– Oui, топ chou?[30]

– Пойдем в дом. Хочется принять душ и чего-нибудь выпить. Я весь взмок.

– Ah, les américains avec leur [31]вечным желанием чего-нибудь выпить. Боюсь, что стану в Нью-Йорке алкоголиком. – Но он все же поднял голову, быстро поцеловал, словно клюнул, Эрика в нос и встал с земли. Глядя на Эрика сверху вниз, он улыбался, заслоняя свет, волосы его пылали на солнце, а лицо находилось в тени. – Alors tu es toujours prêt, toi, d’après ce que je vois?[32]

Эрик залился смехом.

– Et toi, salaud?[33]

– Mais, moi, je suis français, топ cher, je suis puritain, fort heureusement. T’aurais dû te rendre compte d’ ailleurs[34].

Он помог Эрику подняться, хлестнул шутя его по заду красными плавками.

– Viens[35]. Иди под душ. А вот выпивка у нас на исходе. Надо сгонять на велике в деревню. Что брать?

– Может, виски?

– Естественно, виски – ведь дороже ничего нет. Есть будем дома или куда-нибудь махнем?

Обнявшись, они зашагали к дому.

– Попробуй уговорить мадам Беле что-нибудь сготовить.

– А чего бы ты хотел?

– Все равно. На твой вкус.

После одуряющего зноя и ослепительной яркости сада длинный каменный дом с низкими потолками казался особенно темным и прохладным. Котенок увязался за ними и теперь терся о ноги и настойчиво мяукал.

– Придется сначала накормить его, а уж потом ехать. Я быстро.

– Да не голодный он – ест без перерыва, – возразил Эрик. Но Ив уже занялся котенком.

Они вошли в дом через кухню, и теперь, чтобы оказаться в спальне, Эрик должен был пройти через столовую. Там он рухнул на постель, из спальни тоже был выход в сад. Мимозы жались к самому окну, а за ними росли два или три апельсиновых дерева, на которых, похожие на нарядные рождественские шарики, висели небольшие твердые апельсины. Были там и оливы, но за ними долгое время не ухаживали, и плоды не стоили того, чтобы их собирать.

На грубом деревянном столе – из-за него и еще из-за понравившегося им камина в столовой и был снят дом – лежал текст новой пьесы и несколько книг: Блез Сандрар, Жан Жене и Марсель Пруст – Ива; «Актер репетирует», «Крылья голубки» и «Сын Америки» – Эрика.

Среди разбросанных по полу спортивных туфель, носков, белья, рубашек, сандалий и купальных принадлежностей валялся этюдник Ива. Его вещи разительно отличались от вещей Эрика, они были ярче и больше говорили о владельце.

Ив, стуча сандалиями, пришлепал в спальню.

– Ты будешь принимать душ или нет?

– Буду. Через минуту.

– Валяй. А то я мигом вернусь.

– Знаю я тебя. Смотри не надерись до чертиков с местными. – Эрик, улыбнувшись, встал.

Ив извлек из кучи на полу носки, натянул их, надел спортивные туфли и выгоревший синий свитер.

– Ah. Celui-là, je te jure[36]. – Он вытащил из кармана расческу и провел ею по волосам, правда, без особого результата – волосы вздыбились пуще прежнего.

– Я провожу тебя.

Они обошли мимозы.

– Возвращайся скорее, – попросил Эрик, с улыбкой глядя на Ива.

Ив поднял велосипед.

– Ты еще не успеешь обсохнуть, а я уже примчусь. – Он выехал через калитку на дорогу, крутя изо всей силы педали. Эрик следил за ним из сада. Солнце еще светило вовсю, особенно припекая – как это бывает на юге – перед закатом. Море уже помрачнело.

Вырвавшись за калитку, Ив больше не оборачивался. Эрик повернулся и вошел в дом.

Душевая примыкала к спальне. Эрик неуклюже возился с кранами. Сначала на него обрушился поток холодной воды, и он, с трудом переводя дух и борясь с желанием выскочить из-под ледяной струи, продолжал крутить краны, пока не достиг прямо противоположного – полил кипяток. Наконец ему удалось достичь золотой середины. Эрик намылился, размышляя, действительно ли прибавил в весе или то была очередная шутка Ива. Мышцы живота – как каменные, но он знал за собой склонность к излишнему весу и подумал, что в Нью-Йорке следует основательно заняться гимнастикой. Мысль о гимнастике, возникшая, когда он остался наедине с водой и собственным телом, по которому стекали живительные струйки, пробудила вдруг в нем давно забытые, болезненные воспоминания. Теперь, когда его изгнание, вызванное паническим бегством, приближалось к концу, включился некий боковой свет, обнаживший его подсознательные страхи.

Что это было? Страхи эти, погребенные под толщей неумолимых дней, все время подспудно бродили в нем, отравляя жизнь. Они были тем острее и мучительнее, чем меньше поддавались определению, и, подавляемые, обретали все более непристойные формы. А так как влечение к непристойности универсально, а умение смотреть в глаза действительности встречается крайне редко и с трудом поддается развитию, Эрик увяз там, откуда вела начало его интимная жизнь. И, если быть точным, его фантазии.

Фантазии эти, возникшие как любовные, незаметно сменились фантазиями насилия и унижения. Ребенком он подолгу оставался один; его мать, общественная деятельница, пропадала в клубах и на банкетах, посвятив себя речам, проектам и манифестам и навсегда вознесясь над морем шляпок, украшенных цветами; что касается отца, то он, смятый этим громокипящим потоком, прочно обосновался в банке, гольф-клубе, охотничьих угодьях и за карточным столом. Можно сказать, что мать и отца ничто не связывало, ничто, кроме привычки, правил приличия и взаимных обязательств; каждый, наверное, любил его, но Эрик этого не чувствовал, может, потому, что они слишком откровенно не любили друг друга. Он привязался к кухарке, негритянке по имени Грейс, она кормила его и шлепала, бранила и баловала, а также вытирала слезы, которые никто в доме не замечал. Но еще больше, чем Грейс, он любил ее мужа Генри.

Генри был или казался моложе жены. Для Грейс, да и для всех, он являлся сущим наказанием, так как пил по-черному. Вообще он был мастер на все руки, но в его прямые обязанности входило топить котел. Эрик до сих пор хорошо помнил помещение котельной, ее специфический запах, алые блики, игравшие на стенах, и свежее жаркое дыхание Генри. Они проводили там долгие часы – Эрик обычно сидел на ящике у ног Генри, а тот держал руку на плече или шее мальчика. Голос негра действовал на Эрика успокаивающе, даря сладостное чувство безопасности. Генри знал множество историй. Он рассказывал мальчику, как познакомился с Грейс, как соблазнил ее и как (это была его версия) уговорил выйти за него замуж; травил всякие байки о местных проповедниках и игроках – оказывается, у них много общего, а где-то они просто выступают одновременно в двух лицах; хвастался, как перехитрил одного такого и обдурил его дружка и как однажды вырвался из рук каторжников (попутно объяснив, как каторжников сковывают общей цепью). Однажды Эрик по обыкновению прибежал в котельную, где одиноко сидел Генри, и окликнул негра, но тот непривычно молчал; приблизившись, Эрик положил руку ему на колено, и тут его руку обожгли слезы, катившиеся из глаз мужчины. Теперь Эрик не мог бы вспомнить причину этих слез, но осталось незабываемым изумление, с которым он коснулся тогда лица Генри, почувствовав сотрясающую негра дрожь. С трудом удерживаясь от рыданий, бросился он ему на шею. Его переполняло острое чувство негодования против того, что доставило Генри боль и даже вызвало слезы. Тогда Эрик впервые ощутил на своем теле мужские руки, впервые прижался к груди и животу мужчины; ему было тогда лет десять-одиннадцать, и то, что он испытал при этом, ужасно испугало его, всколыхнув глубины подсознания. Но все же, как показал опыт последующих лет, испугало недостаточно, чтобы отбить навсегда охоту. Переживания свои он тогда посчитал порочными и распространяться о них не стал, объяснив это для себя тем, что Генри – взрослый мужчина и к тому же негр, а он маленький белый мальчик.

Вскоре супругов уволили, придравшись к очередному промаху Генри. Эрик подозревал, что именно он был истинной причиной увольнения: родители никогда не одобряли посиделок в котельной, и это подозрение усилило его неприязнь к ним. Во всяком случае, он жил своей жизнью, не посвящая их в свои дела, дни проводил в школе, а по вечерам перед зеркалом примерял старые платья матери и всякое цветное тряпье, какое удавалось раздобыть, принимал разные эффектные позы и произносил шепотом речи. Он осознавал, что такое поведение крамольное, хотя не мог бы объяснить почему. Но к этому времени он уже усвоил, что многое из его привычек в глазах родителей и всего света выглядит плохо, так что лучше держать все в тайне.

Вести тайную жизнь хлопотно; чаще всего она ни для кого не является секретом, кроме разве того, кто ею живет. Люди, с которыми он встречался по необходимости, первым делом догадывались об этой его второй жизни, они вызнавали его тайну – кто с намерением использовать ее в дальнейшем против него, кто – с менее низкими целями, но каков бы ни был умысел, момент разоблачения всегда ужасен, а мысль о том, что его тайна известна, – мучительна до крайности. У мечтателя нет другой цели, кроме как продолжать витать в облаках – только бы ему не мешали. Его иллюзии – защита от мира. Но у общества прямо противоположные цели, и его зубы только и ищут, как бы добраться до твоей глотки. Разве мог знать Эрик, что его фантазии, неявные для него самого, прочитывались в каждом жесте, выдавались каждой интонацией его голоса, обжигая людей яркостью, красотой и пугающей его самого мощью желания? Он рос крепким здоровым мальчуганом, играл, резвился и дрался, как все прочие мальчишки, заводил друзей, ссорился, секретничал, строил грандиозные планы. Но ни один из его друзей никогда не сидел с Генри в котельной и не целовал влажное от слез лицо негра. И конечно, ни один не выряжался вечерами, когда все в доме спали, в старые платья, шляпы, не брал в руки сумочку, не украшал себя лентами, бусами, сережками, превращаясь в выдуманных героинь. И, как бы они ни старались, им было не по силам перевоплотиться в тех, кем в ночной тиши становился он: подружками матери или самой матерью, какой она – в его представлении – была в молодые годы, а также героинями или героями прочитанных книг и увиденных фильмов, а то и просто вымышленными персонажами, чьи образы подсказывали ему имеющиеся под рукой аксессуары. И разве мог мальчишка, с которым он боролся в школе, догадываться, какую странную гамму чувств – от страха до жгучего наслаждения – переживает он, пока они возятся друг с другом, поочередно оказываясь сверху. Глядя на девочек, Эрик обращал внимание только на их одежду и прическу, не испытывая к ним чувств, подобных тем, что питал к мужчинам, – восхищения, страха или презрения. В этом он не был похож на остальных. И сны его отличались от снов его сверстников, и в этом тоже была некая преступная извращенность, еще не осознанная, но уже ощущаемая. Ему угрожала опасность, которая не грозила другим, и вот эта разница, замечаемая посторонними, чей инстинкт заставлял чураться обреченных, воздвигала между ним и его ровесниками преграду, которая с годами все больше росла.

Кроме того, возрастающее отчуждение, обособленность от окружающих объяснялись, и это понимал он сам, неприемлемой для других расовой позицией или, скорее, учитывая среду, в которой он обитал, отсутствием какой бы то ни было отчетливой позиции. Весьма известный и процветающий город, где жил Эрик, был, однако, невелик – впрочем, на взгляд Эрика, Юг вообще был невелик, во всяком случае, как оказалось, – для него, единственного сына известных в городе людей. Понадобилось совсем немного времени, чтобы при его появлении горожане начали сочувственно покачивать головами, поджимать губы, умолкать или, напротив, ядовито судачить. Спасало только имя отца. Эрик рано столкнулся с отвратительным раболепием людей, презиравших его, но не осмеливавшихся это показывать. Они давно уже не говорили то, что думали на самом деле, так давно, что перестали иметь свое отношение к чему бы то ни было.

Эрик вышел из-под душа, вытираясь большим грубым белым полотенцем, оставленным в ванной специально для него Ивом. Сам Ив не пользовался душем, предпочитая принимать горячие ванны, он ставил рядом на стул виски, клал сигареты, газеты и требовал, чтобы Эрик держался поблизости – болтал с ним, тер спину и поливал шампунем голову. Эрик улыбнулся: эти ванны каждый раз пробуждали в Иве восточную тягу к роскоши и неге. В улыбке Эрика было и скрытое волнение. Когда он набрасывал на себя купальный халат, тело его горело не столько от грубого полотенца и туалетной воды, сколько от обжигающей воображение картины откинувшегося в ванне Ива, который, что-то насвистывая, с рассеянным видом держал в руке трубку, а его член покачивался в мыльной воде, словно уснувшая цилиндрическая рыба. А еще от вызванного этой картиной воспоминания пятнадцатилетней давности, когда Эрику нанесли жестокий удар, – с этого начались его позор, борьба и одиночество. Эрик прошел в столовую, налил себе виски, все, что осталось, а пустую бутылку бросил в корзину. Потом закурил и сел у окна, глядя на море. Солнце опускалось в воду, и море было объято пламенем.

В тот далекий жаркий воскресный день солнце вот так же садилось. Уже перестали звонить церковные колокола, и тяжелая южная тишина легла на улицы города. Деревья вдоль дороги почти не давали тени. Белые домики с ложными и парадными дверями и затемненными верандами, казалось, изнемогали в борьбе с безжалостным солнцем. Лишь в глубине веранды можно было изредка различить неясную неподвижную фигуру. Эрик возвращался с окраины и рядом с пропыленной проселочной дорогой увидел цветного парнишку, возившегося с местной малышней. Парнишку звали Лерой, ему было семнадцать лет, на год больше чем Эрику, он работал привратником в здании суда. Лерой был высок, очень темен лицом и отличался крайней неразговорчивостью. Эрик часто задавал себе вопрос, о чем тот думает. Они давно, еще с увольнения Генри, дружили, но в последнее время эта дружба переживала кризис, и отчаянные попытки сохранить разрушающиеся отношения стали тяготить обоих. Если бы Лерой служил в семье Эрика, все было бы проще. Окружающим были бы понятны их отношения: Эрик опекает цветного мальчика, но тут ситуация была совсем неприличная: белый мальчик, да еще из хорошей семьи, «бегает», а именно это Эрик и делал, за изгоем. А что еще оставалось делать Эрику, ведь сам Лерой не мог явиться к нему с визитом.

В его положении было что-то унизительное, он с грустью чувствовал это и догадывался, что Лерой также это понимает. Эрик не знал, а возможно, просто не хотел знать, что здорово усложняет Лерою жизнь и может даже накликать на него беду, которая и так стерегла его повсюду: ведь Лероя считали плохим негром, у которого недостает уважения к белым. Эрик даже не подозревал, что становится притчей во языцех, а Лерою это было хорошо известно. Знал он и то, что негры недолюбливают Эрика, о чем последний не догадывался. Они не понимали, в чем кроются истинные причины его дружелюбия, искали ответ на вопрос – и нашли его.

И в этот раз, стоило только Эрику показаться на дороге – руки в карманах, с губ срывается хриплый, немелодичный свист, – как Лерой спрыгнул с крыльца веранды и размашистым шагом направился к нему навстречу, словно хотел преградить дорогу врагу, а из глубины веранды донеслось сдавленное хихиканье, дверь захлопнулась, лица всех, кто находился на улице, повернулись в их сторону.

Эрик, запинаясь, проговорил:

– Вот заскочил посмотреть, что ты тут поделываешь.

Лерой сплюнул в дорожную пыль.

– Ничего особенного. А тебе что, делать больше нечего?

– Может, погуляем? – предложил Эрик. Казалось, Лерой сейчас откажется: он нахмурился еще больше, но потом по губам его пробежала слабая улыбка.

– О’кей. Только недолго, мне нужно скоро возвращаться.

Они пошли рядом по улице.

– Я хочу отсюда уехать, – вырвалось у Эрика.

– Не только ты. Я тоже хочу, – сказал Лерой.

– Может, махнем на Север вместе? – предложил Эрик, почти не задумываясь. – Куда тебе больше хочется? Нью-Йорк? Чикаго? А может, Сан-Франциско? – Он хотел сказать «Голливуд», потому что вынашивал туманные планы стать кинозвездой, но умолчал, не в силах представить Лероя в качестве кинозвезды и не желая заикаться о том, что недоступно другу.

– Как я могу уехать? Мне нужно заботиться о матери и малышах. – Парень взглянул на Эрика и рассмеялся, но смех его был горьким. – Не у каждого папаша управляет банком, сам знаешь. – Он поднял с земли камушек и запулил его в дерево.

– Да не дает мне отец денег. А уж чтоб я смотался на Север – и речь не идет. Он хочет, чтобы я остался здесь.

– Но когда-нибудь он умрет, Эрик, ему придется кому-нибудь оставить свое добро. Как ты думаешь, кому? Может, мне? – и Лерой снова залился смехом.

– Я вовсе не собираюсь торчать здесь, дожидаясь, пока умрет отец. Это не для меня.

Он тоже сделал попытку рассмеяться, чтобы соответствовать настроению Лероя, хотя не совсем понимал его. Что, собственно, случилось? Что произошло между ними?

В их отношениях появилась какая-то недоговоренность, что-то невысказанное, незавершенное, но мучительно желаемое. И все же в тот далекий душный день, когда все в нем, казалось, вопило о его тайне, сжигало его изнутри, когда тело с болью требовало уступить желаниям плоти, он еще не понимал этого зова. Вожделение еще не вырвалось из границ подсознательного, еще не имело названия, по крайней мере, для него, хотя другие люди, он сам слышал, придумывали для этого мерзкие наименования. Его мечта имела земную оболочку, она звалась Лероем, тело Лероя владело тайной, которая душила Эрика.

И он, обняв Лероя за плечи, потерся головой о его грудь.

– Нравится тебе или нет, все равно будешь дожидаться, – сказал Лерой. Он обнял одной рукой Эрика за шею. – И, думаю, ты понимаешь, что ждет здесь меня.

Эрик чувствовал, что приятель хочет еще что-то прибавить, но колеблется; некоторое время они шли молча, и тут у Лероя появился шанс выговориться. На дорогу вылетел в клубах пыли кремовый «Родстер», в котором сидело шесть человек – три белых юноши и три белые девушки. У Эрика и Лероя не было времени отстраниться друг от друга, они так и стояли обнявшись; из машины донесся оглушительный хохот, водитель даже изобразил с помощью клаксона некое подобие свадебного марша, а потом, не снимая с клаксона руки, на большой скорости провел машину мимо них. Молодые люди хорошо знали Эрика, они выросли вместе.

Эрик чувствовал, как пылает его лицо, они с Лероем уже успели разнять руки, и тот смотрел на него с неким подобием сострадания.

– Вот как тебе надо бы проводить время, – сказал Лерой, он произнес эти слова мягко, не спуская глаз с Эрика, который покусывал нижнюю губу, – и вот где тебе надо находиться. А не бродить по грязным дорогам с ниггером.

– Плевал я на них, – ответил Эрик, зная, что говорит неправду и что Лерой это понимает, – они для меня – пустое место.

Лерой смотрел на него с еще большим сожалением, но несколько раздраженно. Вокруг не было ни души. Дорога опустела, отсюда она вилась желто-красной, а местами коричневой полосой прямо к железнодорожной линии и складам. Деревья клонились к ней, сквозь листву на дорогу падали раскаленные солнечные лучи. Здесь город кончался, и мальчики всегда на этом месте сворачивали к рощице на высоком берегу реки. И сейчас Лерой решительно подтолкнул Эрика, заставив свернуть с дороги. Сегодня в его прикосновении ощущалось нечто новое, оно было более настойчивым, нежным и вместе с тем в нем чувствовалась какая-то жесткая решимость.

– К тому же, – беспомощно пролепетал Эрик, – никакой ты не ниггер, ты Лерой, мой друг, и я люблю тебя. – У него перехватило дыхание, на глазах выступили слезы. Они остановились в не дающей прохлады тени дерева; Лерой, прислонившись к стволу, глядел на Эрика с каким-то пугающим выражением, оно будто застыло на его черном лице. От этого взгляда у Эрика побежали по спине мурашки, но он, справившись с волнением, продолжал: – Не знаю, почему нас не оставят в покое. Мы ведь никому не приносим вреда.

Лерой фыркнул. Протянув руку, он привлек Эрика к себе, в тень.

– Бедный богатый мальчуган, – проговорил он, – ну, скажи, чего ты хочешь.

Эрик напряженно смотрел на него. Никакая сила на свете не вырвала бы его сейчас из объятий Лероя, не заставила бы отказаться от счастья вдыхать его запах, ощущать по-новому мучительно-сладостное прикосновение к его телу, и в то же время он знал, что это дурно, что все, чего он когда-нибудь хотел или делал, было дурно, и чувствовал, что катится в пропасть. В какую?

Он еще больше прильнул к Лерою, чьи руки плотнее обхватили его.

– Бедный мальчуган, – снова прошептал Лерой, – бедный мальчуган. – Эрик уткнулся носом в шею друга, тело Лероя напряглось – грудь и живот мужчины, – он резко отстранил Эрика и повлек его за собой к реке, где они расположились на берегу.

– Думаю, теперь ты понял, – сказал, помолчав, Лерой, в то время как Эрик медленно водил рукой в воде, – что болтают о нас в городе. Мне это безразлично, но неприятности у нас могут быть большие, и лучше нам перестать встречаться.

Раньше Эрик не представлял, о чем шепчутся в городе, а может, не позволял себе знать, но теперь истина открылась ему. Уставившись в воду и пребывая в некоем таинственном полузабытьи, Эрик произнес:

– Что ж, все видят дым, а огонька нет. Надо бы дать им повод. Начхать мне на них, пусть провалятся к чертям собачьим, какое им до нас дело?

Лерой улыбнулся ему.

– Хороший ты парень, Эрик, но жизни не знаешь, половина жителей города – в кармане у твоего папаши, так что тебя не достанут – руки коротки. А вот меня!.. – И он широко развел руки.

– Я не допущу, чтобы тебя обидели.

Лерой покатился со смеху.

– Лучше тебе куда-нибудь уехать отсюда. Клянусь, они скорее тебя линчуют, чем до меня доберутся. – Он снова рассмеялся и запустил руку в огненно-рыжие волосы Эрика.

Эрик поймал и крепко сжал его руку. В молчании смотрели они друг на друга, воцарилась напряженная тишина.

– Послушай, парень, – проговорил Лерой слабым голосом, – к черту их всех! – Больше никто из них ничего не говорил. Они опустились, обнявшись, на землю. Рядом шумела речка.

Тот день. Тот день. Если бы знать тогда, куда приведет его тот день, стал бы он, изнемогая от сладостной муки, извиваться под тяжестью своего первого любовника? Но даже знай он, куда приведет тот день, разве мог он что-нибудь изменить? Было больно и страшно, а юноша, сжимавший его в объятиях, стал вдруг чужим, и все же этот чужой человек открыл ему, что его исцеление – в преображении. Прошло еще много лет, прежде чем он научился жить с тем, что открылось ему в тот день, в тех руках, когда рядом, журча, струилась вода, но именно тогда он стал мужчиной. Все, что дремало в нем, вдруг вышло наружу, и это было самое главное, а то, что и теперь, пятнадцать лет спустя, сидя в кресле и глядя на чужое море, он все еще не мог найти в себе силы спокойно жить с этим открытием, было все же второстепенным. Ведь спасение из тисков любой тайны – в найденной истине, с которой нужно уметь жить.

Но как? Поднявшись в беспокойстве с кресла, он направился в сад. На каменном крыльце, разомлев на закатном солнышке, спал, свернувшись клубочком, котенок. Послышался велосипедный звонок, и почти сразу же над низким каменным забором показалась голова Ива. Глядя прямо перед собой, он проехал мимо, и вскоре Эрик услышал, как Ив, спотыкаясь о разбросанные на кухне вещи, открывает и закрывает холодильник.

Потом он неожиданно вырос рядом с ним.

– Мадам Беле будет здесь через несколько минут – поджарит нам цыпленка. Я купил виски и сигарет. – Ив недовольно посмотрел на Эрика и поморщился. – Ты сумасшедший, что стоишь здесь в одном халате? Солнце село, стало прохладно. Иди в дом и оденься, а я пока налью нам по стаканчику.

– Что бы я без тебя делал?

– Интересный вопрос.

Эрик послушно последовал за юношей в дом.

– Еще купил шампанского, – вдруг сказал Ив, повернувшись к Эрику и хитро улыбаясь, – надо ведь отпраздновать нашу последнюю ночь в этом доме. – Он сразу направился на кухню. – Приведи себя в порядок, – крикнул он оттуда, – мадам Беле сейчас явится.

Войдя в спальню, Эрик стал одеваться.

– Закатимся куда-нибудь после обеда?

– Может быть. Посмотрим. Если шампанское не свалит нас с ног.

– Я предпочел бы остаться дома.

– Может, нам захочется проститься с нашим маленьким курортным местечком. Надо еще собрать вещи, сам знаешь, прибраться в доме и немного поспать.

– Мадам Беле сделает уборку сама, нам с этим все равно не справиться. Выспимся в поезде. А вещей у нас не так много.

До Эрика донесся шум воды – Ив мыл стаканы. Потом стал насвистывать мелодию – свободную импровизацию на тему Баха. Эрик причесался, отметив про себя, что волосы сильно отросли. Надо будет, решил он, подстричься перед отъездом в Штаты.

Как было заведено, они и сегодня вечером сели у окна полюбоваться морем, Ив расположился на диванной подушке, прислонившись головой к колену Эрика.

– Тяжело покидать это место, – признался вдруг Ив. – Нигде мне не было так хорошо.

Эрик молча погладил его по голове, глядя на блики, дрожащие на поверхности моря.

– Мне тоже было хорошо здесь, – наконец вымолвил он. И прибавил: – Как знать, будем ли мы еще счастливы.

– Конечно будем. Но не в этом дело. Я хочу сказать, как бы ни было мне хорошо, какие бы блаженные минуты я ни переживал в будущем, этот дом навсегда останется в моем сердце. Я понял здесь очень важные вещи.

– Какие же?

Ив повернулся к Эрику.

– Я всегда боялся, что останусь мальчиком на одну ночь – пойду по стопам матери. – Он снова перевел взгляд на окно. – Но здесь, в этом доме, с тобой, я отчетливо понял, что так не будет. Неправда, что яблоко от яблони недалеко падает. У меня будет другая судьба. – Он немного помолчал. – Все это я понял благодаря тебе. Странно, но вначале – веришь ли? – мне показалось, что ты видишь во мне просто торгующего собой юнца. А я о тебе подумал: вот еще один развратный американец в поисках красивого порочного мальчика.

– Но ты вовсе не красив, – сказал Эрик, потягивая виски. – Au fait, tu plutôt moche[37].

– Oh. Ca va[38].

– Начнем с того, что ты курносый. – Эрик нежно коснулся кончика его носа. – Рот великоват. – Тут Ив рассмеялся. – Лоб слишком высок, кроме того, ты рано облысеешь. – Говоря, он любовно гладил лоб и волосы Ива. – А уши, дружок, они просто как у слона или как крылья самолета.

– Ты первый человек, назвавший меня уродом. Может, именно на это я и клюнул, – сказал, засмеявшись, Ив.

– Что еще… Глаза вроде неплохи.

– Tu parles. I’ai du chien, moi[39].

– Раз уж ты сам об этом заикнулся… Боюсь, ты прав.

Они помолчали.

– Каких только негодяев я не встречал, – серьезно произнес Ив, – началось это рано, а продолжалось очень долго. Удивительно, что я не стал совсем sauvage[40]. – Он отпил виски. Эрик не видел лица Ива, но ясно представлял себе его: строгое, смущенное и еще очень юное; жестокость, проступавшую в чертах, породили былые страх и боль. – Сначала моя мать и вся эта солдатня ils étaient mes oncles, tous[41], – он не мог удержаться от смеха, – а потом все эти жуткие липкие мужики, сколько их было – даже не припомнить… – Он снова замолк. – Я лежал в постели, а иногда мы даже и в постель не ложились и позволял им сопеть надо мной и расточать свои слюнявые поцелуи. Некоторые выдумывали невесть что – с тех пор я убежден: ни одна шлюха не расскажет всего о своих клиентах, легче палец себе отрубить, чем выслушать такой рассказ. А ведь все это происходит, каждый день происходит. – Он склонился вперед и, обхватив колени, продолжал смотреть в сторону моря. – Потом брал у них деньги, а если с этим возникали трудности, угрожал: ведь я был несовершеннолетний, их нетрудно напугать – почти все они трусы. – Он почти перешел на шепот: – Никогда не думал, что мужское прикосновение, объятие может доставить мне радость, даже в голову не приходило, что у меня могут быть настоящие любовные отношения с мужчиной. Да и вообще с кем-либо.

– А почему, – заговорил наконец Эрик, – ты не перешел на женщин, если мужчины вызывали у тебя столь сильную неприязнь?

Ив помолчал. Потом заговорил снова:

– Не знаю даже. D’abord [42]брал, что шло в руки, или, точнее, соглашался, когда брали меня. – Взглянув на Эрика и ухмыльнувшись, он отхлебнул виски и встал на ноги. – С мужчинами проще, требуется меньше времени – более легкие деньги. Женщины хитрее мужчин, особенно те, что бегают за мальчиками, и обычно менее привлекательны. – Он фыркнул. – Работенка потяжелее и не столь надежна. – Лицо его вновь нахмурилось, приняв слишком уж мрачное выражение. – Там, где мне приходилось бывать, встречалось не так уж много женщин. Там и людей не было. Одни мертвецы. Мертвецы. – Он замолчал, плотно сжав губы, в глазах его поблескивал проникающий через окно свет. – В кафе у матери крутилось достаточно шлюх, впрочем, да, было и несколько нормальных женщин, но меня от них тоже воротило. – Он подошел к окну и замер там, стоя спиной к Эрику. – Не люблю l’élégance des fammes[43]. Каждый раз, когда вижу женщину в вечернем платье, мехах и драгоценностях, мне хочется сорвать с нее все эти дорогие шмотки, потащить в какой-нибудь грязный сортир и заставить нюхать там писсуары, пропахшие мочой, вонь тысяч мужчин, чтобы она знала, что ни на что больше не годится и лучшего не заслуживает. Ей не одурачить меня шикарными тряпками, которые она получила, окрутив какого-то доверчивого мужика.

Хотя Эрик рассмеялся, но эта гневная тирада напугала его.

– Сотте tu es férocel! [44]– Он смотрел, как еле заметный в темноте Ив, отойдя от окна, худой и длинный, неслышной кошачьей походкой меряет шагами комнату. Даже в полумраке было заметно, что тело его изменилось, оно постепенно утрачивало юношескую угловатость.

Эрик продолжал следить за движениями этого гибкого, своенравного тела. Потом перевел взгляд на лицо юноши. Сегодня особенное внимание Эрика привлек лоб, его линии казались чище обычного, а вот рот выглядел жестким и одновременно беззащитным. То, что Ив так раскрылся, говорило о его любви и доверии к Эрику, но являлось также и доказательством большой душевной силы. Когда-нибудь Ив перестанет нуждаться в нем, как сейчас.

Запрокинув голову, Ив допил виски и с улыбкой повернулся к Эрику.

– Ты сегодня отстаешь. Что случилось?

– Старею. – Но он все же, издав короткий смешок, опустошил стакан и вручил его Иву.

Когда Ив оставил его одного в комнате, Эрик, слыша, как тот возится на кухне, и глядя на мигающие желтоватым светом прибрежные огоньки, вдруг почувствовал, как что-то раскрылось в нем и невыразимое отчаяние охватило все его существо. Пришла мадам Беле: до Эрика доносились с кухни голоса Ива и старой крестьянки, но разобрать слова он не мог.

Когда Ив перестанет нуждаться в нем, он снова погрузится в хаос. Ему припомнились одинокие мужчины, которые обнимали его, ласкали и покорялись ему во тьме более кромешной, чем самая темная ночь. Они пользовались не только его телом; из-за своей слабохарактерности он стал вместилищем такого человеческого горя, такой несказанной муки, о существовании которых не имел ранее представления. Эта ноша делала его беспомощным, хотя и наделяла странным изяществом, а также властью. Иногда, собравшись с духом, он подумывал о том, чтобы выпутаться из этой драматической ситуации, в которую оказался невольно втянут и даже играл одну из основных ролей. Но выходы были перекрыты – их перекрыли все те же алчные мужчины: слишком важна была его роль.

Он задумался об этих мужчинах – невеждах, ничего не знающих о себе. Мужьях, отцах, гангстерах, футболистах, бродягах, кого среди них нет! Они встречаются повсюду, даже там, где их, казалось, и в помине не должно быть. К нему тянулись, не ведая толком, чего от него ждут, борясь с постоянно одолевающим их страхом, желанием, настигающим врасплох и медленно отравляющим; эти люди жили словно в полутьме, тела их были налиты тяжестью, словно у утопающих, и облегчение они могли найти только в постыдной, оскорбительной темноте – действуя торопливо и чувствуя отвращение к себе и к самому акту. Они исчезали, победив приступ болезни, но сама болезнь оставалась. Проходили дни, недели или месяцы, прежде чем они снова – в пустой раздевалке или на лестничной клетке, на крыше или в парке, пристроившись у стены или в меблированной комнате уехавшего друга – украдкой предавались осуждаемой, презренной и анонимной любви, ее ласкам, поцелуям, объятиям. Но неодолимая тяга не сводилась только к физическому удовлетворению. Нельзя сказать, что их привлекали именно мужчины. Просто они не были активны в любви – они только позволяли себя любить. Их мучила именно эта жажда играть пассивную роль, получать то, что не было даровано им природой – незаконное наслаждение. Эти люди – эта армия ничего не знающих о себе людей – шли на такие отношения безрадостно, полностью опустошенные. В них что-то застыло, умерла способность любить, оттого и сами они уже не умели отвечать на нее, хотя погибали от ее отсутствия. Покорная пассивность в темноте была только тенью любви – они мечтали, чтобы кто-нибудь полюбил их так сильно, что захотел бы ласкать при солнечном свете, получая от этого радость! Но тогда и они не могли бы оставаться пассивными.

Хаос. Главное, что отличало его от всех этих мужчин, – это открытый взгляд на их связь. Он видел уязвимые места таких людей. За это его не любили, а просто использовали. Он тоже не любил их, хотя мечтал о любви, встреча проходила как бы между двумя спящими, и ни один не мог разбудить другого, разве что на миг – краткий и горький. Затем они вновь оказывались во власти сна, пускались на новые поиски и снова погружались в хаос.

Более того, если случайная связь продолжалась, если ростки робкой привязанности пробивались сквозь слои льда и стыд отступал, воцарялся еще больший хаос. С обретенным партнером стыд не исчезал совеем. Чувство прорывалось сквозь трещину, щель, но в тот же разрыв засасывало разные страхи. Ведь любовный акт – это исповедь. Можно сколько угодно лгать о теле, но само тело не лжет, оно не может солгать о той силе, которая управляет им. И Эрик неизбежно узнавал правду о множестве мужчин, которые хотели бы изгнать ее вместе с Эриком из этого мира.

А как умудриться сберечь честь в этом хаосе? Перед его взглядом мелькали морские огоньки, с кухни доносились голоса Ива и мадам Беле. Честь. В глазах общества он не имел чести и знал это. Его жизнь, увлечения, испытания, сердечные привязанности считались, в худшем случае, крайней степенью разврата, в лучшем – болезнью, а в глазах соотечественников – и преступлением. Для него не существовало общепринятых правил, потому что он не мог согласиться с самими их определениями, с чудовищным механическим жаргоном нашего века. Он не видел вокруг никого, кому мог бы позавидовать, не верил в долгий сумрачный сон, называемый здоровой жизнью, не верил в лекарства, панацеи и лозунги, признанные этим миром, а потому ему оставалось только выработать собственные определения и правила и следовать им в жизни. Надо было самому разобраться в том, кто он есть, избежав рекомендаций тех, кто являлся знахарями нашего времени.

– Mais, bien sûr, – услышал он слова Ива, обращенные к мадам Беле, – je suis tout à fait de votre avis[45]. – Мадам Беле хорошо относилась к Иву и никогда не упускала возможности при случае поделиться с ним семидесятидвухлетним жизненным опытом. Эрик так и видел, как Ив, держа в руках два стаканчика, пятится к двери, вежливо и слабо улыбаясь – он питал безграничное уважение к старым людям, – выжидая, когда в долгом монологе мадам Беле наступит пауза, во время которой можно успеть прошмыгнуть в дверь.

Эрику мадам Беле тоже симпатизировала, но, как ему казалось, только потому, что считала его благодетелем Ива, пусть и не совсем обычным. Будь Эрик французом, она презирала бы его. Но, dieu merci![46] – во Франции не рождались такие странные субъекты, как Эрик, и потому она не судила его по строгим стандартам своей цивилизованной родины.

– В какое время вы уезжаете? – спросила она.

– Никак не раньше полудня, мадам, вы ведь знаете нас.

Она засмеялась, Ив тоже. В их смехе было нечто непристойно-фривольное. У него возникло чувство, которое он, правда, тут же подавил, что они смеются над ним.

– Надеюсь, вам понравится Америка, – услышал он голос мадам Беле.

– Я там разбогатею, – отозвался Ив, – вернусь, и мы совершим вместе паломничество в Рим.

Мадам Беле была очень набожна, мечтой всей ее жизни было увидеть перед смертью священный город.

– А, пустое. Вы никогда не вернетесь.

– Нет, обязательно вернусь, – возразил Ив, но в его голосе послышалось сомнение. Эрик впервые почувствовал, что Ив боится.

– Те, кто уезжает в Америку, никогда не возвращаются, – резонно заметила мадам Беле.

– Аи contraire[47], – сказал Ив, – они постоянно возвращаются.

Возвращаются – к чему? – мысленно задал себе вопрос Эрик. Мадам Беле снова рассмеялась. Потом голоса умолкли. Ив вошел в комнату, вручил Эрику стакан и снова сел на пуф, положив голову ему на колени.

– Уж и не знал, как от нее отделаться.

– А я как раз собирался прийти тебе на помощь. – Эрик наклонился и поцеловал Ива в шею.

Ив провел рукой по щеке Эрика и закрыл ему глаза. Они сидели неподвижно. Эрик чувствовал, как пульсирует под его пальцами кровь юноши. Ив потянулся к нему, они поцеловались, а потом мягко отстранились друг от друга. В дрожащем полумраке комнаты глаза Ива светились темным пламенем. Они долго молча смотрели друг на друга, затем поцеловались снова. Эрик со вздохом откинулся назад, а Ив вновь прильнул к нему.

Эрику хотелось знать, о чем тот думает. Взгляд Ива увлек его в прошлое, и он вспомнил тот день в Шартре – с тех пор минуло уже почти два года, – когда в затемненной комнате отеля они с Ивом впервые стали любовниками. Еще до их знакомства Ив посетил знаменитый собор и теперь хотел, чтобы Эрик тоже увидел его. Этот поступок, это желание разделить с Эриком радость от новой встречи с тем, что он любил, знаменовали конец испытательного срока, они говорили о том, что Ив перестал смотреть на мир как на грязную забегаловку, чем удерживал Эрика на расстоянии. Они были знакомы более трех месяцев, но ни разу не прикоснулись друг к другу. Эрик ждал, внимательно и целомудренно следя за изменениями в юноше.

Сам Эрик тоже изменился: перемены эти напоминали прозрение мота, осознавшего вдруг, что в мире существуют вещи поважнее золота и дорогих безделушек; он перестал разбрасываться, стал, напротив, самоуглубляться и копить; все, чем он владел, вдруг обрело ценность: ведь иначе его могли отвергнуть. И Эрик выжидал, молясь, чтобы этот уличный мальчишка, над которым не один раз надругались, научился любить и доверять. Он понимал, что добиться этого можно только при одном условии: нужно перестать ненавидеть себя, ведь если он сам не будет себя любить, Ив тоже его не полюбит.

И Эрик занялся тем, что мог сделать только один он – вычищать свой внутренний дом, чтобы навести порядок в хаосе своего существования, и, распахнув настежь двери, поджидать гостя…

Ив заерзал, выпрямился и закурил сигарету, потом еще одну – для Эрика.

– Я проголодался.

– Я тоже. Потерпи немного. – В комнату проскользнул котенок и прыгнул на колени Эрика. Он погладил котенка.

– А ты помнишь, как мы познакомились?

– Никогда не забуду тот день. По гроб жизни обязан Бетховену.

Эрик засмеялся.

– И чудесам современной науки.

В тот весенний вечер Эрик прогуливался по Рю де Сен-Пер, и мысли у него были совсем невеселые. Париж казался ему, и надо сказать, казался уже давно, городом, где чувствуешь себя невыносимо одиноким. И того, кто опрометчиво затягивает свое пребывание здесь, кто надеется свить здесь гнездо, неизбежно ждет разочарование, и виноват в этом будет он один. Все остальное, что говорят о Париже, – вздор. Париж не столь уж щедр на развлечения, а те удовольствия, какие предлагает, похожи на французское печенье – яркое и воздушное, оно приятно на вкус, но от него долго маешься желудком. В конце концов недовольный всем на свете путешественник ополчается против себя: если он хочет иметь сносную жизнь, в его руках добиться этого. Вот и Эрик в тот весенний вечер, шагая по длинной, темной и шумной улице по направлению к Бульварам, пребывал в отчаянии. Он знал, что должен сам воздвигнуть здание своей жизни, но не имел для этого исходных материалов.

Приближаясь к Бульварам, Эрик услышал музыку. Вначале он подумал, что она доносится из домов, но вскоре понял, что звук идет с противоположной, темной стороны улицы, где не было никаких строений. Он остановился, прислушиваясь к знакомым звукам «Императорского» концерта Бетховена, которые плыли в темноте, удаляясь. Затем различил в полумраке долговязого худого парня, который ждал на перекрестке зеленого сигнала светофора, в руках он держал транзистор. Эрик двинулся к перекрестку, юноша тем временем перешел улицу, и Эрик последовал за ним. Так они шли, каждый по своей стороне длинной темной улицы, а музыка бушевала, наполняя собой нежный весенний воздух, и в такт ей неистовствовало его сердце.

Так они достигли улицы Рю де Ренне. Концерт приближался к концу.

Справа, вдалеке, темнел Монпарнас, слева, поближе, начинались Бульвары и взмывал ввысь серебристый изящный шпиль Сен Жермен-де-Пре.

Юноша замешкался на углу, быстро обернулся и встретился глазами с Эриком. Он направлялся в сторону Сен Жермен-де-Пре. Эрик перешел на его сторону улицы. Там-та-там, там-та-там, там-та-там, там-та-там – звучала музыка.

– Привет! – сказал Эрик. – Боюсь, мне придется дослушать концерт до конца.

Ив повернулся, и глаза его мгновенно сразили Эрика. Они смотрели на него с детской доверчивостью, и в то же время этот внимательный взгляд принадлежал отнюдь не ребенку. Эрик почувствовал, как сердце его с болью сжалось. И тут Ив улыбнулся.

– Он почти кончился, – сказал он.

– Я знаю. – Они молча пошли дальше, слушая музыку; когда последние звуки смолкли, Ив выключил транзистор. – Может, вы согласитесь выпить со мной рюмочку? – предложил Эрик. И быстро прибавил: – Я здесь один, без друзей, не с кем словом перемолвиться и… и не каждый день встречаешь человека, который слушает Бетховена.

– Это верно, – согласился Ив с улыбкой. – У вас забавный акцент, откуда вы?

– Из Америки.

– Я так и подумал. А из какого штата?

– С юга. Из Алабамы.

– А… – протянул Ив, взглянув на него с интересом. – Значит, вы расист?

– Нет, почему же, – поразился Эрик, – там далеко не все такие.

– Я читал ваши газеты, – важно произнес Ив. – У меня много друзей среди африканцев, и я заметил, что американцам это не нравится.

– Ну, это ко мне не относится, – сказал Эрик. – Я бежал из Алабамы, а если надумаю вернуться, меня, скорее всего, прикончат.

– Вы здесь давно?

– Около года.

– И у вас до сих пор нет знакомых?

– С французами трудно поддерживать дружеские отношения.

– Как сказать. Мы просто более réserve[48].

– Это уж точно. – Они остановились рядом с Роял Сен-Жермен.

– Зайдем сюда?

– Все равно. – Ив осмотрел столики, свободных мест не было, заглянул через стекло внутрь бара, там тоже толпились люди, в основном молодые парни. – Но здесь полно народу.

– Пойдем куда-нибудь еще.

Дойдя до угла, они свернули с улицы – все кафе вокруг были переполнены. Еще раз перешли дорогу, миновали закусочную. Эрик приглядывался к Иву, и в тот момент, когда они проходили мимо закусочной, его вдруг осенило, что юноша голоден. Он сам не понимал, как смог догадаться – ведь Ив ничего не сказал, не вздохнул и не замедлил шаг, и тем не менее Эрик не сомневался, что юношу мутит от голода.

– Послушайте, – сказал Эрик, – у меня родилась одна мысль. Я жутко хочу есть – не успел поужинать. Давайте зайдем сначала в «Ле Холл» и перекусим. А когда вернемся сюда, народу, глядишь, поубавится. – Ив смотрел на него, настороженно склонив голову набок, и ждал, что последует дальше.

– Это очень далеко, – пробормотал он подозрительно, совершенно сбитый с толку; казалось, он думал: я согласен принять участие в твоей игре, дружок, но скажи хотя бы, какие в ней правила?

– Я доставлю вас назад. – Эрик, улыбаясь, подхватил Ива по руку и повел к стоянке такси. – Будьте моим гостем, окажите любезность. Как вас зовут?

– Je m’appelle Ives[49].

– А меня Эрик.

Потом он часто думал, что, не наступи у него прозрение у закусочной, они с Ивом могли больше не встретиться. А первый совместный обед дал им возможность присмотреться друг к другу. Говорил почти все время Эрик: бремя общения лежало на нем. Ив постепенно расслаблялся и оживал. Эрик болтал без умолку, ободренный переменами на лице Ива, он ждал его улыбки, ждал смеха. Он хотел, чтобы Ив понял: здесь не будет обычной грубой сделки и юноше не придется расплачиваться за обед своим телом. Понемногу до Ива дошел непроизнесенный смысл происходящего, и он серьезно закивал, как если бы обдумывал некое предложение. Одновременно на его лице отразился страх. И победить этот страх Эрик не мог – ни в юноше, ни в себе: страх быть любимым…

Весь тот день они бродили по Шартру, осматривали город. Видели стоящих на коленях у края воды женщин, те терли белье на плоских деревянных досках. Под жарким солнцем гуляли – вверх-вниз – по узким извилистым улочкам; Эрик почему-то запомнил, как в одном месте ящерица метнулась стрелой по нагретой стене. Но собор не отпускал их ни на минуту. Немыслимо оказаться в этом городе и не пребывать постоянно в тени его древних шпилей, стоять на этой земле и не попасть под властное обаяние аскетического и элегантного, христианнейшего и одновременно языческого памятника. Город переполняли туристы, увешанные фотоаппаратами, они толклись повсюду – в длинных куртках, ярких, цветастых платьях и юбках, с эмблемами разных колледжей, некоторые были с детьми. Мелькали панамы, слышались резкие гнусавые выкрики, по выщербленным мощеным улицам медленно ползали автомобили, похожие на огромных блестящих жуков. На площади рядом с собором стояли туристические автобусы из Голландии, Дании и Германии. По улицам слонялись с рюкзаками за спиной серьезные белобрысые мальчишки и девчонки в шортах цвета хаки, обтягивающих крепкие ягодицы и бедра. Здесь были и американские солдаты, некоторые из них – в гражданской одежде, они стояли, перегнувшись через парапеты мостов, устремлялись шумными, гогочущими компаниями в бистро, обступали витрины с красочными почтовыми открытками, а при случае ловили миг удачи с какой-нибудь вертихвосткой. Всю красоту города, мощь земли, силу и достоинство людей, казалось, поглощал знаменитый собор, как бы требуя и получая ежедневную жертву. Он нависал над городом скорее проклятьем, чем благословением, рядом с ним все выглядело ничтожным и мимолетным. Люди не могли чувствовать себя надежно и безопасно в своих домах: в тени великого памятника те казались обреченными на гибель кусками дерева и камня – ветры вечности неизбежно их снесут. На жителях также лежала тень этого великого присутствия. Люди здесь были низкорослые, с плохими фигурами, цвет лиц говорил, что они злоупотребляют алкоголем и мало бывают на солнце; даже дети, казалось, все поголовно выросли в подвалах. Шартр напоминал некоторые города на юге Америки, не меняющие свой облик и застывшие, подобно жене Лота, обратившейся в соляной столб; такие города обречены самой своей историей – этим не подлежащим обсуждению даром богов – влачить серое, жалкое существование.

Хотя они собирались в тот же день вернуться в Париж, но вскоре после полудня приняли решение здесь заночевать. Это предложил Ив, когда они второй раз пришли к собору и, стоя на его ступенях, разглядывали каменные изваяния святых и мучеников. Весь день юноша был необычно молчалив. К этому времени Эрик уже хорошо его знал и поэтому не приставал к нему, не торопил и даже не беспокоился. Он знал, что молчание Ива говорит о том, что он борется с одолевающими его сомнениями, ищет собственное решение, но когда-нибудь – может, прямо сейчас, или поздно вечером, или завтра, или на следующей неделе расскажет ему подробно о том пути, который теперь проделывал молча. Эрик испытывал необычные для нашего времени чувства, для него настоящей радостью или чем-то близким к ней было просто слышать рядом звук шагов Ива, ощущать его присутствие, следить за изменениями его лица.

Они нашли гостиницу на набережной и сняли там номер с двумя кроватями. Окна комнаты выходили на реку, справа высился собор. Солнце уже садилось, и огромные ярко-красные и золотые полосы прорезали голубую поверхность неба.

За окном, склонившись к воде, росли деревья, там же стояли несколько столиков, но за ними никто не сидел – в гостинице, видимо, было немного постояльцев.

Ив уселся у большого окна и закурил сигарету, поглядывая на столики, Эрик стал рядом и положил руку ему на плечо.

– А не выпить ли нам по рюмочке, старик, прямо здесь, под окном?

– Бог с тобой, нет, конечно. Нас заедят мошки! Пойдем в бистро.

– О’кей.

Эрик отошел от окна. Ив поднялся со стула. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Думаю, нам стоит вернуться сюда пораньше, – предложил Ив. – В этом городе нечем заняться. – И он улыбнулся лукаво. – Са va?[50]

– Это ты предложил поехать сюда, – сказал Эрик.

– Да. – Ив снова повернулся к окну. – Здесь спокойно, правда? Можно побыть вдвоем, быть нежными друг к другу. – Он бросил в окно сигарету. Когда же снова повернулся к Эрику, глаза его затуманились, а губы дрожали. Помолчав, он мягко произнес: – Пойдем.

Это звучало почти как вопрос. Оба пребывали в смятении. Башни собора, похоже, каким-то таинственным образом приблизились, а две огромные, составленные вместе кровати казались теперь единственными предметами в комнате. Эрик чувствовал, как заколотилось его сердце и запульсировала, вскипая, кровь. Он понимал, что Ив ждет от него знака, что теперь все в его руках, но не мог и пальцем пошевельнуть.

Потом багровая пелена, застилающая глаза, сошла, опасная минута миновала, и они улыбнулись друг другу. Ив подошел к двери и распахнул ее. Они вновь ступили на улицы уже сонного и прекрасного города.

Теперь город показался друзьям совсем не таким, как несколько часов назад. За ту удивительную минуту, пережитую в комнате, что-то смягчилось в них, наполнив души умилением, пропасть между ними перестала существовать, а некий мощный поток, которому невозможно противостоять, нес их медленно, но неотвратимо к желанной цели.

Потому-то они и медлили, теряли время, деликатно оттягивая решающий миг. Захудалое кафе привлекло их внимание только потому, что было пустым; правда, пустовало оно недолго: вскоре туда ввалилось полдюжины орущих пьяную песню французских солдат. В другое время страшный шум, который они производили, был бы невыносимым, но теперь он стал чем-то вроде стены между ними и миром. Солдаты давали богатый материал для шуток, а разрядиться смехом им было сейчас просто необходимо; посетители, зашедшие после них, тоже сразу начинали пялиться на солдат, и это позволило друзьям, не привлекая внимания, обменяться нежным рукопожатием – этот скромный пролог к грядущему и так страшившему действу немного успокоил их сердца и умы.

По уснувшим улицам возвращались они в гостиницу, не встретив на своем пути даже бродячей кошки, но постоянно ощущая давящее присутствие собора. На мосту оба засмотрелись на отражение луны в воде. Звук шагов гулко отдавался в тишине. Дома были погружены в темноту – фонари встречались редко. Собор же ярко светился во тьме.

Луна освещала деревья, столы и стулья рядом с гостиницей. Войдя в номер, Ив запер за ними дверь, а Эрик подошел к окну, глядя на небо и величавые башни. Он прислушивался к журчанию воды, когда Ив позвал его. Эрик обернулся, Ив стоял между двумя кроватями совершенно голый.

– На какой хочешь спать кровати?

В голосе Ива была растерянность, как будто это была невесть какая сложная проблема.

– Мне все равно, – ответил Эрик серьезно.

Ив откинул одеяло на ближайшей к окну кровати и лег. Натянув одеяло до подбородка, он, лежа на спине, следил за Эриком. В полумраке его глаза казались огромными и очень темными. На губах играла слабая улыбка. Этот миг и эта улыбка навсегда вошли в сердце Эрика. Взгляд Ива был мучительно невинным, он доверчиво отдавал себя на милость Эрика: каким-то непостижимым образом эта минута уничтожила, предав забвению, грязные постели, отвратительную похотливую возню, все, что было у юноши прежде. Он смотрел в глаза другу, который не предаст его, своему первому возлюбленному. Эрик подошел к кровати, сел и стал раздеваться. Краем уха он продолжал слышать журчание воды.

– Дай, пожалуйста, сигарету, – попросил Ив. У него был новый голос, в нем звучало необычное волнение, и, взглянув на юношу, Эрик впервые понял, как лицо любимого человека может вдруг стать лицом незнакомца.

– Bien sûr[51]. – Он раскурил две сигареты и протянул одну Иву.

Таинственные крошечные огоньки осветили их лица, они улыбались друг другу почти как заговорщики. Эрик спросил:

– Ив, ты меня любишь?

– Да, – ответил Ив.

– Это хорошо, – сказал Эрик, – потому что я с ума по тебе схожу. Я люблю тебя.

Лунный свет залил комнату. Обнаженный Эрик медленно стянул с Ива одеяло. Они пожирали друг друга глазами. Взгляд Эрика долго блуждал по телу юноши, пока тот не воздел к нему руки и не поцеловал Эрика все с той же печальной улыбкой. Эрик чувствовал, как под его рукой шевелится и твердеет плоть юноши. Вскоре этот восставший знак пола заслонил все в его жизни, подобно собору, вознесшемуся над городом…

И вот теперь Ив, как будто тоже вспомнив тот день и ту ночь, повернул к нему голову и улыбнулся удивленной, задумчивой и лучезарной улыбкой. В эту минуту вошла мадам Беле, неся позвякивающие ножи, вилки и тарелки; она зажгла свет. Моря больше не было видно, изменилось и выражение лица Ива. Он, жмурясь, поднялся с пуфа. Мадам Беле аккуратно расставила приборы и, снова выйдя, тут же вернулась с бутылкой вина и штопором. Ив подошел к столу, чтобы открыть бутылку.

– Она думает, что ты собираешься бросить меня, – сказал Ив.

Он плеснул немного вина себе, а затем наполнил бокал Эрика. Бросив быстрый взгляд на друга, он долил вина в свой бокал и поставил бутылку на стол.

– Бросить тебя? – засмеялся Эрик. Его реакция обрадовала Ива, вызвав на лице юноши конфузливую улыбку. – Ты хочешь сказать – она думает, что я сбегаю от тебя?

– Она считает, что ты не вызовешь меня в Нью-Йорк. Говорит, что, оказавшись на родине, американцы меняются.

– Как она, черт ее дери, может это знать? – Эрик вдруг разозлился. – И нечего ей совать нос в чужие дела. – Тут мадам Беле снова вошла в комнату, и Эрик бросил на нее гневный взгляд. Она же невозмутимо поставила на стол блюдо с les crudités[52] и хлебницу и удалилась на кухню. Эрик проводил злобным взглядом прямую спину патриотки. – Вот уж чего я не выношу, так это вредных старух.

Они сели за стол.

– Она говорит так не со зла, – попытался оправдать ее Ив. – Она желает мне добра.

– Значит, считает добром для тебя – не доверять мне? И как раз в тот момент, когда я отплываю в Америку? По ее мнению, у нас нет других забот?

– Перестань. Ты же знаешь, люди не придают большого значения отношениям между мужчинами, не считают их серьезными. Немногие поверят, что мы любим друг друга. И что можем проливать при разлуке слезы. Они думают, что все это шуточки с целью эпатажа.

Эрик молча пережевывал сырые безвкусные овощи – даже глоток вина не улучшил их вкус. Живот вспучило, на лбу проступил пот.

– Я знаю. В Нью-Йорке к этому относятся еще хуже.

– Пустяки, – сказал Ив, в его голосе звучало трогательное желание положить конец этому разговору, – если ты меня не бросишь, мне ничего не страшно.

Эрик улыбнулся и тону, и самому заявлению, но от этих слов его обдало жаром, а горло перехватило, как от испуга.

– Ловлю на слове, – сказал он. Хотя это было произнесено тихо, Ив, видимо, уловил сдавленное волнение в его голосе и поднял голову от тарелки. Их взгляды встретились. Эрик смотрел Иву в глаза, видя при этом и его лоб, белевший в полутьме, словно череп, но, охваченный внезапным желанием, тут же перевел взгляд на красиво очерченные, полураскрытые губы. Зубы юноши поблескивали матовым светом. Сколько раз Эрик чувствовал их прикосновение к своему языку, сколько раз эти губы заставляли его стонать и сотрясаться в сладостной дрожи! Короткая поверхность стола, казалось, вибрировала от мгновенно возникшего между ними напряжения.

– А почему бы нам не расплатиться с мадам Беле и не отпустить ее с миром? – предложил Эрик.

Ив поднялся и прошел на кухню. Эрик механически жевал сырые, пропитанные чесночным соусом овощи и думал: это наша последняя ночь здесь. Наша последняя ночь. На кухне, как и прежде, зазвучали голоса; мадам Беле, похоже, вначале протестовала, но затем согласилась прийти утром. Эрик допил вино. Было слышно, как захлопнулась входная дверь и в комнату вошел Ив.

– Думаю, она немного рассердилась, – сказал он, улыбаясь, – но все-таки ушла. Вернется утром – главным образом, чтобы проститься с тобой. Мне кажется, она хочет, чтобы ты знал, как неприятен ей. – Ив не садился за стол, а стоял рядом, держа руки на бедрах. – Сказала, что цыпленок готов и чтобы мы поторопились, а то он остынет. – Он рассмеялся, и Эрик тоже. – А я ей возразил: это непринципиально, говорю, цыплята мне нравятся в любом виде. – Они снова дружно засмеялись. Потом смех резко оборвался, и воцарилась тишина.

Эрик встал из-за стола и направился к Иву, минуту они стояли друг напротив друга, как два борца, изучающие силовые возможности противника – бледные и улыбающиеся. Перед любовным актом Ив всегда выглядел испуганным и робким, но в этом не было ничего девического, он оставался юношей: это невинное ожидание, эта мужская беспомощность всегда пробуждали в Эрике настоящую бурю нежности. Все в нем, с головы до ног, вплоть до самых сокровенных глубин, вдруг начинало бурлить, словно огромный поток, устремившийся в узкий прорыв в горах. И подобно горной речке, этот поток обжигал его холодом и клокотал, тая в себе нечто темное, непонятное и не поддающееся контролю; неистовая сила, сотрясая все его тело, влекла к Иву. Именно эта сила, пугая Эрика, заставляла его быть особенно нежным. Сейчас он тоже с радостным изумлением легко коснулся щеки Ива. Улыбка исчезла с лица юноши, он взглянул Эрику в глаза, и они прильнули друг к другу.

Бутылка из-под вина и стаканы стояли забытые на столе, там же остались тарелки, блюдо, хлеб; в пепельнице дымилась сигарета Ива, она истлела, превратившись в серый пепел, продолжающий хранить вытянутую форму; на кухне горел свет.

– Говоришь, цыпленок тебя не очень волнует? – шепнул Эрик с улыбкой. Ив засмеялся в ответ, от него шел легкий запах чеснока и перца.

Они снова обнялись, потом разомкнули объятия и, держась за руки, нетвердыми шагами направились в спальню, в постель, вызывающую представление об уютной и просторной гавани. Сегодня она, как никогда прежде, казалась им гаванью, ведь неумолимый поток времени должен был вот-вот накрыть ее. И любили они сегодня друг друга с неистовой силой, никогда прежде столько не отдавая и не беря, и сгорали, рыдая, на стонущей под ними кровати.

Они любили друг друга медленно, долго и страстно, оба страшась неизбежного конца. Они боялись наступления утра, когда исчезнут с неба звезды и луна, когда от вида комнаты, которую грубо обнажат солнечные лучи, у них сожмется сердце, а застеленная постель открыто заявит, что вскоре она будет покоить чужую плоть. Любовь – дорогое удовольствие, как-то сказал Ив с характерным для него холодным изумлением. Ее надо окружать постоянным вниманием, не то она уйдет. И вот теперь, на какое-то время этого внимания не будет, на сколько им хватит этой ночи? Что принесет с собой утро? Неизбежное утро, за которым скрывается длинная череда ночей и утренних пробуждений.

С их губ срывались стоны. Скоро, шепнул Ив с настойчивостью ребенка, в его голосе, однако, звучало сожаление. Скоро. Руки и губы Эрика прильнули с новой силой к телу любовника, оба они напряглись, все плотнее смыкаясь, тело Ива затрепетало, с его губ слетело имя Эрика – казалось, так его называли впервые. Эрик. Эрик. Эрик. Прерывистое дыхание юноши заслонило от Эрика все другие звуки, оно перекрывало даже отдаленный шум моря.

Потом они лежали молча, тяжело дыша и наконец вновь слыша шум моря. Они сознавали, что оставили свет в гостиной, что в кухне тоже горит свет, и все же не могли пошевелиться. Лежа в остывающей кровати, они все еще не размыкали рук. Вскоре один из них, скорее всего, Ив, встанет и раскурит две сигареты. Они будут лежать в постели, курить, болтать и смеяться. Потом примут душ: ну и грязные же мы! – воскликнет Ив, восторженно смеясь. Оденутся, возможно, перекусят, возможно, выйдут на улицу. А потом вскоре кончится ночь. Пока же они, уставшие и умиротворенные, лежали, не в силах оставить эту гавань, единственную, какую обрели в долгих странствиях.

Однако в эту ночь никто из них так и не поднялся, они не курили, не ели цыпленка, не болтали, не пили шампанское. Они мгновенно уснули друг подле друга, обнявшись, убаюканные мерным шумом моря. Среди ночи Эрика разбудил забравшийся в постель котенок. Он крутился, устраиваясь на подушке рядом с Ивом. Эрик отпихнул его ближе к ногам и, повернувшись на бок, заглянул, опершись на локоть, в лицо спящего Ива. Он хотел подняться, выключить свет и чего-нибудь пожевать, но было жалко покидать постель и Ива даже ненадолго. Все другое казалось неважным, не имеющим значения. Он снова опустился на подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Ива. Погружаясь в сон, он подумал: «В Нью-Йорке жизнь совсем другая», – и с той же мыслью пробудился. Солнце только-только поднималось над горизонтом. Ив уже проснулся и смотрел на него. Мелькнула мысль: а что, если Ив возненавидит Нью-Йорк? И меня вместе с ним. У Ива был испуганный и решительный вид. Они молчали. Вдруг Ив с силой притянул к себе Эрика, как если бы был раздражен или чувствовал себя очень одиноким. Постепенно покой снова снизошел на них, они молча лежали, пуская клубы сизого дыма в залитой светом комнате, а у их ног мурлыкал, греясь на солнышке, котенок. Вскоре шаги мадам Беле на кухне напомнили Эрику, что пора и честь знать.

2

Спустя восемь дней Эрик уже находился в Нью-Йорке, а прощальные слова Ива все еще звенели в его ушах, тело еще хранило воспоминание о прикосновениях и запахе любовника. Глаза Ива, словно огни Эйфелевой башни или свет маяка, то и дело вспыхивали в окружавшем Эрика мраке, становясь для него единственной системой координат, единственной точкой отсчета.

В последний день пребывания Эрика в Париже, при расставании, оба мучились от тяжелого похмелья: всю ночь они не спали, гуляя в доме общего друга, лица их посерели и осунулись, приятели валились с ног от усталости. Крики и суета вокруг действовали на них удручающе, а тепловоз шипел, словно безумно злобное насекомое. Они были слишком измучены, чтобы предаваться скорби, но страх переполнял их. Казалось, он выделялся из пор и поднимался вверх, смешиваясь с миазмами вокзала Сен-Лазар. Стоя на перроне в тени навеса, Эрик и Ив не отрывали глаз друг от друга, словно друзья, прошедшие войну; остальные провожающие деликатно отошли в сторону. Вокзальный служащий расхаживал вдоль поезда по платформе, крича:

– En voiture, s’il vous plât! En voiture! En voiture![53]

А большая стрелка огромных часов почти достигла рокового часа.

– Ne t’en fais pas[54], – прошептал Эрик.

– En voiture[55].

Эрик вскочил в вагон и остановился в переполненном тамбуре. Говорить было нечего – слишком многое надо сказать.

– Ненавижу эти последние минуты, – произнес он. – Ненавижу проводы. – Эрик почувствовал, что вот-вот расплачется; его охватила паника, что это произойдет на глазах у множества людей, – Мы скоро увидимся, – прибавил он, – очень скоро. Обещаю тебе, Ив. Я обещаю тебе. Ти me fais toujours confiance, j’espère?[56] – Он пытался выдавить некое подобие улыбки.

Ив ничего не ответил, только кивнул, глаза его блестели, губы дрожали, высокий лоб прорезали морщины. Люди перекрикивались, давая через раскрытые окна последние наставления. В дверях остался один Эрик. Его охватило страшное смятение – казалось, он забыл сделать что-то очень важное. Он заплатил вперед за гостиничный номер Ива, сходил с ним в американское посольство и к французским чиновникам, оставил деньги на прожитье – что же еще? что? Состав медленно тронулся. Ив, казалось, не ожидал этого – на его лице возникло мучительно-недоуменное выражение. Эрик перевел взгляд на остальных провожающих, крикнул им прощальные слова. Ив быстрым шагом шел рядом с вагоном, потом вдруг вспрыгнул на подножку, держась одной рукой за поручень, и крепко поцеловал Эрика в губы.

– Ne m’oublie pas[57], – шепнул он. – Ты все, что есть у меня в этом мире.

И спрыгнул – как раз в тот момент, когда поезд стал набирать скорость. Но он и потом бежал какое-то время за поездом, а остановившись, смотрел вслед, засунув руки в карманы. Ветер трепал его волосы, Эрик махал ему рукой. Платформа становилась все уже, постепенно снижалась и наконец осталась позади. Ива больше не было видно. Это казалось невозможным, и Эрик продолжал стоять, глядя с глупым видом на мелькавшие столбы, провода, указатель «Париж, Сен-Лазар», на глухие стены домов. Из глаз брызнули слезы и заструились по лицу. Он закурил, оставаясь в тамбуре, мимо проносились уродливые парижские окраины. Зачем я еду домой? – задавал он себе вопрос. Но он знал – зачем. Просто пришло время. Чтобы не потерять того, что он завоевал за эти годы, ему нужно рискнуть и вернуться.

Нью-Йорк производил странное впечатление. По варварству обычаев и манер, по притаившемуся под внешней раскованностью и фамильярностью общения ощущению постоянной опасности он казался непостижимым и экзотичным восточным городом. Этот город так привязан к настоящему, что время, кажется, не имеет над ним власти, оно забыло о нем, как забыло о Карфагене и Помпеях. Он глух к человеческим нуждам и настолько насыщен социальными связями и общением, что в результате стал городом, где человек чувствует себя бесконечно одиноким. С одной стороны, каждый пребывает здесь постоянно на людях, в толпе, с другой – испытывает вечный недостаток внимания к себе, жаждет человеческого участия, и если, по общему признанию, в Нью-Йорке нельзя найти места, где можно побыть одному, то в то же время большинство его жителей все время борется, чтобы не сгинуть от одиночества. Эта непрекращающаяся борьба за то, чтобы тебя заметили, определяет особую атмосферу города. Девушки, разгуливающие по Пятой авеню в ярких, как цвета светофора, платьях, тщетно пытаются привлечь внимание мужчин к своим тайным проблемам. Но мужчинам их никогда не понять. Они озабоченно торопятся мимо, в небольших безликих шляпах или совсем без них, открыв волосы, по-юношески расчесанные на пробор или подстриженные под короткий «ежик»; вцепившись в ручку кейса, они дружно бегут к вагону для курящих, как только к перрону подойдет поезд. Обретя наконец убежище, они раскрывают свои газеты и с головой уходят в описания дневных происшествий, их можно также увидеть в пять часов, когда они сидят в интимной полутьме баров, скрываясь от посторонних взглядов, безрадостно потягивая мартини в не приносящем расслабления беспокойном женском обществе.

Это ощущение отчаяния, скрытого, подспудного отчаяния, не покидало ни на минуту. Оно заполняло нью-йоркские авеню, витало над стритами, оно присутствовало и в Саттон-Плейс, где жил режиссер пьесы, в которой должен был играть Эрик и где собиралось светское общество, и в Гринич-Виллидж, где Эрик снял квартиру. Он с печалью видел перемены в облике хорошо знакомых людей, их наложило безжалостное время. Его не покидало чувство, что в городе свирепствует чума, хотя это официально и в частном порядке опровергалось. Даже молодежь выглядела больной, ее, казалось, что-то подтачивало. Юноши в синих джинсах держались вместе, хотя с трудом доверяли даже друг другу, и подражали старшим, подозрительно относясь к девушкам. Их независимая, лишенная всякой сексуальной окрашенности походка дискредитировала и само движение, и пол. Они, похоже, чувствовали страх перед своими столь легкомысленно вспучивающими одежду признаками мужества. Казалось, эти юноши привыкли – неужели привыкли? как это могло быть? – к жестокости и равнодушию и больше всего на свете страшились любви, подсознательно считая почему-то, что недостойны ее.

И вот сегодня, ближе к вечеру, пробыв в Нью-Йорке уже четыре дня и так и не сообщив о своем приезде на Юг, родным, он шел по раскаленным от зноя улицам к дому Ричарда и Кэсс. Было решено повидаться, выпить по рюмочке, отпраздновать его возвращение.

– Рад, что вы считаете это поводом для празднования, – сказал он Кэсс по телефону.

Она засмеялась.

– Не очень-то любезно с твоей стороны. Можно подумать, что ты по нам совсем не скучал.

– Ну что ты! Конечно же, я хочу вас всех видеть. А вот что касается города, то по нему я совсем не соскучился. Вы хоть замечаете, каким он стал уродливым?

– И с каждым днем становится все гаже, – согласилась с ним Кэсс. – Прекрасный образец безумного свободного предпринимательства.

– Я хотел поблагодарить тебя, – сказал он, помолчав, – за то, что ты сообщила мне про Руфуса. – И подумал с неожиданной и резкой болью: никто, кроме нее, не догадался написать мне.

– Мне было ясно, что тебе надо об этом знать, – сказала она. Они помолчали. – Ты знаком с его сестрой?

– Слышал, что у него есть сестра. Но никогда не видел: в те времена она была еще малышкой.

– Теперь она совсем взрослая, – сказала Кэсс. – И кстати, в воскресенье будет петь в Гринич-Виллидж с друзьями Руфуса. Это ее первое выступление, мы обещали, что ты тоже придешь. Там будет и Вивальдо.

Ему опять вспомнился Руфус. Он не знал, что ответить.

– Она похожа на брата?

– Не сказала бы. Но что-то общее есть. – И заключила: – Сам увидишь. – Снова воцарилось молчание, и вскоре они, простившись, повесили трубки.

Оказавшись в доме, где жили Ричард и Кэсс, он вошел в лифт, назвав лифтеру этаж. За время своего долгого отсутствия он начисто забыл стиль поведения американских лифтеров, но теперь ему напомнили. Мужчина молча захлопнул дверь кабины и нажал кнопку. По характеру молчания можно было понять, что он не одобряет чету Силенски, а также их друзей и считает себя нисколько не хуже.

Эрик позвонил в дверь. Кэсс тут же открыла, сияя от радости.

– Эрик! – Она окинула его с головы до ног столь памятным ему доброжелательно-насмешливым взглядом. – Тебе жутко идет короткая стрижка!

– А тебе жутко идут длинные волосы, – парировал он. – Или они всегда были длинными? Когда долго не видишься, такие вещи забываешь.

– Дай-ка погляжу на тебя получше. – Кэсс втянула его в квартиру и закрыла дверь. Потом неожиданно подалась вперед и поцеловала его в щеку. – В Париже так принято?

– В Париже целуют в обе щеки, – ответил он очень серьезно.

– Вот как! – Она немного смутилась, но все же поцеловала его еще раз. – Так лучше?

– Намного, – сказал он. И прибавил: – А где все? – В просторной гостиной никого не было; только плыли звуки блюза. Звучал голос цветной женщины, голос Бесси Смит, этот голос с силой швырнул Эрика в самое пекло его прошлого: «Идет дождь, море бушует, и я чувствую, что терплю кораблекрушение».

Кэсс глянула на него как-то странно, словно хотела съязвить, потом пересекла комнату и убавила звук.

– Дети гуляют с друзьями в парке, Ричард работает у себя в кабинете. Но все с минуты на минуту соберутся.

– Я, наверное, пришел слишком рано. Прости, – стал извиняться Эрик.

– Вовсе нет, как раз вовремя. И я этому рада. Мечтала поговорить с тобой наедине перед сборищем.

– Что мы и делаем, и я этим тоже очень доволен, – сказал Эрик. Кэсс направилась к бару, а он опустился на диван. – Как здесь уютно и прохладно. А на улице сущий ад. Совсем забыл, как душно бывает в Нью-Йорке.

Огромные окна были настежь распахнуты, за ними блестела спокойная гладь реки, цвет ее был гораздо темнее Средиземного моря. От реки шел легкий ветерок, он, казалось, нес Эрику запахи оставшейся далеко Европы, тихий шепот Ива. Откинувшись на диване, Эрик замер в сладкой истоме и, зачарованный ритмом пения Бесси, смотрел на Кэсс.

Солнце горело на ее золотистых, убранных наверх волосах, падавших на лоб безыскусными кудряшками, что придавало ей несколько не по возрасту девичий вид. Кэсс пыталась таким способом скрыть худобу своего тонкого личика. Под огромными глазами обозначилась сетка мелких морщинок, а яркий солнечный свет выдавал, что она несколько злоупотребляет косметикой. Эти приметы, а также печальный изгиб рта и подбородка, открывшийся ему, пока она, опустив глаза, стояла молча у бара, безошибочно говорили, что Кэсс начинает стареть. Она как-то потускнела – словно какой-то холод сковал ее.

– Что будешь пить? Джин, водку, бурбон, виски или пиво? А может, текилу? – Она смотрела на него, улыбаясь. Улыбка была искренней, но усталой: в ней отсутствовало прежнее веселое озорство. На шее тоже протянулись тонкие морщинки, которых раньше не было.

Все мы стареем, подумал он, и как быстро…

– Думаю, виски. От джина я быстро пьянею, а, кто знает, может, этот вечер что-то сулит мне.

– Узнаю предусмотрительного Эрика, – сказала Кэсс. – А какое?

– В Париже, когда заказывают виски – а, надо сказать, я долго не осмеливался этого делать – всегда имеют в виду шотландское.

– Ты полюбил Париж? Наверняка полюбил, ты ведь так надолго в нем задержался. Расскажи мне о нем.

Она наполнила две рюмки, подошла к нему и села рядом. Издалека донесся приглушенный звоночек – дзын!

Как долог путь, – пела Бесси, – но я обязательно дойду до конца.

– Теперь, когда я уже здесь, – сказал Эрик, – он не кажется так уж долог. – Он вдруг оробел: когда Кэсс спросила, полюбил ли он Париж, первой мыслью было: конечно, ведь там Ив. – Париж, грандиозный город, прекраснейший и… мне там было хорошо.

– Это видно. Ты выглядишь счастливее, чем прежде. Весь светишься.

Она произнесла эти слова очень непосредственно, с грустной понимающей улыбкой, как если бы знала причину, по которой у него такой счастливый вид.

Эрик опустил глаза, но тут же снова их поднял.

– Это солнечные блики, – сказал он, и оба рассмеялись. Затем прибавил, не удержавшись: – Я действительно был там очень счастлив.

– Надеюсь, ты вернулся не потому, что перестал быть счастливым?

– Нет. – А дойдя, пожму руку другу. – Один юноша… француз, который считает себя ясновидцем, – Эрик улыбнулся, потягивая виски, – убедил меня, что, сыграв роль на Бродвее, я стану звездой. Я всегда пасую перед тайным знанием, а уж спорить с французами совсем не берусь. И вот я здесь.

Кэсс рассмеялась.

– Никогда бы не подумала, что французы подвластны мистике. Мне казалось, все они горячие приверженцы логики.

– Логика французов удивительно проста. Все, что они делают, по их мнению, логично именно потому, что это делают они. В этом неоспоримое преимущество их логики.

– Ясно, – вновь рассмеялась Кэсс. – Надеюсь, ты хоть прочел пьесу, а не просто последовал совету своего ясновидящего друга? Хорошая роль?

– Лучшая из всех, что были у меня до сих пор, – ответил он, немного помолчав.

Снова послышался звоночек машинки. Кэсс закурила, предложила сигарету Эрику и поднесла огонь.

– Думаешь осесть здесь или вернешься в Европу?

– Пока, – быстро проговорил он, – я не собираюсь возвращаться, хотя окончательное решение зависит от того, насколько успешно все сложится с ролью.

Кэсс почувствовала его нежелание распространяться на эту тему и мгновенно заговорила о другом:

– Мне хотелось бы присутствовать на репетициях. Я могла бы выполнять разные поручения, готовить тебе кофе и все такое. И тогда у меня появится чувство, что и я в меру сил способствовала твоему успеху.

– А почему ты решила, что будет успех? – улыбнулся он. – Кэсс, ты прелесть. Наверное, жены знаменитостей другого варианта просто не могут себе представить.

Рыдая и плача, роняя слезы на землю.

В их общении оставалась некоторая натянутость: оба знали причину, по которой он так неожиданно покинул Нью-Йорк, резко оборвав здесь свою театральную карьеру. Эрик представил себе в мечтах вечер премьеры и подумал: «Там будет Ив». Эта мысль взволновала его и одновременно успокоила. Впервые с тех пор, как сошел с парохода, он почувствовал себя в безопасности. До этого момента, даже болтая с Кэсс, он ощущал некоторое беспокойство. Уши его до боли жаждали слышать рядом шаги Ива: все остальные звуки ощущались как абсолютно бессмысленные. Рыдая и плача, роняя слезы на землю. На какое-то время Ив ушел из его жизни, оставив вместо себя яркое пятно, оно слепило, заслоняя от Эрика остальные лица. Он взглянул на Кэсс, его мучило желание рассказать ей об Иве, но он боялся, не зная, с чего начать.

– Скажешь тоже, жены знаменитостей! – воскликнула Кэсс. – Как бы мне хотелось разрушить этот миф! – Она всматривалась в лицо Эрика, потягивая виски, но, похоже, не ощущала вкуса спиртного. Я в конце пути, но терзания не оставляют меня. – Ты производишь впечатление уверенного в себе человека, – сказала она.

– Вот как? – Он был до крайности удивлен, но и обрадован. – На самом деле это не совсем так.

– Я хорошо помню, в каком состоянии ты уезжал. Хуже трудно представить. Все мы тогда беспокоились… я беспокоилась, что станет с тобой. Но сейчас ты в полном порядке.

– Да, – согласился он, зардевшись под ее пристальным взглядом. – Я не чувствую себя больше несчастным. Но и теперь не знаю, чего достигну.

– Зрелости, – серьезно проговорила Кэсс. – Вот чего ты достигнешь. Уже достиг. – И она снова обласкала его своей печальной, удивительно сердечной улыбкой. – Очень приятно видеть такое, даже немного… завидно. А я не многим завидую. Не помню, когда в последний раз испытывала подобное.

– Как странно, что ты мне завидуешь, – сказал Эрик и, поднявшись с дивана, подошел к окну. За его спиной звучал горестный и величественный плач Бесси и как-то значительно молчала Кэсс. Эрик понимал: ей тоже есть что сказать ему, но не догадывался, что именно. Доверять нельзя никому, значит, твой удел одиночество. Уставившись на воду, он спросил:

– А каким был Руфус… перед смертью?

И почти сразу же прибавил, повернувшись:

– Я не собирался задавать этот вопрос, но, думаю, мне надо знать.

Ее лицо, наперекор легкомысленным кудряшкам, стало задумчиво-сосредоточенным. Губы дрогнули, словно от боли.

– Кое-что я написала тебе в письме, – сказала она. – Но, не зная, в каком ты находишься состоянии, боялась обрушить на тебя лишнее страдание. – Она затушила сигарету и закурила новую. – Он очень страдал… ты знаешь. – Она помолчала. – По сути, мы были с ним не очень близки. Вивальдо знал его намного лучше.

Эрик почувствовал неожиданный прилив ревности: Вивальдо!

– Редко виделись. У него был роман с одной южанкой, из Джорджии…

Обретя заново моего давно потерянного друга, я могу остаться дома.

– Об этом ты не писала, – сказал он.

– Не писала. Он плохо с ней обращался. Часто бил…

Эрик смотрел на женщину, чувствуя, что бледнеет: ему вспомнилось больше, чем он того хотел, а пробудившиеся в душе неведомые и невидимые силы ставили под угрозу его надежды, в том числе надежду на безопасность. Он видел перед собой лицо Руфуса, его руки, тело, слышал его голос, вспомнил с болью свое постоянно униженное положение.

– Бил? За что?

– Кто знает? За то, что она южанка… белая. Не знаю. Он был Руфусом, вот и все. Со стороны это выглядело ужасно. Славная была девушка, может, немного сентиментальная…

– Ей что, нравилось быть униженной? Я хочу сказать, не было ли в ней чего-нибудь в этом роде? Может, ей хотелось, чтобы ее били?

– Не думаю. Уверена – нет. Хотя, возможно, каждый из нас в какой-то период своей жизни подсознательно стремится быть униженным, но все же жизнь намного сложнее. Не верю я в подобные теории. – Она помолчала. – По правде говоря, я думаю, она любила Руфуса, искренне любила и хотела, чтобы и он любил ее.

– Как все может запутаться… – сказал Эрик. Он давно держал в руке пустую рюмку.

Слабая улыбка пробежала по лицу Кэсс.

– Короче говоря, дела у них шли все хуже, и в конце концов ее поместили в лечебницу…

– Ты имеешь в виду психиатрическую больницу?

– Да.

– В какую?

– Где-то на Юге. Приехали родные и забрали ее с собой.

– Боже мой! – сказал он. – Продолжай, пожалуйста.

– Ну а потом пропал Руфус… Он исчез надолго, тогда-то я и познакомилась с его сестрой, она приходила к нам домой – искала его повсюду. Он объявился на один вечер, а потом… умер. – Кэсс беспомощно разжала и снова сжала в кулак руку.

Эрик вновь повернулся к окну.

– Девушка с юга, – сказал он. Тупая слабая боль сжала сердце. То время, когда его бросало то в жар, то в холод, когда он дрожал и задыхался от постоянного нервного напряжения, кануло в прошлое. Боль ослабела, тогда же она была почти непереносима. Сказать, что он просто вспомнил ее, было бы неточно: эта боль вошла в его плоть и кровь, стала частью его самого. Ее власть ослабела, но не ушла совсем: перед ним вновь возникло лицо Руфуса, чернокожее, с темными глазами и крупным, четко прорисованным ртом с толстыми губами. Он любовно смотрел на Эрика. Потом облик этот сменился, появились другие выражения – лукаво-просительное – человека, охваченного желанием, отрешенно-удовлетворенное – после достижения цели. А потом на мгновение – лицо Руфуса перед смертью и летящее вниз тело – в воду, в ту самую, на которую устремлен сейчас его взгляд. Старая боль отхлынула, отступила, затаившись глубоко внутри. Но сердце пронзила новая боль, пока еще не нашедшая себе укромного уголка в душе, когда-нибудь она отыщет его и останется с Эриком навсегда. Обуздай тоску. Не позволяй ей бесчинствовать здесь. Она не дает мне спать, не дает спокойно сидеть, отдыхая в кресле.

– Налить тебе еще? – спросила Кэсс.

– О’кей. – Она взяла его рюмку и еще не дошла до бара, как он заговорил: – Ты ведь знала о нас, верно? Думаю, все знали, хотя нам казалось, что мы очень осторожны. У него, правда, и девчонки не переводились.

– У тебя, кстати, тоже бывали, – сказала Кэсс. – Помнится, ты даже подумывал жениться.

Эрик взял рюмку с бара и заходил по комнате.

– Была одна такая. Давно не вспоминал о ней. – Он остановился и скорчил кислую гримасу. – Тогда вокруг меня действительно крутилось несколько девушек. Теперь даже имен не помню. – Стоило ему произнести эти слова, как в мозгу промелькнули два или три имени старых подружек – он много лет не вспоминал о них. Эрик вновь опустился на диван. Кэсс, стоя у бара, смотрела на него.

– Наверное, терпел их из-за Руфуса, – произнес он с болью, – пытался что-то доказать ему и себе.

В комнату прокралась темнота. Бесс пела: «Тоска гонит меня, не оставляет ни на минуту. Она кружит вокруг моего дома, заглядывает внутрь». Песня кончилась, иголка в тишине царапала пластинку, потом проигрыватель отключился. Мысли Эрика болезненно вернулись к этим нелюбимым – но нельзя сказать, чтобы нежеланным – девицам. Ему припомнилась их нежная кожа, запах ее; странно, что эта сторона его существа так долго молчала. Из-за Ива, конечно. И тут Эрика охватило негодование, с которым он не мог совладать: он вспомнил, как Ив таскался к девушкам в Латинский квартал и Сен-Жермен-де-Пре. Тогда похождения Ива особенно не задевали Эрика: ведь тот не придавал им никакого значения. Однако сейчас его вдруг охватил ужас, вырвавшийся из глубин подсознания, словно ныряльщик из воды: он может здесь потерять Ива. Это обязательно случится. И останется ни с чем – ни женщины, ни Ива. У него зачесалось все тело, а на коже выступил пот. Но он все-таки улыбнулся, повернувшись к севшей рядом на диван Кэсс. Она этого не заметила и, поглощенная своими мыслями, тихо сидела в полумраке, сложив руки на коленях.

– Веселая у нас с тобой компания, – пошутил он.

Она, улыбаясь, встала, зябко поводя плечами.

– Да уж. Я начинаю волноваться, где дети – им пора быть дома. Пожалуй, время зажечь свет. – Она включила светильник у бара. Теперь река и фонари на набережной светились более мягким светом, как бы говоря, что вскоре неизбежно наступит ночь. Все затянулось серой перламутровой дымкой, в которой вспыхивали золотые огоньки. – Пойду позову Ричарда.

– Не представлял себе, что так быстро привыкну к здешней жизни.

Она быстро глянула на него, и лицо ее озарилось улыбкой.

– А это хорошо?

– Еще не знаю. – Эрик хотел кое-что прибавить, рассказать про Ива, но услышал, как хлопнула дверь кабинета, повернулся, чтобы приветствовать входившего в комнату Ричарда, который показался ему очень высоким, похорошевшим и моложавым.

– Ну, наконец-то! Говорят, тебя с трудом оттуда выманили. Как поживаешь, мошенник ты эдакий?

– Замечательно. Рад тебя видеть, Ричард. – Они обнялись в сдержанной американской манере, держась на расстоянии, и отступили на шаг, чтобы лучше рассмотреть друг друга. – Слышал, ты продаешь больше книг, чем Френк Йерби.

– Не больше. Хотя книги, смею думать, получше. – Он перевел взгляд на Кэсс. – Как дела, малыш? Прошла голова?

– Эрик рассказывал мне о Париже, и я обо всем позабыла. Почему бы нам туда не отправиться? Думаю, это всем пошло бы на пользу.

– Кроме нашего банковского счета. Не позволяй этому гнусному экспатрианту дурить себе голову. – Ричард подошел к бару и налил себе выпить. – Много оставил позади разбитых сердец?

– Они там слишком сдержанны. Сказывается многовековая история.

– Когда я был в Европе, мне тоже такое внушали – про историю, традиции и прочее. Однако ничего особенного, кроме нищеты, болезней и порочных нравов, я там не видел. А тебе как показалось?

– Мне повезло больше. Я полюбил страну. Но ведь я был не в армии…

– Тебе пришлись по душе француженки? А я их просто не выносил. Страшны как тысяча чертей и к тому же неискренни.

– Я этого не почувствовал. Бывают, правда, несносные, но, черт подери, мне они все равно нравятся!

– Ты всегда был более терпим. – Ричард широко улыбнулся. – А как твой французский?

– Du trottoir…[58] Бытовой… но беглый.

– Учился, наверное, в постели?

Эрик вспыхнул. Ричард, смеясь, смотрел на него.

– Можно сказать, да!

Ричард с рюмкой в руке опустился на тахту.

– Вижу, путешествие не исправило тебя. Ты здесь долго пробудешь?

Эрик уселся в кресло на противоположной от Ричарда стороне комнаты.

– До премьеры – во всяком случае. А после – кто знает?

– Ага, – сказал Ричард и поднял бокал. – Это вселяет надежду. Выпьем за то, чтобы эта пьеса шла даже дольше «Табачной дороги»[59].

Эрик пожал плечами.

– Только не с моим участием. – Он допил свою рюмку и закурил; привычные страх и гнев зашевелились в нем. – Расскажи мне про себя, а то я ничего не знаю.

Произнеся эти слова, он вдруг понял, что ему безразлично, чем занимается Ричард. Эрик проявлял к нему интерес только потому, что тот был мужем Кэсс. Всегда ли так было? Может, раньше он просто не осмеливался себе в этом признаться. Или Ричард изменился – но меняются ли люди? Эрик задал себе вопрос: какие эмоции пробудил бы в нем Ричард, встреть он его сейчас впервые. А еще интересно, что подумал бы о супругах Ив, а они – о нем.

– Да, собственно, рассказывать нечего. Про книгу ты знаешь, я подарю тебе экземпляр – в знак твоего возвращения домой…

– Ради одного этого стоило вернуться, – съехидничала Кэсс.

Ричард улыбнулся.

– Пожалуйста, не язви. – А Эрику сказал: – Кэсс по-прежнему подшучивает надо мной при каждом удобном случае. – И прибавил: – На подходе новая книга. Права на первую хочет приобрести Голливуд, готовится телевизионная постановка.

– А для меня там нет роли?

– Роли уже распределены. Извини. Но, думаю, тебе и так ничего бы не подошло!

В дверь позвонили. Кэсс пошла открывать.

Со стороны прихожей почти сразу же послышалась какая-то шумная возня, раздались рыдания, вопли. Эрик сидел, ничего не понимая и никак не реагируя, пока не увидел изменившееся лицо Ричарда и не услышал крики Кэсс. В гостиную, тяжело топая, вбежали дети – Ричард и Эрик поднялись им навстречу. Майкл рыдал навзрыд, кровь стекала тонкой струйкой из его носа на красно-белую полосатую тенниску. Сзади молча стоял бледный Пол – белая рубашка разорвана в клочья, суставы пальцев и лицо перепачканы кровью.

– Не волнуйся, Кэсс, – быстро проговорил Ричард, – не волнуйся. Они живы. – Майкл подбежал к отцу и уткнулся лицом ему в живот. Ричард вопросительно взглянул на Пола. – Что это все значит?

Кэсс оторвала Майкла от отца и заглянула ему в лицо.

– Пойдем, малыш, умоемся и посмотрим, что там такое. – Насмерть перепуганный Майкл, все еще рыдая, повернулся к ней. Кэсс прижала его к себе. – Пойдем, милый, все хорошо, успокойся, дорогой, пойдем. – Взяв сына за трясущуюся руку, Кэсс увела его; Ричард бросил беглый взгляд на Эрика и обратился к Полу:

– Так что же все-таки стряслось? Вас побили или ты сам с ним подрался, что случилось?

Пол сел, нервно сжимая руки.

– Я сам не пойму, что произошло. – Он сдерживался, чтобы не разрыдаться, отец не торопил его. – Мы играли в мяч и уже собирались идти домой. Ничего плохого не делали, честно, так шалили, дурачились. Майкл с друзьями был позади меня, я их не видел. А тут, – он взглянул на отца, – с горки сбежали чужие мальчишки, цветные, они что-то орали, – я так и не разобрал. Один подставил мне подножку, я упал, а они набросились на малышей и стали их колотить. Потом мы подбежали и прогнали их. – Он снова посмотрел на отца. – Раньше мы их не видели, и откуда они – не знаем. Один повалил Майкла на землю и начал его лупить, но я врезал ему хорошенько. – Пол бросил взгляд на свой окровавленный кулак. – Думаю, выбил ему пару зубов.

– Молодец. С тобой все в порядке? Как себя чувствуешь?

– Прекрасно. – Но мальчик весь дрожал.

– Встань и подойди ко мне. Дай-ка взгляну.

Пол поднялся и подошел к отцу, тот опустился на колени, внимательно осмотрел его лицо, осторожно прощупал живот и грудь, провел рукой по шее.

– Тебе здорово заехали в челюсть.

– Майклу пришлось хуже, чем мне. – Мальчик, не выдержав, разрыдался. Губы Ричарда нервно скривились, он крепко обнял сына.

– Не плачь, Пол, все обошлось.

Но Пола прорвало, он уже не мог остановиться.

– Зачем они так поступили, папа? Мы никогда их раньше не видели!

– Иногда… иногда такое случается, Пол. Таких людей надо остерегаться.

– Они напали на нас, потому что они цветные, а мы белые? Да?

Ричард и Эрик вновь переглянулись. Ричард проглотил слюну.

– В мире много самых разных людей, иногда они поступают друг с другом просто ужасно. Нет, не потому, что цветные.

– Среди цветных встречаются очень хорошие люди, – сказал Эрик, – и не очень хорошие – так же, как и среди белых: есть замечательные и есть хуже некуда. – Но слова его звучали неубедительно, и он пожалел, что так некстати вмешался.

– Подобные вещи все чаще случаются здесь, – сказал Ричард, – и откровенно говоря, я не прочь кликнуть на помощь дядюшку Сэма, а еще лучше вернуть остров проклятым индейцам[60]. Не с добрым сердцем отдавали они его нам. – Он издал короткий смешок и снова занялся Полом. – Ты сможешь узнать кого-нибудь из них?

– Думаю, смогу, – ответил Пол. Он перевел дух и утер слезы. – Одного точно узнаю… которому врезал. Когда у него из носа потекла кровь, на черной коже это выглядело просто отвратительно.

Ричард минуту внимательно смотрел на него.

– Пойдем, умоешься и заодно узнаем, как дела у нашего Майкла.

– Ты знаешь, что Майкл не умеет драться? – спросил Пол. – Поэтому к нему всегда цепляются.

– Надо будет что-то сделать. Ему придется научиться. – Ричард направился к двери, все еще держа руку на плече Пола. На пороге он обернулся к Эрику. – Располагайся. Чувствуй себя как дома. Мы вернемся через несколько минут.

Они вышли из комнаты. До Эрика доносились голоса детей и родителей, возбужденные, плохо различимые – все говорили, перебивая друг друга.

– Все дети дерутся, – услышал он голос Ричарда, – не надо делать из этого проблемы.

– Они не дрались, – уточнила Кэсс. – На них напали. Мне кажется, это не одно и то же.

– Кэсс, не усложняй.

– Думаю, следует вызвать врача, мы сами не разберемся. Вдруг что-нибудь повреждено или есть внутреннее кровотечение? Это случается сплошь и рядом: проходит два дня, и тут вдруг жертва несчастного случая валится замертво.

– Хорошо, только без истерики, пусть будет по-твоему. Ты что, хочешь запугать их до смерти?

– Нет у меня никакой истерики, а вот ты перестань изображать из себя супермена. Со мной это не пройдет – я тебя слишком хорошо знаю!

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего. Ничего. Пожалуйста, вызови врача.

Послышался испуганный высокий голосок Майкла.

– Не болтай глупости, – успокоила его Кэсс совсем другим тоном, – никто не посмеет сюда прийти, когда ты будешь спать. Здесь папа, и мама, и Пол тоже. – Майкл снова взволнованно заговорил. – Хорошо, хорошо, мы никуда не уйдем, – сказала Кэсс.

– Останемся сегодня дома, и мы с Полом покажем тебе некоторые приемы, чтобы никто больше не посмел приставать к тебе. Освоишь их – и те негодные мальчишки будут бояться тебя как огня. Только увидят – сразу в кусты. – Зазвенел неуверенный смешок Майкла. Эрик услышал, как набирают номер, потом – голос Ричарда и наконец звяканье положенной трубки.

– Мы, видимо, не поедем с тобой, – сказал Ричард, входя в гостиную, – ты уж извини. Я уверен, что все в порядке, но Кэсс хочет, чтобы мальчика осмотрел врач, а значит, надо его дождаться. Да и вообще не стоит оставлять детей сегодня одних. – Ричард взял из рук Эрика рюмку. – Давай долью. – Он направился к бару – далеко не такой спокойный, каким хотел выглядеть. – Черные дьяволята! – пробормотал он. – Чуть не убили малыша. Почему бы им не драться друг с другом, скажи на милость?

– Майклу сильно досталось?

– Один зуб шатается, нос разбит, но, самое страшное, напугали его до смерти. Слава богу, рядом оказался Пол. – Он помолчал. – Не знаю… Что происходит? Все вокруг, весь город летит в тартарары. Я все время твержу Кэсс, что надо отсюда уехать, но она не хочет. Может, после этого случая согласится.

– Соглашусь на что? – спросила Кэсс, входя в комнату и направляясь к журнальному столику перед диваном. Вытащив сигарету из пачки, она закурила.

– Жить за городом, – ответил Ричард. Он говорил с женой нарочито спокойно, как бы сдерживая эмоции, и глядел ей в глаза.

– Я не возражаю. Мы просто еще не решили, куда именно переедем.

– Только потому, что все предложенные мной варианты тобой отвергались. А так как никаких встречных предложений не поступило, я решил, что ты вообще не хочешь двигаться с места.

– Прекрати, Ричард, просто мне не очень нравятся все эти писательские резервации, к которым ты хочешь примкнуть.

Глаза Ричарда потемнели от гнева.

– Кэсс не любит писателей, – небрежно объяснил он Эрику, – во всяком случае, тех, кто живет литературным трудом. В ее представлении писатели должны голодать и бегать за бабами, вроде нашего драгоценного Вивальдо. Вот это то, что надо, так должен вести себя настоящий художник. Тот же, кто любит одну женщину, заботится о семье и зарабатывает на жизнь, – продажный писака.

Кэсс побледнела.

– Ничего подобного я никогда не говорила.

– Разве нет? Существует много разных способов сказать такое. И ты мне говорила это тысячу раз. Не считай меня безнадежным идиотом, крошка. – Он повернулся к Эрику, который, стоя у окна, мечтал провалиться сквозь землю. – Вот если бы ей подвернулся такой, как Вивальдо…

– Прошу, оставь Вивальдо в покое! Он здесь совершенно ни при чем!

Ричард расхохотался, даже довольно весело, что в подобной ситуации было несколько необычно.

– Спутайся она с таким, как он, вот были бы сопли и вопли. Как же, можно примерить мученический венец! Мы это так любим! – Он глотнул из рюмки и подошел к жене ближе. – А знаешь, почему так? Хочешь знать? – Кэсс не произнесла ни слова. Только подняла на мужа свои огромные глаза. – Потому что ты ничем не отличаешься от других американских дур. Вам нужен никчемный мужик, которого можно жалеть, и чем он беспомощнее, тем более сильные чувства пробуждает. Ведь тогда вы можете протянуть руку помощи – излюбленное выражение таких идиоток, – стать ему опорой. Опора! – Ричард запрокинул голову и рассмеялся. – А потом, в один прекрасный день, парень чувствует какую-то странную пустоту между ног, лезет пощупать свои мужские причиндалы и выясняет, что их упрятали на хранение в комод с бельем. – Он залпом допил содержимое рюмки и перевел дух. – Вот как обстоят дела, не так ли, радость моя? Ты ведь уже не любишь меня, как прежде.

Кэсс выглядела страшно усталой, лицо ее как-то мгновенно осунулось.

– Ты не прав, – сказала она. – Все совсем не так. – В ее глазах стояли слезы; она вдруг заговорила с внезапно нахлынувшей яростью: – Ты не имеешь никакого права так обращаться со мной и приписывать мне то, чего я никогда не делала. – Ричард хотел было примирительно коснуться ее плеча, но она резко отпрянула. – Тебе лучше уйти, Эрик, не очень-то приятно присутствовать при такой сцене, извинись за нас перед Вивальдо и Идой.

– И скажи, что чета Силенски, эта образцовая супружеская пара, проводит время, разыгрывая воскресную стычку, – прибавил Ричард, тяжело дыша и глядя на Кэсс с побелевшим от гнева лицом.

Эрик осторожно поставил рюмку, ему хотелось опрометью бежать отсюда.

– Я скажу, что вы не смогли прийти из-за несчастья с детьми.

– Передай Вивальдо – пусть мотает себе на ус. Вот что случается, если заводишь детишек и вообще получаешь то, к чему стремишься. – На лице Ричарда появилось растерянное выражение, сделавшее его похожим на юнца. – Прости, Эрик, мне чертовски жаль. Мы совсем не собирались делать тебя свидетелем такой мелодраматической сцены. Пожалуйста, зайди к нам как-нибудь в другой раз – баталии у нас ведутся не все время, честное слово. Я провожу тебя до дверей.

– Не волнуйся, – успокоил его Эрик. – Я уже достаточно взрослый и все понимаю. – Он подошел к Кэсс и пожал ей руку. – Рад был повидать тебя.

– И я. Смотри, чтобы огонек не погас.

Эрик рассмеялся, но эти слова охладили его еще больше.

– Буду стараться, – сказал он. Ричард проводил его до входной двери, а Кэсс осталась неподвижно стоять посредине гостиной.

Ричард открыл дверь.

– Всего хорошего, дружище. Тебе можно позвонить? Кэсс записала номер?

– Да. И у меня есть ваш.

– О’кей. Скоро увидимся.

– Конечно. Пока.

– Пока.

Дверь за ним захлопнулась. Он снова оказался в безликом коридоре, где гулял ветер, перед ним простирался ряд наглухо запертых дверей. Вытащив носовой платок, он утер со лба пот, подумав, сколько таких вот ссор происходит за закрытыми дверями. Потом вызвал лифт. Дежурил уже другой лифтер, он жевал сандвич.

Эрик вновь оказался на улице. Там было пусто и спокойно – квартал готовился ко сну. Он остановил на авеню такси, которое помчало его в центр.

Конечной целью поездки был бар в восточной части Гринич-Виллидж, до недавнего времени ничем не отличавшийся от прочих заведений такого типа. Теперь в нем играли джаз и талантливая, но еще мало кому известная молодежь могла рассчитывать на выступления здесь. В витрине красовалась изготовленная вручную картонная афиша, рекламирующая сегодняшний концерт. Среди прочих имен Эрик увидел одно знакомое – этого ударника они с Руфусом слушали еще много лет назад; теперь тот, конечно, ни за что не узнал бы Эрика. Кроме того, в витрине были выставлены газетные и журнальные публикации, превозносящие до небес неординарные достоинства этого заведения.

Столь же неординарные люди заполняли внутреннее пространство – небольшой зальчик с баром в одном углу и столиками – в другом. Там, где кончалась стойка, зал расширялся, здесь стояло еще несколько столиков, узкий коридорчик вел отсюда на кухню и дальше, в другие помещения; здесь же находилась и небольшая, круто взмывающая эстрада для оркестра.

Эрик появился в баре в антракте. Музыканты, спрыгнув с эстрады, направлялись к открытым для десятиминутного проветривания дверям, утирая большими платками вспотевшие лица. Духота здесь стояла чудовищная, установленный в середине потолка вентилятор не спасал положения. Все здесь провоняло – многолетней пылью, винным перегаром, запахами кухни, мочой, потом и похотью. Мужчины с блестящими капельками пота на лбу стояли у стойки группами из трех-четырех человек, они выглядели менее утомленными, чем музыканты, сбежавшие на свежий воздух. Люди за столиками остались на своих местах, здесь сидела в основном молодежь – юноши в спортивных рубашках и легких полосатых брюках, девушки в воздушных блузках и широких юбках.

Стоявшие на тротуаре музыканты лениво обмахивались платками и поглядывали по сторонам, не обращая внимания на попрошаек и на полицейского, прогуливающегося по улице с поджатыми губами; в глазах стража порядка застыли неясные подозрения и страхи.

Эрик пожалел, что пришел сюда. Он боялся встречи с Вивальдо, боялся знакомства с Идой; беспомощно остановившись посредине зала, заполненного потными, задыхающимися людьми, он вдруг почувствовал себя бесконечно старым, режущим всем глаза чужаком. Нельзя сказать, чтобы это было совсем незнакомое чувство, однако Эрик не испытывал его довольно давно. Ему казалось, что на нем горит клеймо и стоит кому-нибудь из зала заметить это, весь местный сброд уставится на него, хохоча и выкрикивая оскорбления. Он совсем уже собрался уйти, но, передумав, пробился к бару и заказал спиртное. Как отыскать здесь Вивальдо и Иду? Он решил, что надо дождаться выступления девушки. А до того времени, может, они сами узнают его по ярко-рыжим волосам.

Эрик потягивал виски, стоя в слишком тесном соседстве с дородным студентом, с другой стороны его теснил официант, нагружавший поднос. На Эрика уже бросали украдкой заинтересованные взгляды: он не был похож на американца.

Эрик заметил их первым. Его словно толкнул кто-то – он обернулся и увидел через открытую дверь, как Вивальдо и Ида подходили к бару. Они остановились поболтать с музыкантами. На Иде было облегающее фигуру белое платье с низким вырезом, на плечах – яркая шаль. На пальчике одной руки горело рубиновое колечко в виде змейки, другую оттягивал тяжелый, грубой работы серебряный браслет. Блестящие волосы она зачесала наверх и собрала на голове короной. Ида была гораздо красивее Руфуса и, если бы не кривившая губы прелестная печальная усмешка – такая памятная Эрику, – никто бы не поверил, что она его сестра. Эрик мгновенно обратил внимание на эту столь знакомую ему повадку, а также на одну деталь ее туалета, которую не сразу признал. Когда она, засмеявшись остроте одного музыканта, откинула голову, в ушах ее задрожали на свету тяжелые серебряные серьги. Вид сверкающего металла и смеющейся девушки вызвал у Эрика страшное колотье в груди и под лопаткой. Он как будто не мог пробудиться от кошмарного сна. Тяжелые и старомодные серьги напоминали формой стрелу с оперением. Руфус никогда не любил их. Давным-давно, когда они еще были запонками, Эрик подарил их Руфусу, и это стало своеобразным признанием в любви. Руфус редко надевал их, но бережно хранил. И вот они вновь, преображенные, предстали перед Эриком – на теле сестры друга. Крепыш студент, глядя прямо перед собой, прижался к нему коленом. Эрик отодвинулся и отошел от стойки бара – ближе к дверям, чтобы, посмотрев в сторону зала, его сразу же заметили.

Так они и стояли: он, потягивая виски в баре, а они, болтая в сумерках пред входом. Вглядываясь в Вивальдо, Эрик понемногу вспоминал его облик. Тот возмужал и казался оживленнее прежнего. Хотя он был так же строен и худощав, но выглядел как-то материальнее, словно нагулял невидимый жирок. В памяти Эрика он остался эдаким недоверчивым диким жеребенком, легко и осторожно ступающим и готовым в любой момент взбрыкнуть и ускакать прочь, теперь же он твердо стоял на земле и пугливое фырканье дикаря исчезло. Хотя, возможно, не совсем: когда он говорил или, напротив, слушал, глаза его летали с одного лица на другое – пытливые, изучающие, внимательные, они умели теперь скрывать его мысли. Беседа у дверей бара приобретала между тем невеселый оттенок: один из музыкантов заговорил о неудовлетворительной оплате, о пассивности профсоюзов и, махнув рукой в направлении, где стоял Эрик, о тяжелых условиях труда. Вивальдо слушал музыканта с невозмутимым лицом, но глаза его потемнели, и он быстро глянул на Иду. Девушка смотрела на говорившего с тем же печальным и гордым выражением лица.

– Советую тебе еще раз подумать о том, что тебя ждет, крошка, – заключил джазмен.

– Я уже все обдумала, – сказала Ида, потупив взор и теребя одной рукой серьгу. Вивальдо взял эту ее руку в свои – она подняла на него глаза – и нежно поцеловал Иду в самый кончик носа.

– Ну, – проговорил другой музыкант, – пора возвращаться. – Он повернулся и вошел в бар; проходя мимо Эрика, бросил в его сторону: – Извините. – Ида что-то шептала на ухо Вивальдо, тот хмурился. Волосы упали ему на лоб, поправляя их, он резко откинул голову и вдруг увидел Эрика.

Мгновение они молча смотрели друг на друга. Еще один музыкант, возвращаясь на эстраду, прошел мимо. И тут Вивальдо заговорил.

– Значит, ты здесь. Не ожидал. И не верил, что ты вернешься.

– А теперь, когда я здесь, что ты думаешь? – спросил Эрик, широко улыбаясь.

Вивальдо неожиданно, с громким хохотом, широко развел руки, и полицейский, мгновенно насторожившись, подошел и застыл за его спиной, ожидая какого-нибудь криминала; а Вивальдо, мигом преодолев разделявшее их с Эриком расстояние, крепко обнял друга. Пошатнувшись, Эрик чуть не потерял равновесия и не выронил стакан; улыбаясь, он смотрел в довольное, сияющее лицо Вивальдо, видя краем глаза настороженное лицо Иды и озабоченное – полицейского.

– Ах ты чертяка, разбойник рыжий! – орал Вивальдо. – Вот уж совсем не изменился! До чего ж я рад тебя видеть! Даже не думал, что так обрадуюсь. – Он выпустил Эрика из рук и отступил немного назад, без сомнения понимая, какого натворил шума. Потом потащил Эрика на улицу, к продолжавшей стоять у дверей Иде. – Вот тот сукин сын, Ида, о котором я тебе столько говорил. Это Эрик. Чтобы сохранить человеческий облик, бежал из Алабамы.

Полицейский, явно неправильно оценив эту сцену, заподозрил неладное и, оставив колебания, заглянул в бар. Но, не увидев криминала, неспешно ретировался. Вивальдо тем временем лучезарно улыбался Эрику, словно тот был его единственной гордостью и радостью, и, не спуская с него глаз, все повторял Иде:

– Это Эрик. Эрик, познакомься с Идой. – Наконец он взял их руки и соединил.

Ида, смеясь, пожала Эрику руку и посмотрела прямо в глаза.

– Вот уж наслышалась о вас – больше чем о ком-либо другом. Не могу передать, как рада нашему знакомству. Я привыкла считать вас чем-то вроде мифа.

Прикосновение ее руки, взгляд, приветливость и красота потрясли его.

– Я тоже счастлив познакомиться с вами, – сказал он. – Вы не могли слышать обо мне больше, чем я о вас, – и только хорошее.

Какое-то время они продолжали смотреть друг на друга – она все еще улыбалась с гордым сознанием своей красоты, которая пристала ей, как дорогие одеяния – королеве, и это не могло не установить между ними естественную дистанцию. Но тут к дверям подошел джазмен и сказал, обращаясь к ней:

– Ида, солнышко мое, если ты решилась, пора. – И тут же, повернувшись, исчез.

Ида спохватилась:

– Пойдем. Нам приготовили столик где-то в глубине зала. – Она взяла Эрика под руку. – Для меня большая честь выступать здесь. Я никогда раньше не пела на публике. Мне нельзя их подводить.

– Теперь ты видишь, – пошутил Вивальдо, идя за ними, – что попал прямо с корабля на бал. Свершилось из ряда вон выходящее событие.

– Это должен был сказать не ты, – упрекнула его Ида.

– Я как раз собирался, – сказал Эрик, – верьте мне. – Они протиснулись сквозь толпу в глубину зала, где было попросторнее. Здесь Ида остановилась, оглядываясь. Затем подняла глаза на Эрика:

– А что случилось с Ричардом и Кэсс?

– Они приносят свои извинения – им не удастся прийти. Заболел ребенок.

Ему казалось, что, говоря это, он совершает некий акт вероломства по отношению к Иде: в его сознании ее образ странным образом сливался с теми цветными детьми, которые жестоко избили Пола и Майкла в парке.

– Как нарочно, именно сегодня, – вздохнула девушка, но было видно, что она не придает слишком большого значения их отсутствию. Глаза ее продолжали изучать публику, она снова вздохнула, и вздох этот был полон смирения. Музыканты приготовились играть, дожидаясь только, чтобы в зале поутих гул. Подошедший официант усадил их за маленький столик в углу, рядом с дамской комнатой, и принял заказ. Теперь, прикованные к определенному месту, они особенно чувствовали чудовищный жар, идущий от пола и потолка.

Эрик не вслушивался в музыку – не мог, она существовала вне его, наподобие колебаний воздуха. Он следил за Идой и Вивальдо, а те, сидя напротив, смотрели в сторону эстрады. На лице Иды застыла насмешливая улыбка причастного к происходящему человека – казалось, музыканты доносят до публики ее послание. Вивальдо слегка наклонил голову, искоса поглядывая на эстраду с какой-то непонятной бравадой, как если бы между ним и музыкантами велась борьба за негласное первенство. Оба не произносили ни слова и сидели прямо, избегая прикосновений, словно дали клятву не касаться друг друга.

Обливаясь потом, музыканты играли громко и грубо, с какой-то дерзкой бесшабашностью и почти несогласованно. Это, однако, не помешало им сорвать аплодисменты – дружные и продолжительные. Только Вивальдо сидел, не проявляя никакой активности. Посматривавший на них ударник, заметив реакцию Вивальдо, иронически улыбнулся и, снова склонясь над барабаном, сделал знак Иде.

– Теперь твоя очередь, – сказал он. – Посмотрим, удастся ли тебе заставить примолкнуть этих варваров. – И, бросив взгляд на Эрика и Вивальдо, добавил: – Думаю, у тебя в этом большой опыт.

Ида улыбнулась ему загадочной, с легким оттенком недовольства улыбкой. Погасив сигарету, поправила шаль и поднялась с несколько наигранной скромностью.

– Спасибо за комплимент, – ответила она и, поднимаясь на подмостки, бросила Вивальдо: – Ругай меня, дорогой.

Ее выступление не объявили; тихо обменявшись несколькими словами с пианистом, Ида приблизилась к микрофону.

Пианист проиграл несколько первых тактов, но гул в зале не смолкал.

– Попробуем еще разок, – громко попросила Ида.

Головы сидящих в зале повернулись на звук чистого, сильного голоса – девушка спокойно и достойно встретила эти взгляды. Ее волнение выдавали только руки, которые она нервно сжимала перед собой.

Кто-то громко прошептал:

– Да это же сестренка малыша.

Лоб Иды покрыла испарина, она нервно переминалась с ноги на ногу. Пианист вновь заиграл вступление; вцепившись в микрофон с отчаянной надеждой – с такой утопающий хватается за соломинку, – она закрыла глаза:

Ты заставил меня

Покинуть дом,

Где мне было так хорошо.

Заставил полюбить себя,

А теперь ушел навсегда.

Она еще не была настоящей певицей. И, судя по низкому, непоставленному голосу не очень большого диапазона, вряд ли могла ею стать. И все же было в ее пении нечто, заставившее Эрика поднять голову, публику притихнуть, а Вивальдо посмотреть на нее с удивлением, словно он никогда ее прежде не видел. Недостаток вокальных данных и мастерства она с избытком восполняла неподражаемой индивидуальной манерой, неким таинственным свойством, которому нет имени. Этим свойством наделены личности глубокие и сильные, им не нужно преодолевать барьеры, чтобы пробиться к человеческим сердцам, под их воздействием преграды тают и распадаются, а переживаемые при этом чувства настолько непостижимы, что передать их на языке просто невозможно – они могут возродить человека или опустошить его, дать жизнь или уничтожить.

Ида кончила петь – раздались оглушительные аплодисменты. Девушка взглянула на Вивальдо, по-детски передернув плечами. И это непроизвольное движение вдруг открыло Эрику, как глубоко, с каким отчаянием можно любить ее, и еще – как сильно ее любит Вивальдо. Ударник простучал вступление к следующей песне, которую Эрик никогда прежде не слышал:

Бетти сказала Дюпре,

Что хочет кольцо с бриллиантом,

Бетти, ответил Дюпре,

Тебе все, что пожелаешь.

– Бог мой! – пробормотал Вивальдо. – Она здорово поработала.

Его тон выдавал недовольство собой и подсознательное возмущение тем, что кто-то преуспел больше, чем он. Это навело Эрика на мысль о своих делах. Он тоже давно по-настоящему не работал, просто плыл по течению. Это было связано с появлением в его жизни Ива, во всяком случае, он так считал, но не обманывал ли себя? Взглянув на бледное, охваченное страстью лицо Вивальдо, Эрик подумал: интересно, не винит ли он в своих неудачах Иду – вот она ведь не позволила отвлекать ее от работы. И теперь, если все они не ошибаются, она стоит на правильном пути, пусть пока в самом его начале. Выбор сделан.

Маме отдайте одежду,

Бетти отдайте кольцо,

Ведь завтра – пятница,

День, когда меня повесят.

Она и музыканты уже хорошо понимали и даже заводили друг друга по мере того, как рассказывали слушателям эту бесхитростную историю любви, предательства и смерти. Ида зажгла зал, создав новую атмосферу, в которой не было равнодушных. Даже духота не казалась уже такой невыносимой. Музыканты играли так, будто к ним вернулся старый друг, и гордость за певицу пробуждала в них веру в себя.

Песня закончилась, и Ида с увлажненным лицом и ликующей улыбкой спустилась с эстрады под шквал аплодисментов. Она подошла к столику, радостно глядя на Вивальдо и вопросительно наморщив лоб, и глотнула из своей рюмки, еще не садясь. Публика ее не отпускала. Ударник решительно нагнулся и, подняв девушку, поставил ее на подмостки. Аплодисменты усилились. Эрик обратил внимание на произошедшую в Вивальдо перемену. Лицо его помрачнело и выражало крайнее беспокойство. Проследив за его взглядом, Эрик увидел, что Вивальдо напряженно смотрит на невысокого плотного мужчину с вьющимися волосами и юношеским лицом. Стоя в дальнем конце бара, он не сводил глаз с Иды, улыбался и махал ей, та кивнула в ответ. Сжав губы и гневно сузив глаза, Вивальдо с мрачной задумчивостью уставился на эстраду.

– В твоей подружке есть изюминка, – сказал Эрик.

Вивальдо метнул на него быстрый взгляд.

– Это в породе, – недружелюбно ответил он. Подозревая, что его дразнят, он таким образом напомнил о Руфусе, желая, в свою очередь, унизить Эрика. Но уже через мгновение тон его смягчился. – Она просто великолепна, – признал он и прибавил: – Придется, видно, обзавестись бейсбольной битой, чтобы отгонять всяких приставал. – И, усмехнувшись, он вновь бросил взгляд на коренастого мужчину в углу.

Ида сделала шаг к микрофону.

– Эту песню я посвящаю моему брату, – произнесла она и в нерешительности глянула на Вивальдо. – Он погиб в прошлом году, перед самым праздником Благодарения. – В зале зашептались. Кто-то торжествующе выкрикнул:

– Что я тебе говорил? – Снова раздались аплодисменты, на этот раз как дань уважения покойному Руфусу, а ударник, склонив голову, выдал до странности лихую, бесшабашную дробь на барабане: там-тарам, там, там-тарам! И вновь зазвучал голос Иды:

Боже милостивый, направь меня,

Веди за собой, дай силы выстоять!

Глаза ее были закрыты, темная шея и голова запрокинуты. На лице появилось новое выражение – неистовой ликующей страсти с примесью острого страдания. Ее прекрасное чувственное гибкое тело внезапно окаменело, будто готовясь к союзу более полному и возвышенному, чем предназначено человеческой плоти. По залу пробежал холодок, слушателей отталкивало это скорбное пение. Ида еще не знала, каких высот мастерства должна достичь певица, чтобы отважиться вынести на людской суд собственную боль и одолевающие ее страхи. Ведь ее брат ничего не значил для них, во всяком случае, не столько, сколько для нее. Они вовсе не стремились сопереживать ее горю, тем более что смутно ощущали в этом скорбном плаче брошенное им обвинение – справедливое, судя по охватившему аудиторию беспокойству. Ей вежливо внимали, но само пение оставляло зал равнодушным, хотя сила и чистота исполнения не могли не вызывать восхищения.

Услышь плач мой, услышь мольбу,

Протяни руку свою,

Пока я не рухнула наземь,

О, Боже милостивый!

Теперь реакция публики была далеко не однозначной: Иде аплодировали не то чтобы неохотно, но как-то осторожно, хотя признавали силу и талант, который заслуживал пусть не безусловного доверия, но самого пристального внимания.

Музыканты, торжествуя победу, были особенно внимательны ко всем этим проявлениям, словно Ида мгновенно перешла в их собственность. Поправляя шаль на ее плечах, ударник заботливо заметил: «Ты вся мокрая, смотри не простудись», – пианист, поднявшись, торжественно поцеловал ее в лоб, провожая с эстрады, а бас-гитарист сказал: «Ребята, надо ее представить публике», – и тут же, ухватившись за микрофон, сам произнес, обращаясь к залу: «Леди и джентльмены, вы слушали мисс Иду Скотт. Это ее первое саморазоблачение», – и он скорчил забавную гримасу.

В публике засмеялись. Он продолжал:

– Но, надеюсь, не последнее. – Снова раздались аплодисменты, на этот раз более искренние: ведь тем самым публике вновь возвращалась роль высшего судьи. – Так что мы присутствуем, – завершил свою краткую речь музыкант, – при историческом событии. – Тут зал просто завыл от восторга.

– Похоже на то, – сказал Вивальдо, беря ее руки в свои, – что ты нашла свой путь.

– Ты гордишься мной? – Глаза ее были широко распахнуты, губы насмешливо кривились.

– Да, – серьезно ответил он, на мгновение задумавшись, – но я и раньше гордился тобой.

Она засмеялась и чмокнула его в щеку.

– Милый Вивальдо, гордиться пока нечем. Все только впереди.

– Я тоже хотел бы, – сказал Эрик, – присоединить свой голос к восхищенному и благодарному хору. Вы были неподражаемы, просто великолепны.

Она взглянула на него. Глаза ее были все так же широко раскрыты, но что-то изменилось – Эрик видел в них скрытое недоброжелательство: он ей явно не нравился, однако он поспешил отогнать эту мысль как надоедливую муху.

– Совсем я еще не великолепна, но со временем обязательно буду, – и, подняв руки, она поправила сережки.

– Какие красивые у вас серьги, – вырвалось у него.

– Вам нравятся? Эти серьги мне подарил брат, он сделал их на заказ, незадолго до смерти.

Эрик помолчал.

– Я немного знал вашего брата и был очень огорчен известием о его… его смерти.

– Оно многих огорчило, – сказала Ида. – Он был прекрасным человеком, великим артистом. Его погубили скверные люди, – она произнесла последние слова с холодным высокомерием, – очень скверные. Он был из тех людей, которые готовы верить каждому. Скажите, что любите его, он примет ваши слова за чистую монету и будет предан вам до самой смерти. Я часто повторяла ему, что мир не таков, каким он его себе представляет. – Она улыбнулась. – Он был гораздо лучше меня. И слишком хорош для этого мира.

– Так, наверное, и есть. Но вы мне кажетесь… кажетесь тоже очень хорошим человеком.

– Только потому, что вы меня не знаете. Спросите у него! – И она прижалась к Вивальдо, накрыв его руку своей.

– Приходится задавать ей время от времени трепку, – произнес Вивальдо, – но в целом она вполне ничего. – Он протянул руку коренастому мужчине, который, приблизившись, стоял теперь за спиной Иды. – Приветствую вас, мистер Эллис. Что привело вас сюда?

Эллис поднял брови, показывая крайнюю степень изумления, и простер перед собой руки.

– А что, вы думаете, могло меня сюда привести? Конечно же, подсознательное желание увидеть этот триумф.

Ида, не отстраняясь от Вивальдо, с улыбкой повернула голову к Эллису.

– Вот уж не ожидала. Когда я заметила вас среди публики, то решила, что обозналась.

– И все же то был я, – весело сказал Эллис, – и знаете, что я вам скажу, – он смотрел на Иду с нескрываемым восхищением, – вы совершенно исключительная девушка. Я и раньше так думал, но теперь, когда услышал вас, могу сказать: вы даже не представляете, какая вас может ожидать карьера.

– Об этом еще рано думать, мистер Эллис. Мне еще столькому предстоит научиться!

– Правильные мысли. Если перестанете так думать, самолично отшлепаю вас. – Он перевел взгляд на Вивальдо. – А на вас я обижен – так и не позвонили мне.

Вивальдо с трудом подавил в себе желание сказать Эллису грубость. Вместо этого он произнес:

– Боюсь, на телевидении успеха мне не дождаться.

– Боже, до чего у вас плохо с воображением! – Эллис шутливо похлопал Иду по плечу. – Повлияйте на вашего поклонника. Почему он так упорно скрывает от всех свои таланты?

– Видите ли, – пояснила Ида, – с тех пор, как ему последний раз сменили пеленки, он живет своим умом и не слушает ничьих советов. А это весьма долгий срок. Да мне и не хочется влиять на него, – и она потерлась щекой о плечо Вивальдо. – Он мне нравится таким, каков есть.

В воздухе остро запахло предательством. Хотя Ида льнула к Вивальдо, Эрик отчетливо ощущал, что девушка кокетничает с Эллисом. Вивальдо, видимо, тоже понимал это. Он отстранился от Иды и, взяв в руки ее сумочку, – чтобы скрыть волнение? – произнес:

– Вы ведь не знакомы с нашим другом? Он только что прибыл из Парижа. Его зовут Эрик Джонс. А это – Стив Эллис.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Я почему-то знаю ваше имя, – сказал Эллис. – Откуда бы?

– Эрик – актер, – вмешалась Ида. – Осенью мы увидим его в премьере на Бродвее.

Вивальдо тем временем расплачивался с официантом. Эрик тоже вытащил бумажник, но Вивальдо жестом показал, что платит он.

– Вот почему мне известно ваше имя. Я очень много слышал о вас, – Эллис оценивающе оглядел Эрика с ног до головы. – Бронсон подписал с вами контракт на роль в пьесе «Рай для охотников»? Точно?

– Совершенно верно, – признал Эрик. Он не мог понять, нравится ему Эллис или нет.

– Довольно интересная пьеса, – осторожно высказался Эллис, – и, судя по тому, что я о вас слышал, вы можете очень удачно показаться в ней. – Он обратился к Вивальдо и Иде: – Не согласитесь ли выпить со мной в одном тихом местечке с кондиционером? Не думаю, – обратился он к Иде, – что вам следует петь в таком пекле. Иначе умрете в конце концов от туберкулеза как большинство испанских тореадоров, которых всегда бросает то в жар, то в холод.

– Наверное, мы могли бы выпить с вами по рюмочке, – ответила Ида, глядя с сомнением на Вивальдо. – А ты что думаешь, дорогой?

– Сегодня твой день, – сказал Вивальдо, и они вчетвером направились к выходу.

– Заодно хотелось бы обсудить с вами одно дельце, – прибавил на ходу Эллис.

– Я в этом не сомневался, – произнес Вивальдо. – Вы своего не упустите.

– В этом заключается секрет моего, пусть и небольшого, успеха. – Эллис повернулся к Иде. – Вчера вы говорили, что ждете также Ричарда Силенски с женой?..

Лица Эллиса и Иды не сумели скрыть мгновенно охватившей их паники – он на секунду болезненно скривился, чувствуя свой промах, она гневно испепелила его взглядом. Впрочем, оба тут же совладали со своими чувствами.

На улице тоже было душно.

– Эрик виделся с ними, – невозмутимо проговорила Ида, – у них что-то стряслось.

– Их ребят поколотили в парке, – отозвался Эрик. – На них напали цветные дети. – Рядом неровно задышала Ида, и Эрик мысленно обругал себя идиотом. – Когда я уходил, они ждали врача.

– И ты мне ничего не сказал? – вскричал Вивальдо. – Бог мой! Нужно им позвонить!

– Оказывается, мне тоже не все известно, – сказала Ида.

– Ничего страшного, – успокоил их Эрик, – носы разбиты, вот и все. Но они на всякий случай пригласили врача, все равно после случившегося оставлять детей было нельзя.

– Как только придем в бар, тут же позвоню им, – заявил Вивальдо.

– Конечно, милый, – поддержала его Ида. – Какие ужасные вещи случаются на этом свете…

Вивальдо оставил ее ядовитые слова без ответа, только изо всей силы отшвырнул ногой пустую банку из-под пива. Они шли вдоль темных, беспорядочно расположенных многоквартирных домов, грязной ребятни, пялившихся на них во все глаза подростков и взмокших от жары взрослых.

– Когда вы упомянули, что их поколотили цветные мальчишки, – продолжила Ида все ту же тему, – значило ли это, что причина драки заключалась именно в этом?

– Мне кажется, – поспешил ответить Эрик, – что никакой причины не было. Они не видели раньше этих ребят.

– Думаю, – сказала Ида, – это могла быть месть за боль, причиненную им другими, посторонними мальчишками.

– Вполне возможно, – согласился Эрик.

Они вышли к парку у конца Пятой авеню. Эрик уже много лет не бродил здесь, и, когда они зашагали по дорожкам, ни на минуту не оставлявшее его тошнотворное чувство тоски и одиночества еще больше усилилось. Бог мой, здесь росли все те же деревья, стояли скамейки, ходили люди, на траве перекрещивались тени, на пустой в это время суток детской площадке одиноко висели качели, виднелись детская горка и песочница. Место, где собирались бездетные отщепенцы на свои безрадостные сборища, окружала темнота. Казалось, сегодня вечером вся жизнь, вся его жизнь тошнотой подкатила к горлу. Волны воспоминаний вновь и вновь накатывали на него, накрывая с головой, а отхлынув, всякий раз оставляли его униженным и корчащимся в отчаянии на песке. Как тяжело, когда тебя презирают! И уж абсолютно невозможно не презирать себя самому! А вон там, расположившись под фонарями, простодушные и довольные собой мужчины мирно играли в шахматы. Откуда-то из глубины парка доносились звуки гитары и пение. Все четверо неспешно шли в том направлении; каждый из них ждал, чем закончится этот вечер, и боялся неожиданностей. У фонтанчика собралось много народа; когда они приблизились, то увидели, что толпа распадается на несколько групп, каждая окружала своего певца или даже нескольких. Все исполнители, и мужчины и женщины, носили джинсы, у всех были длинные волосы и больше рвения, нежели таланта. И все же что-то удивительно привлекательное и трогательное светилось в их молодых чумазых лицах, и в горящих невинных глазах, и в непоставленных искренних голосах. Они пели, как будто хотели привнести своим пением в мир бессмертие, даруемое чистотой. Слушатели принадлежали к другому кругу, это были люди пустые и порочные, лишенные цели и не видящие ни в чем смысла, они прибились сюда, чтобы согреть и утешить себя близостью и запахом человеческой плоти. На некотором расстоянии от толпы, под фонарем, топтался полицейский.

Они шли парами: впереди Ида и Вивальдо, за ними, на некотором расстоянии, Эрик и Эллис. Эрик понимал: приличие требует, чтобы он сделал попытку заговорить с мужчиной, идущим рядом, но у него не было никакого желания вступать в разговор, он хотел только одного – поскорее сбежать, хотя и боялся остаться один. Ида и Вивальдо тоже всю дорогу промолчали. Но теперь, когда они переходили от одной поющей группы к другой, слушая то романтизированные западные баллады, то беззубые негритянские спиричуэлы, до Эрика донеслись обрывки их разговора. Он знал, что Эллис тоже их слышит, потому и обратился в конце концов к нему с вопросом.

Послышались слова Иды:

– …радость моя, прошу тебя, не надо.

– Перестань называть меня так. Любого засранца, который норовит залезть тебе под юбку, ты тоже называешь «моя радость».

– Ты хочешь вести разговор в таком тоне?

– Послушай, хватит разыгрывать из себя леди.

– …твой разговор. Никогда не пойму белых, никогда, никогда, никогда! Как можешь ты так говорить? И как можешь рассчитывать на уважение к себе, если сам себя не уважаешь?

– О, Боже! Опять угораздило связаться с представительницей домашних негров! И учти, я – не «белые люди»!

– …я предупреждаю тебя! Я предупреждаю тебя!

– …это ты всегда начинаешь! Всегда ты!

– …Я знала, что ты будешь ревновать. Только поэтому!

– Могу сказать тебе, крошка, только одно – хороший же ты способ избрала, чтобы избавить меня от ревности.

– Может, поговорим об этом позже? Почему нужно всегда все портить?

– Конечно, конечно… Значит, это я все порчу? Пусть так.

Эрик поторопился обратиться к Эллису:

– Как вы полагаете, кто-нибудь из этих певцов имел бы шанс на телевидении?

– Разве что в дневное время, – рассмеялся Эллис.

– Вы жесткий человек, – сказал Эрик.

– Просто реалист, – отозвался Эллис. – Я исхожу из того, что каждый хочет выдвинуться, сделать большие деньги, говорит он об этом или нет. В этом нет ничего плохого. Хотелось бы, конечно, чтобы больше людей признавались в этом потаенном желании. Ведь большинство людей, полагающих, что они не одобряют меня, вовсе так не думают. Просто они хотели бы быть мной.

– Наверное, вы правы, – согласился Эрик, чувствуя, что погибает от скуки.

Пройдя мимо певцов, они теперь удалялись от них, музыка затихала.

– Вы, кажется, долгое время жили за границей? – вежливо поинтересовался Эллис.

– Около трех лет.

– Где?

– Главным образом в Париже.

– Что заставило вас уехать? Разве там есть работа для актера? Для американского, я имею в виду.

– Я делал кое-что для американского телевидения. – Навстречу шли два болтавших во весь голос, раскрашенных гомика. Эрик весь сжался. – Много ходил по театрам, это тоже, мне кажется, принесло пользу. – Голубые прошли мимо, их резкие голоса были уже не так слышны.

Ида сказала:

– Мне всегда жалко таких людей.

Эллис заулыбался:

– А почему их надо жалеть? Им хорошо вдвоем.

Теперь они шли рядом, все четверо. Ида взяла Эрика под руку.

– У нас в ресторане работают официантами два таких. Как ужасно с ними обращаются! Они мне рассказывали, они мне все рассказывают. Мне они нравятся, правда, нравятся. Они такие милые. А кроме всего прочего, прекрасные напарники, их не надо опасаться.

– И совсем недороги, – съехидничал Вивальдо. – На следующей неделе подберем тебе одного по сходной цене и будем держать дома вместо домашнего зверька.

– Видно, сегодня тебе ничем не угодить, что ни скажу – все плохо.

– А ты не лезь из кожи вон. Эллис, куда вы нас все-таки ведете для этих ваших деловых переговоров за рюмкой?

– Умерьте пыл. Мы уже практически пришли. – Они свернули от парка к 8-й улице и вскоре вошли в небольшой бар, расположенный в подвальчике. Эллиса здесь все знали; они заняли отдельную кабинку и сделали заказ.

– Собственно, дело-то очень простое, – проговорил Эллис, переводя взгляд с Иды на Вивальдо. – Я многим помог пробиться и, думаю, смогу помочь и мисс Скотт. – Он снова посмотрел на Иду. – Пока вы еще не настоящая певица. Вам нужно черт знает сколько трудиться и очень многое предстоит сделать. Заскочите ко мне в офис на этой неделе, и мы обсудим с вами все детали. Вы должны работать и учиться, вам надо как-то сводить концы с концами, и вот тут я, думаю, смогу помочь. – Он бросил взгляд на Вивальдо. – Молодого человека тоже милости прошу: боюсь, у него зародились сомнения в моей честности по отношению к мисс Скотт. У вас есть желание стать ее агентом?

– Нет.

– Никаких причин не доверять мне не вижу. Очевидно просто не нравлюсь вам, так?

– Да, – ответил Вивальдо почти мгновенно. – Думаю, так оно и есть.

– О, Вивальдо! – взмолилась Ида.

– Все в порядке. Всегда лучше не питать иллюзий. А ваше, ну, скажем, предубеждение против меня не помешает делам мисс Скотт?

– Ни в малейшей степени. Ида сама принимает решения.

Эллис посмотрел на него с некоторым уважением. Потом перевел взгляд на Иду.

– Что ж, обнадеживает. – Он сделал жест официанту, подзывая его, а сам обратился к Иде: – На какой день назначим встречу? На вторник? Среду?

– Лучше на среду, – ответила она с некоторым колебанием.

– Около трех, подойдет?

– Да. Очень хорошо.

– Тогда договорились. – Эллис сделал запись в ежедневнике, затем вытащил бумажник и протянул десятидолларовую купюру официанту. – Если мои гости захотят чего-нибудь еще, запишите на мой счет.

– Вы уже уходите? – спросила Ида.

– Да. Жена убьет меня, если я не вернусь вовремя домой и не повидаю детей до отъезда на студию. Увидимся в среду. – Он протянул руку Эрику: – Рад был познакомиться с вами, рыжеволосый красавец; что ни делается – все к лучшему. Может, когда-нибудь выступите в моем шоу. – И наконец остановил взгляд на Вивальдо. – До свидания, юный гений. Жаль, что вы невзлюбили меня. Когда-нибудь, возможно, спросите себя, почему. Я не виноват в том, что вы не можете обрести или удержать то, что хотите. – Эллис повернулся и вышел. Вивальдо видел, как его короткие ножки замелькали на лестнице.

Все трое сидели в полном молчании; Вивальдо утер лоб влажным платком и со словами: «Пойду позвоню Кэсс», – вышел из-за стола и направился к телефонной будке в глубине зала.

– Насколько я понимаю, – заговорила Ида, – вы были близким другом моего брата.

– Да, – сказал Эрик. – Был. Во всяком случае, стремился к этому.

– С ним было трудно… дружить?

– Нет. Я не то имел в виду. – Эрик силился улыбнуться. – Он был слишком поглощен музыкой, на себя ему времени не хватало. А я тогда был помоложе и не всегда понимал его. – Он весь взмок, капли пота проступили на лбу, под мышками, в паху.

– А-а, – она смотрела на него каким-то отстраненным взглядом. – Вы хотели от него больше, чем он мог дать. И другие тоже – и женщины и мужчины. – Она сделала многозначительную паузу. Потом вновь заговорила: – Он ведь ужасно притягивал к себе людей. Мне кажется, он и умер поэтому; люди липли к нему, а он не знал, как отделаться от них. – Она отпила немного из рюмки. – Люди безжалостны. Из любви они готовы разорвать тебя на части. А потом, когда тебя уже нет, когда они убили тебя своей любовью, все говорят, что у тебя не было характера. И льют горькие крупные слезы, но плачут не по тебе – они оплакивают себя, ведь у них нет больше любимой игрушки.

– У вас очень грустный взгляд на любовь, – сказал Эрик.

– Я знаю, что говорю. Большинство людей подразумевают под любовью именно это. – Она вытащила из пачки сигарету и подождала, пока Эрик поднесет зажигалку. – Спасибо. Вас здесь не было, и вы не могли видеть последнюю подружку Руфуса – гнусную шлюшку, нимфоманку из Джорджии. Она никак не хотела его отпустить, как он ни старался. Даже подумывал сбежать от нее в Мексику. Она вцепилась в него мертвой хваткой, он не мог даже работать. Клянусь, нет ничего страшнее белой южанки, если она решила заарканить негра. – Ида выпустила целое облако дыма в его сторону, поверх головы. – И вот она живет, грязная потаскушка, а Руфуса больше нет.

Надеясь, что Ида услышит его, но понимая разумом, что это вряд ли случится – она просто не могла никого сейчас слышать – Эрик произнес:

– Хочется верить, что вы не думаете, будто я любил вашего брата подобным дьявольским образом. Мы на самом деле были добрыми друзьями и… и для меня оказалось страшным потрясением известие о его смерти. Я узнал об этом в Париже.

– Да я и не думала обвинять вас. Мы с вами, мне кажется, подружимся. А вы как считаете?

– От всей души надеюсь.

– Что касается меня, то это дело решенное. – И прибавила, улыбаясь и широко распахнув свои невероятные глаза: – А чем вы занимались в Париже все это время?

Он усмехнулся.

– Пытался повзрослеть.

– А здесь разве нельзя было? Или не хотелось?

– Не знаю. В Париже – занятнее.

– Еще бы! – Она потушила сигарету. – Ну и как, повзрослели?

– Не знаю. Боюсь, люди на это вообще не способны.

Она широко улыбнулась.

– В этом есть своя правда.

К столику подошел Вивальдо. Ида подняла на него глаза.

– Ну и как там малыши?

– Ничего. Голос у Кэсс немного расстроенный; она шлет вам обоим привет и надеется скоро увидеть. Что вы решили, посидим еще или как?

– Давайте поужинаем здесь, – предложила Ида.

Вивальдо и Эрик обменялись быстрыми взглядами.

– Я, к сожалению, не смогу, – поторопился сказать Эрик. – Валюсь с ног. Доберусь до дома – и в постель.

– Но еще так рано, – посетовала Ида.

– Я попал к вам в прямом смысле с корабля на бал, – отшутился Эрик, поднимаясь. – У меня еще палуба ходит под ногами. Прошу меня извинить – как-нибудь в другой раз.

– Ну а мой господин и владыка, как вижу, тоже не горит желанием остаться. – Ида встала и вышла из кабинки. – Пойду навещу комнатку для маленьких девочек. Встретимся на улице.

– Прости, – сказал Вивальдо, когда они, поднявшись по лестнице, оказались на улице. – Так хотелось посидеть с тобой, почесать языком и все такое, но, сам видишь, нам нужно сейчас побыть одним. Ты ведь понимаешь меня?

– Конечно понимаю, – успокоил его Эрик. – Позвоню тебе на следующей неделе. – Стоя на тротуаре, они разглядывали бесцельно слонявшихся людей.

– Тебе, наверное, все здесь непривычно, – сказал Вивальдо. – Но ты, надеюсь, не считаешь, что у тебя уже нет друзей. Потому что они есть. Я очень люблю тебя, Эрик. Хочу, чтобы ты это знал и не думал, что я стараюсь побыстрей от тебя отделаться. Просто сегодня вечером все так сошлось. Бывает. – Он смотрел вдаль, лицо его было совершенно измученным. – Эта девушка иногда такое со мной выделывает, что я не знаю, на каком я свете.

– Мне это знакомо, – сказал Эрик. – И не волнуйся из-за меня. – Он протянул Вивальдо руку, тот задержал ее несколько дольше положенного. – Через пару дней позвоню. Поклон от меня Иде.

– Хорошо, Эрик. Будь здоров.

Эрик усмехнулся.

– И ты тоже.

Он машинально направился к Шестой авеню, сам не зная, куда идет. Какое-то время он чувствовал на себе взгляд Вивальдо, но потом эту живительную нить разорвали заслонившие Вивальдо прохожие.

На углу Шестой авеню Эрик остановился и огляделся, дожидаясь смены огней светофора. Мимо пронесся грузовик, Эрик разглядел лицо шофера и вдруг испытал неодолимое желание оказаться в кабине рядом с водителем, мчась неведомо куда.

Но вместо этого он пересек улицу и зашагал к своему дому. Засесть там было сейчас для него безопаснее всего, нигде больше он не мог находиться. Мимо него в разных направлениях двигались какие-то непонятные ему люди, непонятные пока, но вскоре он сам станет одним из них – на всех лицах запечатлелся один и тот же уклончивый, полный отчаяния взгляд; не желая видеть его, Эрик уставился в тротуар. Пока еще не ты. Еще нет. Еще нет.

3

В ту среду, когда Ида отправилась на свидание с Эллисом, Кэсс позвонила днем в книжный магазин, где работал Вивальдо, и пригласила его посидеть с ней где-нибудь после работы. Ее торопливый приглушенный и безрадостный голос отвлек его от собственных переживаний. Он попросил ее зайти в шесть часов за ним в магазин.

Она появилась точно в назначенное время, легкое зеленое платье очень молодило ее, в руках она держала огромную, невероятного размера соломенную сумку. Зачесанные назад волосы свободно падали на плечи, и на какое-то мгновение, глядя, как она входит в дверь, залитая солнечным светом – вся как на ладони и одновременно как бы в дымке, – Вивальдо показалось, что он видит перед собой Кэсс его ранней юности, тех, канувших в прошлое лет. Тогда она казалась ему самой прекрасной из всех златокудрых девушек, несравненной, а Ричард – самым замечательным, самым великим из всех мужчин.

Кэсс выглядела страшно взволнованной, ее будто сжигало изнутри с трудом сдерживаемое пламя. Она улыбнулась ему, такая молодая и такая измученная, и его вдруг обдало ее теплом, ее ароматом.

– Как поживаешь, Вивальдо? Сто лет тебя не видела.

– Твоя правда. И моя вина. Как там у вас?

Она иронически повела плечами, воздев по-детски руки.

– По-разному. – И тут же поправилась: – Сейчас все скверно. – Потом осмотрелась. Находившиеся в магазине люди разглядывали полки с книгами подобно тому, как дети глазеют на рыбок в аквариуме. – Ты свободен? Мы можем идти?

– Да. Я только тебя и ждал.

Он попрощался с хозяином, и они вышли на раскаленную улицу. Это был Ист-Сайд, район «пятидесятых стритов».

– Куда ты хочешь меня затащить?

– Мне все равно. Лишь бы работал кондиционер и отсутствовал телевизор. Этот бейсбол опротивел до чертиков.

Они двинулись на восток, по направлению к центру, каждый как будто стремился уйти как можно дальше от мирка, который хорошо знал, и от своих обязанностей и ответственности. Их покойному, молчаливому единению мешали посторонние люди, они шли навстречу или обгоняли их, выскакивали прямо перед носом из подъездов и такси или пересекали тротуар. И каждый прохожий, будь то мужчина или женщина, казалось, нес свою непосильную ношу; разгоряченные и недовольные лица выдавали печальные секреты их личной жизни.

– В такие дни, – вдруг заговорила Кэсс, – я вспоминаю, что значит быть молодой, очень молодой. – Она подняла на Вивальдо глаза. – Когда все волнует, все имеет цвет и запах, когда все – впервые и даже страдание прекрасно, потому что оно – совершенно.

– Ты играешь с огнем, Кэсс. Что касается меня, то второй раз в эту шкуру я не влез бы ни за что на свете.

Но он понимал, что она имеет в виду. Ее слова отвлекли ненадолго от мыслей об Иде и Эллисе, от жутких картин их близости. («Ты ведь говорила, что не встречалась с ним после того вечера». – «Я видела его только однажды, когда пришла сказать о своем дебюте». – «А почему потребовалось идти, могла бы обойтись звонком». – «Не было уверенности, что он вспомнит меня по телефону. А тебе ничего не сказала, потому что знала твою реакцию». – «Плевал я на твои слова, крошка, уж я-то знаю, чего ему надо – залезть к тебе под юбку». – «Господь с тобой, Вивальдо, ты что, думаешь, я не умею ставить таких нахалов на место?» – И она посмотрела на него многозначительным взглядом – разве что только не говорила: не хорохорься – ты сам пляшешь под мою дудку).

Вивальдо вдруг вспомнил себя в пятнадцать-шестнадцать лет, когда он рассекал волны у берегов Кони-Айленда или плавал в ближайшем пруду; играл в гандбол на спортивной площадке – иногда к нему присоединялся отец; валялся в канаве после уличной драки, перепачканный блевотиной, и молился только об одном – чтобы никто из врагов не воспользовался его слабостью и не добил. Он вспомнил страх, ни на минуту не отпускавший его в те дни, страх перед всем, этот страх маскировался ерничеством и пулеметными очередями ругательств. Тогда, в пятнадцать-шестнадцать лет, все действительно было в первый раз. Как ее звали? Зельда. Неужели все так и было? Летом, на крыше, под ночным звездным небом этого грязного города?

Все было впервые в те дни, когда ни за что еще не приходилось расплачиваться, все было поправимо, любовь не была сложной, а вот посетившая тебя ненароком грусть казалась вечной. Где теперь Зельда? Может, превратилась в грузную матрону с расплывшимися ягодицами и обесцвеченными волосами, похожую на ту, что ковыляла сейчас перед ними в туфлях на высоких каблуках? Ведь на эту нескладную женщину когда-то тоже смотрели с нежностью, тело ее ласкали, она чувствовала на своей груди, словно благословение, дуновение летнего ветерка и впервые ощутила в себе мужчину, и тогда же пролилась ее кровь – все впервые.

О чем, интересно, думала Кэсс?

– Ты меня не понял, – произнесла она, растягивая слова. – Я совсем не хочу снова стать той несчастной девчонкой. Мне просто вспомнилось, каким все казалось тогда, как отличалось от того, что переживаешь сегодня.

Вивальдо положил руку на ее худенькие плечи.

– Ты сегодня какая-то грустная, Кэсс. Скажи, что случилось?

Он ввел ее в темноватый и прохладный зал коктейль-холла. Официант проводил их к столику на двоих, принял заказ и удалился. Кэсс, задумчиво глядя перед собой, перекатывала соленые орешки на красном пластиковом блюде.

– Поэтому я и позвонила тебе… хотела посоветоваться. Но все не так просто. Не уверена, что я вообще понимаю, в чем тут дело. – Официант принес и поставил на стол напитки. – Впрочем, нет. Это неправда. Я, конечно, понимаю.

Она замолчала, нервно глотнула из рюмки, потом закурила.

– Это касается моих отношений с Ричардом, – вымолвила она наконец. – Не знаю, чего тут можно ждать. Похоже, между нами ничего не осталось. – Она произнесла эти слова скороговоркой, словно запыхавшаяся школьница, и, казалось, сама не верила в то, что говорила. – Нет, думаю, это тоже неправда. Конечно же, между нами всего до черта. Иначе и быть не может. Но, понимаешь, все как-то разладилось. Иногда… иногда, мне кажется, он ненавидит меня… за то, что женат, за то, что у него дети, за свою работу. А потом я понимаю, что это не так, что это не может быть правдой. – Она закусила губу и, погасив окурок, сделала попытку улыбнуться. – Бедный Вивальдо, у тебя своих забот хватает, а тут нужно выслушивать бессвязную болтовню великовозрастной эгоцентричной особы.

– Чего уж тут говорить, практически старушки, – попытался пошутить Вивальдо, не зная, как реагировать на ее слова. Ида и Эллис, хотя и оттесненные с переднего плана, все же смутно тревожили его сознание, бередили мужскую гордость. – Все это здорово напоминает обычную супружескую размолвку, ведь они бывают во всех семьях?

– Я ничего не знаю о всех семьях. И не уверена, что понимаю что-нибудь в супружестве. – Она отхлебнула из своей рюмки и как-то не к месту заявила: – Хочу надраться. – И хихикнула, обычное гордое выражение вдруг исчезло с ее лица. – Хочу надраться, и пойти на панель, и подобрать там водителя грузовика или таксиста – любого, кто будет ласкать меня, с кем я снова почувствую себя женщиной. – Она прикрыла лицо тонкой рукой, которая не могла спрятать льющихся из глаз слез. Склонив голову, она судорожно рылась в своей огромной соломенной сумке и наконец извлекла оттуда клочок бумажной салфетки, с помощью которой как-то умудрилась вытереть слезы и прочистить нос. – Прости, – сказала она. – Засиделась я дома, все кручу одно и то же в голове.

– А чего тебе крутить? Я думаю, вы с Ричардом давно уже все про себя решили. – Вивальдо вдруг услышал эти свои слова как бы со стороны и поразился, до чего сухо и равнодушно они прозвучали. Но он знал Кэсс и Ричарда тысячу лет, познакомился с ними почти ребенком, и потому никогда не думал о них как о любовниках. Иногда, глядя со стороны на Кэсс, он понимал, что, несмотря на свою миниатюрность, она имеет все, что положено иметь женщине, – красивые ноги, высокую грудь, ее изящные бедра колыхались весьма сексуально, а видя на ее запястье огромную лапищу Ричарда, он удивлялся, как она выдерживает в постели его вес. Но как все чудовищно неорганизованные люди, Вивальдо полагал, что остальное человечество ведет более упорядоченное существование и меньше предается чувственным радостям, чем он сам. Сейчас ему впервые пришло в голову, что Кэсс может быть страстной женщиной, у которой роман просто узаконен, и что она, возможно, так же пылко и бесстыдно извивается в объятиях Ричарда, как те женщины, о которых все эти годы мечтал Вивальдо.

– Я осел, – сказал Вивальдо. – Прости меня.

Кэсс улыбнулась так, словно прочла его мысли.

– Вовсе нет. Мне тоже казалось, что у нас все уже определилось, но так, наверное, не бывает. – Выпрямившись на стуле, она закурила новую сигарету и вновь заговорила, кружа, как привыкла в последнее время, вокруг некой ужасной мысли. – Размолвки я объясняла тем, что наша жизнь круто изменилась с приходом к Ричарду известности. Но дело не в этом. Причина существовала и раньше. – Теперь голос ее звучал серьезно и сухо. Сузив глаза, она смотрела на Вивальдо сквозь сигаретный дым. – Знаешь, я часто сравнивала твои жуткие похождения и нашу с Ричардом жизнь и всегда думала: как же мы счастливы! Он был у меня первым, – она запнулась и на мгновение опустила глаза. – Первым мужчиной, а я у него первой девушкой… во всяком случае, первой, кого он по-настоящему полюбил.

Она вновь опустила глаза; исповедь давалась ей тяжело. Но она понимала – назад пути нет, теперь надо все договаривать.

– Ты думаешь, он тебя больше не любит?

Кэсс не отвечала. Облокотившись на левую руку с кольцом, она задумчиво уставилась в блюдо с солеными орешками, как будто ответ находился где-то там. Крошечные стрелки на ее часах показывали без двадцати пяти семь. Ида давно покинула кабинет Эллиса и отзанималась с учителем пения. Теперь она, должно быть, уже в ресторане, подтянутая, в униформе, в предвкушении обеденной суеты. Он представил себе, как она приближается с холодным, высокомерным лицом к столику, управляясь с блокнотом и карандашом, словно то были меч и щит. У Эллиса она не могла надолго задержаться – слишком уж тот занят. А впрочем, эти деловые ребята умеют прямо в разгар дня отодрать девчонку в своих неприступных кабинетах за пару минут. Вивальдо в который раз отогнал от себя эти мысли, стараясь сосредоточиться на проблемах Кэсс. Но они тут же возвращались. А что, если Эллис пригласил ее куда-нибудь выпить, а может, уговорил не идти на работу, и они вдвоем отправились обедать в ресторан, может, они и сейчас вместе? Где? Эллис мог уговорить ее встретиться поздно вечером в артистическом баре, ей полезно показаться там вместе с ним. Нет, не то. Появление с ней на публике Эллису не принесет никакой выгоды. Эллис слишком хитер и умен. Именно поэтому он никогда не станет сравнивать в беседе возможности свои и Вивальдо. А вот натолкнуть Иду на эти сопоставления – сколько хочешь!

От этих страхов и фантазий он чувствовал себя полубольным. Если Ида любит его, тогда Эллис и весь этот сверкающий мир шоу-бизнеса не страшны. Если же нет, то с этим ничего нельзя поделать, и чем скорее кончится их роман, тем лучше. Но в душе Вивальдо понимал, что дело обстоит не так просто, что он играет сам с собой в прятки. Она могла любить его и все же – его передернуло от этой мысли, и он залпом допил рюмку – могла сейчас валяться на каком-нибудь кожаном диване, подмятая Эллисом, и стонать. Ее любовь к нему не могла умерить ее решимости стать известной певицей и заставить отказаться от карьеры, которая теперь, можно сказать, лежала перед ней на блюдечке. И пылкие уверения, что только он и его любовь дали ей силу и смелость, были, несомненно, искренними. Впрочем, они не радовали его, а, скорее, наводили на мысль, что теперь его роль закончена и он портит пьесу, отказываясь произнести свою заключительную реплику. Вивальдо покачал головой. Через полчаса, нет, через час, он зайдет в ресторан.

– Кэсс, дорогая, – услышал он свой голос, – как бы мне хотелось помочь тебе…

Она, улыбнувшись, коснулась его руки. Стрелки на часах словно застыли.

– Спасибо, – серьезно поблагодарила она. И прибавила: – Я не знаю, любит ли еще меня Ричард. Он не замечает меня больше… не видит. Не прикасается ко мне, – Кэсс подняла на Вивальдо глаза, из которых выкатились две крупные слезы и поползли вниз по щекам, она даже не попыталась утереть их, – не прикасается так давно, что я уже не помню, когда это было в последний раз. Сама я не привыкла приставать – не было необходимости. – Она утерла слезы тыльной стороной руки. – Я стала в доме кем-то вроде… вроде прислуги. Занимаюсь детьми, готовлю, оттираю унитазы, отвечаю на телефонные звонки, а он просто… не видит меня. Он всегда работает. Или ведет переговоры с… этим Эллисом, или своим литературным агентом, или еще с кем-нибудь из этих жутких типов. Терпеть их не могу, может, это злит Ричарда, но сердцу не прикажешь. – Она перевела дух, извлекла из сумки еще одну скомканную бумажную салфетку и вновь проделала с ней ту же процедуру. – Поначалу я вышучивала их, теперь прекратила, но, боюсь, поздно, это уже дела не меняет. Они все, конечно, очень занятые и важные персоны, но, ничего не могу с собой поделать, вся их деятельность кажется мне несерьезной. Ричард называет меня снобкой из Новой Англии и мужененавистницей – может, он и прав, но, клянусь, я к этому не стремлюсь, просто мне кажется, что Ричард стал хуже писать, а вот этого он мне простить не может. Что мне делать? Ума не приложу. – Она обхватила голову обеими руками и опустила глаза, из них снова заструились слезы. Вивальдо оглянулся. В этом сумрачном зале никто не обращал на них никакого внимания. А на часах было уже без четверти семь.

– А вы с Ричардом обсуждали ваши дела? – спросил он несколько некстати.

Она покачала головой.

– Нет. Просто ссорились. Мы, наверное, разучились разговаривать. Говорят, в каждом браке наступает такой момент, когда чувства уходят и супруги просто тянут вместе лямку, но с нами такого быть не может, это не то, слишком уж скоро. И я этого не хочу! – Она произнесла последние слова так яростно, что несколько человек повернули головы в их сторону.

Улыбаясь, он взял ее за руки.

– Успокойся, детка, успокойся. Давай-ка закажем тебе еще рюмочку.

– Хорошо бы. – В бокале у Кэсс была одна вода, но она все же допила. Вивальдо сделал знак рукой официанту, что они хотели бы все повторить.

– А Ричард знает, где ты?

– Нет… то есть да. Я сказала, что пригласила тебя выпить.

– Когда же он ждет тебя домой?

Она заколебалась.

– Не знаю. Еду я оставила в духовке. Ему сказала, что, если не вернусь к ужину, пусть накормит детей и поест сам. Он что-то хмыкнул и удалился в кабинет. – Она закурила, глядя перед собой отстраненным, полным отчаяния взглядом. Вивальдо догадывался, что она ему чего-то недоговаривает. – Не знаю, может, отправлюсь домой. А может быть, пойду в кино.

– Давай поужинаем вместе?

– Спасибо, но мне совсем не хочется есть. Кроме того… – Подошедший официант поставил перед ними рюмки. Кэсс подождала, пока он отойдет, и продолжала: – Понимаешь, Ричард ревнует меня к тебе.

– Ко мне? Почему именно ко мне?

– Потому что ты можешь стать настоящим писателем. А ему уже путь отрезан. И он знает это. В том-то вся трагедия. – Она произнесла этот смертельный приговор ледяным голосом, и тут Вивальдо впервые подумал, как, должно быть, тяжело Ричарду в его положении жить с такой женщиной, как Кэсс. – Да наплевать мне! Пусть даже читать разучится. – Она натужно улыбнулась и глотнула из рюмки.

– Тебе не наплевать, – сказал Вивальдо. – И с этим ты ничего не можешь поделать.

– Если бы он не умел читать, то мог бы выучиться. Я сама могла бы научить его. А вот кто он – писатель или нет, – мне действительно наплевать. Это амплуа он сам себе придумал. – Кэсс замолчала, скулы четче обозначились на ее худощавом лице. – Понимаешь, – заговорила она вновь, – он пятый сын плотника, польского иммигранта. Вот откуда все идет. Сто лет назад он продолжил бы отцовское дело и открыл скобяную лавку. А теперь должен стать писателем и поставлять Эллису продукцию для «мыльных опер». – Она гневно раздавила окурок. – И теперь между ним и этой бандой никакой разницы. – Кэсс тут же закурила новую сигарету. – Пойми меня правильно. Я ничего не имею против Эллиса и остальных персонажей. Типичные американцы, которые хотят выбиться в люди. Ричард тоже стал таким.

– И Ида, – вдруг сказал он.

– Ида?

– Думаю, она уже переговорила с Эллисом. У них на сегодня назначена встреча. Он обещал помочь ей… в карьере. – И он мрачно улыбнулся.

Она вдруг рассмеялась.

– Боже мой! Хороша парочка! Сидим здесь, ноем, жалеем себя, пьем, а наши любимые тем временем обретаются в настоящем мире, видят настоящих людей, делают настоящие вещи, словом, живут как надо. Но настоящие ли они? Настоящие? Иногда посреди ночи я просыпаюсь, потому что меня мучает этот вопрос, и тогда начинаю бродить по дому, подхожу к спящим детям, гляжу на них. Я не хочу, чтобы они выросли такими, как он. Но и такими, как я, не хотела бы их видеть. – Она отвернулась, с безнадежным видом уставившись в стену. Взволнованный вид и распущенные волосы ее очень молодили. – Что мне делать?

– Мне всегда казалось, что женщинам легче, – сказал Вивальдо.

Кэсс повернула к нему лицо, теперь она не казалась уже такой юной.

– Что легче?

– Понять, что делать.

Кэсс рассмеялась, откинув голову.

– Господь с тобой, Вивальдо. Почему?

– Не знаю. Мужчинам нужно думать о куче разных вещей. А женщинам – только о мужчинах.

Она рассмеялась еще звонче.

– Ты думаешь, это легче?

– Разве нет? Наверное, ты права.

– Послушай, Вивальдо… Если мужчины не знают, что происходит, чем они занимаются и куда идут – что делать женщинам? Если Ричард не знает, чего он хочет в жизни, как могу я помочь ему? И что мне говорить нашим сыновьям? – Ее вопрос повис в воздухе, вызвав невольное воспоминание (было десять минут восьмого) об интонациях Идиного голоса и блеске ее глаз в момент ссоры. Меня просто тошнит от вас, белых парней. Ты хочешь знать, что тебе делать, а всего-то и надо – расплатиться с долгами!

Не было ли мольбы за этим яростным потоком слов?

– Я закажу тебе еще чего-нибудь, – сказал Вивальдо.

– Хорошо. Приду домой пьяненькая, а может, еще куда подамся. Извини, я отлучусь. – Небрежным жестом она подозвала официанта, а сама, подхватив свою громадную сумку, прошествовала в дамскую комнату.

«А всего-то и надо – расплатиться с долгами». Ему казалось, что он находится на острове, окруженный со всех сторон неясным гулом, бессмысленной музыкой – всей обстановкой коктейль-холла; ему вспомнились его ошибки и промахи, в которых он обвинял Иду. Первая ссора произошла у них в апреле, спустя месяц после того, как она переехала к нему. Тогда воскресным днем позвонила его мать и напомнила, что через неделю день рождения младшего брата, Стива, и что по этому поводу соберется вся семья. Предполагая, что он постарается избежать присутствия на торжестве, она сразу же заговорила с ним ворчливым, раздражительным тоном. Этого он не выносил, и его ответные реплики звучали резко и враждебно. Все повторялось снова: стареющая запуганная женщина и ее взрослый сын продолжали разыгрывать все ту же драму, начавшуюся с его младенческих лет. Ида из кухни все слышала и смотрела на него во все глаза. Он поймал ее взгляд и вдруг, поддавшись внезапному импульсу, расхохотался и неожиданно для себя произнес: «Ты не будешь возражать, если я приду с подругой?» Он сразу же почувствовал, как напряглась Ида, – она была просто взбешена.

– Если она приличная девушка, мы будем только рады, – ответила мать.

Вивальдо тут же ощутил искреннее раскаяние, представив себе озадаченное лицо матери; она, конечно, в очередной раз подумала: ну почему старший сын всегда доставляет ей одни хлопоты? Из кухни тем временем угрожающе донеслось негромкое пение Иды.

– Она очень хорошая девушка, – быстро и совершенно искренне сказал он. И тут же, бросив случайный взгляд в сторону Иды, осекся. Он не мог произнести: мама, это цветная девушка, потому что мать на другом конце провода немедленно решит – и кто осудит ее? – что он в очередной раз собирается подвергнуть эпатажу и унижению своих родственников. – Мне хочется, чтобы вы познакомились. Правда хочется. – Его слова прозвучали абсолютно неискренне. Сам он думал: но я должен сказать им о ней. Должен заставить их с этим смириться. Вивальдо снова взглянул на Иду. Теперь она курила, листая журнал.

– Что ж, – проговорила мать, уступая ему, хотя и с некоторым сомнением, – приведи ее к нам. Соберутся все родные, тебя так давно не видели, меня то и дело спрашивают о тебе. Я знаю, что твой отец скучает по тебе, хотя и не говорит об этом, и Стивен тоже, да и все мы, Дэнни, скучаем. – Родные называли его Дэнни.

Родные – это сестра, зять, брат, отец, мать, дядья и тетки, двоюродные братья и сестры, миазмы скорби, злобы, подозрительности и страха. Неизбежные сплетни о неизвестных ему людях, разговоры о деньгах, детских болезнях, счетах за лечение, беременностях, ничтожных изменах мелких людишек, бородатые и убогие анекдоты и яростные, безумные споры о политике. По справедливости им следует жить в стойле, с лошадьми и коровами, и не судить о вещах, в которых они ничего не смыслят. Вивальдо ненавидел себя за эти мысли, как всегда сбитый с толку коварной природой своего несправедливого отношения к людям.

– О’кей, – попытался остановить он словесный поток матери. Она тем временем сообщала ему, что у отца вновь обострилось желудочное заболевание. Желудочное заболевание, как бы не так! Да у него уже вся печенка распалась. Теперь он все стены у них заблюет, ну и вонища будет!

– Так ты придешь с подругой?

– Не знаю еще. Там посмотрим.

Вивальдо попытался представить Иду в семейном кругу. Для них и он-то был большим испытанием, один он приводил семью в отчаяние. Появление Иды доведет их до белого каления, и бог знает, что скажет отец, желая, чтобы чернокожая девушка почувствовала себя раскованно.

А мать все продолжала чирикать: за краткие минуты телефонных контактов она словно пыталась достичь понимания, которое не приходило годами.

– Я приду, – сказал он, – до свидания, – и повесил трубку.

И все же когда-то он любил ее и сейчас любит, любит их всех.

Он перевел взгляд с умолкшего телефона на Иду.

– Хочешь пойти со мной на день рождения?

– Нет уж, спасибо, дорогой. Хочешь заняться семейным воспитанием и позабавить их слайдами? Цветными слайдами, – и она насмешливо глянула на него, оторвавшись от журнала.

Вивальдо рассмеялся, но чувство вины перед Идой и матерью не отпускало его.

– Мне хотелось бы познакомить вас. Им это пойдет на пользу. Они такие мещане…

– Что им пойдет на пользу? – Она опять погрузилась в чтение.

– Ну… встреча с тобой. Они неплохие люди. Просто очень ограниченные.

– Я же сказала тебе, Вивальдо, что не интересуюсь воспитанием твоей семьи.

Где-то глубоко внутри он почувствовал себя уязвленным.

– Ты что, думаешь, они безнадежны?

– На это мне глубоко наплевать. Но я решила, что больше никогда не буду подопытным кроликом для белых, которые хотят уяснить для себя, человек я или нет. Если им это не ясно, тем хуже, и тогда я лично желаю им окончить дни в страшных муках.

– Звучит не очень по-христиански, – сказал Вивальдо шутливо. Он с радостью прекратил бы этот разговор.

– Не знаю ничего лучше. Христианским заповедям меня учили все те же белые.

– О, черт! – разозлился он. – Опять то же самое.

Журнал полетел ему прямо в лицо, больно ударив по переносице.

– Что ты имеешь в виду, белый недоносок? – Она передразнила его. – Опять то же самое! Я живу в этой квартире больше месяца, а ты все еще думаешь, как забавно будет явиться со мной к твоей матери! Черт бы тебя побрал, вонючий белый либерал, ты что, думаешь, она лучше меня, а? – У нее перехватило дыхание, и она грозно двинулась на него, уперев руки в бока. – Значит, ты считаешь, что твоей потаскушке-матери будет полезно познакомиться с твоей шлюхой-негритянкой? Отвечай же!

– Да прекрати ты наконец! К нам же полиция вот-вот пожалует.

– И пусть пожалует. Я им скажу, что ты подобрал меня на улице и отказываешься платить, так и скажу. Раз считаешь меня шлюхой, тогда и обращайся со мной как со шлюхой, черт бы тебя побрал вместе с твоей белой висюлькой!

– Ида, я сказал глупость, прости. Но я совсем не то имел в виду, что ты думаешь. И, конечно, не хотел тебя обидеть.

– Нет, хотел. И имел в виду именно то. Знаешь почему? Потому что ты так устроен. Все вы, белые мужики, так устроены. А ваши белые подружки с плоскими задницами мнят о себе, что писают лучшим имбирным пивом и между ног у них бриллиант чистой воды. Если бы не проститутки, вам и перепихнуться было бы не с кем. Это факт. Все вы затраханные людишки. Слышишь? Затраханные людишки.

– Ладно, – сказал он устало. – Пусть мы затраханные людишки. Только замолчи. У нас и так забот хватает.

Это соответствовало истине: и хозяин дома, и соседи, и местный полицейский не одобряли присутствия Иды в квартире. Так что выразился он еще слишком тактично.

Ида изобразила на лице притворное раскаяние:

– Прости. Я совсем забыла. – Она вернулась на кухню, открыла сервант и побросала на пол все находившиеся там тарелки. Слава богу, их было немного.

– Хоть о чем-то пожалеешь, – сказала она. Единственные два стакана она вдребезги разнесла о холодильник. Вивальдо заслонил собой проигрыватель и, глядя на мечущуюся по кухне со слезами на глазах Иду, вдруг расхохотался. Она набросилась на него, как фурия, била и царапала его, а он, обороняясь рукой, продолжал смеяться. У него даже живот заболел. Жильцы потеряли терпение: кто колотил по трубе, кто по стене или по полу, а Вивальдо все хохотал. В конце концов он свалился на пол и катался, заливаясь смехом. Наконец к нему нехотя присоединилась Ида.

– Вставай с пола, ты, болван. Боже, ну какой же ты болван!

– Я же из породы затраханных людишек, – объявил он. – Боже, смилуйся надо мной. – Ида снова не могла удержаться от смеха, он потянул ее за собой на пол. – Смилуйся надо мной, детка, – сказал он. – Пожалей. – Стуки не прекращались, и тогда он сказал: – Вот ведь поселились в доме затраханные людишки, даже нельзя спокойно заняться любовью…

Кэсс вернулась, успев за время отсутствия причесаться и освежить косметику, глаза ее горели сухим огнем. Она села на свое место и подняла рюмку.

– Я готова, можно уходить, – сказала она и прибавила: – Спасибо тебе, Вивальдо. Не поговори я сейчас с другом, боюсь, не смогла бы жить.

– Смогла бы, – проговорил Вивальдо, – но я понимаю, что ты имеешь в виду. За тебя, Кэсс, – и тоже поднял рюмку. Было без двадцати восемь, теперь он уже боялся звонить в ресторан. Вот расстанется с Кэсс, тогда и позвонит.

– Что ты собираешься делать? – спросил он.

– Не знаю. Думаю нарушить одну из заповедей, кажется, шестую. О прелюбодеянии.

– Нет, прямо сейчас.

– Сейчас и собираюсь нарушить.

Оба рассмеялись. Что-то подсказало Вивальдо, что она не шутит.

– Я его знаю?

– Ты с ума сошел? Представь себе людей из окружения Ричарда!

Вивальдо улыбнулся.

– Ну хорошо. Только, пожалуйста, без глупостей, Кэсс.

Она опустила голову.

– Вряд ли я способна на измену, – пробормотала она и прибавила: – Давай уйдем.

Они подозвали официанта, расплатились и вышли на улицу. Солнце садилось, но пекло не меньше. Камень, сталь, дерево, кирпич и асфальт, весь день поглощавшие жар, будут теперь отдавать его до утра. В молчании прошли они два квартала до Пятой авеню, и было в этом молчании нечто, из-за чего Вивальдо оттягивал момент расставания, ему почему-то не хотелось отпускать Кэсс.

Они остановились на безлюдном перекрестке, где почти не было движения.

– Тебе куда? – спросил он.

Она окинула взором улицу. Со стороны парка показалось желто-зеленое такси.

– Не знаю. Пойду, наверное, в кино.

Машина остановилась перед светофором. Кэсс резко вскинула руку.

Вивальдо вновь предложил свои услуги:

– Хочешь, пойдем вместе? Я буду твоим телохранителем.

Она рассмеялась.

– Спасибо, Вивальдо, но в этом нет необходимости. Меня больше не нужно опекать. – Такси свернуло в их сторону, подъехало и остановилось. Вивальдо посмотрел на Кэсс, удивленно подняв брови.

– Ну… – начал было он.

Она открыла дверцу машины. Вивальдо придержал ее рукой.

– Спасибо, Вивальдо, – повторила она. – Спасибо за все. Я тебе скоро позвоню. Или ты позвони. Я буду дома.

– О’кей, Кэсс, – он легко потрепал ее по щеке. – Будь умницей.

– И ты. До свидания. – Она села в такси, Вивальдо захлопнул за ней дверцу. Кэсс склонилась к шоферу, что-то говоря, и машина, тронувшись, покатила к центру. Она, обернувшись, успела помахать ему рукой, и тут такси свернуло в сторону.

Для Кэсс прощание с Вивальдо было как прощание моряка с землей: кто знает, что случится за то время, пока он будет вдали от нее. После пересечения 20-й улицы и Седьмой авеню Кэсс попросила шофера проехать еще квартал и высадить ее у кассы кинотеатра «Лоус Шеридан», там она расплатилась и в конце концов оказалась на балконе этой чудовищной обители идолопоклонства. Она закурила, радуясь, что находится в темноте, которая не давала ей, однако, чувства защищенности. На экране тем временем вовсю виляла бедрами девица, оказавшаяся при ближайшем рассмотрении Дорис Дей. Кэсс вдруг подумала: безумие было идти в кино, я его терпеть не могу, и неожиданно для себя разревелась. Она плакала, продолжая смотреть на экран, завеса слез отделяла от нее широкое красное лицо Джеймса Кегни, которое не поддавалось никакому гриму. Взглянув на часы, Кэсс увидела, что сейчас ровно восемь. Много это или мало? – задала она себе идиотский вопрос, зная, что из такого вот глупого поведения проистекают многие ее беды. Боже мой, тебе тридцать четыре года, выходи на улицу и звони ему. Но она выжидала, не переставая задавать себе один и тот же вопрос: рано сейчас звонить или поздно. Наконец, когда на экране стала свирепствовать широкоформатная цветная буря, Кэсс спустилась вниз и отыскала телефонную будку. Войдя внутрь, набрала номер, услышала автоответчик и, снова поднявшись на балкон, села на свое место.

Кэсс с трудом высидела этот бесконечный фильм. В девять часов она спустилась вниз, решив выпить где-нибудь по дороге домой. Дом. И она опять набрала тот же номер.

Один гудок, второй… Потом трубку подняли. Молчание. И вдруг агрессивное «алло», произнесенное с непередаваемо протяжной интонацией.

У нее перехватило дыхание.

– Алло!

– Алло, Эрик?

– Да.

– Это я, Кэсс.

– О, – удивился он и тут же, спохватившись: – Как поживаешь, Кэсс? Спасибо, что позвонила. А я вот сижу здесь, пытаюсь читать пьесу и постепенно схожу с ума. Настроение просто отчаянное.

– Мне кажется, ты ждал, что я позвоню. – Теперь попробуйте сказать, подумала она в состоянии какого-то иррационального смятения, что я не играю в открытую.

– Что ты сказала, Кэсс? – Но по тону вопроса она почувствовала, что он понял ее.

– Я сказала, что ты, должно быть, предвидел этот звонок.

Помолчав, он признался:

– Да. В какой-то степени. – И прибавил: – А где ты, Кэсс?

– На углу, рядом с твоим домом. Можно подняться?

– Конечно.

– Хорошо. Через пять минут буду у тебя.

– О’кей. Послушай, Кэсс…

– Да?

– У меня дома нет ни капли спиртного. Купи бутылочку виски, я тут же расплачусь.

– Какую предпочитаешь марку?

– Все равно. Какую хочешь.

Случилось чудо: на душе у нее полегчало, словно камень свалился. Она рассмеялась:

– «Блейк Лейбл»?

– Отлично.

– Сейчас буду.

– Жду тебя.

Она повесила трубку, продолжая глядеть на черный сверкающий аппарат, принесший ей… спасение? Затем вышла на улицу и, зайдя в первый попавшийся винный магазин, купила бутылку виски. Бутылка, оттягивая сумку из соломки, делала существование Кэсс более реальным – как наличие железнодорожного билета делает неизбежной будущую поездку.

Что она скажет ему? Что он скажет ей?

Она услышала в домофоне его голос: «Это ты, Кэсс?» и поспешила ответить: «Да». По лестнице она взбежала как девочка. Эрик ждал ее у дверей, улыбающийся и бледный, одет он был в тенниску и старые армейские брюки. Его подлинность испугала Кэсс, а также красота… или, точнее, мощь его облика, что в мужчине почти одно и то же. Казалось, она видит его впервые – короткие взъерошенные рыжие волосы, почти квадратный, прорезанный морщинами лоб, брови, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении гуще, а глубоко посаженные глаза – темнее. На подбородке небольшая ямка, ее Кэсс прежде не замечала. Рот выглядел больше, губы – полнее, зубы – не совсем ровными. Эрик был небрит, щетина отливала золотом в желтом свете лестничной клетки, брюки – без ремня, на голых ногах – кожаные сандалии.

– Заходи, – пригласил он, и Кэсс быстро проскользнула внутрь, не касаясь его тела. Эрик закрыл за ней дверь.

Пройдя на середину комнаты, она оглядела ее ничего не видящими глазами; потом они обменялись робкими, затравленными взглядами, не осмеливаясь помыслить о том, что может произойти. Эрик был испуган, но не подавал виду. Кэсс чувствовала, что ее изучают, прикидывают, какова она – новая загадка. Ничего еще не решив, он как бы примерялся к ней, и Кэсс догадалась: понять, что таится в его сердце, можно только открыв свое. А вот что скрывается в ее сердце, она-то и не знала… или не хотела знать.

Эрик взял у нее сумку и положил на книжную полку. По его неуверенным движениям Кэсс поняла, что он не привык принимать у себя женщин. На проигрывателе стояла Пятая симфония Шостаковича, на кровати валялась раскрытая пьеса «Рай для охотников», освещенная светом ночника. Настольная лампа была еще одним и последним источником света в этой комнате. В небольшой квартирке не было почти никакой обстановки, атмосфера почти монашеская – здесь не столько жили, сколько трудились, и внезапно Кэсс остро почувствовала, как неприятно может быть Эрику вторжение женского начала в его неприхотливое жилище.

– Давай выпьем, – предложил он и вытащил из ее сумки бутылку. – Сколько я тебе должен?

Она сказала, и он нерешительно вручил ей несколько мятых банкнот из тех, что лежали на камине рядом с ключами. Потом пошел на кухню, по дороге раскупоривая бутылку. Кэсс видела, как он достает стаканы и лед. На кухне был страшный беспорядок, у Кэсс руки чесались пойти и прибраться там, но она не решалась – не те еще у них отношения. Она устало подошла к кровати и, присев на краешек, взяла в руки пьесу.

– Не могу понять, хорошая это пьеса или плохая. Никак не разберусь. – Неуверенность делала его южный акцент более заметным.

– Кого ты играешь?

– Одного негодяя по имени Малкольм. – Поглядев список действующих лиц, Кэсс узнала, что так звали сына Эгана. Текст был весь очеркан карандашом, были замечания и на полях. Она прочитала одно: «Тут стоит вспомнить то, что я знаю об Иве». Эта надпись относилась к реплике: «Не буду принимать этот чертов аспирин. У человека болит голова, так дайте ему почувствовать эту боль».

– Хочешь воду или только лед? – крикнул Эрик.

– Немного воды, пожалуйста.

Вернувшись в комнату, Эрик вручил ей хайболл[61].

– Я играю последнего мужского представителя большой и богатой американской семьи, составившей состояние путем разных махинаций и темных делишек. Продолжать в том же духе я не могу – изменились законы, и потому мне остается только заделаться крупным профсоюзным боссом, а мой папаша даже готов упечь меня за решетку как коммуниста. У нас с ним есть парочка отличных сцен. В общем, один другого стоит. – Эрик широко улыбнулся. – Спектакль может с треском провалиться.

– Главное, постарайся, чтобы у нас были билеты на премьеру.

Воцарилось молчание, в нем словно эхом отдавалось произнесенное ею «нас», оно гремело сильнее всех ударных в симфонии Шостаковича.

– Да я весь зал заполню своими друзьями, – сказал он, – так что тебе не стоит беспокоиться. – Они вновь замолчали. Эрик сел на кровать рядом с Кэсс и посмотрел ей в глаза. Она отвела взгляд.

– Ты заставляешь меня переживать необычные чувства, – вымолвил он. – Не думал, что когда-нибудь вновь испытаю их.

– О чем ты? – спросила Кэсс и тут же добавила: – Ты заставляешь меня испытывать то же самое. – Она понимала, что он хочет помочь ей, беря инициативу в свои руки.

Подавшись вперед, Эрик накрыл ее руку своей, затем поднялся и зашагал по комнате.

– А как же Ричард?

– Не знаю, – сказала она. – Не понимаю, что происходит между мной и Ричардом. – Кэсс заставила себя взглянуть Эрику в глаза и поставила бокал на столик рядом с кроватью. – Но дело здесь не в тебе… Ты к этому не имеешь отношения.

– Пока не имею. Или еще не имею. – Эрик положил сигарету в пепельницу, стоявшую на камине позади него. – Но я, кажется, понимаю, о чем ты. – Он выглядел каким-то взбудораженным, и это внутреннее беспокойство заставило его вновь приблизиться к ней, а значит, и к постели. Кэсс охватила дрожь, и он это видел, но по-прежнему не прикасался к ней, хотя и не сводил с нее тревожных, вопрошающих глаз. Рот его был приоткрыт.

– Дорогая Кэсс, – проговорил он и улыбнулся, – у нас есть настоящее, это правда, но не думаю, что у нас есть будущее.

Если мы воспользуемся настоящим, мелькнуло у Кэсс в голове, тогда, возможно, обретем и будущее. Впрочем, что подразумевать под «будущим»? Дыхание Эрика обожгло ей лицо и шею, он склонялся все ниже, пока не коснулся ее губами. Кэсс гладила его волосы. Она чувствовала его страстный порыв и одновременно неуверенность, отчего он казался много моложе ее. Это как-то по-новому возбуждало Кэсс, она впервые поняла, с какой силой притягивают некоторых зрелых женщин молодые мужчины, и это испугало ее. Страх проистекал из столь непривычной для нее роли: ничего в ее прежней жизни не предвещало, что ее тело станет приманкой для юношей и надгробным памятником ее самоуважению. Она отправлялась в долгое путешествие, которое могло окончиться годы спустя на какой-нибудь жуткой вилле у берега моря в обществе турка или испанца, еврея или грека, а может, и араба, словом, представителя нации, исконно обожествлявшей фаллос. И все же ей не хотелось отступать. Несмотря на то, что она не понимала весь смысл совершавшегося сейчас, несмотря на то, что не понимала, куда ее это приведет, несмотря на весь свой страх, отступать не хотелось. Над камином вился дымок от сигареты Эрика, – хорошо, если сигарета по-прежнему находится в пепельнице. Голова Кэсс лежала теперь на пьесе, а симфония приближалась к финалу. Отвратительная, должно быть, сцена, подумала Кэсс, если заснять ее на пленку: замужняя женщина не первой молодости постанывает от одолевшей ее похоти на неприбранной случайной кровати под чужим мужчиной, который ее не любит и которого не любит она. Любовь, знает ли кто-нибудь, что это такое, мельком подумала она. Эрик положил руку ей на грудь – ощущение было необычным, новым, не похожим на прикосновение Ричарда. Но любовь ли это? И что чувствует Эрик? Просто секс, решила она, но и это не было ответом, а если и было, то ничего не проясняло. Эрик оторвался от нее со вздохом и, поднявшись, пошел к камину за сигаретой. Прислонившись к стене, он некоторое время изучающе смотрел на нее, его взгляд поведал ей, что груз непроизнесенного делает дальнейшие отношения между ними невозможными. Действительно, ну на каких основаниях они могли развиваться? Эти поиски вслепую были ненадежным фундаментом и не могли удержать сколько-нибудь значительный вес.

Эрик вернулся, сел на постель и сказал:

– Ладно. Выслушай меня. О Ричарде я знаю. Хотя не совсем верю, когда ты говоришь, что я не имею никакого отношения к тому, что происходит между вами. Конечно же имею. Хотя бы потому, что нахожусь сейчас рядом с тобой. – Кэсс уже приготовилась что-то сказать, но он остановил ее движением руки. – Но это все неважно, я не собираюсь спорить по этому поводу. И мне не к лицу защищать традиционную мораль. – Он улыбнулся. – Между нами протянулась какая-то нить, я не совсем понимаю, что это такое, хотя склонен принять наши отношения всерьез. – Он взял ее руку и поднес к своей небритой щеке. – Но у меня тоже есть возлюбленный, Кэсс; это юноша, француз, через несколько недель он приедет в Нью-Йорк. Не знаю, что будет после, но… – он выпустил ее руку, встал и снова зашагал по комнате, – он тем не менее приедет. Мы с ним не расставались более двух лет, а это кое-что значит. Думаю, если бы не он, я бы не отсутствовал так долго. – Голос Эрика звучал напряженно и страстно. – Что бы ни случилось, Кэсс, знай, я любил его и люблю поныне. Никого прежде я не любил с такой силой и… – он задрожал всем телом – …видимо, никогда не сумею так полюбить.

Это признание не застало Кэсс врасплох – она помнила имя, начертанное на полях, – Ив. Но лучше, если он сам назовет его. Ее взволновали слова Эрика, она испытывала странное чувство, словно могла помочь ему нести груз любви к этому неизвестному юноше, имевшему над ним такую власть.

– Он, наверное, очень необычный молодой человек, – произнесла она. – Скажи, как его зовут, расскажи мне о нем.

Эрик снова сел на кровать рядом с ней. У него виски кончилось, он глотнул из ее бокала.

– Да, собственно, рассказывать-то нечего. Его зовут Ив. – Он помолчал. – Не представляю, какое впечатление на него произведет Америка.

– И все мы, – прибавила Кэсс.

Он улыбнулся:

– И все мы. Не могу сказать, что понимаю свою собственную реакцию на здешнюю жизнь. – Они рассмеялись. Кэсс отхлебнула немного виски. Им стало легче и свободнее друг с другом, они чувствовали себя давними добрыми друзьями. – Видишь ли, я чувствую ответственность за него. Если бы не я, он никогда не оказался бы здесь. – Эрик взглянул ей в глаза. – Отца своего он не помнит, а его мать – хозяйка бистро в Париже. Он ненавидит ее или считает, что ненавидит.

– Необычная модель, правда? – Сказав это, она готова была тут же проглотить свой язык. Но было уже поздно, и она попыталась хоть как-то смягчить свой промах: – Нам всегда говорили, что мужчины, предпочитающие в сексе свой пол, обычно любят матерей и ненавидят отцов.

– У меня нет столь подробной информации, – иронически произнес Эрик. – В Париже я встречал уличных мальчишек, у которых нет возможности ненавидеть отца или мать. Оба в их жизни просто отсутствуют. Впрочем, они ненавидят les flics – полицейских; наверное, какой-нибудь благополучный американский ученый слизняк додумался бы до того, что полицейский замещает вытесненный образ реального отца – отсюда и ненависть. Мы здесь, в Штатах, вообще слишком много знаем о «вытесненных» образах и слишком мало о настоящих – просто об отцах, старомодных фигурах. Мне же кажется, что мальчишки ненавидят полицейских просто за то, что те при каждом удобном случае избивают их до полусмерти.

Она почувствовала непроизвольное отчуждение от него, вернее, от подобного взгляда на мир. Ей не хотелось, чтобы он смотрел на жизнь столь мрачно: этот взгляд не мог сделать его счастливым, а следовательно, угрожал и ей. В ее жизни полицейские не играли никакой роли, и ей даже в голову не приходило почувствовать угрозу с их стороны. Полицейские не были ни друзьями, ни врагами, они являлись просто частью городского ландшафта, следили за порядком и за тем, чтобы все было по закону; если полицейский – она считала всех их людьми недалекими – забывался, его нетрудно было поставить на место. Нетрудно, если ты занимал более высокое положение и обладал большей властью, чем он. Ведь на то, чтобы понять, на кого они работают, у полицейских ума хватало, и ни за что на свете они не стали бы надрываться ради беспомощных и слабых.

Кэсс гладила Эрика по голове, вспоминая, как спорила с Ричардом в самом начале их знакомства на ту же тему: он тогда остро ощущал разделявшую их социальную границу и даже прозвал ее «пленницей рода». Тогда Кэсс стоило большого труда разубедить его, заставить воспринимать ее вне связи с теми, кто держит в руках кнут власти.

Эрик положил голову ей на колени и сказал:

– Вот и все, во всяком случае все, что я могу рассказать на этот день. Мне кажется, тебе следует это знать. – Он колебался, чего-то недоговаривая, сглотнул слюну, и она увидела, как задвигалось адамово яблоко на его горле. Потом выговорил: – Я ничего не могу обещать тебе, Кэсс.

– А я и не жду никаких обещаний. – Она наклонилась и поцеловала его в губы. – Ты очень красивый, – сказала она, – и очень сильный. Я ничего не боюсь.

Эрик посмотрел на нее снизу вверх, показавшись Кэсс одновременно ее ребенком и ее мужчиной – по ее бедрам пробежала дрожь. Он поцеловал ее, вытащив из волос две шпильки, – и сразу же утонул в золотых волосах. Потом, притянув к себе, уложил рядом. Радуясь и волнуясь, как дети, они разделись, восхищенно любуясь друг другом. Кэсс почувствовала, что возвращается в то далекое, почти забытое время, когда она еще не звалась Кэсс, а была бесхитростной, кроткой, горделивой, ждущей решения своей судьбы Клариссой, когда душа еще не была усталой, а любовь, хотя уже маячила на дороге, до калитки еще не добралась. Эрик не сводил глаз с ее тела, оно казалось ему свежесозданным творением, еще влажным – только что из рук Творца, и его восхищение передалось Кэсс. Глядя, как он идет выключить настольную лампу, она любовалась им, вспоминая тела своих детей, Пола и Майкла, которые вышли из ее лона, – такие совершенные, так много обещавшие в будущем. Слезы брызнули у нее из глаз, подобно роднику, забившему в пустыне от жезла Моисеева. В свете ночника, горевшего над ее головой, тело Эрика блистало, и у Кэсс рука не поворачивалась погасить свет. Она следила за ним во все глаза. Вот он нагнулся, чтобы снять давно уже замолкнувшую пластинку, вот отключился зеленый глазок проигрывателя, вот Эрик повернулся, глядя на нее очень серьезно потемневшими, запавшими глазами. И Кэсс, меньше, чем когда-либо, понимая, что такое любовь, радостно улыбнулась ему, а он ответил ей робкой ликующей улыбкой. Роли их странным образом уравнялись: каждый как бы заново учился любви и учил другого. И каждый боялся, что безжалостный свет приподнимет покров над самыми невероятными, неразгаданными тайнами.

Кэсс выключила ночник, продолжая видеть в сумерках его надвигающееся тело. Эрик взял ее с непосредственностью и пылкостью юноши: она пробудила в нем дотоле дремавшего зверя, и тот вырвался из клетки с яростью, ошеломившей и изменившей обоих. После он заснул у нее на груди, словно ребенок. Она разглядывала его слегка приоткрытый рот, выступающие вперед матово поблескивающие зубы, тонкую серебристую струйку, стекающую с уголка рта, слабо пульсирующую жилку на поросшей рыжим пушком руке – она давила ей на бедро; одна нога с обращенным к ней коленом поджата, на лежащей ладонью кверху руке подрагивал мизинец; Эрик лежал так, что живота и полового органа не было видно.

Кэсс взглянула на часы. Десять минут второго. Надо возвращаться домой. Чувства вины не было, и это ее обрадовало, хотя некоторая тревога оставалась. Она освободилась от тяжелого груза, снова стала собой – впервые за долгое время.

Кэсс осторожно высвободилась из объятий спящего Эрика, поцеловала его в лоб и укрыла. Затем пошла в ванную и приняла душ. Под струей воды она тихонько запела, а потом с наслаждением вытерлась полотенцем, хранившим его запах. Она одевалась, продолжая мурлыкать себе под нос, потом стала приводить в порядок волосы, но вспомнила, что шпильки остались на ночном столике. Она вышла из ванной и увидела Эрика, сидящим в постели с сигаретой в руке. Они улыбнулись друг другу.

– Как ты себя чувствуешь, детка? – спросил Эрик.

– Чудесно, а ты?

– Тоже чудесно, – и он смущенно засмеялся. Потом спросил: – Тебе нужно уходить?

– Да. Нужно. – Она взяла с ночного столика шпильки и заколола волосы. Эрик притянул ее к себе и поцеловал.

Странный поцелуй, в его продолжительности было что-то печальное. Казалось, он искал в ней нечто такое, что давно уже отчаялся найти, сомневаясь, что это возможно.

– Ричард проснется?

– Не думаю. Впрочем, это неважно. Мы теперь редко проводим вечера вместе – он работает, я читаю, или иду в кино, или смотрю телевизор. – Она коснулась ладонью его щеки. – Не беспокойся.

– Когда я увижу тебя?

– Скоро. Я позвоню.

– А я могу позвонить? Или ты считаешь, лучше не надо?

Она заколебалась.

– Все равно. – Оба подумали: пока все равно. Он поцеловал ее еще раз.

– Жаль, что ты не можешь остаться, – сказал он. И снова засмеялся. – Мы еще в самом начале, надеюсь, ты это понимаешь.

– Конечно, понимаю, – сказала она. Эрик прислонился к ней своей небритой щекой. – Но сейчас мне нужно ехать.

– Проводить тебя до такси?

– Эрик, не говори глупости. Какой смысл?

– Мне приятно. Подожди минуточку. – Он соскочил с кровати и поспешил в ванную. Кэсс слушала журчание и плеск воды, обводя еще раз взглядом жилище Эрика – теперь все здесь казалось до боли знакомым. Надо будет выбраться сюда поскорее, чтобы все привести в порядок. Днем это будет трудно сделать, разве что в субботу. Кэсс сообразила, что для романа ей понадобится прикрытие, и подумала об Иде и Вивальдо.

Эрик вышел из ванной, надел трусы, брюки и тенниску, сунул ноги в туфли. Тщательно вымытое лицо было сонным и бледным. Распухшие губы пылали как у античных героев и богов на фресках.

– Ты готова? – спросил он.

– Готова. – Он передал ей сумку.

Обменявшись быстрым поцелуем, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Эрик держал свою руку на талии Кэсс. Они молча шли по совершенно пустой улице. Люди виднелись только за стеклами баров, они отчаянно жестикулировали и, казалось, что-то выкрикивали там, в чаду, при желтоватом освещении; в боковых улочках тоже шла своя ночная жизнь, там бродили во мраке люди с собаками на поводках, те что-то вынюхивали, и казалось, их хозяева тоже. Они миновали кинотеатр и вышли на авеню в том месте, где находилась больница, и в тени этого большого, похожего на шатер здания обменялись улыбками.

– Я так рад, что ты позвонила, – сказал он. – Просто ужасно.

– А я рада, что ты оказался дома, – отозвалась она.

Они еще издали увидели такси, и Эрик поднял руку.

– Через пару дней позвоню, – сказала Кэсс. – В пятницу или в субботу.

– Буду ждать. – Такси остановилось. Эрик открыл дверцу и помог ей сесть, потом наклонился и поцеловал на прощание.

– Будь умницей.

– Ты тоже. – Он захлопнул дверцу и помахал рукой. Такси двинулось с места, и, отъезжая, Кэсс видела, как он в одиночестве возвращается на длинную и темную улицу, только что пройденную ими вместе.

На пустынной Пятой авеню совсем не было телефонных будок, и Вивальдо, миновав погрузившийся в тишину высокий многоквартирный дом, вышел на Шестую авеню и, заскочив в первый попавшийся бар, тут же бросился к телефону. Набрав номер ресторана, он довольно долго ждал, прежде чем услышал в трубке раздраженный мужской голос. Вивальдо попросил позвать Иду Скотт.

– Она сегодня не работает. Сказала, что неважно себя чувствует. Попробуйте позвонить ей домой.

– Спасибо, – поблагодарил он, но мужчина уже повесил трубку. Вивальдо словно окаменел, он не испытал никаких чувств, даже удивления, но ему пришлось-таки привалиться к стенке будки, чтобы справиться с леденящей слабостью и головокружением. Потом, собравшись с духом, он набрал собственный номер. Там никто не отвечал.

Выйдя из телефонной будки, Вивальдо оказался в баре, обычном баре для рабочего люда, в зале работал телевизор – показывали чемпионат по борьбе. Он заказал двойное виски и облокотился на стойку. Его окружали люди, которых он знал с детства, почти с пеленок. Как будто вернулся домой после долгого, принесшего одни разочарования путешествия, вернулся, чтобы узнать, что за это время стал чужаком. Они не смотрели на Вивальдо, или так только казалось, впрочем, таков был стиль этих людей; но если они и не замечали обычно всех деталей, все же видели гораздо больше, чем полагали другие. Стоявшие рядом два негра в рабочих одеждах, похоже, заключили пари, кто победит в поединке, но за его развитием следили как-то вяло. Они шумно беседовали, подшучивая друг над другом – улыбка не сходила с их лиц, – и часто заказывали спиртное, то взрываясь громким смехом, то вновь переключаясь на чемпионат. Большинство же мужчин, рассеянных поодиночке вдоль стойки, стояли, молча уставившись в телевизор или просто о чем-то думая. В глубине бара располагались кабинки. В одной сидели две негритянские супружеские пары: пожилые муж и жена и совсем юная парочка. В другой – потягивали пивко трое на вид беспутных юношей; а в третьей – мужчина с необычной внешностью, возможно, перс, накачивал спиртным смазливую девицу с косичками. Супружеские пары о чем-то серьезно беседовали, пожилая негритянка, подавшись вперед, что-то доказывала остальным с большим пылом; юноши громко ржали, исподтишка посматривая на смуглолицего мужчину и смазливую девушку, – если этим вечером не случится чего-нибудь необычного, они, как всегда, отправятся к кому-нибудь на хату и будут там дрочить на глазах друг у друга. Седовласый бармен в очках на располневшем лице следил из-за стойки за телевизионным матчем. Вивальдо тоже перевел взгляд на экран, где два рыхлых мужика, далеко не первой молодости, тузили друг друга на ковре, время от времени их сменяла на экране чувственно улыбающаяся блондинка, рекламирующая мыло, но зрелище на ковре было более чувственным, чем ее оскал. Один из присутствующих, по виду бесполое существо с мощной челюстью, вдруг жадно, с нервическим удовольствием сделал несколько затяжек, а потом снова уставился на экран телевизора, где продолжали бороться, издавая стоны, мужчины, которым давно пора было лежать в постели – возможно, даже друг с другом.

Где она? Где? С Эллисом, конечно. Но где? В ресторан она позвонила, а ему – нет. Она скажет: «У нас ведь не было никаких планов, дорогой. Я знала, что ты встречаешься с Кэсс, и была уверена, что вы поужинаете вместе». Где она? Да пошла она к черту! Скажет: «Дорогой, ну не надо так. Представь, что я устраиваю тебе скандал всякий раз, когда ты задерживаешься, пропускаешь с кем-то по рюмочке. Я доверяю тебе, и ты должен доверять мне. А что, если я действительно стану певицей, тогда мне придется видеть множество людей, как ты тогда будешь к этому относиться?» Она доверяет ему только потому, что ей наплевать на него, пошла она к черту! Черт бы ее побрал. Черт бы ее побрал.

О, Ида… Она скажет: «Когда ты ушел, позвонила мама, она просто потеряла голову. Отец подрался с кем-то, его сильно порезали, я только что вернулась из больницы. Мама хотела, чтобы я осталась у нее, но я знала, что ты будешь волноваться, и поспешила домой. Им не нравится, что я живу у тебя, может, они со временем привыкнут, но пока, думаю, отец именно из-за этого стал таким вспыльчивым. Он еще не успел оправиться после смерти Руфуса, ты ведь знаешь, дорогой. Налей мне, пожалуйста, чего-нибудь, я просто валюсь с ног».

Черт бы ее побрал. Черт бы ее побрал.

Она скажет: «Вивальдо, ну как ты можешь так думать? Ведь ты знаешь, как я люблю тебя!» В голосе ее будет слышаться волнение, на глаза навернутся слезы. Внезапно, хотя он знал, что сам придумывает все эти объяснения, в нем ожила надежда, горло свела судорога, он отмел прочь все сомнения. Может быть, она все же любит его, может быть… но тогда почему они не могут достучаться друг до друга? Возможно, тут во многом его вина, он не умеет отдавать, не умеет любить. Любовь – страна, о которой он ничего не знает. Он даже неохотно признал, что, может быть, и не любит Иду. Может, только потому, что она не белая, он и осмелился предложить ей себя. Возможно, в глубине души он надеялся, что она не посмеет презирать его.

Если она догадывается об этом, гнев ее может быть страшен, и ему никогда не удастся покорить ее.

Вивальдо вышел из бара и снова оказался на улице, не зная, что ему делать, зная только одно – домой он не пойдет. Ему хотелось поделиться своей болью с другом, мужчиной, но у него не было друзей, разве что Руфус. Вивальдо хотел позвонить Эрику, но передумал. Что он знал теперь о жизни Эрика? А вникать в нее сегодня просто не мог.

Он шел куда глаза глядят. Понимая, что неспособен сегодня вечером сидеть в кино, прошел из конца в конец 42-ю улицу, этот громадный синюшный шрам на лице города, а затем по пустынной Шестой авеню добрался до Гринич-Виллидж. Ему опять пришла в голову мысль позвонить Эрику, но он тут же отогнал ее. Он повернул на восток, в сторону парка, певцов там сегодня не было, только неясные тени мелькали среди деревьев, а когда он выходил из парка, туда проследовал полицейский. Теперь он шел по Макдугал-стрит. Здесь попадались смешанные, черно-белые парочки – вызывающе белые, декоративно черные, – а живущие тут итальянцы взирали на них с ненавистью, они вообще ненавидели всю местную богему, которая принесла району дурную славу. В конце концов эти итальянцы хотели всего-навсего считаться примерными американцами, и разве можно осуждать их за веру в то, что не шляйся здесь так много евреев, наркоманов, пьяниц, голубых и проституток, им жилось бы гораздо лучше? Вивальдо заглядывал во все бары и кафе в надежде увидеть какое-нибудь знакомое и приятное лицо, но все злачные местечки были забиты бородатыми юнцами с трусливыми физиономиями предателей и инфантильными плоскими девицами с длинными волосами.

– Ну и как ты поживаешь со своей шлюшкой?

Вивальдо резко обернулся и увидел Джейн. В стельку пьяная, она стояла, покачиваясь, рядом с простоватым типом, он, кажется, работал в рекламе.

Вивальдо буквально испепелил ее взглядом, и она поторопилась со смехом успокоить его:

– Ладно, не бесись, я пошутила. Неужели у старой подружки нет никаких прав? – Мужчине она сказала: – Это мой старый друг, Вивальдо Мур. А это Дик Линкольн.

Вивальдо и Дик Линкольн сухо кивнули друг другу.

– Как поживаешь, Джейн? – спросил вежливо Вивальдо и повернулся, чтобы идти, как он полагал, в противоположную сторону.

Но они, конечно же, пошли в ту же самую.

– Просто отлично, – ответила она. – Мне повезло – чудом выжила…

– Ты разве болела?

Джейн укоризненно посмотрела на него.

– А ты разве не знал? Нервный срыв. Из-за несчастной любви.

– Я его знаю?

Она рассмеялась чуточку напряженно.

– Из-за тебя, негодяй.

– Извини, я привык к твоим мелодраматическим преувеличениям, но мне приятно слышать, что у тебя все хорошо.

– Теперь великолепно, – и она по-девчоночьи подпрыгнула, тяжело повиснув на руке Линкольна. – Дик не занимается самоедством, а то, что любит, из рук не выпустит. – Мужчина, которого она так представляла, поежился, его румяное лицо выражало неуверенность, он не знал, как ему держать себя, хотел только одного – выглядеть благородным.

– Пойдем выпьем все вместе, – предложила Джейн. Они остановились на углу рядом с баром, идущий оттуда свет падал на них. Освещение искажало ее лицо, глаза казались тлеющими угольками, натужная улыбка обнажала десны. – Тряхнем стариной.

– Нет, спасибо, – отказался Вивальдо. – Я иду домой. У меня сегодня был трудный день.

– Спешишь к своей птичке?

– Самое милое дело – спешить к своей девчонке, если, конечно, она у тебя есть, – сказал Дик Линкольн, невозмутимо кладя пухлую руку на плечо Джейн.

Джейн с трудом перенесла это прикосновение, опять по-девичьи поведя плечиком. Потом сказала:

– У Вивальдо девчонка что надо. – Она повернулась к Дику Линкольну: – Ты, конечно, считаешь себя либералом, но до Вивальдо тебе далеко. Даже мне до него далеко. Скажу тебе по секрету, если б я брала с него пример, то, – тут она расхохоталась, встретившись взглядом с проходившим мимо высоким негром, – не проводила бы время с тобой, белый слюнтяй, а нашла бы себе огромного и черного, как сажа, негра! – У Вивальдо мурашки побежали по коже. Дик Линкольн покраснел. Джейн расхохоталась еще пуще, и Вивальдо заметил, что многие на улице, белые и цветные, стали смотреть в их сторону. – Может, мне стоило крутить любовь с ее братцем, – продолжала Джейн, – тогда ведь ты сильнее любил бы меня? Или у тебя самого был с ним роман? Этих либералов не поймешь, – и она со смехом уткнулась в плечо Дика Линкольна.

Тот беспомощно воззрился на Вивальдо.

– Берите ее себе, мистер, не претендую, – сказал Вивальдо и увидел, как перекосило Джейн от гнева. Теперь она уже не смеялась, лицо ее стало серым и очень старым. При виде этой метаморфозы у Вивальдо пропала вся злость.

– Прощайте, – бросил он и пошел прочь. Ему хотелось уйти прежде, чем Джейн спровоцирует негритянский погром. В то же время он понял, что непроизвольно оказался в центре внимания, возбудив самые противоречивые чувства. Негры теперь считали его своим союзником – но не другом (никогда не другом!), а белые, особенно местные итальянцы, бросали на него косые взгляды.

– Беги поскорее домой, – кричала ему вслед Джейн, – торопись! Правда, что у них кровь горячее? Неужели у нее кровь будет погорячее, чем у меня? – Вся улица дружно загоготала: итальянцы умеряли свой непристойный смешок – все же Вивальдо был одним из них и, видимо, небесталанным в половом вопросе; негры же хохотали от души, с оттенком издевки. На какой-то момент они даже объединились, но каждая сторона, услышав вражеский смех, постаралась поскорее замолкнуть. Итальянцы – потому что смеялись негры, а негры – потому что осознали: трахал-то Вивальдо их чернокожую девушку.

Вивальдо перешел на другую сторону авеню. Ему хотелось домой, хотелось есть и еще надраться, он, пожалуй, и трахнулся бы с кем попадя, чтобы отомстить Иде, но чувствовал, что ничего хорошего из этого сегодня не выйдет. Его вдруг осенило, что будь он настоящим писателем, то быстренько отправился бы домой и засел за работу, а все остальное выбросил бы из головы, как делали Бальзак, Пруст, Джойс, Джеймс и Фолкнер. Но, может, они никогда не переживали ничего подобного. Его преследовало странное ощущение, будто все свершается помимо его воли, и он знал, что не вернется домой до глубокой ночи или пока Ида не снимет трубку. Ида… Странное предчувствие овладело им. Пройдет много лет, думал Вивальдо, он состарится, но все так же будет бродить по тем же улицам, где никто уже не узнает его, и все так же думать о своей погибшей любви, вопрошая: «Где она теперь? Где она?» Он миновал кинотеатр, около которого, как всегда, тусовались крепкие парни и мужчины. Было десять часов. Свернув к западу, он оказался на Уейверли-плейс и завернул в переполненный бар, чтобы съесть гамбургер. Кое-как затолкнув в себя бутерброд и залив его вином, он снова позвонил домой. Никто не ответил ему. Тогда он вернулся в бар и заказал порцию виски. Денег почти не осталось. Если он примет решение продолжать пить, то следует идти к Бенно, где ему отпускают в кредит.

Вивальдо медленно пил виски, прислушиваясь и присматриваясь к тому, что происходит вокруг. В дни его юности все здешние завсегдатаи были студентами колледжей, теперь и он, и они повзрослели; по обрывкам разговоров он понял, что все они пооканчивали учебные заведения и стали специалистами. Он положил глаз на хрупкую блондинку, которая, в свою очередь, присматривалась к нему. Она, кажется, была юристом. Как и прежде, в юности, он почувствовал необычайное волнение при мысли, что может переспать с девушкой, занимающей более высокое общественное положение, на которую и смотреть-то не имеет права. Он вышел из бруклинских трущоб, их запах до сих пор из него не выветрился, но всех этих девиц как будто притягивало это зловоние. Им наскучили отмытые до белизны юнцы, от которых никогда не пахнет мужчиной – кажется, что они никогда и не потеют под мышками и в штанах. Глядя на блондинку, Вивальдо пытался представить ее без одежды. Блондинка сидела за столиком у двери, лицом к Вивальдо, поигрывая стаканчиком; она болтала с грузным седовласым мужчиной, бывшим слегка навеселе. Вивальдо признал в ее спутнике известного поэта. Сама блондинка напомнила ему Кэсс. Это заставило его впервые осознать – вот ведь как глубоко нам удается запрятать самые очевидные вещи, – что, встретив много лет назад Кэсс, он был польщен вниманием, проявленным такой высокородной леди к ничтожному пареньку. Оно его просто потрясло. И Ричарда он обожал вовсе не из-за его таланта, который и оценить-то тогда не мог, а просто потому, что ему принадлежала Кэсс. Он завидовал удаче Ричарда и эту зависть называл любовью.

Нет, любовь, конечно, присутствовала в их отношениях, иначе разве продолжалась бы так долго их дружба? (А были ли они вообще друзьями? Разве когда-нибудь они сказали что-нибудь значительное друг другу?) Возможно, самым верным доказательством любви Вивальдо было то, что он никогда не думал о Кэсс как о женщине, только как о леди и жене Ричарда. А может, его привлекало то, что они старше, он нуждался в друзьях старше его самого, которые любили бы его, принимали всерьез, кому он мог доверять. За это он мог отдать все, что угодно. Теперь они уже не казались намного старше, ему самому почти исполнилось двадцать девять. Ричарду было то ли тридцать семь, то ли тридцать восемь, Кэсс – тридцать три или тридцать четыре, но в годы его молодости, особенно в сиянии их любви, они казались ему много старше.

А теперь… теперь оказалось, что они тоже несчастны, растерянны, пребывают в отчаянии. Он взглянул на свое отражение в зеркале за стойкой. Пока не лысеет, и седины нет, лицо не обвисло, щеки не ввалились, нет живота, и зад не висит. Но все же… вскоре… и он опять бросил украдкой взгляд на блондинку. Ему вдруг мучительно захотелось узнать, как пахнет ее тело, ощутить его влагу, услышать шепот – на ночь, всего лишь на одну ночь, и тут вдруг, неожиданно для себя, он подумал: а понравилась бы она Руфусу? – и, странная вещь, острое желание сразу же покинуло его, теперь он ничего не чувствовал к девушке, кроме полного безразличия. А потом вдруг бешеная страсть нахлынула снова. Ага, послышалось ему насмешливое фырканье Руфуса, будь поосторожнее, а то у тебя встанет, как у черного. Он уже слышал этот смех однажды, когда уходил от Руфуса. Что-то сломалось в Вивальдо, он вдруг почувствовал, что перенесся в место, где находился Руфус – там нет различий в цвете кожи и нет половых различий. Только – прыжок, разрыв, ужас и капитуляция. Ужас… казалось, он начинался, кончался и возникал вновь где-то в пустоте, за зрачком. Оттуда виделось все, что кралось снаружи, и известие об этом тут же разносилось по всему царству тела, даже если сам глаз уже ничего не видел. Какой порядок мог восторжествовать над столь зловещей тайной? Или иначе: а какая ценность в тайне, если отсутствует порядок? Порядок. Порядок. Приведи дом свой в порядок. Вивальдо потягивал виски. Теперь расстояние между ним и блондинкой исчислялось множеством световых лет, и от бара он был на таком же расстоянии, но одновременно никогда прежде не ощущал с такой неприязнью пребывание в настоящем. Когда люди не знают, что к тайне можно подступить только через форму, они становятся тем, кем стали люди, находящиеся сейчас в баре, кем стал он сам. Они погибают в их презренных жилищах – в одиночестве или в семье, – в толпе таких же алчущих и взыскующих, от которых за версту несет кровью. Там рвут друг друга в клочья, и благослови Боже тех, кто сохраняет беспристрастность!

Вивальдо снова зашел в телефонную будку и с чувством безнадежности набрал свой номер. Раздались гудки. Он ждал довольно долго, а повесив трубку, постоял еще немного в кабине. Теперь он волновался, не случилось ли чего с Идой или с кем-нибудь из членов ее семьи, но позвонить их соседке и справиться было уже поздно. Опять мелькнула мысль об Эрике, и снова он отогнал ее. Медленно шел он через бар, денег у него вряд ли хватит даже на сосиску и проезд на трамвае, так что оставалось только уйти.

Подойдя к столику, где сидели поэт и блондинка, Вивальдо сказал, обращаясь к поэту, но глядя на девушку:

– Я хочу сказать, что давно знаком с вашими произведениями, восхищаюсь ими и от всей души благодарю вас.

Поэт удивленно поднял на него глаза, а девушка, рассмеявшись, сказала:

– Как это мило с вашей стороны! Вы тоже поэт?

– Нет, – ответил он. Ему пришло в голову, что он давно уже не спал с белой девушкой, и он прикинул, как могло бы получиться с этой. – Я прозаик. Но не публикующийся.

– Что же, когда начнете, сможете немного заработать, – сказал поэт. – Вы поступили умно, избрав этот вид литературной деятельности, – будет хоть на что существовать.

– Не знаю уж, умно или нет, – произнес Вивальдо, – но так случилось. – Девушка его заинтересовала, действительно заинтересовала, но голова была забита другим, что ж, может, их пути еще пересекутся. – Я просто хотел поблагодарить вас, вот и все. До свидания.

– Спасибо, – сказал поэт.

– Желаю удачи, – крикнула ему вслед девушка.

Вивальдо помахал им, пародируя особый прощальный жест, принятый в богемной среде, и вышел на улицу. Он решил идти к Бенно.

Там оказалось пусто как на кладбище. Сидела парочка типов, которых он знал, но избегал; и все же здесь у него был открыт счет, и как будто об этом не забыли; впрочем, разве можно многого ждать от бара в среду вечером.

Те трое, за чей столик он сел, многого и не требовали: у них кончались деньги, а в кредит им здесь не отпускали. Один из них был поэт Лоренцо, канадец по происхождению, круглолицый и кудрявый, пришедший сюда с подружкой, девицей, удравшей из техасского захолустья, – остренькое личико, грива прямых волос и сдавленный смешок, и с дружком, своей «тенью», – тот был постарше, – худое длинное лицо, страдальчески изогнутые губы, он хмурился, когда его что-нибудь радовало, что случалось нечасто, и улыбался мертвенной улыбкой, когда был испуган, – что случалось с ним постоянно, и потому прослыл на редкость добродушным человеком.

– Привет, Ви! – взревел, завидя его, поэт. – Присаживайся к нам.

Другого варианта не было, и, заказав себе порцию виски, Вивальдо сел за столик. Они пили пиво, напитка у всех осталось чуть на донышке. Поэт, наверное, раз тридцатый представил его Белл и Гарольду.

– Как поживаешь, мужичок? – поинтересовался Лоренцо. – Тебя нигде не видно. – По-мальчишески открытая улыбка очень шла ему, хотя юношей его можно было назвать с трудом. Все же по контрасту с девушкой и дружком он выглядел самым живым и молодым за столиком, и Вивальдо он, скорее, нравился.

– Кручусь помаленьку, – сказал Вивальдо, чем вызвал у Белл очередной приступ смеха, она прямо давилась, не выпуская изо рта большой палец, – решил, что пора остепениться, заняться делом, вот потому и не бываю нигде.

– Пишешь, что ли? – спросил Лоренцо, все еще улыбаясь. Он принадлежал к тем поэтам, что не ведают страха перед бумагой и марают ее не переставая. Лоренцо никогда не расставался с небольшой записной книжкой и все время что-нибудь кропал, а если доводилось напиться, во всеуслышание зачитывал написанное. Книжка и сейчас лежала, закрытая, перед ним на столе.

– Пытаюсь, – ответил Вивальдо и посмотрел поверх их голов в сторону окна, через которое была видна улица. – Совсем стемнело.

– Да, – согласился Гарольд. Он смотрел на Вивальдо со своей дежурной улыбочкой. – А где твоя девочка? Неужели бросила тебя?

– Да нет. Она у своих, что-то там стряслось. – Вивальдо наклонился в сторону Гарольда. – У нас с ней договор: она не вешает на меня свои семейные проблемы, а я на нее – мои.

Белл вновь чуть не подавилась от смеха, Лоренцо тоже рассмеялся.

– Вам надо как-нибудь перезнакомить ваших родственников. Вот было бы сражение, почище чем во времена Гражданской войны.

– Или во времена Ромео и Джульетты, – подсказала Белл.

– Я как раз хочу изобразить нечто подобное в своей поэме. Ромео и Джульетта в наши дни, только она чернокожая, а он – белый…

– А Меркуцио – где-то посередке, – расплылся в улыбке Вивальдо.

– Вот-вот. Там у меня все перетрахаются.

– Назови поэму «Всюду негритята».

– Или «Каждому – по негритенку».

– Или «Кто-нибудь желает черно-беленького, в крапинку?»

Они покатывались со смеху. Белл, все так же держа во рту палец, просто стонала, из ее глаз текли слезы.

– А вы, ребята, уже захорошели, – сказал Вивальдо.

Это еще больше всех развеселило.

– Как-нибудь при случае расскажешь мне, как это ты догадался! – грохотал Лоренцо.

– Хочешь травки? – спросил его Гарольд.

Как тянется время! Вивальдо давно наскучили люди, которые делают такие предложения, да и сама марихуана надоела. Она либо совсем на него не действовала, либо валила наповал, и он просто вырубался. А наутро чувствовал себя препаршиво, не мог работать, а еще не мог, находясь под ее воздействием, заниматься любовью.

Время еле тянулось. Было только десять минут двенадцатого, и он не знал, чем занять себя. Хотелось либо раствориться в этом зарождающемся внутри хаосе, либо поскорее отмежеваться от него.

– Еще подумаю, – ответил он Гарольду. – А сначала позвольте мне угостить вас. Что вы пьете?

– Можно потом завернуть ко мне и покурить, – хмуро предложил Гарольд.

– Мне пива, – сказал Лоренцо. По его лицу было видно, что он предпочел бы что-нибудь покрепче, но не хотел выставлять Вивальдо.

Вивальдо повернулся к Белл.

– А тебе?

Девушка оперлась на руку, слегка подавшись вперед.

– Я хотела бы, если можно, коньяк «Александр».

– Пожалуйста, если ты способна его пить.

Теперь девушка, манерно изогнувшись, сидела, серьезно глядя на него, как подобало в ее представлении светской леди. Вивальдо перевел взгляд на Гарольда.

– Мне пива, – определился Гарольд. – А потом можно и по домам.

Вивальдо подошел к стойке и заказал выпивку; рюмку, полную до краев тягучим коньяком, он принес отдельно от остальных. Лоренцо он взял чистое виски, зная, как тот его любит, и еще бутылочку пива, Гарольду – только пиво, а себе – двойной бурбон. Останусь без гроша, ну и плевать. Будь что будет. Он не мог сказать, что движет его поступками – паника, безрассудство или страх. Ясно только, что он хочет забыться и не думать о том, где сейчас Ида и что она делает. Нет, крошка, о тебе подумаем позже. Он не хотел, вернувшись домой, лежать там без сна, ожидая ее возвращения, или шагать по комнате, переводя взгляд со стен на пишущую машинку. Это все тоже потом! Где-то глубоко внутри таилась пустота, там зарождались эти проклятые вопросы, которые представляли жизненно важный интерес только для Вивальдо и больше ни для кого на свете. Там внутри находилась сырая неоформленная масса, из которой формировался Вивальдо, и только он, Вивальдо, один, мог управлять ею.

– Поехали, – сказал он. Все нетвердыми руками подняли рюмки и выпили.

– Спасибо, друг, – поблагодарил его Лоренцо, опустошив рюмку одним глотком. Вивальдо взглянул на его испитое, серое лицо, подумав, что вскоре оно станет еще более серым и испитым. Нос поэта был покрыт толстыми темноватыми прожилками, а глаза иногда, вот как сейчас, когда он глядел прямо перед собой, принимали недоуменно-детское выражение, говорившее о бесконечном одиночестве. Белл тоже замечала это выражение, и тогда на ее лице отражалась борьба между сочувствием и непробиваемым равнодушием. А Гарольд в такие минуты сидел нахохлившись, словно огромная птица, озирающая с дерева окрестности.

– А меня в Испанию тянет, – вдруг объявил Лоренцо.

– Ты знаешь испанский? – спросил Вивальдо.

– Он жил там, – сказала Белл. – Когда крепко поддаст, всегда заводит разговор об Испании. Мы решили поехать туда этим летом. – Она склонилась над рюмкой, лицо ее скрылось, а голова с копной волос показалась Вивальдо каким-то немыслимым панцирем диковинной черепахи. – Как, поедем, дорогой?

Лоренцо беспомощно развел руками.

– Если удастся собрать деньжат.

– Дорога туда стоит недорого, – сказал Гарольд. – И жизнь там дешевая.

– Великолепная страна, – отозвался Лоренцо. – Больше года я жил стипендиатом в Барселоне. Объездил всю Испанию. Раньше я думал, что испанцы – узколобые ханжи, но именно там повстречались мне самые сладкие девочки. Вот ведь что. А мужчины все сделают для тебя – последнюю рубашку снимут, не говоря уж о таких мелочах, как сказать который час, объяснить дорогу…

– Или одолжить сестренку, – прыснул Гарольд.

– Вот это не говори. Они любят своих сестер.

– А матерей ненавидят?

– Не говори. И матерей любят. Похоже, они ничего не слышали о Фрейде. – Гарольд вновь рассмеялся. – Они затаскивают тебя в дом, усаживают за стол, кормят до отвала, делятся с тобой всем, что у них есть, и только попробуй отказаться.

– Матери, сестры, братья… – проговорил Гарольд. – Да пошли они все. Надо открыть окно, чтоб и духу их здесь не было.

Лоренцо не обратил на его слова ни малейшего внимания, оглядел стол и серьезно кивнул.

– Правда, ребята, они парни что надо.

– А как же Франко? – поинтересовалась Белл. Ее так и распирало от гордости, что она знает о существовании Франко.

– Франко – последнее дерьмо, о нем и речи нет.

– Как же, речи нет! – завопил Гарольд. – Ты что думаешь, все эти вояки, чье содержание мы помогаем Франко оплачивать, цветочки там собирают? Думаешь, ружья у них заряжены холостыми? Нет, старик, все это не шуточки, они убивают.

– Может, и так. Но к народу это не имеет отношения.

– Однако могу поспорить, ты не хотел бы родиться испанцем.

– Меня тошнит от умилительных басен о счастливом испанском крестьянине, – сказал Вивальдо. Он подумал об Иде и, наклонившись к Лоренцо, спросил: – А я могу поспорить, что ты не захотел бы родиться чернокожим у нас?

– Ха-ха, – расхохотался Лоренцо. – Вижу, твоя крошка над тобой хорошо поработала.

– Пошел к черту! Не хочешь ты родиться негром у нас и испанцем быть тоже не хочешь. – В груди теснило, и он сделал большой глоток виски. – Вопрос заключается в том, кем мы хотим быть?

– Я хочу быть сама собой, – заявила Белл с неожиданной яростью, все так же жуя большой палец.

– Ну и что же тебе мешает? – спросил ее Вивальдо.

Она захихикала, продолжая жевать, и опустила глаза.

– Не знаю даже. Трудно не сбиваться с пути. – Потом с испугом взглянула на Вивальдо, словно боясь, что ее ударят. – Понимаешь, что я имею в виду?

– Да, – ответил он со вздохом, выдержав долгую паузу. – Я понимаю, что ты имеешь в виду.

Воцарилось молчание. У Вивальдо не шла из головы его потаскушка, его темнокожая девочка, его возлюбленная Ида, потаенная мука, восторг и надежда, и он подумал, а что такое его белая кожа? Что Ида видит, глядя на него? Раздув ноздри, он попытался обнюхать себя: что напоминает ей этот запах? Когда она запускает пальцы в его волосы, «тонкие, как шелк, итальянские волосы», действительно ли ей кажется, как она уверяет, будто рука ее уходит в воду, а может, ей подсознательно хочется выдрать их с корнем, как выкорчевывают деревья? А когда он входил в этот ее дивный разрез, расщепляя и разрывая! расщепляя и разрывая! воспарял ли он в этот миг к Богу, Господу и Спасителю? Или вступал в поверженный и униженный город, а может, углублялся в неприятельскую зону, находясь под неусыпным наблюдением вражьих глаз? О, Ида, молил он, возьми цвет моей кожи, возьми, только не отталкивай меня, прими, люби меня, как люблю тебя я! Возьми меня, возьми, как я беру тебя. А что он, собственно, дает ей? Что кладет к ее ногам? Гордость и славу или стыд и позор? Если он презирает собственную плоть, значит, он презирает ее, а презирает ли он свою плоть? И если она презирает свою плоть, то должна презирать и его. И кто может осудить ее за это, подумал он устало, и тут же его пронзила удивившая его мысль: а кто может осудить меня? Вечно грозят кастрацией, взять хоть эти затраханные исповеди, о чем они? Я согрешил мыслью и делом. Я согрешил, я согрешил, я согрешил – и если уж грешить, то лучше, дабы избежать конкуренции, грешить в одиночку. Да, старина Иисус Христос у многих застрял костью в глотке, и в этом трудно винить бедного, обреченного, любящего и экзальтированного еврея.

На него уставился Гарольд.

– Что скажешь, уходим или еще по одной на посошок? – Голос его звучал грубо, а сам Гарольд одновременно и улыбался и хмурился.

– Как скажете, – отозвался Вивальдо. – Я как все. – Он хотел было еще раз позвонить домой, но понял, что боится снова услышать гудки. Да пропади все пропадом. Было пятнадцать минут второго. И он, слава тебе, Господи, был слегка навеселе.

– Закругляемся, – сказал Лоренцо. – Пиво есть и дома.

Они шумно поднялись и, выйдя из бара, двинулись на запад, к Гарольду. Тот жил на темной улице, в доме неподалеку от реки, под самой крышей. Лифта в доме не было, это подействовало на Вивальдо отрезвляюще, но сама квартирка оказалась на удивление чистенькой и опрятной – ковры на полу, шторы на окнах – как-то даже не верилось, что у Гарольда может быть такое жилье. Повсюду валялись журналы по научной фантастике, стояла радиола, лежали пластинки. Вивальдо плюхнулся на узкую кушетку в нише, образованной книжными шкафами. Белл уселась у окна прямо на пол. Лоренцо, войдя, тут же направился в туалет, а потом на кухню, откуда вернулся с квартой пива.

– Ты забыл принести стаканы, – напомнила ему Белл.

– Кому тут нужны стаканы? Мы здесь все свои, – заупрямился Лоренцо, но потом послушно пошел на кухню.

А тем временем Гарольд по-научному основательно, как и подобает хозяину дома, готовил «травку». Он устроился рядом с Вивальдо, разложив на кофейном столике поверх газеты пинцет, сигареты, папиросную бумагу и мешочек с марихуаной.

– Качество великолепное, – похвастался он Вивальдо. – Подружка только вчера привезла из Мексики. И дорогу перенесла отлично.

Вивальдо рассмеялся. Вернувшийся со стаканами Лоренцо встревоженно посмотрел на Вивальдо.

– С тобой все в порядке?

– Со мной все отлично. Будь спокоен.

– Я рад. – Лоренцо осторожно поставил на пол рядом с Вивальдо стакан пива и налил еще один для Гарольда.

– Сейчас ему будет еще лучше, – радостно подхватил Гарольд, – пусть только затянется через специальные фильтры, которые мастерит папаша Гарольд. Эй, парень! Ты что, плакать надумал?

Лоренцо налил стакан пива для Белл и оставил бутылку рядом с ней на полу.

– Может, послушаем чего-нибудь?

– Валяй.

Вивальдо закрыл глаза, чувствуя, как на него накатывает томно-похотливое чувство. Лоренцо поставил пластинку квартета «Модерн Джаз» – зазвучала скорбная музыка, навевающая представление о колокольном звоне.

– Эй!

Вивальдо открыл глаза. Перед ним стоял Гарольд с дымящейся сигаретой.

Слабо улыбаясь, Вивальдо выпрямился и, прежде чем взять сигарету, поднял с пола стакан с пивом. Гарольд с улыбкой следил, как он глубоко и судорожно затягивается. Вернув сигарету, Вивальдо сделал большой глоток пива. Теперь затянулся Гарольд, он проделал это мастерски, а потом с чувством потер себе грудь.

– Идите сюда, к окну, – позвала Белл.

Ее голос звучал высоко и радостно, как у ребенка. И Вивальдо пошел к ней, как пошел бы на призыв ребенка, хотя ему не хотелось покидать кушетку. Гарольд последовал за ним. Белл и Лоренцо, сидя на полу, затягивались по очереди сигаретой с марихуаной и поглядывали на нью-йоркские крыши.

– Вот странно, – произнесла Белл. – Днем город так уродлив, а ночью – прекрасен.

– Давайте поднимемся на крышу, – предложил Лоренцо.

– Блестящая мысль!

Прихватив с собой марихуану и пиво (Белл взяла и одеяло), они на цыпочках, как дети, вышли из квартиры и поднялись по лестнице на крышу. И сразу их окутала тишина, казалось, они остались одни на целом свете. Белл расстелила одеяло, но места на нем всем не хватило – сели только она и Лоренцо. Вивальдо сделал еще одну длинную затяжку и примостился на четвереньках у края крыши, обхватив колени руками.

– Умоляю, старик, отойди, – прошептал Лоренцо, – у меня сердце заходится – ты же вот-вот свалишься.

Вивальдо, усмехнувшись, отодвинулся от края и растянулся на животе рядом с Лоренцо.

– Ты прости. Так уж я устроен. Сам могу стоять на краю сколько угодно, но вот видеть – увольте!

Белл взяла Вивальдо за руку. Он взглянул на ее бледное худое личико, обрамленное темными волосами. Она улыбалась и показалась ему теперь гораздо красивее, чем в баре.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – Ты парень что надо. Лоренцо всегда мне это говорил, но я не верила. – У нее усилился акцент, казалось, с ним говорила простодушная и невинная деревенская девушка, если такие еще попадаются в сельских местечках. Конечно попадаются, решил он, пусть они бывают такими только краткий миг своей жизни.

– Спасибо, чего там, – сказал он. Лоренцо, на лице которого играли, сменяясь, свет небесный и свет земной, с улыбкой взглянул на него. Вивальдо, отняв руку у Белл, потрепал Лоренцо по щеке. – Я тоже люблю вас обоих.

– Как дела, старик? – донесся откуда-то издалека голос Гарольда.

– Лучше не бывает. – Вивальдо действительно чувствовал себя великолепно, хотя и очень необычно: он остро ощущал каждую клеточку своего тела, длину конечностей, легкий шелест ветерка, треплющего его волосы. Лоренцо и Белл казались ему двумя парящими херувимами, а Гарольд – князем тьмы, трудолюбивым, неустанным хранителем «травки». Сидя в тени трубы, Гарольд крутил еще одну сигарету. Вивальдо рассмеялся.

– Старик, ты и впрямь любишь это занятие.

– Я просто люблю видеть людей счастливыми, – сказал Гарольд и неожиданно широко улыбнулся. Гарольд тоже изменился, он был моложе и мягче того человека, с которым Вивальдо пил в баре, а где-то в глубине – много печальнее, и Вивальдо пожалел, что так опрометчиво и зло судил его. Что происходит с людьми? Почему они так мучительно страдают? В то же время он понимал, что они с Гарольдом никогда не станут друзьями, более того, то, что происходит сейчас, предел их возможной человеческой близости.

Гарольд зажег сигарету и передал ее Вивальдо.

– Затянись, старик, – ласково произнес он, с улыбкой глядя на него.

Вивальдо затянулся, остальные с любопытством следили за ним. Какое-то коллективное воспитание, словно он был ребенком, которого приучали к горшку или учили ходить. Разве что только не аплодировали, когда он, в свою очередь, передал сигарету Лоренцо, а тот, затянувшись, отдал ее Белл.

Вивальдо перевернулся на спину, закинув руки за голову; колени его торчали вверх. Ему хотелось петь.

– А моя подружка – певица, – объявил он.

Небо казалось теперь ему необъятным и добрым океаном, где невозможно утонуть, где повсюду спасительными маяками горят звезды. Куда ведет этот океан? Ведь океан всегда порождает великое и хорошее – так появились моряки, миссионеры, святые и американцы.

– Где она поет? – поинтересовался Лоренцо. Его голос мягко приплыл из воздуха. Вивальдо продолжал всматриваться в небесный свод.

– Еще нигде. Но скоро будет. Она обязательно прославится.

– Я ее видела, – объявила Белл. – Она красивая.

Вивальдо повернул голову на звук ее голоса.

– Видела? Где?

– В ресторане, где она работает. Как-то пришла туда пообедать – не с Лоренцо, с другим, – она захихикала, – ну, и тот парень сказал мне, что она твоя девушка. – Воцарилось молчание. – А она жесткая, – прибавила Белл.

– Почему ты так думаешь?

– Не знаю. Мне так показалось. Это не значит, что она плохая. Просто держится очень уверенно, сразу видно, что не даст сесть себе на шею.

Вивальдо залился смехом.

– Похоже, ты действительно видела именно ее.

– Хотелось бы мне так выглядеть, – сказала Белл. – Просто картинка.

– Ты мне и такой нравишься, – великодушно заметил Лоренцо. Краем глаза Вивальдо видел, как Лоренцо протянул руку и потрепал ей волосы. Оба, казалось, находились на большом расстоянии от него.

Прямо над моей головой…

Эту песню пела иногда Ида, когда по мере сил пыталась неумело хозяйничать на кухне Вивальдо, где вечно скрипел под ногами просыпанный кофе, а окурки, забытые на выцветших разбитых полках, свидетельствовали о богемной распущенности хозяев.

Возможно, разгадку надо искать в ее песнях.

Прямо над моей головой

Я слышу неземную музыку.

И во мне оживает вера,

Что Бог все же где-то есть.

А может, там говорилось не о музыке, а о тревоге?

Тревожно на душе, я тоскую,

Но это не будет продолжаться вечно.

Солнце обязательно просияет,

Осветив черный ход моего дома.

Почему черный ход? Да и небо теперь стелется у самой земли, его не прорезают ярко всевозможные радужные перспективы, теперь оно топорщится альтернативами; это небо давит с земной тяжестью, так что теснит в груди. На меня что-то давит, расширяя изнутри, – пела Ида.

Интересно, что значат для нее эти песни? Иногда она пела, кокетничая и красуясь, – перед их близостью, которой в полной мере он никак не мог достичь, или, напротив, выражая таким образом недовольство им, – эти музыкальные обвинения он даже расшифровать не мог, не то что отмести. Если бы ему удалось понять значение для нее этих песен, он оказался бы в одном из самых странных и суровых святилищ, где само его присутствие подтверждало бы право там находиться – так принцу из сказки, преодолевшему все опасности и убившему льва, разрешается увидеть принцессу, его невесту.

Я люблю тебя, Порги, не отдавай меня ему,

Не позволяй прикасаться ко мне

жаркими руками…

К кому обращалась она, когда пела эту песню?

Тоска напала на меня сегодня утром.

Это мой парень расстроил меня.

Капля покатилась по его щеке и упала на руку. Он не шевелился, и слезы медленно полились из уголков глаз.

– Ты тоже парень что надо, – услышал он голос Белл.

– Ты правда так думаешь?

– Правда.

– Давай все-таки смотаемся в Испанию. На самом деле.

– Оденусь в понедельник пошикарнее, – хихикнула она, – и устроюсь на работу секретаршей. Жуть как не хочется, но иначе отсюда не выбраться.

– Сделай это, детка. И я тоже, обещаю, подберу себе какую-нибудь работенку.

– Ты вовсе не обязан ничего мне обещать.

– И все-таки обещаю.

Вивальдо услышал легкий и нежный звук поцелуя, позавидовав несокрушимому простодушию своих друзей.

– Давай пошалим.

– Не здесь. Лучше спустимся вниз.

Вивальдо услышал хохот Лоренцо.

– Что с тобой, стесняешься, что ли?

– Да нет. – Снова смешок и шепот: – Пойдем вниз.

– Они в полной отключке – ничего не видят и не слышат.

Она снова захихикала.

– Посмотри на них.

Вивальдо закрыл глаза, но тут же почувствовал у себя на груди чью-то руку. Открыв глаза, он увидел лицо Гарольда – измученное, бледное, с резко обозначившимися морщинами. Слипшиеся кудри падали ему на лоб. И все же, если отвлечься от этих примет крайней усталости, перед ним было лицо очень молодого человека.

– Как ты?

– Порядок. Крепкая штука.

– Знал, что тебе придется по душе. Ты мне нравишься, старик.

Вивальдо и удивило, и не удивило напряженное выражение в глазах Гарольда. Не в силах вынести этот взгляд, он отвел глаза и только потом прижал голову Гарольда к своей груди.

– Не надо, дружище, – сказал он, помолчав. – Не суетись, все равно ничего не будет. Все это осталось в прошлом.

– О чем ты?

Вивальдо печально улыбнулся сам себе, и улыбка его была столь же горька, сколь и слезы. Ему вспомнились его похождения – на крышах, в подвалах, раздевалках и автомобилях, полжизни прошло с того времени. Все это иногда снилось ему, но только сейчас он вспомнил эти сны. Внутри у него все сжалось от холода и, чувствуя руку Гарольда, ласкавшего его бедра, он подумал: да, что-то могло случиться. Ему припомнились его сексуальные фантазии – мужской рот, мужские руки, член, мужской зад. Иногда, когда какой-нибудь юноша проходил мимо (он всегда неуловимо напоминал младшего брата Стиви – в этом, наверное, и крылся запрет, в то время как для других именно это сходство могло быть приманкой), Вивальдо заглядывал ему в лицо, окидывал взглядом стройные бедра, испытывая при этом непонятные чувства: ему хотелось прикоснуться к юноше, рассмешить его, шлепнуть по юному заду. Он знал, что это сидит в нем, но уже не боялся: идти этим путем было неоправданной роскошью и не стоило того. Поэтому он мягко сказал Гарольду:

– Пойми, дружище, я не отшиваю тебя. Но для меня отношения с мальчиками – пройденный этап. Теперь меня интересуют девушки. Прости.

– Значит, у нас ничего не будет?

– Лучше не надо. Прости.

Гарольд улыбнулся.

– И ты меня прости. – И прибавил: – А можно я останусь лежать здесь, рядом с тобой?

Вивальдо обнял его и закрыл глаза. Когда он вновь открыл их, то увидел пробуждающееся небо, оно опрокинулось над ним огромной медной чашей. Рядом спал Гарольд, положив руку на его бедро. Белл и Лоренцо лежали поодаль, закутавшись в одеяло, как два беспризорных ребенка. Вивальдо встал и, подойдя совсем близко к краю крыши, бросил взгляд на уродливые, постепенно нагревающиеся улицы, ждущие своего часа. Во рту у него был препротивный вкус – словно полк кавалеристов провел там ночь на постое. Вивальдо поспешил вниз по лестнице на улицу, он торопился домой, к Иде. Она скажет ему: «Боже мой, Вивальдо, где ты был? Я весь вечер сюда названивала, чтобы сказать, что должна выступать в Джерси-сити. Все время твержу тебе, что надо поставить автоответчик, но ты ведь меня никогда не слушаешь!»

4

И вот пришло лето, нью-йоркское лето, которое ни с чем не спутаешь. Мучительная жара и шум расшатывали нервы и разрушали психику, сводили на нет личную жизнь людей и любовные увлечения. В воздухе носились счета бейсбольных матчей, тревожные известия, звучали слащавые песенки, улицы и бары были переполнены недружелюбными людьми, из-за жары настроенными еще враждебнее. В этом городе было невозможно совершать долгие мирные прогулки в любое время суток, как это делал Эрик в Париже, зайти, если захочется, выпить рюмочку в бистро или сесть за столик на улице; в Нью-Йорке тоже были такие кафе – пародия на парижские, они не вызывали никакого желания посидеть там. Этот город обходился без оазиса, его внутренним мотором, насколько мог судить человеческий разум, были одни лишь деньги, и его жители уже не верили в свое право на возрождение. Те же, кто считал, что не лишился этого права, жили в Нью-Йорке словно в изгнании – изгнании из самой окружающей их жизни, и это существование парадоксальным образом грозило таким людям утратой истинного представления о себе.

Вечерами и в воскресные дни Вивальдо садился в одних трусах за пишущую машинку, его ягодицы тут же прилипали к стулу, пот собирался под мышками и за ушами, застилал глаза, листы бумаги слипались и приставали к его пальцам. Машинка стучала еле-еле, издавая глухие, тоскливые звуки, она продвигалась вперед так же вяло, как и сам роман, с трудом уступая воле автора. Вивальдо уже не знал толком, о чем говорится в романе и зачем он вообще его пишет, но остановиться не мог. Он не мог прекратить писать, но и не мог также уйти в роман с головой, ибо это грозило потерей Иды, так, во всяком случае, он считал и боялся этого. Страх этот и удерживал его в тлетворной липкой тюрьме.

Положение любовников и в самом деле стало удручающим. Квартирка была слишком мала. Даже если бы они отсутствовали весь день, приходя домой только к вечеру, им было бы тесновато, но Вивальдо работал в своем магазинчике то утром, то вечером, да и у Иды в ресторане был скользящий график – иногда ей выпадало работать во время ланча, иногда во время обеда, а иногда и весь день. Оба ненавидели свою работу, что не помогало их отношениям, но Ида была лучшей официанткой в ресторане, и это давало ей некоторые поблажки, а Вивальдо не торопился соглашаться на более выгодную работу, сулившую ему успех, которого он вовсе не жаждал. Оба спешили жить, пока их не засосала трясина бессмысленной и бесцельной жизни поверженной, но продолжающей сопротивляться богемы. Было ясно, что им невозможно улучшить свое материальное положение, ведь они с трудом набирали денег даже на эту квартиру.

Вивальдо несколько раз предлагал переехать в нижний Ист-Сайд, где жилье было много дешевле, чем в Гринич-Виллидж, особенно мансарды, которые можно сделать очень уютными. Но Ида противилась этому. Она не называла основной причины, но Вивальдо со временем понял, что этот район вызывал у нее инстинктивный ужас – ведь именно там находилось последнее пристанище Руфуса.

Она сказала Вивальдо:

– Я не буду чувствовать себя там в безопасности – ни ночью, ни днем, дорогой. Ты не знаешь этих людей, а я знаю: они ведь никогда не будут вести себя с тобой так, как со мной. Типы, которые там живут, застав тебя в одиночестве на перроне метро или на подходе к своей квартире, могут спокойно расстегнуть штаны и потребовать, чтобы ты взяла в рот. Это правда. И вот что я тебе еще расскажу, дорогой: пару лет назад я была там с Руфусом, на Мотт-стрит, нас пригласили на воскресный ланч. Семья была белая. Потом мы вышли на черный ход посмотреть свадебную процессию, и кое-кто из жильцов увидел нас. И что ты думаешь, трое белых заявились в квартиру, у одного в руках была дубинка, у другого – ружье, а третий держал нож. Они вышвырнули нас оттуда как котят. Знаешь, что они сказали? – Она рассмеялась. – Что мы портим репутацию их улицы.

Ида внимательно следила за его реакцией.

– Это все правда, – мягко повторила она. И прибавила: – Давай останемся здесь, Вивальдо, пока не подберем что-нибудь получше. Здесь скверно, но в других местах может быть еще хуже.

Они оставляли открытой дверь, но тут тоже был свой риск, особенно если дома оставалась одна Ида. Та частенько валялась на диване в своем коротеньком синем халатике, отрабатывая с помощью магнитофона музыкальные фразы. Звук пишущей машинки Вивальдо, пение Иды, музыка, звучащая из проигрывателя, – все это привлекало внимание спускавшихся и поднимавшихся по лестнице людей, а стоило им бросить взгляд в сторону приоткрытой двери и увидеть мельком Иду, воображение их разыгрывалось не на шутку. Открытая дверь давала людям повод остановиться, прислушаться, постучаться, притворившись, что прежде здесь жил их друг, о котором они давно ничего не слышали. Не знают ли они, как поживает старина Том, или Нэнси, или Джоанна? Иногда их звали на вечеринку этажом выше или ниже, а то и сами напрашивались к ним. Однажды доведенный до бешенства Вивальдо пинками выгнал на улицу парня, который, стоя в темноте на раскаленной от жары лестничной клетке, пялился, засунув руки в карманы, на Иду или, точнее, на то место, откуда она с криком и проклятьями сорвалась и бежала, увидев его. Парень не вытащил рук из карманов даже под ударами Вивальдо, он только как-то по-животному мерзко постанывал, а после последнего пинка вывалился из дверей, тяжело рухнув плечом на тротуар. Вскоре пожаловала полиция, разгоревшееся любопытство – а что тут на самом деле случилось? – убило в полицейских даже профессиональную гордость, и они засыпали Вивальдо и Иду вопросами. После этого инцидента они всегда держали дверь не просто закрытой, но и на замке, и все же не могли отделаться от впечатления, что тень этого безобразного города падает и на их жилище, дух его почти осязаемо присутствовал в комнате.

Он работал, она – тоже, он мерил комнату шагами, она – тоже. Она хотела, чтобы он стал «великим» писателем, но, если только не работала сама, не знала, чем занять себя. А когда пела, звук музыки заглушал, иногда полностью, звучавший у него в голове оркестр. Бездельничая, она приносила ему пиво, ерошила волосы; заметив, что сигарета, которую он курил, догорела в пепельнице, зажигала новую или делала то, что он ненавидел больше всего, – читала через плечо написанное. И все же было проще все это перетерпеть, чем слышать, что он не доверяет ее мнению. Вечерами, когда они оставались вдвоем, он практически не работал – она была все время рядом, и он не мог собраться с мыслями.

Раз или два в неделю и иногда даже раз в две-три недели она ездила в Гарлем навестить родных, но ни разу не пригласила туда его. А то выступала с оркестром в Пикскилле, или в Покупси, или в Вашингтоне, или в Филадельфии, или в Балтиморе, или в Квинсе. Как-то он тоже выбрался на концерт в Вашингтонском ночном клубе, но чувствовал себя все время ужасно – музыканты его на дух не переносили. Люди из клуба приняли его приветливо, но и они, похоже, недоумевали, что он у них забыл, а может, это ему так только казалось. Ида спела тогда две песни – немного, учитывая дальность путешествия, да и спела их так себе. Он чувствовал, что ее неудача как-то связана с неприязнью к нему музыкантов – они словно наказывали ее, – а также с ее строптивым отношением к их мнению. Будь он крупным боссом, ему простили бы цвет кожи, ведь это означало бы, что она просто использует его положение, но так как он ничего из себя не представлял, то решили, что он сидит у нее на шее. К тому же Ида не являлась пока звездой, и, значит, его нельзя было считать прихотью, домашней зверушкой или просто мужем звезды. Положение его не поддавалось никакому объяснению, они примеряли на него разные роли, и ни одна не подошла.

Между Идой и Вивальдо со скоростью лавины нарастали разные недомолвки, укладываясь в огромные минные поля, на которые они опасались вступать. О поездке в Вашингтон они никогда не вспоминали, а он впредь никуда не сопровождал ее. Не вели они также разговоров о ее или его родных. После той мучительной ночи на среду Вивальдо так и не решился произнести перед Идой имя Стива Эллиса. Ему было известно, что Эллис оплачивает ее занятия с прославленным учителем пения, а не просто с рядовым репетитором, и намеревается назначить день записи пластинки. Ида и Вивальдо молча похоронили все свои разногласия на минном поле. Это казалось более здравым поступком, чем копить злобу и горечь, становясь от этого еще более одинокими. Ему не хотелось вновь услышать, что он мешает ее карьере, не хотелось, потому что в этом обвинении заключалась крупица истины. Со своей стороны, он тоже чувствовал, что она, возможно, бессознательно, пытается помешать его работе. Но он не хотел говорить об этом. Такой разговор выдал бы владевшую ими обоими панику, их страх оказаться в одиночестве. Так они и жили этим кошмарным летом, когда все, казалось, содрогалось и клокотало вокруг от жары; он работал, чтобы не отстать от нее, а она работала… чтобы освободиться от него? Или чтобы добиться такого положения, при котором им будет легче вместе?

– Я должна сделать карьеру, – повторяла она, – должна. И ты уж постарайся, дорогой, и тоже добейся своего. Я сыта по горло жизнью на помойке.

Об Эллисе она говорила так:

– Вивальдо, если ты думаешь, что я обманываю тебя с этим человеком, это твоя проблема. Если хочешь этому верить, то и будешь. Оправдываться я не стану. Думай, что хочешь. Если ты мне не доверяешь, ну что ж, тогда прощай, дорогой, соберу свои чемоданы и поминай как звали.

В иные вечера, когда Ида возвращалась домой из ресторана, или от преподавателя, или от родителей, приносила ему пиво, сигареты и сандвичи, и глаза ее светились любовью, Вивальдо казалось невероятным, что они могут расстаться. Они ели, пили, лежали голые в темноте на узкой кровати у распахнутых окон, обвеваемые слабым ветерком, ласкали друг друга и целовали, несмотря на жару, и строили уверенные планы на будущее. Иногда посредине этих разговоров они в изнеможении засыпали. Но в другое время они не могли достучаться друг до друга. Иногда он, не понимая, чего она хочет, запутавшись в психологии персонажей своего романа, выходил из дома и подолгу бродил по раскаленным улицам. Иногда, напротив, она заявляла, что не может больше находиться с ним рядом и выносить его раздраженный тон, и отправлялась в кино. Но иногда они выходили из дома вместе, шли к Бенно или к Эрику, и в те дни почти всегда заставали у него Кэсс.

Ида призналась, что поражена переменой в Эрике. Этим она как бы говорила, что не одобряет подобных сюрпризов и что Эрик преподнес именно такой – в ней вдруг заговорила непримиримая, убежденная пуританка, она никак не могла смириться с таким поразительным разворотом событий. По ее мнению, Кэсс поступала глупо, а Эрик – бесчестно.

Вивальдо же не испытывал по этому поводу таких сильных эмоций, в этой истории его удивлял не столько Эрик, сколько Кэсс. Она рисковала всем, могла все потерять, и он вспоминал сказанные ею слова: «Нет, спасибо, Вивальдо, меня больше не нужно опекать». Когда собственная сердечная смута позволяла ему думать о Кэсс, он, скорее, гордился ею – не потому, что она оказалась в опасности, а потому, что сознательно пошла на риск.

Этим летом в Нью-Йорке шел французский фильм, где одну из ролей играл Эрик, и они вчетвером сговорились пойти его посмотреть. Ида и Вивальдо должны были встретиться с Кэсс и Эриком у кассы кинотеатра.

– О чем она только думает? – недоумевала Ида. Они с Вивальдо шли по прокаленным июльским зноем улицам к кинотеатру.

– Она пытается жить, – мягко произнес Вивальдо.

– Не неси чушь, дорогой. Кэсс – взрослая женщина, у нее двое сыновей. И что будет с ними? Какой из Эрика отец? Во всяком случае, мальчиками в таком возрасте он не интересуется.

– Ах ты маленький грязный моралист! То, что Кэсс делает со своей жизнью, – ее собственное дело. Не твое. Может, она больше понимает своих малышей, чем ты, а может, считает, что должна не бояться жить, чтобы они, в свою очередь, тоже не боялись жизни, когда придет их время. – Он почувствовал, что начинает серьезно сердиться. – Кроме того, ты недостаточно хорошо знаешь Эрика, чтобы говорить о нем в таком тоне!

– Поверь мне, эти малыши возненавидят ее задолго до того, как все кончится. И не говори мне, что я не знаю Эрика. Стоило мне взглянуть на него, и я все поняла.

– Ты поняла только то, что уже и так знала по рассказам. А вот того, что он собирается завести роман с Кэсс, тебе не говорили, поэтому ты и взвилась.

– Эрик может провести тебя, может провести Кэсс – хотя я думаю, она сама себе морочит голову, – но меня ему не провести. Вот увидишь.

– Оказывается, ты не певица, а гадалка. Нужно купить тебе огромные серьги, яркую чалму и заставить наконец заняться делом.

– Смейся, смейся, паяц, – сказала она.

– Что тебе до них? Если он тянется к ней, а она – к нему, зачем нам лезть в их дела?

– А тебе все равно? Ведь Ричард – твой друг.

– Кэсс мне ближе, чем Ричард.

– Она сама не понимает, что делает. Имеет прекрасного мужа, который пошел в гору, и вместо того, чтобы с него пылинки сдувать, бегает трахаться с «белой рванью» из Алабамы. Нет, мне никогда не понять белых.

– Эрик не «белая рвань», его родители – очень обеспеченные люди, – возразил Вивальдо, покрываясь испариной вовсе не от жары и всей душой желая, чтобы у нее отсох язык.

– Надеюсь, они не лишат его наследства. Ты думаешь, Эрик может стать известным актером?

– Не вижу связи. Но, если хочешь знать мое мнение, – да, думаю, может. Эрик – очень хороший актер.

– Что-то долго он пребывает в безвестности. А чем он занимался в Париже?

– Понятия не имею, дорогая, но надеюсь, хорошо проводил время. По своему вкусу.

– А теперь он что-то изменил своему вкусу, – ехидно заметила Ида.

Вивальдо, вздохнув, мысленно приказал себе промолчать или сменить тему. Однако сказал:

– Не понимаю, почему тебя так волнует его личная жизнь. Ну, любит он перепихнуться с мужиком, тебе-то что?

– Он и с моим братом хотел перепихнуться, – взволнованно сказала она. – Хотел, чтобы Руфус стал таким же извращенцем.

– Послушай, если между ними что и было, то по взаимному согласию. Эрик не стал бы сбивать его с ног и насиловать. Успокойся, дорогая, и пойми – тебе известно о мужчинах совсем не так много, как ты думаешь.

Ида злобно усмехнулась.

– Если между ними что и было… Ты лжец и в придачу трус.

Вивальдо изумленно взглянул на нее – в эту минуту он ее ненавидел.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что между ними все было. Просто не хочешь думать об этом…

– Ида, пойми, не мог я лезть не в свое дело! И никогда не расспрашивал ни Руфуса, ни Эрика об их отношениях. Как я мог!

– Вивальдо, чтобы что-то знать, совсем необязательно расспрашивать. Мы с Руфусом тоже никогда не говорили на эту тему, однако же я все знала.

Вивальдо помолчал, а потом с болью произнес:

– Ты, видно, никогда меня не простишь? Не простишь за смерть брата?

Теперь молчала она. Он продолжал:

– Я тоже любил твоего брата, Ида. Ты мне не веришь, я знаю, но я действительно любил его. И он был всего лишь мужчиной, дорогая. Не святым.

– Я и не утверждаю, что он святой. Но у меня тоже черная кожа, и я знаю, как белые обращаются с чернокожими юношами и девушками. Думают, что они годятся только на то, чтобы вытирать о них свой испачканный спермой член.

Впереди, через три дома, светились огни кинотеатра. На улицах было много народу, как бывает летом. От ее слов у Вивальдо перехватило горло, а глаза словно обожгло огнем.

– Мы с тобой уже давно вместе, а ты по-прежнему продолжаешь так думать? – наконец выдавил он из себя.

– Оттого, что мы вместе, мир не меняется, Вивальдо.

– Для меня меняется, – сказал он.

– Только потому, что ты белый, – возразила она.

Внезапно он почувствовал, что сейчас, прямо здесь, на людной улице он либо истошно завопит, либо сомкнет пальцы на ее горле. Огни кинотеатра заплясали перед ним, а тротуар поплыл под ногами.

– Ты это прекрати, – заговорил он каким-то чужим голосом. – Ты это прекрати. Не смей убивать меня. То, что я белый, не моя вина. И то, что ты – черная, тоже не моя вина. И в смерти твоего брата я тоже не повинен. – Он резко вскинул голову, желая стряхнуть слезы, свет фонарей не расплывался больше, а тротуар не ходил ходуном. Потом продолжал более спокойным голосом: – Он мертв, родная, а мы живы. Мы живы, и я люблю тебя. Я люблю тебя. Пожалуйста, не старайся меня убить. – И прибавил: – Разве ты не любишь меня? Ида, ты любишь меня? Любишь? – И он повернул к ней лицо.

Она смотрела в сторону и ничего не отвечала. Они миновали один дом, другой, а она все молчала. Кинотеатр был уже почти рядом. Кэсс и Эрик стояли под навесом и махали им.

– Не понимаю, – вдруг заговорила Ида, – как можешь ты говорить о любви, не желая знать того, что происходит вокруг. И в этом нет моей вины. Как можешь ты утверждать, что любил Руфуса, если не хотел знать многого, что было так важно для него? Как я могу верить, что ты действительно меня любишь? – С какой-то обескураживающей беспомощностью она оперлась на его руку. – Как можно любить, не зная любимого? Ты не знаешь, откуда я. Не знаешь, какова моя жизнь.

– Вот я и хочу, – сказал он, – посвятить всю оставшуюся жизнь выяснению этого.

Она рассмеялась, откинув голову.

– О Вивальдо, ты неподражаем. Ты, возможно, посвятишь оставшуюся жизнь этому, но совсем не потому, что хочешь. – И прибавила жестко: – И то, что ты узнаешь, все равно будет не обо мне. Боже мой! – Она отпустила его руку и посмотрела на него искоса каким-то странным взглядом – он не понял его значения. В этом взгляде смешались жалость и холодное отчуждение. – Прости, я не хотела тебя обидеть и уж, конечно, не стараюсь тебя убить. Я понимаю, что ты не можешь нести ответственность за… за устройство мира. И еще, послушай: я совсем не виню тебя за то, что ты не хочешь платить свои долги. Я тоже не хочу, да и никто не хочет. Никто не хочет отдавать долги.

И тут же она устремилась вперед, улыбаясь и приветствуя Эрика и Кэсс.

– Привет, ребятишки, – сказала она, и Вивальдо видел, как загорелись ее глаза, а на губах заиграла озорная улыбка, – как поживаете? – Ида легонько потрепала Эрика по щеке. – Говорят, тебе начинает нравиться Нью-Йорк почти так же, как Париж. Что скажешь? Не так уж мы здесь плохи, а?

Эрик покраснел и забавно поджал губы.

– Мне бы он нравился еще больше, если б вы перевели все ваши реки с мостами в центр города, а не держали на окраине. В этом городе летом нечем дышать, он ужасен. – Он взглянул на Вивальдо. – Ума не приложу, как вы, варвары этакие, выдерживаете эту духоту.

– Без нас, варваров, вы, мандарины, оказались бы в затруднительном положении. – Вивальдо поцеловал Кэсс в лоб, а Эрика похлопал по шее. – Но видеть вас все-таки приятно.

– А у нас хорошие новости, – похвалилась Кэсс, – но, думаю, об этом лучше расскажет Эрик.

– Мы не уверены полностью, хорошие ли это новости, – сказал Эрик, глядя на Иду и Вивальдо. – Думаю, нужно вас немножко помучить. И если вы до сих пор не считаете меня лучшим актером на свете, что ж, тогда придется вам узнать это с остальной публикой. – И, шутливо задрав нос, прошествовал к кассе.

– Эрик, – крикнула ему вдогонку Кэсс, – ну, разреши мне рассказать. – А Иде и Вивальдо она шепнула: – Это имеет отношение к фильму, который мы идем смотреть.

– Мы ждем подробного рассказа, – поддержала ее Ида, – а то не пойдем в кино. – Она повысила голос, чтобы ее услышал удаляющийся Эрик: – Мы знакомы и с другими актерами.

– Валяй, Кэсс, – сказал Вивальдо, – открой нам все.

Кэсс скривила в сторону Эрика недовольную гримаску.

– Ну, милый, разреши мне рассказать.

А он, улыбаясь, уже возвращался с билетами в руке.

– Тебя все равно не удержать, – сказал он и, подойдя к Кэсс, обнял ее за плечи.

– Ну, слушайте… – начала Кэсс. Она вся сияла и казалась еще миниатюрнее обычного. Пока она говорила, Эрик не спускал с нее глаз, улыбаясь нежно и удовлетворенно. – У Эрика в этом фильме небольшая роль, он появляется только в двух сценах и произносит пару фраз…

– В трех сценах, – уточнил Эрик, – и только одну фразу. – У страха глаза велики.

– …но играет так сильно… – повысила голос Кэсс.

– Не только здесь, – заметил Эрик.

– Дай девушке договорить, – вмешался Вивальдо. – Продолжай, Кэсс.

– …что благодаря своей блестящей игре…

– …блестящему разоблачению…

– О черт! – вырвалось у Вивальдо.

– …он ведь во всем стремится к совершенству… – упорно продолжала Кэсс.

– Сейчас у него эта тяга кончится, – сказала Ида, – потому что я просто убью его, если он не перестанет нас мучать. Вот уж с кем не хотела бы иметь дело. Пожалуйста, продолжай, Кэсс.

– Короче говоря, из Голливуда пошли телеграммы и звонки – Эрику предлагают сыграть… – она взглянула на него.

– Ну теперь-то хоть не останавливайся, – взмолилась Ида.

Тут заговорил Эрик, он был очень бледен.

– У них родилась сумасшедшая мысль экранизировать «Бесов»…

– Роман Достоевского, – уточнила Кэсс.

– Спасибо, а мы и не знали, – съехидничал Вивальдо, – ну и?..

– Мне предлагают роль Ставрогина, – сказал Эрик.

Воцарилось молчание, все изумленно смотрели на Эрика, а он, красный от смущения, – на них. На лбу у него вдоль линии волос проступил пот. Вивальдо почувствовал укол ревности и какой-то благоговейный страх.

– Вот это да! – произнес он. Эрик взглянул на него, словно читая в его сердце, и слегка нахмурил брови, как если бы собирался завязать ссору.

– Возможно, будет полный провал, – сказал он. – Представляешь, что они могут сделать с «Бесами»?! Откровенно говоря, я не придавал значения всем этим звонкам, пока со мной не связался мой агент. А потом позвонил Бронсон. Ведь, как вы понимаете, возникло столкновение интересов: со следующего месяца начинаются репетиции «Рая для охотников», и кто знает, может, спектакль станет бродвейским хитом. Все нужно уладить.

– Они согласны на все, чтобы заполучить Эрика, – сказала Кэсс.

– Не совсем так, – поморщился Эрик, – не слушайте ее. Они заинтересованы, но не более того. Лично я иллюзий не строю, вот начнутся съемки, тогда посмотрим. – Он вытащил из кармана голубой платок и утер лицо. – Пора идти, – сказал он.

– Дружище, – проговорил Вивальдо, – вот увидишь, ты станешь звездой. – Он поцеловал Эрика в лоб. – Вот ведь негодяй.

– Ничего пока не ясно, – повторил Эрик и взглянул на Кэсс, широко улыбаясь. – Конечно, я могу пройти по статье экономии средств. Меня можно заполучить дешево, ведь остальные роли отданы знаменитостям, и, по словам моего агента, мое имя пойдет только после названия…

– Но буквы будут того же размера, – вставила Кэсс.

– Хоть о чем-то предварительно договорились, – сказал с улыбкой Эрик. Только теперь стало видно, что новость его радует.

– Что ж, парень, ты, похоже, попал в яблочко, – заявила Ида. – Прими поздравления.

– Твой французский друг оказался ясновидцем, – сказала Кэсс.

– А что они будут делать с твоим неистребимым южным акцентом? – спросил Вивальдо.

– А на это я тебе скажу вот что. Пойдем посмотрим фильм. Там я говорю по-французски, – Эрик обнял Вивальдо за плечи. – Между прочим, безупречно.

– Черт возьми! – вскричал Вивальдо. – Теперь и в кино идти не хочется. Нужно обмыть доброе известие. Да получше.

– Никто не помешает тебе сделать это после картины, – сказал Эрик.

Так, перебрасываясь шутками и смеясь, они вошли в зал, фильм только что начался. Титры шли на фоне просыпающегося Парижа: трудовой люд ехал на велосипедах на работу, вот велосипедисты съезжают с холмов Монмартра и, минуя площадь Согласия, пересекают большую площадь перед собором Парижской Богоматери. Крупным планом загорались огни светофоров, взлетали вверх белые дубинки дорожных полицейских; скоро становилось ясно, что один из них прицепился к главному герою и будет сопровождать его до места назначения, которое, судя по траурной музыке, должно стать местом его гибели. Фильм был одной из многочисленных драм, которые так любят ставить французы – с политикой, сексом и возмездием; в нем снялся великий французский актер, который сразу же после окончания работы над картиной умер. По этой причине фильм, не бог весть какой талантливый, обрел некое ностальгическое очарование. А для Эрика работа бок о бок с таким гением стала одним из самых волнующих событий его жизни. И хотя Кэсс, Вивальдо и Ида пришли прежде всего посмотреть игру своего друга, они не могли не разделить восхищения Эрика. Все они слышали о замечательном актере и теперь упивались его игрой. Они, однако, не видели того, что мгновенно улавливал Эрик: какими экономными средствами добивался великий француз впечатляющих эффектов, превращая заурядную роль в поразительное актерское творение.

С другой стороны, так как политическая тема была загроблена французской страстью к спорам и их извечным недоверием к общественным объединениям, необыкновенно сильная игра звезды вызывала что-то вроде недоумения: зачем тратить такой талант на пустяки?

Ида нашла в темноте руку Вивальдо и вцепилась в нее, словно ребенок, безмолвно ищущий поддержки и прощения. Он подвинулся к ней ближе, головы их соприкоснулись, так они и сидели, тесно прижавшись друг к другу. Фильм тем временем набирал скорость. Кэсс что-то шептала Эрику, тот отвечал ей тоже шепотом. Кэсс повернулась в их сторону, тихо проговорив:

– Сейчас он появится. – Камера плыла по переполненному кафе и наконец остановилась на группе студентов.

– Вот он, наш герой! – вырвалось у Иды. Ее крик возмутил тишину зала, сидевшие рядом люди тревожно загудели, словно потревоженный рой. Кэсс наклонилась и поцеловала Эрика в нос, а Вивальдо шепнул:

– Отлично смотришься, старик.

Все время, пока продолжалась эта короткая сцена, Эрик молчал, несмотря на истошный студенческий ор; он сидел прислонившись к стене, с закрытыми глазами и почти не двигался, только голова его моталась из стороны в сторону. Режиссер, однако, так выстроил сцену, что пьяное оцепенение Эрика подчеркивало тщету страстного диспута, его положение в кафе стало смысловым стержнем эпизода. Время от времени, от энергичных движений товарищей, положение Эрика за столом слегка менялось – казалось, он сделан из резины. Но несмотря на то, что его герой не принимал никакого участия в яростных спорах, он роковым образом был втянут в студенческую акцию. Вивальдо не раз видел Эрика пьяным – в такие минуты тот совсем не был похож на своего героя, напротив, в нем просыпался южный бунтарь, его поведение становилось жестким и властным, и Вивальдо, поняв, сколь многого достиг в сцене Эрик предельно скупыми средствами, одновременно словно бы впервые заглянул тому в душу. Ощущение было странным: из созданного образа Вивальдо узнал о друге больше, чем из повседневного общения. Камера почти не двигалась, и Эрик все время оставался в кадре. Освещение тоже не менялось, и лицо персонажа было предельно обнажено – как никогда не бывает в жизни. Режиссер точно рассчитал эффект присутствия Эрика в кадре – его лицо было как бы наглядным комментарием к страданиям людей в двадцатом веке. Прорезанный глубокими морщинами, напряженный лоб говорил об упорстве, о том же свидетельствовали нависшие брови и глубоко посаженные глаза. Крупный, слегка вздернутый нос был отнюдь не мясистым – одна обтянутая кожей кость. Полные, слегка приоткрытые губы говорили, однако, о беззащитности этого одинокого человека, хотя выступающий вперед, упрямый подбородок слегка сглаживал подобное впечатление. Это было лицо мужчины, лицо страдающего мужчины. Но как величие музыки оттеняется величием тишины, так и мужественность становится очевидной и более ярко выраженной по контрасту с чем-то иным. Это иное не было женским, но и андрогенным Вивальдо не решился бы его назвать. Оно есть у большинства людей, хотя они об этом не догадываются. Лицо человека, которого играл Эрик, говорило об изрядной силе натуры, но и большой мягкости. А так как большинство женщин кроткими не назовешь, так же как и большинство мужчин сильными, то это лицо как бы приоткрывало завесу над нашей истинной сущностью.

Неожиданно Эрик на экране открыл глаза и окинул невидящим взглядом сидящих за столом. Его явно мутило, он поднялся и поспешно удалился. Студенты разразились хохотом. Они отпускали язвительные шуточки по поводу сбежавшего товарища, чувствуя, что тому недостает мужества. Фильм разворачивался дальше, Эрик появился на экране еще дважды: один раз в массовой сцене, на студенческом военном совете, и затем почти в самом конце – на крыше с автоматом в руках. Свою единственную фразу – «Nom de Dieu, que j’ai soif»[62] – он произносил, когда камера, отъехав, показывала наведенное на него ружье. Струйка крови на губах – и Эрик, скатившись с крыши, исчезал навсегда. Со смертью Эрика фильм перестал их интересовать, но, к счастью, он скоро кончился. После прохладного зала они вновь очутились в июльском пекле.

– Кто-то, кажется, собирался меня напоить? – спросил Эрик. Он слабо улыбался. Было странно видеть его живым, стоящим на тротуаре, кроме того, в фильме он казался выше ростом. – Во всяком случае, давайте уйдем отсюда поскорее, пока меня не обступили любители автографов. – И он весело расхохотался.

– Ничего смешного. Такое вполне может быть, ты отлично справился с ролью, – сказала Кэсс.

– Картина не шедевр, но ты великолепен, – прибавил Вивальдо.

– Мне и играть-то было нечего, – заметил Эрик.

– Это правда. Но ты из ничего сделал очень многое.

Некоторое время они шли молча.

– Боюсь, я с вами смогу пропустить только одну рюмочку, – сказала Кэсс. – Мне нужно домой.

– Ты права, – поддержала ее Ида. – Не будем шататься с этими гуляками до утра. У меня завтра тоже полно дел. Кроме того, – она взглянула на Вивальдо с улыбкой, – кажется, у них не было возможности остаться наедине с самого приезда Эрика.

– Так ты считаешь, надо предоставить им эту возможность? – спросила Кэсс.

– Не предоставим, они и без нас устроятся. А так, покажем себя с лучшей стороны – нам же на руку. – Она рассмеялась. – Правильно говорят: надо быть умной, если хочешь удержать мужчину.

– Мне бы давно сообразить брать у тебя уроки, – сказала Кэсс.

– Поосторожней, – мягко посоветовал Эрик. – Не очень-то приятно такое слышать.

– Я шучу, – смутилась Кэсс.

– Не уверен, – отозвался Эрик.

Они добрались до бара Бенно, где было довольно пусто, и уселись за столик в дальнем зале, сохраняя молчание, становившееся навязчивым и даже загадочным. Оно объяснялось тем, что у каждого на уме было больше, чем он мог сказать. Им мешала разница полов. Женщинам хотелось поболтать о мужчинах, что они, естественно, не могли делать в их присутствии, а Вивальдо с Эриком тоже не могли говорить с полной откровенностью при Иде и Кэсс. Общий разговор не касался интересующих их проблем, он крутился вокруг просмотренного фильма и предложения, полученного Эриком. Но даже этот легкий треп проходил какую-то внутреннюю цензуру. Так, Эрику, по всей видимости, почему-то не хотелось ехать в Голливуд. Вивальдо не мог понять причины этого нежелания, однако видел, что при упоминании о Голливуде лицо Эрика становится задумчивым и омрачается страхом, этот страх сразу бросался в глаза, как огонь маяка. Возможно, он боится, гадал Вивальдо, что слава может оказаться такой же западней, как и неизвестность. Возможно, он, как и сам Вивальдо, страшится резкой перемены в своем существовании. У женщин больше мужества, чем у нас, мужчин, подумал Вивальдо. А может, у них просто нет выбора.

Они выпили по одной рюмке, а потом Эрик и Вивальдо посадили женщин в такси.

– Не буди меня, когда придешь на четвереньках, – сказала Ида, а Кэсс бросила Эрику: – Завтра позвоню. – Мужчины помахали на прощание своим подружкам, проводив взглядом красный огонек машины. Потом посмотрели друг на друга.

– Что ж! – заулыбался Вивальдо. – Воспользуемся случаем, дружище, и надеремся хорошенько.

– Не хочется возвращаться к Бенно, – сказал Эрик. – Пойдем ко мне, там есть что выпить.

– О’кей, – согласился Вивальдо. – Лучше уж ты дойдешь до своего дома самостоятельно, чем тащить тебя на спине. – Он расплылся в улыбке. – До чего я рад тебя видеть! – прибавил он.

Они направились пешком к дому Эрика.

– Я тоже все время хотел повидаться с тобой, – сказал Эрик, – но, – они с улыбкой переглянулись, – мы оба были здорово заняты.

Вивальдо рассмеялся.

– Верные и преданные поклонники. Надеюсь, Кэсс не такая непредсказуемая, как Ида.

– Тоже скажешь! Надеюсь, ты не такой непредсказуемый, как я.

Вивальдо улыбнулся, но промолчал. Они шли по темным и тихим улицам. Вивальдо обратил внимание на торчавшее на обочине одинокое, затерявшееся в городе дерево, целиком – от кроны до земли – залитое лунным светом.

– Все мы в каком-то смысле непредсказуемы, – наконец отозвался он. – Мне бы не хотелось, чтобы ты считал себя непохожим на остальных людей.

– Трудно жить с этим, – произнес Эрик, – я имею в виду, трудно жить, сознавая, что никто не бывает тем, кем кажется, никогда не бывает – и все же в каком-то смысле именно таким – по сути – и является. – Он повернулся к Вивальдо, на его губах играла слабая улыбка. – Понимаешь, о чем я?

– Предпочел бы не понимать, – растягивая слова, ответил Вивальдо, – но боюсь, понимаю.

Дом Эрика находился в западной части города, недалеко от реки, на улице, где росли деревья. Улица была довольно тихая, шум доносился только из двух баров, расположенных на двух ее противоположных концах. Поселившись здесь, Эрик посетил оба.

– В одном собираются голубые, – сказал он. – Боже! Какой же это паноптикум, скука, как на кладбище. В другом – портовые грузчики, но и там не веселее. Голубые не ходят в бар грузчиков, те тоже никогда не заглядывают к соседям, однако после закрытия они знают, где встретиться. Все это мне кажется очень грустным, но, может, я слишком долго отсутствовал. Этот подзаборный секс меня не интересует. Если грешить, так уж со вкусом, получая от этого удовольствие.

Вивальдо рассмеялся, а про себя подумал с удивлением и даже с некоторым страхом: а ведь он изменился. Прежний Эрик никогда бы не стал так говорить. Эта тихая улица и тени, отбрасываемые домами и деревьями, вдруг показались ему несущими в себе тайную угрозу и бесконечное одиночество. Он снова бросил взгляд на Эрика – так он смотрел на него в фильме – и опять задал себе вопрос, кто же Эрик на самом деле и как он справляется со всеми этими сложностями.

Они вошли в небольшой освещенный вестибюль и поднялись по лестнице. В комнате Эрика горел свет – ночник над кроватью.

– Отпугиваю воров, – объяснил он. Все было там вверх дном, постель не убрана, одежда разбросана по стульям или же болталась на ручках дверей.

– Бедняжка Кэсс, – засмеялся Эрик. – Она все пытается навести здесь порядок, но это пустой номер. Да я и не оставляю ей много времени на уборку. – Он подобрал кое-что из одежды и свалил все на кухонный стол. Затем включил свет на кухне и открыл холодильник. Вивальдо рухнул на неубранную постель. Эрик наполнил две рюмки и сел напротив в мягкое кресло с прямой спинкой. Оба молчали.

– Выключи свет на кухне, – попросил Вивальдо. – Бьет в глаза.

Эрик поднялся, выключил свет и вернулся с бутылкой виски, которую поставил рядом на пол. Вивальдо сбросил туфли и вытянул ноги, разминая пальцы.

– Ты влюблен в Кэсс? – задал он Эрику вопрос в лоб.

Эрик опустил голову, его рыжие волосы ярко вспыхнули на свету, помолчал и поднял глаза на Вивальдо.

– Нет. Думаю, что нет. Хотя хотел бы. Я к ней очень хорошо отношусь, но нет, не влюблен.

И он отхлебнул виски.

– А она, кажется, влюблена, – сказал Вивальдо.

Эрик наморщил лоб.

– Похоже, что так. Впрочем, не знаю. Ей так кажется. Как узнать, влюблен ли ты? Вот ты влюблен в Иду?

– Да, – ответил Вивальдо.

Эрик поднялся и подошел к окну.

– Ты ответил, даже не подумав. Теперь мне абсолютно ясно, что я не влюблен. – Он засмеялся и, стоя спиной к Вивальдо, прибавил: – Я всегда завидовал тебе, ты хоть это знаешь?

– Надо быть сумасшедшим, чтобы мне завидовать, – сказал Вивальдо. – Чему же?

– Тому, что ты так нормально устроен, – отозвался Эрик и, повернувшись к Вивальдо, посмотрел ему прямо в глаза.

Вивальдо расхохотался, запрокинув голову.

– Ты мне льстишь. А может, это тонкая издевка?

– Вовсе нет, – сказал Эрик. – Но я рад, что моя зависть умерла.

– Черт побери, – изумился Вивальдо. – Скорее, уж я должен тебе завидовать. Ты можешь действовать сразу на два фронта. Мне иногда чертовски этого хотелось, клянусь. – Эрик молчал. Вивальдо расплылся в улыбке. – У каждого свои проблемы, дружище.

Лицо Эрика стало очень серьезным. Буркнув что-то невразумительное, он снова сел в кресло.

– Хотелось, говоришь? А вот мне этого как раз не хотелось.

– Да ну!

Они с улыбкой взглянули друг на друга.

– Надеюсь, у тебя с Идой будет не так, как у меня с Руфусом, – сказал Эрик.

Вивальдо похолодел и отвел взгляд в сторону. Темнота за окном, казалось, наступала на них.

– А как у тебя было с Руфусом?

– Сущий ад, я чуть не свихнулся.

– Представляю себе. – Вивальдо внимательно посмотрел на Эрика. – Но теперь-то ты успокоился? Я хочу сказать, роман с Кэсс пробудил в тебе надежду на будущее?

– Не знаю. Мне казалось, я смогу серьезно увлечься Кэсс, но нет, не получается, хотя очень люблю ее и у нас чудесные отношения. Но она не завладела мной полностью, как, мне кажется, Ида – тобой.

– То, что ты не влюблен в нее, еще ни о чем не говорит. Нельзя же быть влюбленным во всех, с кем ложишься в койку. Может быть прекрасный роман без безумной влюбленности.

Эрик помолчал, потом сказал:

– Согласен. Но после того, как один раз эта безумная влюбленность была…

И он уставился на свою рюмку.

– Да, – помолчав, согласился Вивальдо. – Я понимаю тебя.

– Мне кажется, – снова заговорил Эрик, – я должен или примириться с весьма необычными вещами, или сделать наконец выбор. И как можно скорее.

Он прошел на темную кухню и, вернувшись оттуда со льдом, бросил по паре кубиков в рюмки. Потом снова уселся в кресло.

– Долгие годы я мечтал, что когда-нибудь, в один прекрасный день, проснусь и пойму, что эта пытка прекратилась, со всеми колебаниями покончено – и ни один мужчина, ни один юноша, ни один представитель мужского пола никогда не будет иметь надо мной власти.

Вивальдо густо покраснел и закурил.

– А вот я не уверен, – сказал он, – что в один прекрасный день меня не обольстит какой-нибудь малец вроде того красавчика из «Смерти в Венеции». Ты ведь тоже не можешь зарекаться, что не встретишь где-нибудь свою женщину.

– Ты прав, – согласился Эрик, – не могу. И все же мне надо определиться.

– То есть как определиться?

Эрик закурил, положил ногу на ногу и обхватил рукой колено.

– Я полагаю, пора мне перестать играть с собой в прятки. Иначе у меня не будет той жизни, какую я хочу. – Он помолчал. – Или думаю, что хочу.

– Или той жизни, какую, ты считаешь, тебе стоит хотеть, – предложил вариант Вивальдо.

– Жизнь, которую, как мы считаем, нам стоит хотеть, – сказал Эрик, – обычно представляется самой безопасной. – Он бросил взгляд на окно. Единственный свет в комнате, – свет от ночника позади Вивальдо, играл на его лице бликами. – Время, проведенное с Кэсс, – для меня всегда радость, понимаешь, а иногда нам бывает просто потрясающе вдвоем. Она дарит мне ощущение покоя и защищенности, а еще силы – некоторые вещи нам может дать только женщина. – Он подошел к окну и остановился, пристально вглядываясь в темноту сквозь щели в жалюзи, как будто ждал, когда завсегдатаи обоих кафе, принадлежащие к враждебным лагерям, будут красться навстречу друг другу, чтобы тайно соединиться в зарослях. – И все же это, пусть особого, высшего рода, но – ритмическая гимнастика. Это вызов, испытание, игра наконец, пусть и по большому счету. Но во всем этом для меня нет того священного ужаса, той боли и того счастья, которые я испытывал с… некоторыми мужчинами. В отношениях с Кэсс какая-то часть меня спит, у меня такое чувство, что я делаю это в основном ради нее. – Он повернулся к Вивальдо: – Ты понимаешь меня?

– Кажется, да, – отозвался Вивальдо. – Кажется, да.

А сам вспоминал те ночи с Джейн, когда она, упившись в стельку, становилась ненасытной фурией, вспоминал ее прерывистое дыхание, скользкое, увертливое тело и жуткую отрешенность ее криков. Однажды, когда у него неожиданно заболел живот, она никак не унималась, не давая ему передохнуть, и тогда он, превозмогая желание удавить ее, набросился на нее как безумный, надеясь измотать ее и хоть немного поспать. Но он знал, что Эрик говорит совсем о другом.

– Возможно, – нерешительно проговорил Вивальдо, вспоминая ночь, проведенную на крыше с Гарольдом и прикосновение его рук, – я пережил бы то же самое, что ты с Кэсс, если бы переспал с мужчиной, который бы этого хотел, только из симпатии к нему.

Эрик улыбнулся довольно мрачно.

– Не уверен, что твое сравнение удачно. Секс – слишком интимная сторона нашей жизни. Знай, если ты ложишься в постель с мужчиной только потому, что он этого хочет, ты не несешь за этот акт никакой ответственности, то есть ты, короче говоря, можешь оставаться в постели совершенно пассивным. Работать будет он. А ведь пассивная роль необычайно соблазнительна для многих мужчин, возможно, даже для большинства.

– Ты так думаешь? – Вивальдо опустил ноги на пол и сделал большой глоток виски. Взглянул на Эрика, вздохнул и расплылся в улыбке. – Все, что ты говоришь, звучит довольно сурово.

– Так мне видится с моей колокольни. – Эрик поморщился, откинул голову и глотнул виски. – Может быть, мои стенания объясняются тем, что раньше я хотел верить: где-то кому-то живется и любится легче, чем мне. Возможно, было бы легче считать себя гомиком и приписать этому все свои несчастья.

Воцарилось молчание – сродни холоду. Мужчины смотрели друг на друга со странной враждебной напряженностью. Во взгляде Эрика еще читался великий вопрос, и Вивальдо отвел глаза в сторону, как отводил их от зеркала. Встав, он направился к кухонной двери.

– Так ты думаешь, тут нет большой разницы?

– Не знаю. А разница дает какую-нибудь разницу?

– Как сказать, – отозвался Вивальдо, постукивая пальцем по петле двери. – Мне кажется, между мужчинами и женщинами идет игра повеселее. И физически проще. – Он бросил быстрый взгляд на Эрика. – Разве не так? Кроме того, – прибавил он, – существуют еще дети. – И он опять вскинул на Эрика глаза.

Эрик рассмеялся.

– Физически проще… Кто об этом думает? Любовь всегда найдет способ проявить себя. А что касается «игры повеселее», то я как-то никогда не думал о жизни в терминах бейсбола. Может, это подходит тебе. Но не мне. А если тебе нужны дети, ты можешь сделать их за пять минут без всякой любви. Если бы все дети рождались от большой любви, то-то была бы красота, дружище, мир превратился бы в рай.

Внезапно Вивальдо почувствовал, как где-то внутри у него, против воли, зарождается ненависть к Эрику, он сопротивлялся этому чувству, борясь с ним, как с приступами тошноты.

– Не могу понять, – сказал он, – то ли ты всех хочешь представить такими же несчастными, как ты, то ли мы сами по себе несчастны.

– Зачем же так ставить вопрос, дружище? Ты вот счастлив? Твоя жизнь не имеет никакого отношения ко мне, к моему существованию, к моим мыслям, к тому, насколько несчастен я, так вот скажи, счастлив ли ты?

Вопрос повис в воздухе, словно сизый табачный дымок, протянувшийся между Эриком и Вивальдо. Этот вопрос, глубокий, словно молчание, в которое погрузился Вивальдо, грыз его, но Вивальдо, как ни силился, не мог найти на него ответа. С испугом он устремил взгляд на Эрика, тот тоже выглядел смущенным. Они не отрывали глаз друг от друга.

– Я люблю Иду, – пробормотал Вивальдо и прибавил: – Иногда у нас все идет прекрасно, просто превосходно. А потом все вдруг рушится, и это ужасно.

Он продолжал стоять в дверях, не двигаясь с места.

– Я тоже влюблен, – сказал Эрик. – Его зовут Ив, он скоро приедет в Нью-Йорк. Сегодня я получил от него письмо.

Он поднялся, подошел к столу, взял текст пьесы и вынул конверт авиапочты, заложенный между страницами. Вивальдо внимательно следил за лицом Эрика, выражение его неожиданно переменилось, теперь это было лицо бесконечно усталого человека. Эрик достал письмо и прочел его еще раз. Потом посмотрел на Вивальдо.

– Иногда у нас тоже все прекрасно. А если что-то не так, хочется умереть. – Он снова сел в кресло. – Когда я говорил, что нужно смириться или принять решение, я думал о нем. – Эрик замолчал, уронив письмо на постель. Это молчание длилось долго, и Вивальдо не решался его нарушить.

– Мне не стоит забывать, – заговорил опять Эрик, – что раз уж я подумывал об отступлении (а я подумывал, и когда начался мой роман с Кэсс, говорил себе: вот тебе дается шанс, и был этому рад), то Ив, который гораздо моложе меня, тоже придет к этому. Нужно быть готовым к тому, что рано или поздно он уйдет. Захочет уйти. Я даже думаю, – и он взглянул на Вивальдо, – что он должен уйти, хотя бы для того, чтобы стать мужчиной.

– Ты хочешь сказать, чтобы найти себя?

– Да, – сказал Эрик. И они вновь замолчали.

– Все, что я могу сделать, – проговорил наконец Эрик, – это любить его. Но ведь это означает – ты согласен со мной? – что мне нельзя обманывать себя, притворяясь, что люблю кого-то другого. Я не могу обещать больше того, что уже обещал – не теперь, не теперь, – и, возможно, на большее я уже никогда не буду способен. Нельзя чувствовать себя виноватым и одновременно находиться в безопасности, нельзя вести себя так, словно совсем свободен, хотя знаешь, что это не так. Я должен с этим жить, я должен научиться с этим жить! Ты меня понимаешь? Или я сошел с ума? – В его глазах застыли слезы. Он подошел к кухонной двери и, остановившись рядом с Вивальдо, посмотрел ему прямо в лицо. Потом отвернулся. – Ты прав. Ты прав. Нечего тут решать. Нужно принять все как есть.

Вивальдо отошел от двери и со всего размаху бросился плашмя на кровать, его длинные руки касались пола.

– А Кэсс знает про Ива?

– Да. Я рассказал ей про него еще до того, как все случилось. – Он улыбнулся. – Ты сам знаешь, как бывает. Стараешься быть честным. Но нас уже ничто не могло остановить – так тянуло друг к другу.

– И что ты теперь собираешься делать? Когда… – и Вивальдо жестом показал в сторону письма, которое покоилось теперь где-то под его животом, – приедет Ив?

– Примерно недели через две. Так он пишет. Может, чуть позже. А может, и раньше.

– Ты уже сказал Кэсс?

– Пока нет. Завтра скажу.

– Думаешь, она легко примет это?

– Вообще-то она знает, что он вот-вот приедет, но как отреагирует на конкретное известие – не представляю.

С улицы донесся быстрый топот и свист. Эрик, нахмурившись, вперил взор в стену. За окном послышались голоса.

– Наверное, бары закрываются, – сказал Эрик.

– Да, – Вивальдо повернулся на бок, глядя на жалюзи, за которыми начинались джунгли.

– Эрик! Как можно выдержать все это? Разве можно жить, если ты не способен любить? И разве можно жить, если любишь?

Он вопросительно посмотрел на Эрика, тот молчал, его лицо, мерцающее в желтоватом свете, казалось таинственным и чужим, а еще пугающе трогательным, словно было посмертной маской Эрика-ребенка. Вивальдо понял, что они уже изрядно надрались.

– Не знаю, сумею ли жить с Идой, и не знаю, как прожить без нее. Каждый день молюсь, чтобы все было хорошо. А просыпаясь утром, удивляюсь, что она еще рядом. – Эрик напряженно слушал его, он замер и почти не дышал, в его остановившихся на Вивальдо глазах, казалось, сосредоточилась вся его жизненная энергия. – И все же, – у Вивальдо перехватило дыхание, – иногда мне хочется, чтобы ее там не было, хочется, чтобы я ее никогда не встречал, иногда мне кажется, что я многое бы дал, только бы избавиться от этого груза. Она не позволяет мне забыть, что я белый, и заставляет всегда помнить, что черная – она. А мне начхать на все это, начхать… Руфус что, тоже вот так измывался над тобой? Заставлял тебя расплачиваться?

Эрик опустил глаза, губы его сжались.

– Нет, не заставлял. Я сам расплачивался. – Он вновь поднял глаза. – Но теперь я не горюю по этому поводу. Если бы не Руфус, я никогда бы не уехал отсюда, и с Ивом у нас не было бы так хорошо. – Эрик поднялся и подошел к окну, за которым уже шумели вовсю. – Может, цель любви как раз в этом.

– Ты спишь с кем-нибудь, кроме Кэсс?

Эрик повернулся к нему.

– Нет.

– Прости. Я подумал, может, спишь. У меня тоже нет никого, кроме Иды.

– Нельзя всюду успевать.

Они прислушались к шуму за окном: там пели, окликали друг друга, ругались. Кто-то бежал по улице. Потом снова воцарилась тишина.

– Детей можно делать без любви, – сказал Эрик. – Но если ты любишь человека, от которого у тебя дети, это, должно быть, упоительное чувство.

– У нас с Идой могли бы быть прекрасные дети, – произнес Вивальдо.

– Думаешь, будут?

– Не знаю. Я бы хотел… но… – он рухнул на постель, устремив взор в потолок, – не знаю, право.

Он позволил себе немного помечтать об их с Идой детях, хотя отлично понимал, что никаких детей не будет, и все, что ему остается, – только фантазировать, какими они могли бы быть. В мечтах ему представился мальчик, у которого глаза, рот и лоб Иды, а волосы его, только покудрявее, и фигура его… а цвет кожи? Каким он будет? С улицы снова раздались крики, грохот, истошный рев. Эрик выключил ночник, поднял жалюзи, и они с Вивальдо выглянули из окна. Улица была теперь пустынной и темной, только разносилось эхо замиравших вдали голосов.

– Как-то незадолго до смерти Руфуса… – начал было Вивальдо, но замолчал. Слишком неожиданно пришло это воспоминание, раньше он никогда не думал о том случае.

– Так что же? – В полутьме он почти не различал лица Эрика. Повернувшись к нему спиной, Вивальдо снова сел на постель и закурил. В слабо мерцающем свете сигареты лицо Эрика то выступало из тьмы, то вновь погружалось в нее. На неясном фоне жалюзи его голова вырисовывалась темно-красным силуэтом.

Вивальдо вспомнил ту мерзкую квартирку, слезы Леоны, Руфуса, зажавшего в руке нож, постель с серой скомканной простыней и тонким одеялом, – казалось, с тех пор прошла тысяча лет.

А на самом деле всего-то несколько месяцев.

– Никому не рассказывал этого раньше, – проговорил Вивальдо, – и не понимаю, зачем рассказываю теперь. В тот день я последний раз видел Руфуса перед тем, как он исчез, тогда он еще жил с Леоной… – у Вивальдо перехватило дыхание, он жадно затянулся, разгоревшийся огонек сигареты вызвал комнату из небытия и тут же снова швырнул в хаос, – у нас вспыхнула ссора, он сказал, что убьет меня. Наконец, после того как он выплакался у меня на груди, поведав о действительно жутких вещах, и улегся в постель, я тихонько взглянул на него. Лежа на своей половине кровати, он следил за мной полуприкрытыми глазами. Леону я отправил от греха подальше к себе домой, а сам остался с Руфусом, боясь, как бы чего не произошло. Я как раз стягивал брюки, когда поймал на себе его взгляд. Он тут же закрыл глаза, перевернулся на другой бок, спиной ко мне, и лежал, скрючившись, но у меня осталось странное впечатление, что он хотел, чтобы я заключил его в объятия. И дело тут не в сексе, хотя близость тоже могла случиться. У меня было чувство, что он нуждается в ком-то, кто прижал бы его к себе и держал, не отпуская, и этой ночью рядом с ним должен был быть мужчина. Забравшись в постель, я продолжал думать об этом и не сводил глаз с его спины. В комнате было так же темно, как здесь сейчас, я лежал без сна и боялся прикоснуться к нему. Эта ночь вспоминается мне как дежурство у постели больного. Не знаю, спал ли он. Я пытался угадать это по его дыханию, но не смог, оно было неспокойным, может, его мучили кошмары. Я любил Руфуса, правда любил, и не хотел, чтобы он умер. После его смерти я вспомнил эту ночь и думал, думал… Странно, не так ли? И вот тогда мне пришло в голову – эта мысль до сих пор не дает мне покоя, – а что было бы, если бы в ту ночь я обнял его, если бы не струсил. Тогда я боялся… думал, он не поймет, что мной движет только любовь к нему. Только любовь. А когда он умер, боже, мне пришло в голову, а вдруг я мог его спасти. А надо-то было преодолеть всего лишь четверть дюйма, разделявшие нас. – Вивальдо ощутил у себя на лице холодную влагу слез и поторопился утереть их. – Ты понимаешь меня? Я не рассказывал этого Иде, не рассказывал никому. После его смерти я перестал вспоминать этот случай. Но все равно он не оставляет меня, я с ним живу. Я никогда уже не узнаю правды. Никогда.

– Да, – сказал Эрик, – правды ты никогда не узнаешь. Окажись я на твоем месте, я бы обнял его, но это ничему бы не помогло. И та малютка пыталась удержать его, и это тоже не помогло.

Он сел на кровать рядом с Вивальдо.

– Хочешь кофе?

– Нет, ни за что, – Вивальдо вытер слезы тыльной стороной руки. – Давай еще выпьем. Встретим за рюмкой рассвет.

– О’кей. – Эрик сделал движение, чтобы идти, но тут Вивальдо ухватил его руку.

– Эрик… – Он различал темные глаза Эрика, вопросительно глядевшие на него, и приоткрытые в легкой усмешке губы. – Я рад, что все рассказал тебе, никому другому я бы не смог.

Эрик, похоже, улыбнулся. Потом взял в свои руки лицо Вивальдо и легко, нежно поцеловал того в лоб. Потом отступил в темноту и скрылся; Вивальдо слышал, как он возится на кухне.

– У меня кончился лед!

– К черту лед!

– Воду надо?

– Нет. Хотя, пожалуй, немного.

Эрик вернулся с двумя стаканами и вручил один Вивальдо. Они чокнулись.

– За рассвет, – сказал Эрик.

– За рассвет, – повторил Вивальдо.

Потом они сидели рядом, глядя, как за окном понемногу светает и первые робкие лучики солнца пробиваются в комнату. Вивальдо шумно вздохнул, и Эрик, повернувшись, взглянул на его худое, посеревшее от бессонной ночи лицо, ввалившиеся щеки, на которых проступила щетина, на изумительной красоты рот, в линиях которого читалась покорность Судьбе, и на черные глаза, которые смотрели тебе прямо в лицо, – они смотрели прямо, потому что научились видеть то, что скрывалось внутри. И тут Эрик почувствовал, возможно, впервые в жизни, что такое мужское братство. Здесь, в его комнате, сидел Вивальдо – длинный, худой, усталый; одетый, как всегда, в черное и белое: его белая, не первой свежести, рубашка была расстегнута почти до живота, на груди курчавились волосы, на лоб падали нечесаные космы – он всегда носил длинные волосы. Эрик ощущал особый запах, который шел от Вивальдо, тайный запах его подмышек, чресел, особенно его волновали длинные ноги Вивальдо. Да, Вивальдо находился в комнате Эрика и сидел на его постели. Даже четверть дюйма не разделяла их. Локти друзей почти соприкасались, Эрик отчетливо слышал каждый вдох, каждый выдох Вивальдо. Они напоминали двух солдат, отдыхающих между сражениями.

Но вот Вивальдо рухнул на постель, одна рука его закрывала лоб, другая покоилась между бедер. Через минуту он уже храпел, потом вдруг по телу его прошла дрожь, и он, повернувшись к стене, уткнулся лицом в подушку. Эрик продолжал сидеть на кровати и смотреть на Вивальдо. Он снял с Вивальдо туфли, ослабил пояс, повернув при этом Вивальдо к себе лицом. Утреннее солнце заливало спящего нежным светом. Эрик плеснул себе еще виски, положив на этот раз лед, который к тому времени был уже готов. Он хотел перечесть письмо Ива, но передумал – и так знал его наизусть. Приезд Ива страшил его. Эрик снова сел на кровать, молчаливо встречая утро…

Моп plus cher. Je te previendrai le jour de топ arrivée. Je prendrai l’avion. J’ai dit au revoir à ma mere. Elle a beaucoup pleuré. J’avoue que ça me faisait quelque chose. Bon. Paris est mortel sans toi. Je t’adore топ petit et je t’aime. Comme j’ai envie e te serrer très fort entre mes bras. Je t’embrasse. Toujours à toi. Ton Yves[63].

Вот так. Где-то включили радио. Начинался день. Эрик допил виски, разулся, ослабил пояс и растянулся на кровати рядом с Вивальдо. Голову он положил ему на грудь и заснул под защитой этого утеса.

Ида сказала шоферу такси:

– В центр, пожалуйста, к «Маленькому Раю», – и повернулась с покаянной улыбкой к Кэсс.

– Их вечер, – сказала она, указывая на оставшихся позади Эрика и Вивальдо, – только начинается. И мой – тоже, хотя таким интересным он не будет.

– Мне казалось, ты едешь домой, – удивилась Кэсс.

– Вовсе нет. Мне надо кое с кем повидаться, – Ида задумчиво изучала свои ногти, потом подняла глаза на Кэсс. – Вивальдо ничего нельзя объяснить, поэтому ты тоже помалкивай. Он приходит в страшное возбуждение, когда попадает в среду музыкантов. Я его не виню. Но их – тоже. Я понимаю, что они чувствуют, и не хочу, чтобы они выплескивали это на Вивальдо – ему и так несладко.

Помолчав, она тихо прибавила:

– Как и мне.

Кэсс от удивления не могла вымолвить ни слова. Ей никогда не приходило в голову, что они с Идой могут подружиться, она уже давно пришла к выводу, что Ида не любит ее и не доверяет ей. Но сейчас та была совсем другой. В ее голосе звучали неподдельное одиночество и боль.

– Может, заскочишь туда со мной на пару минут? – попросила она, теребя колечко.

Мне будет там неуютно, подумала Кэсс, а если ты должна встретиться там с кем-то, какой толк в моем присутствии? Но она инстинктивно поняла, что говорить этого не следует: Иде позарез нужно потолковать с женщиной, пусть даже с белой женщиной – хоть несколько минут.

– О’кей, – согласилась она, – но только на одну рюмочку. Мне пора домой к Ричарду. – Последняя фраза заставила обеих расхохотаться. Пожалуй, впервые они вот так искренне смеялись наедине друг с другом, и Кэсс догадалась, что отношение Иды к ней изменилось к лучшему, когда она узнала о ее супружеской неверности. Наверное, в глазах Иды теперь, когда добродетель Кэсс была под сомнением, а положение шатким, она выглядела женщиной, с которой можно не соблюдать дистанцию. Этот внезапный заливистый смех слегка отдавал шантажом. Теперь Ида могла держаться с Кэсс свободнее, ведь общественное мнение, выйди правда наружу, судило бы Кэсс более строго, чем Иду. Ида не была белой, не была женой и матерью. Грехи Иды сочли бы простительными, в то время как поведению Кэсс оправдания в глазах света не было.

Ида сказала:

– Все мужчины – негодяи, правда, милочка? – Голос ее печально и устало дрожал. – Мне их никогда не понять, честное слово.

– А мне казалось, ты в них разбираешься куда лучше, чем я, – сказала Кэсс.

Ида улыбнулась.

– Это только видимость. Хотя, если мужчина тебе безразличен, все обстоит довольно просто. Почти все мужики, с которыми у меня что-то было, гроша ломаного не стоили. И мне всегда казалось, что других просто не бывает. – Она помолчала. Потом бросила взгляд на Кэсс, которая сидела неподвижно, опустив глаза. Такси подъезжало к Таймс-сквер. – Ты меня понимаешь?

– Даже не знаю, понимаю или нет, – сказала Кэсс. – Скорее, нет. Ведь у меня за всю жизнь было… только двое мужчин.

Ида недоверчиво взглянула на нее, скривив губы в насмешливой улыбке:

– Верится с трудом. Невозможно такое даже вообразить.

– Ну что тебе сказать. Я никогда не была особенно хорошенькой. Меня усиленно опекали. Кроме того… я рано вышла замуж. – Кэсс закурила и закинула ногу на ногу.

Ида бросила взгляд через стекло на освещенные улицы и толпящихся людей.

– Интересно, выйду ли я когда-нибудь замуж. Думаю, нет. За Вивальдо я не выйду никогда, а… – она нервно крутила колечко, – что ждет меня впереди – покрыто мраком. Но там вряд ли скрывается жених.

Кэсс помолчала, а потом спросила:

– А почему ты не хочешь выйти за Вивальдо? Разве ты не любишь его?

Ида ответила:

– Любовь находится по отношению к браку не в прямой зависимости, как считают. Не может она все изменить, как думают люди. Любовь бывает хуже занозы, бывает пыткой. – Она беспокойно заерзала на темном узком сиденье и снова посмотрела за стекло. – Конечно же, я люблю Вивальдо, он лучше всех, кого я знала. Ему подчас бывает несладко со мной. Но мне с собой не совладать. Выйти замуж за него было бы чистым безумием – гибелью для нас обоих.

– Но почему? – Кэсс помолчала, а потом спросила: – Неужели только потому, что он белый?..

– В каком-то смысле, – с трудом проговорила Ида, – именно поэтому. Тебе, наверное, это дико. Лично мне все равно, какого цвета у него кожа. Дело не в этом. – Она замолчала, пытаясь точнее сформулировать свою мысль. – Я знала только одного человека лучше Вивальдо, – это мой брат. Понимаешь, Вивальдо был его близким другом и не понимал, что Руфус гибнет. Меня не было рядом, но я знала!

– Почему ты думаешь, что Вивальдо этого не понимал? Ты несправедлива. А потом, разве ты, которая все знала, смогла чему-то помешать, остановить…

– Возможно, ничего нельзя уже было сделать – помочь ему, изменить события. Это я допускаю. Но знать вы должны были, знать, что происходит.

– Но, Ида, кто может сказать с точностью, что вершится в человеческом сердце? Никто. Ты можешь что-то знать, чего не знаю я. Но ты не допускаешь мысли, что я тоже могу знать что-то, чего не знаешь ты? Например, я знаю, что такое иметь ребенка. А ты не знаешь.

– О, Кэсс, не говори глупости. Я преспокойно могу родить этого проклятого ребенка и все узнаю. Для меня дети – не единственный свет в окошке, ты знаешь, но, если мне захочется ребенка, я узнаю это чувство. Впрочем, Вивальдо так неосторожен, что рано или поздно я это обязательно узнаю, независимо от того, хочу или нет. – И она как-то не к месту захихикала. – Но есть вещи, узнать которые невозможно, – вздохнула она. – Вот ты никогда, ни при каких условиях не узнаешь, дорогуша, что такое – быть чернокожей девушкой и как с ней обращаются белые мужчины и негры. Тебе никогда не придет в голову, что мир – просто большой бордель, и чтобы в нем выжить, нужно стать шлюхой из шлюх, самой крутой и хладнокровной шлюхой. – Они ехали через парк. Ида, наклонившись, зажгла сигарету трясущимися руками и показала за окно. – Ты думаешь, что мы едем по парку, чтоб ему пусто было! Как бы не так! Тебе и невдомек, что сейчас мы находимся в величайших джунглях мира. Разве можешь ты предположить, что за каждым из этих чертовых ухоженных деревьев трахаются, колются, умирают. Прямо сейчас, пока мы едем в такси, кто-то умирает здесь. Ты никогда не поверишь в это, сколько тебе ни говори; да, не поверишь, даже если увидишь все собственными глазами.

Кэсс почувствовала безмерную отчужденность от Иды, сама себе она казалась сейчас очень маленькой, ее знобило.

– Ну, подумай, Ида, откуда мы можем это знать? И как ты решаешься винить нас за это незнание? Нам просто неоткуда было узнать. Я вообще не подозревала о существовании Центрального парка до самого замужества. – Она бросила взгляд в сторону парка, словно хотела увидеть то, о чем говорила Ида, но за стеклом мелькали только деревья, фонари, трава, извилистые тропинки и вдали – очертания домов. – В городе, где я росла, вряд ли жил хоть один цветной, ну что, по-твоему, я должна была знать? – Следующий вопрос она задала, проклиная себя в душе, но удержаться все же не смогла: – Неужели я не заслуживаю хоть малой толики уважения за то, что стараюсь остаться человеком, не участвовать во всем этом, остаться в стороне?

– В чем это ты, Кэсс, черт побери, не хочешь участвовать? – спросила Ида.

– В этой жизни, – ответила Кэсс, – в этой пустой, бессодержательной возне.

Ида рассмеялась. Смех ее звучал жестокой насмешкой, но Кэсс чувствовала, что Ида не стремится сознательно обидеть ее. Казалось, где-то внутри нее совершается тяжелая работа, она как бы взбиралась на безмерной крутизны склон.

– А что, если, дорогуша, нам, смеха ради, взглянуть на твою жизнь с другой стороны? Может, твое неучастие объясняется чисто житейскими причинами? Ты встретила Ричарда, влюбилась в него и стала его женой. А не сознательно вышла из игры.

Кэсс почувствовала внутреннее раздражение и задала себе вопрос: «Почему? Почему я так остро реагирую на слова Иды?»

Вслух она произнесла:

– Дело вовсе не в этом. Задолго до того, как встретить Ричарда, я уже знала: такая жизнь не по мне. – Хотя это была чистая правда, в голосе Кэсс не хватало убедительности. И Ида безжалостно воплотила сомнения Кэсс в слова.

– А если бы Ричард не появился, что тогда?

– Не знаю. Это глупый вопрос. Он появился. И я уехала с ним.

Между ними, казалось, сгустился воздух, как если бы они стояли на противоположных сторонах горной пропасти, пытаясь разглядеть друг друга среди облаков и тумана и с ужасом ощущая, как земля обрывается у самых их ног. Ведь она покинула Ричарда или, во всяком случае, предала его – что значит этот крах? А роман с Эриком, что означает он? Кэсс медленно и неохотно прозревала смысл обвинений Иды, и одновременно в ней просыпалось дремавшее ранее чувство вины за их совместную с Ричардом жизнь. Она всегда знала больше Ричарда и смотрела дальше, она была искуснее его, терпеливее, хитрее и целеустремленнее, ему, чтобы не жениться на ней, надо было быть другим мужчиной, более сильным и безжалостным. Но так складывались отношения между мужчинами и женщинами спокон веков. Так ли? Она выбросила за окно сигарету. Он появился. Я ушла с ним. Ушла ли? Такси подъезжало к Гарлему. Кэсс испытала легкий шок при мысли, что не была здесь с похорон Руфуса.

– А вот представь себе, – заговорила Ида, – что приходит он, твой мужчина, и ты прекрасно знаешь, что это именно твой мужчина, ведь, черт побери, они не являются каждый день, но ты не можешь уйти к нему или с ним, потому что пришел он слишком поздно. Неважно, когда именно, многое успело произойти еще до твоего рождения, не говоря уже о том, сколько всего добавилось ко времени его прихода.

Не верю я в твои теории, думала Кэсс. Слишком просто все получается. Не верю. Иде она сказала:

– Если ты имеешь в виду себя и Вивальдо, не забывай, есть на свете и другие страны. Ты когда-нибудь думала об этом?

Ида засмеялась, откинув назад голову.

– Да, конечно! Через пять или десять лет, подкопив деньжат, мы сможем сняться с места и куда-нибудь укатить. – И свирепо прибавила: – А ты подумала, что с нами станет за эти пять лет? Что мы сохраним? – Она наклонилась к Кэсс. – Что через пять лет останется от твоих отношений с Эриком? Ты ведь понимаешь, я знаю, что не можешь выйти за него замуж, не до такой же степени ты сумасшедшая.

– Мы останемся друзьями, мы останемся друзьями, – сказала Кэсс. – Надеюсь, мы навсегда останемся друзьями. – Ее знобило. Ей вспомнились руки и губы Эрика, она подняла глаза на Иду.

Но та, отвернувшись от нее, смотрела через стекло.

– Чего вы все не понимаете, – проговорила она наконец, – так это того, что жизнь – сволочная штука. Идет большая игра. У тебя, дорогуша, нет опыта, поэтому тебе придется туго, когда придет пора платить по счету. Наберется много долгов, а я-то знаю, что у тебя ни гроша не отложено про запас.

Кэсс взглянула на темное гордое лицо, повернутое к ней профилем:

– Ты ненавидишь белых, Ида?

Ида чуть не захлебнулась от ярости.

– Какое это имеет значение, черт побери? Да, иногда ненавижу. Так и уничтожила бы всех. А иногда – нет. Не все же время я о них думаю, есть и другие дела. – Выражение ее лица изменилось. Она задумчиво разглядывала свои пальцы, покручивая колечко. – А вот если какой-нибудь белый влезет тебе в душу, это нарушает весь строй мыслей. Говорят, что любовь и ненависть – сестры. Это правда. – Она снова отвернулась к окну. – Но, Кэсс, подумай и ответь, разве ты не ненавидела бы белых, если бы они держали тебя в тюрьме?

Такси катило по скандально известной Седьмой авеню. Казалось, все живущие на ней люди высыпали на улицу, одни облепили фонарные столбы, ступеньки подъездов, а другие разгуливали по проезжей части, словно здесь не ездил транспорт.

– Посмотрела бы я, что стало бы с тобой, если бы тебя держали здесь и ты бы недоедала, чахла и видела, как у тебя на глазах мать, отец, сестра, любимый, брат, сын или дочь гибнут, или сходят с ума, или деградируют. И все это происходит не от случая к случаю, но каждый день, постоянно, в течение многих лет, в течение жизни многих поколений. Сволочи. Тебя держат здесь, потому что у тебя черная кожа, а сами в это время разглагольствуют о свободной стране, прибежище сильных духом. Они хотят, чтобы и ты верила в эту липу, только держалась в сторонке. Иногда мне хочется, дорогуша, стать громадным кулаком и стереть эту страну в порошок. Иногда мне кажется, что она не имеет права существовать. А вот ты никогда не испытывала таких чувств, и Вивальдо – тоже. Вивальдо не понимал, что мой брат погибает, как не понимает и того, что, не родись мой брат чернокожим, он был бы сейчас жив.

– Не знаю, так это или нет, – медленно проговорила Кэсс, – но, думаю, я не имею права говорить, что это не так.

– Да, дорогуша, не имеешь, – сказала Ида, – если только не решишься спросить себя, что бы ты сделала, если бы мир ощетинился против тебя так, как против Руфуса. Но ты не задашь себе этот вопрос и никогда не узнаешь, через какие страдания прошел Руфус – человеку с белой кожей этого никогда не узнать. – Она улыбнулась. Более печальной улыбки Кэсс не видела за всю свою жизнь. – Это правда, дорогуша. Дело обстоит именно так.

Такси подъехало к ресторану «Маленький Рай».

– Вот мы и приехали, – произнесла Ида с наигранной беспечностью, мгновенно преобразившись, как актриса, делающая шаг от кулис к сцене. Она мельком взглянула на счетчик и открыла сумочку.

– Позволь мне заплатить, – заторопилась Кэсс. – Кажется, это единственное, что может позволить себе бедная белая женщина.

Ида улыбнулась ей.

– Не говори так, – сказала она, – ты-то как раз можешь страдать и, поверь мне, будешь. – Кэсс вручила шоферу деньги. – Ты неминуемо потеряешь все – дом, мужа, даже детей.

Кэсс не двигалась, дожидаясь сдачи. У нее был вид дерзкой девчонки.

– Детей я никогда не отдам, – заявила она.

– У тебя их могут отобрать.

– Да. Могут. Но не отберут.

Она дала шоферу на чай, и они вылезли из машины.

– А у моих предков детей отбирали постоянно, – мягко произнесла Ида.

– У всех свои проблемы, – сказала Кэсс, чувствуя неожиданный прилив гнева. – Почему мой муж всегда стесняется говорить по-польски? А сейчас, взгляни на него, сам не знает, кто он. Может, нам еще хуже, чем тебе.

– Конечно, хуже, – согласилась Ида. – И без всякого «может».

– Тогда имей жалость.

– Ты просишь слишком многого.

Мужчины, стоявшие на тротуаре, оценивающе окинули их взглядом, решив, что, скорее всего, эти женщины недоступны для них. Их явно ждали внутри друзья или любовники, кроме того, по направлению к ресторану плечом к плечу шли трое полицейских.

Кэсс почувствовала скрытую опасность, ей казалось, что она выставлена на всеобщее обозрение. Она представила, как будет одна ловить здесь такси, и ей стало страшно, но говорить на эту тему с Идой она не решилась. Ида толкнула дверь, и они вошли.

– Мы одеты не самым подходящим образом для такого места, – прошептала Кэсс.

– Это неважно, – ответила Ида. Высокомерно игнорируя людей в баре, она устремила взгляд в следующий зал, где находилась эстрада для оркестра и было место для танцев. Ее надменный взгляд произвел нужный эффект: из дымной завесы и всеобщей толкотни выделился плотный темноволосый мужчина и приблизился к ним с вопросительным выражением лица.

– Мы гости мистера Эллиса, – сказала Ида. – Проводите нас, пожалуйста, к нему.

На мужчину это имя произвело большое впечатление, он теперь чуть ли не кланялся.

– Конечно, – сказал он. – Следуйте за мной. – Ида слегка отстранилась, пропуская Кэсс вперед, она еле уловимо подмигнула ей. Кэсс переполняли восхищение и гнев, и в то же время она еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Они прошли или, скорее, прошествовали через бар, две женщины без сопровождающих их мужчин, их респектабельность если и не была полностью установлена, то теперь уже не могла быть предметом всеобщего обсуждения. Зал был переполнен, но за большим столом, который доминировал над окружением, сидел только Стив Эллис и с ним две пары – одна белая, а другая черная.

Эллис приподнялся со своего места, и официанта как ветром сдуло.

– Рад снова видеть вас, миссис Силенски, – приветствовал он Кэсс, улыбаясь и протягивая ей царственным жестом руку. – Каждый раз, когда вижу Ричарда, передаю вам привет. А вы их получаете? Боюсь, что нет.

– Конечно не получаю, – ответила со смехом Кэсс. Она вдруг, безо всяких на то причин, почувствовала себя легко и беспечно. – У Ричарда дырявая память. Я надеялась, что вы снова нас посетите, но увы!..

– Я приду и не раз. Успею еще вам надоесть, милая дама. – Эллис перевел взгляд на остальных гостей. – Разрешите вас познакомить. – Он сделал жест в сторону темнокожей пары. – Мистер и миссис Бэрри – миссис Силенски. – Иронически поклонился в сторону Иды. – А это мисс Скотт. – На поклон Ида ответила шутливым реверансом.

Мистер Бэрри встал и пожал им руки. Над тонкими губами у него темнела узкая полоска усов, он на всякий случай улыбался, хотя улыбка эта не могла скрыть немого вопроса: а кто они, собственно, такие? Его жена казалась вышедшей в тираж шоу-герл. Она вся сверкала как рождественская елка, но была явно из тех женщин, которые ждут не дождутся, когда можно уйти домой, скинуть ненавистные шоры корсета и расслабиться. Когда она смеялась, а это было постоянно, ее накрашенная нижняя губка оттопыривалась. Фамилия другой пары была Нэш. Муж, краснолицый, седовласый, плотный мужчина, курил длинную сигару и самодовольно посмеивался, он казался значительно старше своей жены – бледной стройной блондинки с падающей на лоб челкой. Ида и Кэсс уселись за стол, Ида – рядом с Эллисом, Кэсс – с миссис Бэрри. Они заказали напитки.

– Мисс Скотт, – сказал Эллис, – тратит изрядное количество времени, разыгрывая из себя официантку. Никогда даже близко не подходите к ее ресторану, да я вам и не скажу, где он, потому что нет на свете хуже официантки. Зато она великолепна в другом. Она замечательно поет. Вы о ней еще услышите. – Он одобрительно похлопал Иду по руке, задержав ее ненадолго в своей. – Может, попросим ребят из оркестра разрешить ей спеть пару песен для нас.

– Пожалуйста, не надо. Я не так одета. Кэсс приехала ко мне на работу, и мы отправились сюда в чем попало.

Эллис оглядел гостей:

– Кого-нибудь не устраивает платье мисс Скотт?

– Да все в порядке! – сказала миссис Бэрри, оттопыривая нижнюю губу, дама вспотела и дышала тяжело. – Она просто обворожительна.

– Если мужское слово чего-нибудь стоит, – проговорил мистер Нэш, – я посоветовал бы мисс Скотт никогда не озадачивать свою хорошенькую головку вопросом, чего бы надеть. Есть женщины, которые выглядят хорошо даже без… думаю, мне не стоит продолжать в присутствии моей жены, – и он оглушительно и добродушно захохотал, почти полностью заглушив музыку.

А вот жена его совсем не выглядела довольной.

– Потом, – продолжала упираться Ида, – у них есть певица, и ей это может не понравиться. Мне бы не понравилось.

– Хорошо. Посмотрим. – И Эллис снова взял ее за руку.

– Я предпочла бы не петь.

– Посмотрим. О’кей?

– Хорошо, – согласилась Ида и отняла руку. – Посмотрим.

Официант принес им выпивку. Кэсс осмотрелась. На эстраде никого не было, оркестранты устроили себе перекур, но несколько пар все же танцевали, довольствуясь музыкальным автоматом. Она обратила внимание на рослого смуглого юношу, который танцевал с высокой и более темнокожей девушкой. Они двигались исключительно слаженно, и эта согласованность движений, казалось, достигалась ими без особых усилий; иногда они почти сливались в единое целое, иногда расходились на большое расстояние, но, действуя в унисон, их тела всегда предельно чутко реагировали друг на друга. Лица их хранили бесстрастное выражение. Только глаза порой посылали немые сигналы, предупреждая о каком-нибудь неожиданном приеме. Со стороны эта импровизация выглядела такой простой, несложной – они следовали за музыкой, которая, казалось, следовала за ними, но Кэсс знала, что никогда не сможет так танцевать, никогда. Никогда? Она посмотрела на девушку, потом на юношу. Во многом это чувство предельной раскованности возникало из-за того, что вел бесспорно юноша, а девушка чутко следовала за ним, но это было только внешним впечатлением – на самом деле воля девушки нисколько не подавлялась, и она, не колеблясь, отвечала подчеркнуто независимо и индивидуально на самое рискованное эротическое движение партнера. Да, то, что казалось на первый взгляд таким простым и несложным, было, если вглядеться попристальнее, вовсе не простым, а, напротив, чрезвычайно трудным, изысканным, шокирующим и исполненным подтекста. Даже она, Кэсс, следившая за ними с такой завистью (сначала за девушкой, потом – за юношей), почувствовала некоторую неловкость, но они, выделывая все эти штуки при ярком освещении на сверкающем паркете, были совершенно невозмутимы. Почему, по какой причине она никогда не сможет танцевать, как они?

До нее донесся голос мистера Бэрри:

– Мы слышали столько прекрасных слов о вашем муже, миссис Силенски… Я прочитал его книгу и должен сказать, – он улыбался с той же сердечностью, все в нем было удивительно благовоспитанным, – это безусловная удача.

Кэсс ответила не сразу. Она потягивала спиртное, глядя на черное, лоснящееся лицо мужчины. У нее было искушение назвать это лицо пустым и бесцветным. Но оно не было пустым, просто сидящий рядом с ней человек изо всех сил старался сделать его таким, загнать свою натуру внутрь, и один Бог ведал, во что могла переродиться так глубоко сокрытая желчь. Где-то, прячась за этим уклончивым взглядом, посылаемым из глубоко посаженных глаз, ревели и бушевали джунгли, и яркие мертвые птицы валялись на траве. Негр был так же затянут в невидимые шоры, как и его жена, только из его корсета выбраться невозможно.

Кэсс стало мучительно жаль его; но тут она почувствовала идущую от него ненависть и задрожала: эту ненависть порождало подсознательное желание, которое вызывал в ней смуглолицый юноша. Негр ненавидел ее – поэтому? – гораздо сильнее, чем Ида, он был полностью во власти своей ненависти, которая, подавленная, рвалась наружу, мечтая взорвать этот мир.

Но он не мог позволить себе даже знать об этой ненависти.

Улыбаясь, она произнесла онемевшими губами:

– Большое спасибо.

Мистер Бэрри заметил:

– Вы можете гордиться своим мужем.

Кэсс и Ида быстро переглянулись, и Кэсс, широко улыбаясь, сказала:

– Я всегда им гордилась, и то, что произошло, не явилось для меня сюрпризом.

Ида расхохоталась.

– Это правда. Кэсс убеждена, что Ричард ничего плохого сделать не может.

– Даже если застанет его на месте преступления, – ухмыльнулся Эллис. Потом прибавил: – Последнее время мы довольно часто встречаемся, и он не устает повторять, как он счастлив в браке.

Почему-то это известие испугало Кэсс. Ей захотелось знать, как часто видятся Ричард и Эллис и что именно Ричард рассказывал последнему.

Она постаралась подавить страх.

– Любовь слепа, – произнесла она механически банальную фразу, – это как раз мой случай. – И подумала: Боже, что я несу! Она посмотрела в сторону танцевальной площадки, но той пары уже не было.

– Ваш муж – счастливый человек, – сказал мистер Бэрри и, посмотрев на жену, взял ее руку. – Как и я.

– Мистер Бэрри теперь работает в нашем отделе рекламы, – объявил Эллис. – Мы ужасно гордимся, что сумели его заполучить. Боюсь, может показаться, что я хвастаюсь… ну и пусть, не страшно – действительно хвастаюсь, но я убежден: это назначение приведет к настоящему перевороту в нашем рутинном деле. – Он ухмыльнулся, а мистер Бэрри – тот просто расплылся в улыбке.

– Телевидение стало рутинной областью с момента своего рождения, – вмешался мистер Нэш, – так же, впрочем, как и кино, и по той же причине. Оно немедленно перешло в собственность банков, стало частью той системы, которую зовут свободным предпринимательством, хотя, Бог свидетель, там свободой и не пахнет. А от большинства людей и предпринимательство далеко.

Кэсс и Ида уставились на него.

– Откуда вы? – спросила Кэсс решительным тоном.

Он широко и радушно улыбнулся.

– Из Белфаста, – последовал ответ.

– А! – вскричала Ида. – У меня есть друг, так его отец родом из Дублина! А в Дублине вы бывали? Он далеко от Белфаста?

– Географически? Кое-какое расстояние их все же разделяет. Впрочем, чепуховое, хотя, услышь меня жители обоих городов, повесили бы на месте. – И он рассмеялся все тем же добродушным, мягким смехом.

– Что вы имеете против нас? – спросила его Кэсс.

– Я? Помилуй Бог, ничего, – ответил мистер Нэш, продолжая смеяться. – У вас я делаю большие деньги.

– Мистер Нэш, – пояснил Эллис, – известный импрессарио, и он давно не живет в Белфасте.

– Свободное предпринимательство, сами понимаете, – сказал мистер Нэш и подмигнул мистеру Бэрри.

Мистер Бэрри рассмеялся и наклонился к мистеру Нэшу:

– Я поддерживаю миссис Силенски. Что вы имеете против нашей системы? Смею думать, мы многого добились с ее помощью. – Он многозначительно приподнял костлявый палец с тщательно отполированным ногтем. – Что вы можете предложить взамен?

– Чем можно заменить мечту? Интересно услышать, – вырвалось у Кэсс.

Мистер Нэш засмеялся, потом замолк, находясь, как казалось, в некотором смущении. Ида незаметно для всех следила за Кэсс. И тут Кэсс вдруг осенило. Она поняла, что знают черные о белых людях, хотя, по существу, Ида не могла знать о ней ничего, кроме того, что Кэсс неверная жена, лжет и притворяется и еще, возможно, попала в беду. На какую-то долю секунды она возненавидела Иду всем сердцем. Потом ее вновь сковал внутренний холод – опасный момент прошел.

– Мне кажется, – проговорила Ида каким-то чужим голосом, – мечту можно заменить реальностью.

Все рассмеялись несколько нервным смехом. Вновь заиграла музыка. Кэсс снова повернула голову в сторону танцующих, но той молодой пары не было, они, видимо, ушли. Она схватилась за рюмку, как утопающий хватается за соломинку, и подержала виски во рту не глотая, как мороженое.

– Но это не так просто, – прибавила Ида. Она обхватила рюмку своими тонкими пальчиками и многозначительно посмотрела на Кэсс. Та проглотила теплую жидкость, которую держала во рту, – спиртное обожгло ей горло. Ида поставила рюмку на стол и взяла Эллиса за руку. – Пойдем, дорогой, потанцуем, – пригласила она.

Эллис встал из-за стола.

– Прошу меня извинить, но я приглашен на танец.

– Вот именно, – подтвердила Ида и, одарив улыбкой всех присутствующих, царственно прошествовала на танцевальную площадку. Эллис шел за ней как подданный из ее свиты.

– Она напоминает мне молодую Билли Холидей, – задумчиво проговорил мистер Бэрри.

– Надо сначала послушать, как она поет, – неожиданно ядовито заявила миссис Нэш.

Все, ожидая продолжения, повернулись к ней, словно присутствовали на спиритическом сеансе, где миссис Нэш была медиумом. Но она не произнесла больше ни слова, а только потягивала из своей рюмки.

Кэсс в очередной раз устремила взор на танцевальную площадку, где сейчас находились Ида и Эллис. Площадку заливал яркий свет, народу там было предостаточно, а музыкальный автомат ревел вовсю.

Сознательно или нет, но одежда Иды оказалась выбрана для этого заведения довольно умело. Скромное бледно-оранжевое платье и туфли на низком каблуке, чуточку грима; пышные, обычно распущенные, волосы она собрала в большой, несколько старомодный пучок. От этого Ида выглядела еще моложе, совсем девочкой, а Эллис, который был ниже ее ростом, казался еще старше и порочнее. Красавица и чудовище – вот что приходило на ум при виде этой странной пары, и Кэсс впервые задумалась, какие их связывают отношения. В такси Ида говорила что-то о музыкантах, которые выплескивают свое раздражение на Вивальдо, но за столом не было никаких музыкантов. Ида приехала сюда повидаться с Эллисом, а Кэсс захватила с собой как ширму, как прикрытие, – она не могла часто встречаться с Эллисом на людях. А наедине? Кэсс с любопытством посмотрела на них. Они танцевали медленный танец, но он выходил у них не плавным и чувственным, а резким, неуклюжим, полным запинок и колебаний. Ида не давала Эллису вести ее, но и не отпускала.

– Интересно, знает его жена, где он? – шепнула миссис Нэш мужу, чопорно улыбаясь.

Кэсс подумала о Вивальдо, Ричарде, и сердце ее затопила ненависть к миссис Нэш. Ах ты злобная шлюха, разозлилась она и нарушила неловкое молчание за столом:

– Миссис Эллис и мисс Скотт познакомились еще до замужества миссис Эллис. – Зачем я это сказала? – мелькнуло у нее в голове. Меня легко можно разоблачить. При этом Кэсс буквально испепелила взглядом миссис Нэш, не пытаясь скрыть свою неприязнь. Не станет она. У нее мозгов не хватит.

Миссис Нэш ответила Кэсс горделивым взглядом горничной, почувствовавшей себя не так давно важной дамой.

– Странно, – пробормотала она.

– Вовсе нет, – дерзко продолжала Кэсс. – Они работали на одной фабрике.

У миссис Нэш, все еще смотревшей на Кэсс, слегка задрожала верхняя губка. Кэсс улыбнулась и перевела взгляд на мистера Нэша.

– Вы с женой познакомились в Белфасте?

– Нет, – усмехнулся мистер Нэш, и Кэсс вдруг со смешанным чувством веселого любопытства и ужаса почувствовала, насколько сильно миссис Нэш презирает в эту минуту своего мужа, – мы познакомились в Дублине, когда я ездил туда по делам. – Он взял в свои руки безвольную руку жены. Взгляд ее не изменился, лицо не дрогнуло. – Самая важная поездка из всех.

Да, подумала Кэсс, не сомневаюсь, эта поездка оказалась важной для вас обоих. Неожиданно она почувствовала себя очень усталой, ее переполняла необъяснимая печаль. Что она делает здесь, зачем пытается уколоть эту нелепую женщину? Музыка теперь играла громче, темп ее усилился, в звучании появилась некоторая хрипота; сидящие за столом, облегченно вздохнув после окончания пикировки, перевели взгляды на танцующих. Ида и Эллис танцевали уже новый танец, точнее сказать, Ида начала новую серию издевательств. Сама она танцевала от души, должно быть, не танцевала так со школьных лет, и Эллис в меру сил пытался ей соответствовать. Теперь он тем более не мог вести ее в танце, но старался изо всех сил, изворачивался и сгибался пополам, пытаясь придать своему лицу бесстрастное выражение. Но чем больше он старался – вот дурак! – подумала Кэсс, – тем легче от него ускользала Ида, тем больше выставляла его на посмешище. Эллис был явно не в ладах со своим телом, плохо чувствовал свою партнершу. Он заставлял себя крутить ягодицами, это движение никак не напоминало о любовных забавах и совсем не было грациозным, его бедра были скорее бедрами альпиниста, с усилием карабкающегося в горы, ногами он словно давил виноград, а с руками просто не знал, что делать: они болтались у него под углом к телу – как на шарнирах, и как будто не имели никакого отношения к кистям, которые привыкли хапать, а не ласкать. Чего добивалась Ида? Мстила? Или предупреждала? Лоб Эллиса покрылся испариной, короткие курчавые волосы потемнели от пота. Кэсс казалось, что она слышит его прерывистое дыхание. Ида носилась вокруг него кругами, ее оранжевое платье летало как язычок пламени, ноги сверкали, словно длинные ножи, бедра ходили ходуном. Иногда она протягивала к нему свою коричневую тонкую и пламенную руку, и их пальцы соприкасались. На площадке все расступились, освободив им, точнее ей, место. Наверное, Эллису казалось, что музыка никогда не кончится.

Но вот музыкальный автомат наконец замолк, отключилась и система цветомузыки – оркестранты возвращались на эстраду. Ида и Эллис подошли к столу.

Свет в зале потускнел. Кэсс приподнялась с места.

– Ида, – обратилась она к девушке, – я обещала заскочить ненадолго, на одну рюмочку, так вот – обещание я сдержала, и теперь мне пора идти. Действительно пора. Если я буду сидеть тут и дальше, Ричард просто убьет меня.

Кэсс почувствовала, что заливается краской, голос ее дрогнул. Она вдруг поняла, что Ида сейчас пребывает в еще более непредсказуемом и опасном состоянии, чем до танца.

– Да позвони ты ему, – бросила Ида. – Даже самым верным женам иногда нужна разрядка.

Кэсс, охваченная паникой, медленно опустилась на стул, но тут вмешался Эллис, который находился в исключительно приподнятом настроении – весь так и светился, да и паясничал больше обычного.

– Не думаю, что это стоит вводить в привычку, – сказал он, вызвав у сидящих за столом почтительный смешок, – кроме того, миссис Силенски владеет кладом. Ее муж – ценный работник, и мы все должны заботиться о его добром имени.

Ида и Кэсс переглянулись. Ида усмехнулась.

– А что, доброе имя Ричарда пострадает, если ты вовремя не придешь домой?

– Несомненно, – ответила Кэсс. – Мне нужно идти.

Ида переменилась в лице и опустила глаза. Теперь вид у нее был усталый и печальный.

– Полагаю, ты права, – сказала она, – не буду тебя задерживать. – Она взглянула на Эллиса. – Проводи ее до такси, дорогой.

– С удовольствием, – отозвался Эллис.

– Желаю всем приятного вечера, – сказала на прощание Кэсс. – Сожалею, что должна вас покинуть. – И прибавила, обращаясь к Иде: – Я тебя скоро увижу?

– Надеюсь, встретимся в обычном месте?

– Если оно еще будет существовать, – ответила Кэсс после секундного замешательства. Повернувшись, она прошла через полутемный зал, за ней раздавались шаги Эллиса. На улице она почувствовала, что воля покидает ее, уступая место острому страху. Эллис усадил ее в такси. За рулем сидел молодой пуэрториканец.

– Спокойной ночи, миссис Силенски, – и Эллис протянул ей на прощание свою влажную жесткую руку. – Пожалуйста, передайте от меня привет Ричарду и скажите, что через пару дней я позвоню.

– Хорошо. Обязательно передам. Спокойной ночи.

Он удалился, и она осталась в такси одна, заслоненная могучими плечами молчавшего пуэрториканца. Из любопытства она взглянула в зеркальце на его лицо и, тут же опустив глаза, закурила. Такси двинулось с места. Кэсс не смотрела по сторонам. Она сидела в темноте, сжавшись в комочек и сгорая от стыда. Стыд этот был особого свойства. Она не стыдилась – не стыдилась ли? – того, что делала, но было мучительно стыдно того, что ей, возможно, по необходимости, придется делать. Она использовала Иду и Вивальдо для прикрытия своих отношений с Эриком: почему же Ида не могла использовать ее, чтобы скрыть от Вивальдо связь с Эллисом? Они помогали ей обманывать Ричарда, и вот теперь она должна покрывать Иду, обманывая тем самым Вивальдо. Она горько улыбнулась. Когда она была уважаемым членом общества и находилась в безопасности, весь мир вокруг казался безопасным и уютным местом, теперь же он был весь пронизан ложью, опасностью и чувством утраты. Что же было иллюзией – то или это? Присутствие шофера почему-то стесняло ее, эти широкие плечи, молодое смуглое лицо, мягкие темные глаза… Он поглядывал на нее в зеркальце, видимо, заинтригованный ее взглядом, брошенным на него, когда она садилась в машину. Ее настроение создало между ними притяжение, сексуальное притяжение. Против воли Кэсс вновь вспомнила смуглолицего юношу, так хорошо танцевавшего в ресторане. Она не сомневалась (прозревая свои мысли до самых глубин, словно чистейший в мире пруд, у которого видно дно), что, прикоснись он к ней, да-да, прояви он настойчивость, она не отказала бы ему и отдалась бы с радостью. Для нее было бы счастьем познать его тело, пусть даже все остальное осталось бы тайной. Связь с Эриком – грехопадение? – сделала ее добычей страстей, чью власть она в полной мере раньше не ощущала. Ричард защищал ее не только от зла мира, но и от инстинктов, бушующих в ней самой. А теперь этого заслона не стало. А она еще вздумала радоваться по этому поводу. Теперь настроение у нее было далеко не радостное. Она чувствовала только страх и смущение.

Шофер кашлянул. Такси остановилось у светофора, как раз перед въездом в парк, и шофер закурил. Кэсс тоже достала новую сигарету; два огонька, горящие в темноте, словно слали друг другу сигналы. Такси рывком дернулось с места, и Кэсс, сидя в нем, вспоминала, как бесцельно бродила в отчаянии по городу, когда Ричард стал отдаляться от нее. Ей хотелось, чтобы на нее обратили внимание, хотелось мужского интереса к себе. И этот интерес возникал: мужчины чуяли, что эта уже не первой молодости женщина испытывает сексуальный голод. Ужасно, что от утраты любви весь мир покрывается для тебя ледяной коркой, ужасно, что ты теряешь себя! Ужасно, что условия, при которых существует любовь, такие жесткие, а ее требования и привилегии так тесно переплетаются между собой.

Она не могла требовать многого от Эрика. Их хорошие отношения сохранялись благодаря ее сдержанности и самоограничению. Она не могла, например, заявиться к нему в два часа ночи – это было бы не в духе их отношений. Залогом их романа или, если смотреть иначе, основой для разыгрываемой комедии было признанное обоими условие: оба остаются независимыми людьми, чувствующими иногда потребность друг в друге, и еще – они никогда не перестанут быть друзьями, даже если оборвутся их любовные отношения. Такое условие запрещает думать о совместном будущем или слишком пылко проявлять свои чувства. Эрик, по существу, тянул время в ожидании… каких-нибудь перемен. Возникни что-то реальное – приезд Ива, подписание контракта, – или предайся Эрик печали, имя которой не было бы известно обоим, Кэсс оказалась бы тут же отлучена от его постели. Все, что ему предлагала жизнь, и все, что брала от него, он мог использовать в своей работе – все это могло пригодиться для искусства. Он был слишком горд, чтобы искать в Кэсс тихую гавань, слишком горд, чтобы принять исцеление от своей печали из чужих рук. И она не могла горевать из-за этого или осуждать его, потому что именно таким его и любила. И даже если любила не только поэтому, ибо причины нашей влюбленности всегда глубоко спрятаны от нас, то, во всяком случае, этим его качеством, без которого он не мог жить, она искренне восхищалась. А ведь большинство мужчин устроены иначе: именно поэтому она чувствовала себя постоянно в опасности.

Что касается Кэсс, то она тоже тянула время – в ожидании возмездия, часа расплаты. Только после уплаты по счету сможет она узнать, есть ли что у нее за душой. Она страшно боялась наступления этого часа, панически боялась – от предчувствия этого кошмара у нее иногда перехватывало дыхание. Самое страшное заключалось не в том, что она не представляла себе, как будет жить дальше, и не в страхе, что с возрастом она может начать презирать себя, а в том, не станут ли ее презирать дети. Внешне жизнь ее могла измениться незначительно: ну, покинет она дом Ричарда – дом Ричарда! – давно ли она стала думать об их совместном жилище так? – ну, устроится на работу. Все это не так уж важно. А вот удержать любовь детей, помочь им вырасти из мальчиков мужчинами – это совсем другое дело.

Шофер что-то напевал себе под нос по-испански.

– У вас приятный голос, – сказала она машинально.

Он улыбнулся, повернув к ней голову, и она увидела юный профиль, белоснежные зубы и горящие глаза.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Там, откуда я родом, поют все. – У него был сильный акцент, к тому же он слегка шепелявил.

– Не очень-то запоешь в Пуэрто-Рико.

Шофер рассмеялся.

– А мы все равно поем. – Он снова повернулся к ней. – Здесь тоже не с чего петь, впрочем, здесь и не поют.

Она улыбнулась.

– Это правда. Похоже на то, что пение… во всяком случае, пение для своего удовольствия, может стать одним из самых страшных преступлений в Америке.

Он не понял ее иронии, но настроение в целом угадал.

– Вы все здесь очень серьезные. Холодные и раздражительные.

– Вы давно здесь?

– Два года. – Шофер улыбнулся ей. – Мне повезло – я много работаю, кое-как существую. – Он помолчал. – Но иногда очень одиноко. Тогда я начинаю петь. – Они оба рассмеялись. – И время идет быстрее, – прибавил он.

– У вас есть друзья? – спросила она.

Он пожал плечами.

– На друзей нужны деньги. А у меня нет ни лишних денег, ни времени. Я должен отсылать часть жалованья семье.

– Так вы женаты?

Он снова пожал плечами и повернулся к ней вполоборота, на этот раз не улыбаясь.

– Нет. Я не женат. – И ухмыльнулся. – На это тоже нужны деньги.

Воцарилось молчание. Такси свернуло на ее улицу.

– Да, – сказала Кэсс, только чтоб ответить. – Вы совершенно правы. – И указала на свой дом. – Вот мы и приехали. – Такси затормозило. Она рылась в сумочке, а шофер наблюдал за ней.

– А вы замужем? – задал он наконец волнующий его вопрос.

– Да. – Она улыбнулась ему. – У меня двое детей.

– Мальчики или девочки?

– Два мальчика.

– Это очень хорошо, – сказал он.

Кэсс расплатилась.

– Прощайте. Желаю вам удачи.

Он расплылся в улыбке. Улыбка была по-настоящему искренней.

– Я вам тоже желаю удачи. Вы очень хороший человек. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Кэсс распахнула дверцу такси, и на мгновение лунный свет ударил в лица обоим. Юное непосредственное лицо таксиста было обращено к ней с неподдельной надеждой, его выражение заставило ее покраснеть. Она с силой захлопнула дверцу и, не оглядываясь, пошла к дому. Было слышно, как такси отъехало.

В гостиной горел свет, а на диване спал в одежде, сняв только туфли, Ричард. Обычно, когда она возвращалась поздно, он либо работал, либо спал в своей постели. Некоторое время Кэсс с удивлением взирала на него. Рядом на столике стоял наполовину полный стакан водки, в пепельнице лежал окурок. Ричард спал тихо, а лицо его во сне было очень молодым и страшно измученным.

Она хотела разбудить его, но передумала и на цыпочках прошла в детскую, где спали Пол и Майкл. Пол лежал на животе, запрокинув руки, простыня сбилась к ногам. Кэсс с удивлением отметила про себя, как вырос и возмужал сын, это был уже не ребенок, а подросток. Как внезапно, как быстро это случилось – будто во сне! Кэсс взглянула на спящего сына и задала себе вопрос: о чем он думает последнее время, какие суждения выносит? А заметив, как слегка дернулась во сне его нога, с любопытством прикинула, какой ему может сниться сон. Она осторожно подтянула простыню и укрыла его. Потом перевела взгляд на Майкла. Этот молчун спал на боку, свернувшись калачиком, как будто и не выходил из чрева матери, зажав руки между ног. На лбу сына проступили капельки пота, но Кэсс не решилась их утереть: Майкл спал очень чутко. Стараясь ступать как можно тише, она подняла простыню с пола и укрыла сына. Потом тихо вышла из спальни и прошла в ванную. И тут она услышала, как в гостиной Ричард с шумом спустил ноги с дивана.

Кэсс умылась, причесалась и немного постояла, изучая в зеркале свое усталое лицо. Потом направилась в гостиную. Ричард сидел на диване, уставившись в пол, и держал в руке стакан с водкой.

– Привет, – сказала она. – Чего это ты вздумал здесь спать? – Она забыла свою сумочку в ванной и потому подошла к бару за сигаретами, взяла одну и закурила. Потом спросила насмешливо: – Ты, надеюсь, не меня ждал?

Он поднял на нее глаза, осушил стакан и протянул ей:

– Налей мне еще. И себе налей.

Кэсс взяла пустой стакан. Его лицо, казавшееся во сне таким юным, стало теперь лицом почти пожилого человека. Сердце ее сжалось от боли и страха. Поворачиваясь к нему спиной, она вдруг с каким-то безумным отчаянием повторила про себя строчку из плача Клеопатры по Антонию: «Его лицо так лучезарно было…»[64] Кажется, так? Дальше Кэсс не могла вспомнить. Она плеснула Ричарду водки, а себе налила виски. Льда в ведерке не было.

– Тебе лед нужен?

– Нет.

Она вручила ему стакан, а себе подлила в виски чуточку воды. Бросила на него украдкой взгляд – ее мучило чувство вины. Его лицо так лучезарно было, как небосвод, где солнце и луна свершают путь свой…

– Присядь, Кэсс.

Она отошла от бара и села на стул напротив него. Сигареты остались на баре. Свершают путь свой, освещая жалкий кружок земли…

Ричард задал вопрос почти дружелюбным тоном:

– Где ты была, Кэсс? – Он взглянул на свои часы. – Уже третий час.

– Я теперь часто прихожу после двух, – ответила она. – Ты что, первый раз заметил? – Она сама поразилась, насколько враждебно прозвучал ее голос, и отпила немного из своего стакана. Мысли ее вдруг непостижимым образом унеслись далеко, в них возник образ родной Новой Англии, луга, утопающего в голубых цветах. Луг шел под откос к лесу, было тихо и пустынно, а высокая трава скрывала их с Ричардом. Солнце страшно пекло. Лицо Ричарда склонилось над ней, его руки обнимали и жгли ее, его тело вминало ее в цветы. Военная фуражка и китель валялись рядом, рубашка расстегнулась до пояса, и жесткие блестящие волосы на груди впивались в ее нежную кожу. Ей было страшно, она сопротивлялась. Его лицо исказила гримаса муки и ярости. Она беспомощно подняла руки и погладила его по голове. Я не могу.

Но мы поженимся, ты что, не помнишь? Ведь через неделю нас отправляют за океан.

Нас здесь могут увидеть.

Сюда никто не придет. Все ушли.

Не здесь.

А где?

– Нет, – ответил он подозрительно спокойно, – не первый.

– Ладно. Все это неважно. Я только что рассталась с Идой.

– Вивальдо тоже был с вами?

Она ответила не сразу, и Ричард усмехнулся.

– Сначала – да. Но позже мы с Идой поехали в Гарлем и там немного посидели в баре.

– И больше никого с вами не было?

Она пожала плечами:

– Почему? Было много народу. – И, не дожидаясь его реакции, прибавила: – С нами был Эллис. Он сказал, что через пару дней тебе позвонит.

– Ага, – проговорил Ричард. – Значит, Эллис тоже присутствовал. И ты оставила Иду с ним вдвоем?

– Я оставила Иду в обществе Эллиса и его друзей. – Кэсс внимательно посмотрела на мужа. – Что еще у тебя на уме?

– А что ты делала после того, как рассталась с Идой?

– Поехала домой.

– Сразу?

– Взяла такси и сразу отправилась домой. – Ее охватил гнев. – Это что, допрос? Учти, я этого не потерплю ни от тебя, ни от кого другого.

Он молча допил водку и направился к бару.

– Мне кажется, ты сегодня уже достаточно выпил, – холодно сказала Кэсс. – Если хочешь о чем-нибудь спросить меня, то спрашивай. Иначе я отправляюсь спать.

Ричард повернулся и посмотрел ей прямо в глаза. Этот взгляд испугал ее, но она постаралась взять себя в руки.

– Нет, ты не пойдешь сейчас спать. Мне надо задать тебе много вопросов.

– У тебя есть на это право, – проговорила Кэсс. – Но у меня есть право не отвечать на них. Мне кажется, ты опоздал со своими вопросами. – Они неотрывно смотрели друг на друга, и за это время она с торжеством, от которого ей стало не по себе, убедилась: да, она сильнее его. Она могла его сломать: ведь ему, чтобы успешно противостоять ее воле, пришлось бы пуститься на хитрости, на которые он просто не был способен.

Она вновь увидела перед собой тот праздничный, в голубых цветах луг. Все оживало в памяти, приводя ее в сладостный трепет: его тело, тяжело навалившееся на нее, охватившее ее желание, ее страх и лукавство. Не здесь. А где? О, Ричард. Знойное солнце, равнодушно-безмятежное небо и они двое, сгорающие от страсти на залитом солнцем лугу. Она знала, что должна уступить, что нельзя дать ему вот так уйти, да и не могла сопротивляться этим рукам… Руки… Но страх сковывал ее, она понимала, что ничего не знает. А разве нельзя подождать? Ждать. Нет. Нет. Его губы обожгли ей шею и грудь. Тогда пойдем в лес. Пойдем в лес. Он широко улыбнулся. Воспоминание об этой улыбке впилось ей в сердце. Тебе придется нести меня на руках, я могу разве что ползти, ты разве не чувствуешь этого? И еще: Пусти меня в себя, Кэсс, возьми меня, возьми, клянусь, я не предам тебя, ты и сама это знаешь.

– Я люблю тебя, Кэсс, – проговорил он трясущимися губами, в глазах его застыло страдание. – Скажи, где ты была, скажи, почему ты отдаляешься от меня?

– Почему я отдаляюсь? – беспомощно повторила она. И вдруг, задохнувшись от запаха смятых цветов, заплакала…

Она смотрела на него снизу вверх, солнце било ей прямо в глаза, потом она закрыла их, а голова все равно была полна солнцем. Он убрал одну руку с ее тела, и то место, где только что лежала его ладонь, сразу же охватил холод.

Я не сделаю тебе больно.

Пожалуйста…

Разве только чуть-чуть.

О, Ричард, пожалуйста…

Скажи, что любишь меня. Скажи. Скажи. Сейчас.

Да. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Скажи, что будешь любить меня всегда.

Да. Всегда. Клянусь.

Он смотрел на нее, прислонившись к бару, холодным, отчужденным взглядом. Кэсс вытерла глаза брошенным мужем платком.

– Дай мне, пожалуйста, сигарету.

Он швырнул ей пачку, затем и спички. Она закурила.

– Когда ты последний раз видела Иду и Вивальдо? Говори правду.

– Сегодня вечером.

– Значит, каждый раз, когда ты приходишь утром, ты проводишь вечер с ними?

Ее вновь охватил жгучий страх, она понимала, что голос выдает ее.

– Да.

– Ты лжешь. Ида редко бывает теперь с Вивальдо. Она встречается с Эллисом. И уже довольно давно. – Он помолчал. – Повторяю вопрос – где ты была? И кто был с Вивальдо до двух часов утра, пока Ида отсутствовала?

Она забыла о всякой осторожности, настолько потрясло ее известие.

– Ты хочешь сказать, что у Иды роман с Эллисом? Давно? И откуда ты это знаешь?

– А вот как ты умудряешься этого не знать?

– Ну… всякий раз, когда я вижу их, они производят впечатление вполне счастливых, довольных друг другом людей…

– Но ты не могла часто встречаться с ними, потому что обычно Ида проводит вечера со Стивом!

Хотя Кэсс понимала, что муж говорит правду и драгоценные секунды уходят, а она пока что ничем не оправдалась, но новый расклад никак не укладывался в ее голове.

– А откуда ты знаешь?

– Стив сказал. Влюбился в нее по уши, просто сходит с ума.

Она судорожно стала искать новое объяснение, проклиная мысленно Иду, – ну что той стоило предупредить ее? Хотя как она могла это сделать? Вслух Кэсс произнесла холодным тоном:

– Эллис влюбился? Не смеши меня.

– Ты, конечно, считаешь, что все мы топором рублены, и только ты существо высшего порядка, способное на возвышенные чувства. Плевать – думай, что хочешь. Но я точно знаю, что Иду ты часто видеть не могла. Ты встречалась с Вивальдо? Отвечай мне, Кэсс.

Она задумчиво произнесла, никак не в силах уразуметь, что все, сказанное Ричардом, – правда:

– И Вивальдо ничего не знает…

– И ты, конечно, не знаешь? Только вы двое во всем городе не в курсе. Должно быть, что-то вас здорово отвлекает. Что?

Она вздрогнула и подняла на него глаза. Было видно, что муж с неимоверным трудом удерживает над собой контроль – он и хотел правды и боялся ее.

Не в силах видеть эту безмерную муку в его глазах, Кэсс отвела взгляд.

Как могла она сомневаться в его любви!

– Ты встречалась с Вивальдо? Ответь мне.

Она встала и подошла к окну. Ее подташнивало, а желудок, казалось, сузился до размеров маленького и твердого резинового мячика.

– Оставь меня в покое. Ты ревнуешь меня к Вивальдо, и мы оба понимаем почему, хотя и не признаемся в этом. Иногда я встречалась с Вивальдо, иногда с Вивальдо и Идой, иногда просто гуляла, ходила в кино.

– До двух часов утра?

– Иногда я возвращалась в двенадцать, а иногда – в четыре. Оставь меня в покое. Почему вдруг это стало тебя интересовать? Уже несколько месяцев я живу в этом доме как привидение, половину времени ты даже не знаешь, здесь ли я. Так что же теперь так взъярился?

Его бледное, покрытое испариной лицо было сейчас некрасивым.

– Это я, а не ты, живу здесь как привидение. И я всегда в курсе, дома ли ты. Как может быть иначе? – Он сделал к ней шаг и заговорил, понизив голос: – О твоем присутствии не забудешь. Ты напоминаешь о себе презрительным взглядом, ты теперь всегда так смотришь на меня. Чем я заслужил такое презрение? Что сделал такого, Кэсс? Ты ведь любила меня раньше, действительно любила, и все в своей жизни я делал ради тебя.

Она услышала свой холодный голос:

– Ты уверен? Ради меня?

– А кого же еще? Кого? Ты – вся моя жизнь. Почему ты отдалилась от меня?

Она села.

– Давай поговорим об этом утром.

– Нет. Мы будем говорить сейчас.

Ричард зашагал по комнате; она понимала, что он изо всех сил старается держаться от нее на расстоянии, чтобы не было искушения дотронуться до нее, ведь нельзя предугадать, что тогда случится. Кэсс прикрыла рукой глаза. Она вспомнила смуглолицего танцора и шофера-пуэрториканца, потом как спасение в сознании вспыхнул образ Эрика. Он сменился картиной цветущего луга. Она подумала о детях, и желудок снова скрутило. Эта боль нарушала ясность мысли. Смутно понимая, что совершает ошибку, выдавая себя, она сказала:

– Не терзай себя мыслями о Вивальдо – я с ним не сплю.

Он приблизился к стулу, на котором она сидела. Кэсс не поднимала на него глаз.

– Я знаю, ты всегда восхищалась Вивальдо. Гораздо больше, чем мной.

В его голосе была жуткая смесь униженности и ярости, ее сердце дрогнуло при мысли, что он готов принять. Она чуть было не протянула к нему руки, чтобы помочь ему, утешить, но что-то остановило ее.

Она только сказала:

– Восхищение и любовь – разные вещи.

– Разве? Я не уверен. Разве можно прикоснуться к женщине, зная, что она презирает тебя? А если женщина восхищается мужчиной, чего она только не сделает! Во всяком случае, тут же раскинет перед ним ноги – бери меня. – Кэсс казалось, что над ней собралась туча – так велик был гнев мужа. Она прикусила палец. – Ты ведь тоже когда-то делала это для меня, разве не помнишь? А сейчас могла бы?

Она подняла на него глаза, слезы струились по ее лицу:

– Ричард, я правда не знаю.

– Почему? Ты что, так презираешь меня?

Она снова опустила глаза, теребя в отчаянии платок. Ричард присел на корточки рядом со стулом.

– Мне больно, что мы отдалились друг от друга – не могу понять, почему так случилось… я, конечно, разозлился на тебя, но ведь ты так равнодушно отнеслась, – тут он сделал попытку рассмеяться, – к моему успеху. Может, ты и права. Знаю, ты умнее меня, но, дружок, надо же нам что-то есть и пить, а ничего другого делать я не умею. Наверное, не стоило ревновать тебя к Вивальдо, но эта мысль сама напрашивалась, это казалось логичным. Стоило ей появиться, и она накрепко засела у меня в голове. Он теперь подолгу бывает один – так же, как и ты. – Она взглянула на мужа и тут же отвела глаза. Его рука легла на ее локоть, она закусила губу, пытаясь унять дрожь. – Вернись ко мне, пожалуйста. Разве ты не любишь меня больше? Такого же быть не может. Мне нет без тебя жизни. Ты единственная женщина в мире, которая мне нужна.

Можно было промолчать и упасть в его объятия – и последних нескольких месяцев как не бывало, он никогда не узнает, куда она ходила. Вернется прежнее привычное существование. Вернется ли? Молчание затягивалось. У нее недоставало сил посмотреть ему в глаза. Слишком долго муж существовал только в ее сознании – теперь реальность его присутствия загнала ее в тупик. Выходит, воображение подвело ее, она и представить себе не могла всю глубину и силу его страдания. Перед ней находился одинокий ограниченный человек, и он любил ее. А любила ли она его?

– Я тебя совсем не презираю, – сказала Кэсс. – И сожалею, если заставила так думать. – Больше она ничего не прибавила. А зачем? Ничего хорошего из этого не выйдет. Ричард не поймет ее, она просто добавит ему боли, с которой он, возможно, никогда не справится. И ей доверять не будет.

Любит ли она его? И если да, то что ей делать? Медленно и мягко она высвободила руку и шагнула к окну. Шторы были опущены, она слегка приоткрыла их и посмотрела наружу – на светящиеся огоньки и темную гладь реки. Тишина за ее спиной готова была вот-вот взорваться. Кэсс выпустила из рук штору, повернулась и посмотрела мужу в глаза. Теперь он сидел на полу, рядом со стулом, который она только что покинула, – стакан стоял между его расставленными ногами, громадные руки обхватили колени, голова повернута к ней. Как хорошо был знаком ей этот взгляд – внимательный, доверчивый. Она сделала над собой усилие, чтобы не отвести глаза – кто знает, увидит ли она еще раз этот взгляд, который так долго был смыслом ее существования. В этом лице человека, вступающего в возраст зрелости, она всегда будет видеть лицо юноши. Ричард немного оброс, его светлые, начинающие седеть волосы были длиннее обычного, на лбу проступили капельки пота, волосы тоже повлажнели. За эти считаные секунды, что она стояла, глядя на мужа, Кэсс поняла, что любит его, и ей стало страшно. Не будь ее чувство таким сильным, она, пожалуй, пошла бы на то, чтобы и впредь пестовать его простодушие, но теперь она не могла лгать Ричарду – хотя бы во имя его детей. Он имел право знать правду о своей жене, и она только мысленно молилась, чтобы он понял все правильно.

Она выпалила:

– Мне надо кое-что сказать тебе, Ричард. Не знаю, как ты это воспримешь и что с нами будет потом. – Она замолчала, а он сразу же изменился в лице. Только скорее, приказала она себе. Если смолчу, между нами никогда не восстановится былое согласие, у нашего брака не будет будущего. – Желудок снова скрутили спазмы. Она хотела уже бежать в ванную, но передумала: толку от этого все равно не будет. Спазмы прекратились. – Мы с Вивальдо никогда даже не прикоснулись друг к другу. У меня – ну, быстрей же! – был роман с Эриком.

Еще не сумев переварить сказанное, он переспросил без всяких эмоций в голосе:

– С Эриком?

Подойдя к бару, она прислонилась к нему:

– Да. – Тишина разрывала ей уши.

– С Эриком, – он залился смехом. – С Эриком?

Теперь его ход, подумала Кэсс. Даже не глядя на мужа, она знала, что он поднимается на ноги и, слегка пошатываясь, словно только теперь почувствовал опьянение, идет к бару. Она ощущала на себе его тяжелый взгляд, и ей почему-то представился самолет, идущий на посадку. Рука мужа опустилась на ее плечо. Он повернул к себе ее лицо, и Кэсс с трудом заставила себя взглянуть ему в глаза.

– Это правда?

Она вдруг почувствовала себя совершенно опустошенной, ей хотелось только одного – побыстрее лечь спать.

– Да, Ричард. Эта правда.

Отстранившись от Ричарда, Кэсс подошла к стулу и снова села. Итак, она сдалась на его милость, при мысли о детях она вся похолодела, вновь накатил страх. Застыв на стуле, она напряженно смотрела перед собой, ожидая, что скажет муж. Пусть она потеряет все, но детей не отдаст ни за что.

– Это неправда. Я не верю тебе. Почему Эрик? Что заставило тебя броситься к нему?

– У него есть то, в чем я очень нуждалась тогда.

– Что же, Кэсс?

– Самодостаточность.

– Самодостаточность, – медленно повторил он. – Самодостаточность. – Она ощущала на себе взгляд мужа, с ужасом понимая, что гроза неминуемо разразится, пусть и с опозданием, просто тучи собирались медленно. – Прости, конечно, своего дурака-мужа, но мне всегда казалось, что уж кто-кто, а он начисто лишен самодостаточности. По мне, так он даже не знает, что там у него болтается между ногами и как с этим обходиться. Впрочем, теперь я должен, видимо, переменить свое мнение.

Ну, началось, подумала она.

Она произнесла устало и безнадежно:

– Я понимаю, что это звучит странно, Ричард. – Слезы навернулись ей на глаза. – Но, поверь, он удивительный человек. Я это знаю. Я знаю его лучше, чем ты.

Когда Ричард заговорил, в голосе его слышалось рыдание:

– Еще бы! Теперь ты его знаешь как облупленного, хотя на самом деле он предпочел бы, чтобы ты была другого пола. Ты хоть об этом думала? Тебе повезло, мало таких женщин…

– Не надо, Ричард. Это уже ничего не изменит.

Теперь он стоял рядом, возвышаясь над ней.

– Давай говорить прямо. Наше супружество длится тринадцать лет, и все это время я не переставал тебя любить и доверять, и если не считать пару случаев в армии, у меня никогда не было другой женщины. Даже когда кто-то нравился. Казалось, что игра не стоит свеч. И я всегда работал, Кэсс, работал как каторжный ради семьи – тебя и детей, чтобы все мы были счастливы и чтобы брак наш процветал. Возможно, ты считаешь меня ослом, а мой взгляд на вещи старомодным, не знаю – ведь ты намного тоньше меня. И вот теперь… – Подойдя к бару, он поставил свой стакан. – И вот, без всякой видимой причины, в тот момент, когда нам наконец-то повезло, совершенно неожиданно ты всем своим видом начинаешь показывать, что я ни на что не гожусь и лучше бы мне провалиться к чертям собачьим. А мне и невдомек, что же случилось и куда ты стала исчезать по вечерам. Я слышал, как ты возвращаешься домой, заходишь к детям и тихонько крадешься в постель. Клянусь, я слышал каждое твое движение, но из кабинета не выходил, волнуясь как юнец и не зная, как, как снова приблизиться к тебе. Ничего, думал я, это пройдет, очередная женская истерика, немного затянувшаяся – мне этого не понять. А иногда думал, – вот болван – что, может, ты ждешь ребенка и пока не решаешься открыться. – Ричард склонился над баром. – А тут, Бог мой, Эрик! Ты приходишь и сообщаешь мне, что спишь с Эриком. – Он резко повернулся к ней. – И давно?

– Несколько недель.

– Но почему? – Она не отвечала. Ричард снова подошел к ней. – Ответь мне, детка. Почему? – Опершись на стул, он почти вплотную приблизил к ней лицо. Она не могла даже пошевелиться. – Ты что, хотела сделать мне больно?

– Нет. Я никогда не хотела делать тебе больно.

– Тогда почему? – Лицо его все приближалось. – Тебе стало со мной скучно? Может, он искуснее в постели? Знает всякие приемы? Так? – Он запустил руку ей в волосы. – Так? Отвечай!

– Ричард, ты разбудишь детей…

– Вот как! Теперь она вспомнила о детях! – Он притянул ее голову и с силой отшвырнул обратно, затем дважды больно ударил по лицу. На мгновение свет померк у нее перед глазами, потом она снова стала видеть, но комната какое-то время продолжала кружиться. Ее глаза наполнились слезами, из носа закапала кровь. – Этого ты хотела? Он что, трахал тебя в задницу, заставлял брать в рот? Отвечай же, сука, потаскушка, блядь!

Задыхаясь и захлебываясь, она пыталась запрокинуть голову, чувствуя, как густая кровь стекает с губ на грудь.

– Не надо, Ричард! Пожалуйста, не надо!

– Боже мой! Боже мой! – Он отпрянул от нее; словно во сне, она видела его крупное тело – пошатываясь, Ричард двинулся к дивану, но, не дойдя до него, рухнул на колени, сотрясаясь в рыданиях. Кэсс прислушивалась, боясь, как бы не проснулись дети, и в страхе взглянула на дверь: если их разбудили, они появились бы там. Но в дверях никого не было, в квартире стояла тишина. Посмотрев на Ричарда, она на мгновение закрыла лицо руками. Зрелище содрогающихся плеч, звуки сдавленных рыданий были непереносимы. Лицо ее распухло, став почти вдвое больше, а когда она отняла руки от лица, то увидела, что они в крови. Поднявшись со стула, Кэсс нетвердыми шагами побрела в ванную.

Она открыла кран, кровотечение понемногу остановилось. Потом опустилась на пол. Мысли ее перескакивали с предмета на предмет, словно стрелка испорченного прибора. Что она скажет Полу и Майклу, если опухоль не спадет до утра? Потом мысли переключились на Иду, Вивальдо и Эллиса, и она задала себе вопрос, как поступит Вивальдо, когда узнает правду, и вдруг ее пронзила такая жалость к нему, что слезы вновь закапали на нервно стиснутые руки. Она подумала и об Эрике – не предала ли его, открыв Ричарду правду. И что теперь она скажет Эрику, а он – ей? Кэсс хотелось никогда не покидать эту чистую, белоснежную ванную, ставшую для нее убежищем. Она не могла забыть ужасного вида впавшего в отчаяние Ричарда, в ушах стояли его рыдания. Кто знает, осталась ли у них какая-то надежда на будущее, связывает ли их что-нибудь? Этот последний вопрос заставил ее подняться – пустой желудок снова скрутили спазмы – и снять испачканное кровью платье. Превозмогая желание сжечь его, она бросила платье в бак с грязным бельем. Потом пошла на кухню и поставила воду на кофе. Вернулась в ванную, надела халат и вынула из сумки сигареты. Закурила и села за кухонный столик. Было три часа утра. Она сидела и ждала, когда Ричард встанет и придет к ней.

Книга третья

На пути в Вифлеем

Как может уцелеть, со смертью споря,

Краса твоя – беспомощный цветок?

Шекспир, Сонет LXV

1

Вивальдо снилось, будто он бежит, бежит, бежит по гористой местности, которую он раньше хорошо знал, но теперь почему-то совершенно забыл. Глаза ему застилал дождь, извергавшийся на землю; мокрые виноградные лозы цеплялись за ноги; колючки и крапива жалили руки и лицо. Он одновременно убегал и догонял, а времени у него было в обрез. Дорогу преградила стена – высокая, каменная. Наверху блестело битое стекло, острые края торчали, словно копья. Что-то заставило его подумать о музыке, хотя самой музыки слышно не было: она только угадывалась в хлещущих искрящихся струях дождя, ранивших себя на сверкавших стеклянных пиках. Тело его отозвалось на это зрелище болезненным, мимолетным, но сильным толчком в паху, как если бы под ним неожиданно рванулся с места норовистый конь. Безразлично, бежал ли Вивальдо или его что-то тащило вперед, его ни на минуту не оставляла тревожная мысль… мысль, что он забыл… забыл… что? – какой-то секрет, какое-то обязательство, а оно могло бы спасти его. Дышал он с трудом, грудь теснило. Стена была уже перед ним. Вивальдо пытался ухватиться за камень окровавленными руками, но камень скользил, и ему никак не удавалось вскарабкаться наверх, он каждый раз срывался. Он пытался помогать себе ногами, но ноги тоже соскальзывали, а дождь все лил и лил.

Теперь он знал точно: враг совсем рядом. Соль жгла ему глаза. Обернуться он не осмеливался, только жался в страхе к неровной мокрой стене, словно надеялся, что она растает или раскроется перед ним. Он что-то забыл… что? Как избежать встречи с врагом или как сразиться с ним? Послышалось завывание тромбонов, кларнетов и равномерный яростный стук барабанов. Звучал блюз. Вивальдо никогда не слышал его раньше, мелодия разрывала ему уши, и он понимал, что долго этого не выдержит. Где же Ида? Только она могла помочь ему. Он почувствовал на себе чьи-то крепкие руки и, обернувшись, увидел перед собой искаженное, жаждущее мести лицо Руфуса. Взбирайся, приказал Руфус. Я помогу тебе. Руки Руфуса толкали его все выше и выше – и вот он уже стоит наверху, на открытой всем ветрам стене – так высоко не взбирался и сам Руфус, – стоит и смотрит вниз, в лицо собственной смерти. Вивальдо знал: больше всего на свете Руфус жаждет его гибели. Он хотел было молить о пощаде, но боялся даже открыть рот: одно неосторожное движение – и он неминуемо рухнет вниз или упадет на битое стекло. Вдали, под чистым небом, где не лил этот изматывающий дождь, Вивальдо видел одиноко бредущую по зеленому лугу Иду. Солнце играло на ее иссиня-черных волосах и ацтекских бровях и мерцало темной лужицей во впадинке на шее. Она не смотрела в его сторону, а шла размеренной походкой, уставившись в землю, и все же он знал: ей известно, что он стоит сейчас на страшной стене, и она вместе с братом ждет его гибели. Тут мимо него, со свистом рассекая воздух, пронесся Руфус, царапая себе живот и грудь острыми осколками на стене, окружившей лужайку. Ида не поднимала глаз: она выжидала. Кровь Руфуса обагрила торчавшие стеклянные шипы, она пролилась и на лужайку. Вивальдо силился закричать, но не мог, он протянул к Иде руки и, потеряв равновесие, упал прямо на стекло, изранив руки и колени. Боль была невыносимой, но он вновь почувствовал тот же толчок в паху – мгновенное чувственное желание. Таким несчастным и беспомощным он еще никогда не был. Но к боли примешивалась и толика наслаждения. Он корчился в муках на битом стекле. Не убивай меня, Руфус, пожалуйста, Руфус. Пожалуйста. Я люблю тебя. Вдруг к его неописуемой радости и некоторому смущению Руфус оказался рядом и, лежа тут же, раскрыл ему свои объятия. И в тот самый момент, когда они слились в сладостном, заслонившем все на свете порыве, его сон разлетелся вдребезги, как осколки стекла, а он, резко обретя сознание, услышал шум дождя за окном, почувствовал запах своего тела и тела Эрика и понял, что это к Эрику прильнул он так самозабвенно, а тот ему так же пылко отвечал. Губы Эрика блуждали по шее и груди Вивальдо.

Вивальдо надеялся, что сон все еще длится. На сердце навалилась ужасная тоска – из-за того, что он спал, и из-за того, что проснулся. Ему пришло в голову, что сон спровоцировал он сам, чтобы реализовать свои скрытые желания и создать нужную ситуацию. Эта мысль испугала его, и он вознегодовал – против кого? Эрика? Себя? – этого он не знал и потихоньку стал отодвигаться. Но ему не хотелось, да и было слишком поздно. Он собирался закрыть глаза, чтобы снять с себя всякую ответственность за то, что происходит, но помешал стыд. Тогда он попытался представить, с чего мог начаться этот противоестественный акт. Спать они легли рядом. Эрик прильнул к нему. О… воспоминания нахлынули на него. Он ведь сам обвил ногами тело Эрика, и вот тут-то, на этой кровати, которая могла, если судить по ее аскетическому виду, принадлежать отроку или даже монаху, вспыхнуло желание. Теперь уже поздно отступать. Слава богу, слишком поздно. Нужно только поскорее освободиться от сковывающей одежды – рубашек, брюк – и от простыней. Вивальдо открыл глаза. Эрик смотрел на него, робко улыбаясь, и эта улыбка сказала Вивальдо, что Эрик любит его. Любит и будет горд дать Вивальдо то, чего он так хочет. Почувствовать несказанное облегчение, с протяжным вздохом, переходящим в стон, Вивальдо, окончательно пробудившись, привлек Эрика к себе. Это было наяву, но продолжало казаться сном, а сколько длятся подобные сны? Этот явно недолго. Но каждый тут же решил для себя продлить, насколько возможно, это, дарованное им самой судьбой, время. Не решаясь полностью разжать объятия, они с помощью одних только ног освободились от брюк, спихнув их прямо на пол. Все это проделывалось молча – к чему слова? И вот, словно в сладкой дреме, беспомощный и исполненный доверия к Эрику, Вивальдо почувствовал, как тот стаскивает с него рубашку, лаская при этом губами его обнаженную грудь. Склонившись над ним, Эрик поцеловал Вивальдо в пупок, наполовину скрытый в густых, по-цыгански черных волосах. По телу Вивальдо прошла дрожь – ощущение было необычно новым. Эрик как бы воздавал должное Вивальдо, его телу, его желанию, показывал, как глубоко все это чтит. Но ласки доставляли не только наслаждение. Вивальдо ощущал некоторую неловкость, не зная, чего от него ждут, и не догадываясь, что собирается делать дальше сам Эрик. Непроизвольно он притянул к себе Эрика и поцеловал в губы, потом руки Вивальдо сами поползли по его бедрам, ягодицам и ласково легли на восставший член. Какое непривычное ощущение – держать в руках этот яростный, растущий на глазах и пульсирующий мускул, такой похожий на его собственный и все-таки принадлежащий другому мужчине! И эти грудь, живот, ноги – все, как у него. Горячее дыхание Эрика сливалось с его дыханием – не менее страстным. Что же это такое? Впервые за многие годы он лег в постель с мужчиной, да еще с другом. Ему всегда представлялось, что подобная связь предполагает унижение одного партнера другим, и униженный находится в положении использованной и отброшенной салфетки. Но у них с Эриком все как-то складывалось по-другому, и он не мог разобраться в своих ощущениях. Вивальдо боялся только одного – что его все разъедающая, мучительная рефлексия погубит дарованный им шанс. Этого он совсем не хотел – желание затопило его, да и вообще они зашли слишком далеко. При мысли о том, как легко можно все испортить, Вивальдо пережил настоящий страх. А страсть все нарастала, переполняя его и грозя снести все барьеры; желание было непривычно сильным и властным, сопротивляться ему было невозможно, и, однако, оно сопровождалось глубокой, непостижимой нежностью: ни за что на свете не причинил бы он Эрику боли. Та физическая боль, которую он по необходимости доставлял канувшим в прошлое, неизвестно существовавшим ли девушкам, была тем необходима – он растворял перед ними дверь во взрослую жизнь, теперь же он столкнулся с новой тайной, более глубокой и более целомудренной. Обнимая такое загадочное тело Эрика и чувствуя под своей рукой таинственный знак его пола, Вивальдо мысленно возвращался в свою юность. В то же самое время он заставлял себя думать о женщине. (Но только не об Иде.) Тела их сплелись в живописной античной позе – руки покоились друг у друга на интимных местах; дыхание Эрика щекотало грудь Вивальдо. Это доверчивое, детское сопение вернуло Вивальдо ощущение своей власти. Он крепко обнял Эрика и накрыл своим телом, словно защищая от разверзшихся небес. В то же время он был уверен, что его самого охраняет любовь Эрика. Все отзывалось эхом, во всем была какая-то постоянная загадочная двусмысленность, казалось, они занимались любовью среди зеркал. Или вместе тонули. И еще их ласки были сродни музыке, вызывая в памяти высокие нежные и пронзительно одинокие звуки свирели и навевая представление о дожде. Он целовал Эрика, не переставая думать, каким же образом они, в конце концов, станут одним целым. Раньше мужское тело не казалось ему таинственным, он вообще много о нем не размышлял, но теперь оно вдруг стало для него тайной тайн, и это открытие навело его на мысли о собственном теле, о его возможностях и неминуемой окончательной гибели – так раньше он никогда не думал. Эрик льнул к нему, томимый желанием, – так раскаленный песок пустыни жаждет воды. Что заставляет Эрика искать убежище, подобно птице в бурю или сорванному ветром листу, у его тела? – задал себе вопрос Вивальдо и тут же продолжил мысль: а что заставляет его самого? Что надеются они этим обрести? Что он делает здесь? Как непохожи эти отношения на привычную войну полов, вечную борьбу с женщиной. Если бы сейчас здесь была женщина, он уже вошел бы в нее и она дышала бы так же порывисто, но все-таки иначе, и никогда не отдала бы себя полностью. Лоно, через которое проникали в нее, всегда оставалось тайной. И все же, даже сейчас, в это радостное наэлектризованное, хотя и несколько сомнительное утро, когда только дождь был немым свидетелем их ласк, Вивальдо знал, что обречен любить женщин. Интересно, каково быть мужчиной, обреченным любить мужчин? У него не хватило воображения представить себя на месте этого мужчины, на секунду его даже охватила легкая брезгливость, но он тут же подавил ее, не желая портить себе удовольствие. Напротив, его охватило радостное возбуждение: он чувствовал, что способен зайти с Эриком так далеко, как тот того пожелает. И вот Вивальдо, привыкший к активной роли, выступавший всегда дарителем и достигавший наслаждения, только удовлетворив сначала женщину, позволил себе роскошь впасть в сладостное оцепенение, сбивчиво и страстно моля горячим шепотом Эрика о любви.

Блаженная греза балансировала на грани кошмара: сколько продолжался этот ритуал, этот любовный акт? Сколько продолжался он в объективной конкретности времени и сколько в субъективном восприятии участников? Вивальдо казалось, что он ступил в пропасть, но не упал, а повис в воздухе, тот держал его, как морская соленая вода удерживает на поверхности пловца; находясь там, он мог созерцать в священном трепете потаенные глубины своего сердца, где таились самые разные возможности, некоторые он мог назвать, другие – нет. Отпущенное им время приближалось к концу. Вивальдо стонал, его бедра расслабились, словно бедра женщины, он согласно устремлялся навстречу Эрику. Как необычно! Как все необычно! Неужели сейчас Эрик так же безмолвно рыдает и молится, как делал обычно он, склонясь над Идой? И неужели Руфус вот так же, как Вивальдо сейчас, метался на постели с сильно бьющимся сердцем, приближаясь с каждой секундой к блаженству? Руфус. Руфус. Неужели он испытывал то же самое? У Вивальдо чуть не сорвалось с языка: а как у тебя было с Руфусом? Что чувствовал он? Но тут же стремительно полетел вниз, как будто море устало держать его; он летел вниз с той же силой, с какой раньше мучительно рвался наверх. Его застигли врасплох, и он как бы со стороны слышал свое затрудненное дыхание и мерный шум дождя. Он вспомнил, как Ида в такой же мучительный момент запрокидывала голову, металась и кусала губы. И еще кричала его имя. А Руфус? Шептал ли он изменившимся голосом, как шепчет сейчас он сам: о Эрик. Эрик?.. Что напоминает это неистовство? Эрик… Он притянул к себе Эрика, преодолевая сопротивление скомканных простыней, и крепко обнял. Спасибо, прошептал Вивальдо, спасибо, Эрик, спасибо. А Эрик лежал подле него, свернувшись калачиком, как ребенок, и соленая влага с его лба капала на грудь Вивальдо.

Потом они долго лежали рядом, убаюканные мерным шумом дождя. Дождь за окном был величайшим благом, ибо отделял их стеной от остального мира. Вивальдо казалось, что он, угодив во временную дыру, вернулся вновь в состояние невинности, он чувствовал ясность и чистоту в душе, а еще пустоту, которая должна была заполниться. Он гладил поросший жесткими волосами затылок Эрика, умиляясь и удивляясь своей нежности к нему. Волосы на его груди шевелились от дыхания Эрика, иногда тот прикасался к груди губами. От блаженного ощущения тепла и уюта Вивальдо почувствовал сонливость. Он стал понемногу впадать в забытье, вспышки света замелькали в сознании. Но пребывая в этой неге и испытывая благодарность к Эрику, он хотел знать, о чем тот думает. Вивальдо почти уже открыл глаза, желая взглянуть на друга, но подобное усилие далось бы ему сейчас с превеликим трудом и к тому же могло разрушить мир в душе. Не открывая глаз, он нежно поглаживал шею и спину Эрика, надеясь, что пальцы донесут до того переживаемую им радость. Ему было немного смешно: после той чуши, какую я нес вчера вечером… что делал он в этой постели, в объятиях мужчины? Мужчины, который вдруг стал для него самым дорогим человеком на свете. Вивальдо теперь чувствовал себя раскрепощенным и надежно защищенным, потому что знал – куда бы его ни занесла судьба, что бы ни случилось с ним в жизни, в мире есть человек, который любит его и будет любить всегда, пусть даже они никогда (а может, особенно поэтому) не лягут больше в одну постель. Он вновь обрел рухнувшую было надежду. Он любил Эрика, и уже это было важным открытием. Но самым странным, что неожиданно дарило свободу и непривычное чувство стабильности, было то, что и Эрик любил его.

– Эрик?..

Оба разом открыли глаза. На дне темно-голубых, ясных и честных глаз Эрика затаился страх. Вивальдо сказал:

– Мне было очень хорошо, Эрик. – Он следил за выражением его лица. – А тебе?

– Тоже, – сказал Эрик, покраснев. Они говорили шепотом. – Я даже не предполагал, что мне это было так необходимо.

– Но повторения может не быть.

– Знаю. – Воцарилось молчание. И потом: – А ты хотел бы, чтобы повторилось?

Вивальдо не отвечал, его обуял самый настоящий страх.

– Не знаю даже, что тебе сказать, – ответил он. – И да, и нет. Но как бы все ни сложилось, я люблю тебя, Эрик, и всегда буду любить. Надеюсь, ты мне веришь. – Он с удивлением заметил, что голос его задрожал. – А ты любишь меня? Скажи, любишь?

– Ты сам знаешь, – ответил Эрик. Он смотрел на усталое бледное лицо Вивальдо, а потом потянулся, чтобы погладить щетинку, вылезшую чуть ниже скулы. – Я очень люблю тебя, все для тебя сделаю. Ты ведь это знаешь, разве не так? И, наверное, давно уже знаешь. Потому что я люблю тебя целую вечность.

– Правда? Я не понимал, что знаю это.

– Я и сам не понимал, – улыбнулся Эрик. – Какой странный день… Начинается с таких откровений.

– С откровений начинаются и все божественные книги, – сказал Вивальдо и закрыл глаза. Зазвонил телефон. – О, черт!

– Опять откровения, – заулыбался Эрик. Он перегнулся через Вивальдо и взял сигарету.

– Еще так рано, дружище… Может, поспим еще?

А телефон все звонил и звонил.

– Час дня, между прочим, – сказал Эрик. Он с сомнением перевел глаза с Вивальдо на телефон. – Возможно, это Кэсс. Она перезвонит.

– Или Ида. Та уж точно не перезвонит.

Эрик взял трубку.

– Алло.

До Вивальдо смутно донесся голос Кэсс.

– Доброе утро, детка, как ты? – выкрикнул Эрик. Потом он надолго замолк. Что-то в этом молчании заставило Вивальдо выйти из затягивавшего его сна и сесть в постели. Он следил за лицом Эрика, потом закурил и продолжал ждать.

– Ох, – проговорил Эрик и прибавил: – Боже милостивый! Бедняжка Кэсс. – В трубке снова зазвучал женский голос, а лицо Эрика становилось все более встревоженным.

– Да. Но теперь это случилось. И ничего тут не поделать. Это свалилось на нас. – Бросив беглый взгляд на Вивальдо, он посмотрел на часы. – Да, конечно. Где? – Потом перевел взгляд на окно. – Да нет, непохоже, что скоро пройдет. – И прибавил: – Пожалуйста, Кэсс, не надо, пожалуйста. – Лицо его вновь изменило выражение, было видно, что он потрясен. Покосившись на Вивальдо, он быстро произнес: – Здесь Вивальдо. Мы никуда не пошли, остались сидеть дома. – Губы его скривились в горькой усмешке. – Но сейчас льет как из ведра. – Вдруг он рассмеялся. – Я тоже употребляю клише, без них никто не обходится… Что? – Он прислушался, потом мягко произнес: – Но, Кэсс, у меня вскоре начнутся репетиции, а потом мне, возможно, придется съездить на побережье и, кроме того… – Он взглянул на Вивальдо, недовольно и беспомощно наморщив лоб. – Да, я все понимаю, Кэсс. Да. В четыре. О’кей. Держись, крошка, не падай духом.

Эрик повесил трубку. Минуту он сидел молча, не отрывая глаз от окна, за которым лил дождь, затем перевел взгляд на Вивальдо. Губы его тронула легкая усмешка, печальная и горделивая. Снова посмотрел на часы, взял сигарету и лег на спину, заложив руки за голову.

– Догадайся, что случилось. Мы здорово влипли. Вчера, когда Кэсс поздно вечером вернулась домой, у них с Ричардом состоялся крупный разговор… о нас. Теперь Ричард все знает.

Вивальдо даже присвистнул, а глаза его округлились.

– Недаром мне не хотелось, чтобы ты подходил к телефону. Ну и история. Что же Ричард, несется сюда с ружьем в руках? И как он все узнал?

У Эрика был странно виноватый вид.

– Кэсс не очень последовательна, я толком ничего не понял. Но главное – ему все известно, а как он узнал – дело десятое. – Эрик сел в постели. – Ричард давно подозревал… но только тебя…

– Меня? Да он рехнулся.

– Как сказать! Кэсс часто встречается с тобой, во всяком случае, он так думает.

– А что поделывает Ида, пока мы трахаемся с Кэсс? Держит свечку? Он так думает?

По лицу Эрика пробежала недовольная гримаса, но он все же рассмеялся.

– Откуда мне знать, что он думает? Во всяком случае, по словам Кэсс, ты все равно в немилости, потому что… – тут Эрик запнулся и опустил глаза, – потому что знал о нашем романе и не открыл ему глаза, хотя считаешься его другом. – Эрик с интересом посмотрел на Вивальдо. – А как ты думаешь сам, нужно было тебе открывать ему глаза?

Вивальдо, отложил сигарету.

– Какая дикая мысль!.. Я не бойскаут и ни за кем не слежу. И если уж говорить начистоту, ты и Кэсс мне больше друзья, чем Ричард.

– Ну, он-то об этом не знает; ты с ним дольше знаком, чем со мной – меня Ричард никогда особенно не жаловал, – и он, естественно, ждет от тебя верности.

Вивальдо вздохнул.

– Ричард много чего не знает, и это скверно, хотя и не его в том вина. К тому же он лукавит. Он знает, что мы давно не такие друзья, как прежде. И я не стану испытывать по этому поводу чувство вины. – Вивальдо широко улыбнулся. – У меня и других причин хватает.

– Ты это о нас с тобой?

Они посмотрели друг другу в глаза. Вивальдо рассмеялся.

– Я не об этом. Нет, тут у меня нет никаких угрызений совести, и я от всей души надеюсь, что проклятое чувство вины отныне перестанет преследовать меня. Страшная потеря времени.

Эрик опустил глаза.

– Кэсс еще сказала, что Ричард может попытаться встретиться с тобой сегодня.

– Похоже на него. Но меня нет дома. – Неожиданно он рассмеялся. – Вот будет смешно, если Ричард заявится сюда.

– И застанет здесь тебя? Ты это имеешь в виду? – Оба покатились со смеху, веселясь, как дети.

– Бедняга. Не будет знать, что и думать.

Взгляды их встретились, и они снова залились смехом.

– Мы его что-то не очень жалеем, – сказал Эрик.

– Верно. – Вивальдо сел в постели и закурил сигарету, другую, прикурив, передал Эрику. – Несчастный наверняка здорово мучается и не понимает, откуда пришло несчастье. – Они помолчали. – Уверен, что Кэсс не до смеха.

– Уж, конечно, над Ричардом она не смеется, да и вообще… По голосу можно подумать, что она почти лишилась рассудка.

– Откуда она звонила?

– Из дома. Ричард только что ушел.

– А что, если правда пошел ко мне? Может, позвонить и хотя бы узнать, дома ли Ида? – Но он не трогался с места.

– Все пошло кувырком, – сказал Эрик, помолчав. – Ричард говорит о разводе и собирается отобрать детей.

– С него станет. Возможно, сейчас ищет по лавкам клеймо с буквой «А»[65] и, если бы мог, выгнал Кэсс на улицу в надежде, что там она подхватит сифилис и умрет. Лучше всего медленной смертью. Ведь уязвлено его самолюбие.

– И все же, – медленно проговорил Эрик, – ему больно. Можно быть не слишком достойным человеком и все же испытывать боль.

– Согласен. Но, думаю, можно попытаться стать достойным человеком и никому не мстить. – Вивальдо взглянул на Эрика и положил ему руку на шею. – Ты меня понимаешь? Если ты достойно примешь боль, которая почти убивает, то можешь стать лучше.

Эрик внимательно слушал, на его лице, полном любви и муки, блуждала слабая улыбка.

– Это нелегко.

– Но попытаться стоит.

– Да. – Следующие слова Эрик произнес очень осторожно, не сводя глаз с Вивальдо: – Иначе то, что разрушает твою жизнь, будет повторяться не раз и не два, и, по сути дела, жизнь твоя кончится, потому что ты не сможешь развиваться, менять взгляды или любить.

Вивальдо убрал руку с шеи Эрика и откинулся назад.

– Я чувствую, что ты хочешь мне что-то сказать. Это? Или что-то другое?

– Я говорил о себе.

– Может быть. Но я не верю тебе.

– Надеюсь, – вдруг вырвалось у Эрика, – что Кэсс не возненавидит меня.

– А почему она должна тебя возненавидеть?

– Я не могу дать ей счастья. Да и особенной радости не принес.

– Что ты знаешь! Кэсс понимала, на что шла. Думаю, у нее более четкое, чем у тебя, представление о ситуации… ведь ты, – Вивальдо ухмыльнулся, – большим здравомыслием не отличаешься.

– Я надеялся… может, даже мы надеялись, что Ричард ничего не узнает, а Ив приедет… раньше…

– Понимаю. Но жизнь непредсказуемая штука.

– Если кто и отличается здравомыслием, так это ты.

– Совершенно верно. – Вивальдо широко улыбнулся, протянул к Эрику руку и привлек его к себе. – И если я попаду в беду, то ты, дружище, тоже постарайся ради меня быть здравомыслящим.

– Сделаю все, что смогу, – серьезно пообещал Эрик.

Вивальдо рассмеялся.

– Тебя невозможно ненавидеть – ты слишком смешной. – Он отодвинулся от Эрика. – Когда ты встречаешься с Кэсс?

– В четыре. Около Музея современного искусства.

– Боже мой! А как она сумеет улизнуть? Или придет вместе с Ричардом?

Эрик заколебался.

– Она не уверена, что Ричард вернется сегодня домой.

– Понятно. А что, если нам выпить кофейку? Сейчас только схожу в туалет. – Соскочив с постели, Вивальдо скрылся за с шумом захлопнувшейся дверью.

Эрик пошел на кухню, где был почти такой же беспорядок, как и в его душе, и поставил кофейник на плиту. Постоял, разглядывая синий огонек газа в сумраке крошечной комнатки. Потом взял две чашки, а также молоко и сахар. Вернувшись в комнату, освободил журнальный столик от книг и наспех нацарапанных на клочке бумаги записей – все они уже устарели – и выбросил из пепельницы окурки. Поднял с пола свою одежду и одежду Вивальдо, повесил все на стул и расправил простыни на постели. Затем расставил на столике чашки, молоко и сахар, а убедившись, что в пачке осталось всего пять сигарет, полез по карманам, но ничего не нашел. Хотелось есть, но в холодильнике было пусто. Неплохо бы сбегать за угол в кулинарию – Вивальдо тоже, наверное, голоден. Подойдя к окну, он посмотрел в щелку между полосками жалюзи. Дождь лил сплошной стеной. Со злобной силой ударял он по тротуару и по вспухшим сточным канавам, разлетаясь во все стороны брызгами, словно маленькими пульками. Асфальт совсем потерялся в дождевом потоке. Серые мостовые словно ожили, вода текла по ним, бурля и пенясь. На улице никого – ни машины, ни человека, ни кошки, шум дождя заглушал все остальные звуки. Эрик позабыл о своем намерении пойти в магазин и, как зачарованный, глядел на дождь, восхищаясь его умиротворяющей мощью. Набирающий силу дождь искажал, затуманивал и размывал знакомые очертания стен, окон, дверей, припаркованных машин, фонарей, деревьев. Замерший в восхищении перед этим чудом потопа, Эрик подумал, что хотел бы избавиться от всех головоломок своей жизни так же, как это делал дождь – размыв их, сделав неясными, превратив в нечто другое. Как же я доберусь до музея в такой ливень? – мелькнуло у него в голове. Подумать же о том, что он скажет Кэсс и что она скажет ему, Эрик не решался. Он вспомнил Ива, мысли о нем были печальны и вызывали почти панику: он уже дважды изменил ему, главная опора его жизни сместилась и будет смещаться и впредь, а то и совсем рухнет под накапливающейся непонятной и загадочной тяжестью. Из-за закрытой двери ванной до него слабо доносился свист Вивальдо. Как мог он не знать о своем чувстве к Вивальдо? Ответ пришел – безжалостный и непреложный как дождь за окном: не знал, потому что боялся. На свете очень много вещей, которых мы боимся знать. И, может быть, они покорно ждут, притаившись как демоны в темноте, своего часа, чтобы в какой-нибудь дождливый понедельник предстать перед нами?

Эрик повернулся спиной к окну. Зазвонил телефон. Он хмуро взглянул на него, подумав: ну вот, еще откровения, – и поднял трубку.

В трубке послышался громовой голос его агента Хармана.

– Алло, это Эрик? Прости, что беспокою так рано в воскресенье, но тебя очень трудно застать дома. Я уже хотел посылать телеграмму.

– Трудно застать? Да я из дома не выхожу, до одури зачитываясь этим изумительным текстом. Ничего не вижу и не слышу.

– Не пытайся меня провести, голубчик. У тебя на пьесу, конечно, встал, но не до такой же степени. Ты просто не подходишь к телефону. Послушай…

– Да?

– О твоей кинопробе… у тебя карандаш под рукой?

– Одну минуточку.

Эрик взял со стола карандаш, клочок бумаги и снова подошел к телефону.

– Валяй, Харман.

– На Побережье ты не едешь. Договорились о пробах здесь. Ты знаешь, где находится «Эллайд Стьюдиоз»?

– Конечно.

– Так вот, пробы назначены на среду. Будь на студии в десять. Послушай, ты можешь позавтракать со мной завтра?

– Буду рад.

– Отлично. Я тебя посвящу во все мелочи. Можно пойти в «Дауни».

– Очень хорошо. Во сколько?

– В час. И еще… ты слушаешь меня?

– Еще как!

– Мы наконец получили известие от заболевшей звезды – репетиции начнутся через неделю, считая с завтрашнего дня.

– Значит, уже на следующей неделе?

– Точно.

– Это чудесно. Боже, как я рад, что начну снова работать! – Из ванной вышел Вивальдо – нагишом он казался невероятно огромным, просто гигант, и прошел на кухню. Бросив критический взгляд на кофейник, он вернулся в комнату и с размаху прыгнул в кровать.

– Теперь тебе придется потрудиться, Эрик. Ты на верном пути, мальчик, можешь оказаться на самом верху. И я от души рад за тебя.

– Спасибо, Харман. Надеюсь, ты прав.

– Ты еще не родился, Эрик, а я уже работал на этом месте. С первого взгляда вижу, кого ждет успех, и еще ни разу не ошибся. Ну, будь здоров. Увидимся завтра. До свидания.

– До свидания.

Эрик положил трубку, чувствуя легкое возбуждение.

– Хорошие новости?

– Звонил мой агент. На следующей неделе начнутся репетиции, а на кинопробу вызывают в среду. – Не в силах скрыть охватившую его радость, он поделился с Вивальдо: – Разве это не здорово?

Вивальдо улыбнулся ему.

– Полагаю, за это нужно выпить. – Эрик поднял с пола пустую бутылку. – А-а… Жаль.

– У меня есть немного бурбона.

– Отлично.

Эрик наполнил две рюмки и уменьшил огонь под кофе.

– Бурбон подойдет даже больше, – проговорил он со счастливым видом, – ведь именно его пьют на Юге, моей родине.

Он сел на кровать, и они чокнулись.

– За твой первый «Оскар», – сказал Вивальдо.

Эрик засмеялся.

– Я тронут. И за твою Нобелевскую премию.

– А уж как я тронут!

Эрик натянул на себя простыню до живота. Вивальдо не сводил с него глаз.

– Ты будешь очень одинок, – неожиданно проговорил он.

Эрик внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

– Если уж речь зашла об этом, то и ты тоже. Если уж речь зашла об этом, – повторил он, помолчав. – А я и сейчас одинок.

Вивальдо заговорил не сразу.

– Одинок? А когда приедет твой юноша, ты тоже будешь одинок?

Эрик задумался.

– Нет, – ответил он наконец и после некоторого колебания прибавил: – И да, и нет. – И взглянул в упор на Вивальдо: – А ты одинок с Идой?

Вивальдо опустил глаза.

– Я размышлял об этом… или, скорее, гнал от себя эти мысли… все утро. – Он посмотрел Эрику в глаза. – Думаю, ты не обидишься, да ты и сам все знаешь… в твоей постели, в твоих объятиях даже… я в каком-то смысле искал спасения от Иды. Мне надо принять какое-то решение относительно нашей совместной жизни. – Он снова опустил глаза. – Казалось, мне под силу самому решить эту проблему. Но теперь вижу, орешек мне не по зубам, и я не знаю, что делать. События не тороплюсь форсировать, потому что боюсь потерять ее. – Упорное молчание Эрика сбивало Вивальдо с толку. – Ты понимаешь, о чем я? Тебе это что-нибудь говорит?

– О да, – уныло протянул Эрик, – говорит и даже много. – Он улыбнулся Вивальдо, осмелившись прибавить: – Сейчас, когда мы оба затаились в этой комнате, укрывшись от того, что пугает нас… возможно, я люблю тебя, а ты меня со всей отпущенной нам силой… и, может быть, никто не полюбит нас сильнее.

Вивальдо сказал:

– Не знаю, могу ли согласиться с тобой. Пока, наверное, нет. Но насчет «со всей отпущенной нам силой» – согласен. Это точно. – Он взглянул Эрику в глаза. – Мне кажется, твоя мысль не закончена. Вот послушай. Сегодняшний день близится к концу. Когда еще наступит для нас такой же день? Мы ведь с тобой не дети и знаем, что такое жизнь и как быстро летит время… сказать по чести, я не смогу день за днем, месяц за месяцем спасать тебя от одиночества. И ты меня тоже. Мы движемся не в одном направлении, и ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. – Вивальдо замолчал, глядя на Эрика огромными, полными муки глазами. Потом лицо его озарилось улыбкой. – Если бы все продолжалось как сегодня, Эрик, было бы прекрасно… ты очень красив, но я-то не смогу дарить тебе такое же наслаждение, какое, верю, можешь доставить мне ты. Понимаешь? И если мы с тобой договоримся продлить наши отношения, постараемся направлять их, постараемся достичь большего, чем у нас есть, если мы… чудом, только чудом, клянусь… будем как-то двигаться дальше, то я превращусь просто в паразита, и мы оба зачахнем. Что можем мы дать друг другу? Только любить и быть свидетелями жизни друг друга. Но у нас есть право надеяться на большее. Мы должны прийти к самим себе, стать теми, кем должны быть. Разве не так? – Не дождавшись ответа, Вивальдо сделал большой глоток виски и заговорил уже в другом тоне и заметно тише: – Знаешь, когда я был в ванной, то подумал: да, мне нравится находиться в твоих объятиях, нравится, – тут он покраснел и снова поднял на Эрика глаза, – ощущать тебя повсюду. А почему нет? Человек я чувственный, ты мне нравишься… и твоя манера любить тоже нравится, но… – он опустил глаза, – все это не мое, я создан по-другому и знаю об этом. И порвать с той, другой частью моей жизни не смогу. Если я изменю себе, то умру, а если умру, – он улыбнулся Эрику печальной юношеской улыбкой, – ты не сможешь меня больше любить. А я хочу, чтобы ты любил меня всегда.

Эрик протянул руку и коснулся лица Вивальдо.

– Для тебя я луну с неба достану, дорогой, – произнес он. К его удивлению, из горла вырвался хриплый шепот. Он откашлялся. – Хочешь кофе?

Вивальдо покачал головой. Он опустошил свою рюмку и поставил на столик.

– Допивай, – сказал он Эрику.

Эрик допил бурбон. Вивальдо взял у него рюмку и тоже поставил на стол.

– Не хочу я никакого кофе, – сказал он и раскрыл объятия. – Давай возьмем от сегодняшнего дня все, что можно…

Без десяти четыре Эрик, успев кое-как помыться, побриться и одеться, стоял перед дверью в плаще и непромокаемой кепке. Кофе был обжигающе горячий, он с трудом сделал несколько глотков. Вивальдо все еще не был одет.

– Ты иди, – сказал он. – Я приведу себя в порядок, а уходя, захлопну дверь.

– Договорились. – Эрик медлил, ему мучительно не хотелось уходить – так же, как Вивальдо – одеваться. – Я оставлю тебе сигареты, а сам куплю по дороге.

– Спасибо тебе. Ну иди же. Привет от меня Кэсс.

– А от меня – Иде.

Оба не смогли сдержать улыбки.

– Я позвоню ей, – сказал Вивальдо, – если только ты отсюда когда-нибудь выкатишься.

– Успокойся, ухожу. – И все же он не смог еще раз не остановиться у дверей и не взглянуть на Вивальдо, который замер посредине комнаты с чашкой в руках, в замешательстве уставившись в пол. Почувствовав на себе взгляд Эрика, Вивальдо поднял голову, поставил чашку на стол и шагнул к двери. Он поцеловал Эрика в губы и заглянул тому в глаза.

– До скорого, дружище.

– Да, – сказал Эрик. – До скорого. – Он открыл дверь и вышел.

Вивальдо слышал, как Эрик спускается по лестнице. Он подошел к окну и, глядя наружу, стал ждать его появления. Эрик вылетел на улицу стремительно, как будто бежал или его толкнули в спину. Огляделся, а затем пошел вдоль улицы, держась ближе к домам – руки в карманах, голова опущена, плечи высоко подняты. Вивальдо не отходил от окна, пока Эрик не завернул за угол.

Потом прошел в глубину комнаты, и тут его впервые охватило чувство вины, оно потихоньку точило его изнутри. И вместе с тем он чувствовал упоительную усталость. Плеснув себе немного бурбона, Вивальдо сел на краешек кровати и медленно набрал свой номер.

Трубку сняли почти тотчас, он услышал Иду, и его будто током ударило:

– Алло!

До него слабо донесся голос Билли Холлидей, она пела «Биллиз блюз».

– Привет, радость моя. Это твой муженек проверяет, как поживает его девочка.

– А ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? Где тебя черти носят?

– Я у Эрика. Мы провели здесь ночь. Только начинаю приходить в себя.

Непонятное облегчение послышалось в ее голосе, хотя она тщательно пыталась его скрыть. Он все же уловил эту перемену.

– Ты был там всю ночь? С тех пор, как мы расстались?

– Да. Мы сразу пошли сюда, заговорились и между делом прикончили все виски Эрика. А запас был немалый… словом, ты все понимаешь.

– Ну я-то знаю, что ты считаешь дурным тоном прекращать пить, если в доме осталась хоть капля спиртного. Послушай, Кэсс звонила?

– Да.

– Ты разговаривал с ней?

– Нет. Эрик разговаривал.

– Вот как? И что тебе сказал Эрик?

– Что ты имеешь в виду, говоря: «Что тебе сказал Эрик»?

– Ну, что ему сказала Кэсс?

– Что у нее неприятности. Ричард все узнал про них.

– Ужас какой! А еще что?

– Ну… Она ни о чем другом, мне кажется, сейчас не думает. Говорила только об этом. А ты что-нибудь об этом знаешь?

– Да. Приходил Ричард. Он заходил к вам?

– Нет.

– Вивальдо, это просто кошмар. Его очень жаль. У меня мелькнула мысль, что ты можешь быть у Эрика, но я все-таки сказала, что ты уехал в Бруклин повидаться с родными и что мне не известен ни номер телефона, ни адрес. Все очень грустно, Вивальдо. Он очень оскорблен и хочет отомстить тебе. Считает, что ты его предал.

– Ну что ж. Полагаю, ему так легче. Долго он у тебя находился?

– Недолго. Минут десять. Но для меня это показалось вечностью. Он говорил такие ужасные вещи!

– Не сомневаюсь. Он по-прежнему хочет видеть меня?

– Не знаю. – Они помолчали. – Ты едешь домой?

– Да, прямо сейчас. Ты будешь дома?

– Буду. Приезжай. А где Эрик?

– Он уехал… в центр.

– На встречу с Кэсс?

– Да.

Она вздохнула.

– Боже, ну и путаница! Приезжай поскорее домой, любимый, ты, надеюсь, не хочешь, чтобы Ричард пристрелил тебя в доме Эрика? Это будет уже слишком.

Вивальдо рассмеялся.

– Ты права. И, вижу, пребываешь сегодня в хорошем настроении.

– На самом деле – в ужасном. Но пытаюсь мужественно держаться. Воображаю себя Грир Гарсон[66].

Он опять рассмеялся.

– И как, помогает?

– Не помогает, дорогой, но так все же веселее.

– Ну хорошо. Еду.

– О’кей, дорогой. До встречи.

– Пока.

Повесив трубку, Вивальдо почувствовал, что с его души свалился груз: дома, с Идой, вроде не предвиделось никаких осложнений. Кажется, пронесло. Он встал под душ и, растирая себя губкой, напевал, а выйдя из ванной, вдруг ощутил страшную усталость и голод. Когда раздался звонок в дверь, он одевался.

Вивальдо не сомневался, что это Ричард, разыскавший его на этот раз. Быстро затянув пояс и всунув ноги в туфли, он вместо того, чтобы открыть поскорей дверь, начал, как идиот, убирать постель, не сразу сообразив, что времени на это нет, да и Ричарду, уж конечно, наплевать, застелена кровать или нет. Он слышал, как внизу хлопнула входная дверь, и открыл дверь на лестничную клетку. Шагов не слышно. Потом кто-то снизу крикнул: «Эрик Джонс!»

– Сюда! – заорал во весь голос Вивальдо и вышел за дверь. Тут он увидел поднимающегося по ступенькам посыльного из «Вестерн Юнион».

– Вы Эрик Джонс?

– Он вышел. Но я могу передать что надо.

Посыльный вручил ему телеграмму и попросил расписаться. Вивальдо дал юноше двадцать центов и вернулся в квартиру. Первой мыслью было, что это телеграмма от агента Эрика или его продюсера, но, присмотревшись, Вивальдо понял, что она из Европы. Прислонив телеграмму к телефону, он быстро набросал записку: «Позаимствовал у тебя плащ. Обрати внимание на телеграмму». Подумал и приписал: «День был что надо. С любовью, Вивальдо». Записку положил на стол, прижав пузырьком с чернилами.

Перед уходом он в последний раз осмотрел комнату. Постель он так и не застелил, бутылка по-прежнему стояла на полу, рюмки – на журнальном столике. Если бы не шум дождя, в комнате была бы полная тишина. Вивальдо бросил взгляд на телеграмму – прислоненная к телефону, полная бог весть каких известий, она ждала, чтобы ее прочли. Телеграммы всегда страшили Вивальдо. Плотно закрыв за собой дверь, подергав ее для уверенности и убедившись, что с ней все обстоит благополучно, он спустился вниз и вышел на улицу, где его неприветливо встретил дождь.

Эрик сразу же увидел Кэсс. Она нервно кружила подле билетера, и когда он вошел, находилась спиной к нему. На ней был коричневый плащ с капюшоном, в руке – легкий зонт с ручкой в форме когтистой лапы. В музее толпилось много народу и пахло, как пахнет по воскресеньям, какой-то особенной затхлостью, сырость еще больше усугубляла ее. Эрик вошел в музей сразу же за группой промокших, но сияющих дам, отгородивших его от Кэсс широкой шумной и подвижной стеной: они трясли зонтики, отряхивались сами, радостно обмениваясь впечатлениями о паршивой погоде. Трое юношей и две девушки, чистенькие и аккуратные, горящие страстью к самоусовершенствованию и гордые своим пониманием абстрактного искусства, вручали билеты билетеру. Посетители музея поднимались и спускались по лестнице, вглядываясь друг в друга как подслеповатые птицы и создавая страшный гул, похожий на шум и хлопанье крыльев. Маленькая и бледная Кэсс, выглядевшая в своем капюшоне несколько старомодно, ходила без устали кругами по одному и тому же месту, не обращая никакого внимания на всю эту суету. Она бросила незаинтересованный взгляд на трещавших дам, но Эрика за ними не заметила, ему же никак не удавалось протиснуться сквозь эту живую стену или обойти ее. Глядя на снующих людей, Эрик задал себе вопрос: почему Кэсс захотела встретиться с ним в таком месте? Ведь в этих священных стерильных залах могли находиться знакомые, укрытые до поры до времени в коридорчиках или за скульптурами, от которых тут же начинала кружиться голова. На одном из поворотов в своей воображаемой клетке, где она металась подобно зверю, Кэсс вдруг, как бы смирившись с ситуацией, закурила. Тут в музей ввалилась очередная толпа, на Эрика сзади надавили, и он, пулей проскочив сквозь строй дам, оказался рядом с Кэсс и тронул ее за плечо.

От прикосновения Кэсс вздрогнула, но при виде Эрика глаза ее оживились, а бледные губы сжались плотнее. Она слабо улыбнулась.

– А я уж думала, ты никогда не придешь.

Эрик и правда с большим трудом заставил себя прийти сюда, до последней минуты надеясь, что что-то помешает им встретиться. Ее бледность и очевидная беспомощность, которые особенно бросались в глаза в этом сверкающем холодным блеском холле, болью отозвались в его сердце.

Эрик опоздал на полчаса. Он сказал:

– Прости, дорогая Кэсс, но в такую погоду трудно куда-нибудь добраться вовремя. Как дела?

– Хуже некуда. – Не двигаясь с места, она, словно загипнотизированная, не сводила глаз с кончика сигареты. – Я совсем не спала. – Она проговорила это ровным и спокойным голосом.

– Странное место ты выбрала для встречи.

– Разве? – Она посмотрела вокруг ничего не видящими глазами, потом перевела взгляд на Эрика. Глаза ее были полны отчаяния, она, казалось, не сразу увидела Эрика и только когда уяснила, что перед ней находится именно он, отчаяние сменилось на ее лице печалью. – Да, наверное, ты прав. Я подумала, что здесь нас никто не заметит, а… другое место как-то не пришло в голову.

Эрик собирался уже предложить податься куда-нибудь еще, но выражение ее белого как мел лица и мысль о все еще не прекратившемся ливне остановили его.

– Ничего страшного, – сказал он, взял ее под руку, и они неспешно стали подниматься по лестнице.

– Мне нужно скоро возвращаться – я оставила детей одних. Ричарда я предупредила, что сегодня отлучусь – сказала, что должна поговорить с тобой.

Они вошли в первый зал из многих, образующих вместе диковинный лабиринт; здесь суетливо слонялись люди, повсюду висели яркие полотна, они тянулись далеко вперед как надгробия с непонятными надписями. Люди ходили группами, как иностранные туристы на чужом кладбище. Изредка одинокий плакальщик, как бы вспомнив о почившем родственнике, стоял, застыв в восхищении и благоговении перед огромным памятником, но в основном посетители двигались живо, они сновали по музею со специфически демократической веселостью. Кэсс и Эрик в панике бежали от этой толпы в поисках места потише: пройдя залы французских импрессионистов, кубистов и современных мастеров абстракционизма, они оказались в небольшом зальчике, где над всем доминировала огромная картина, выполненная преимущественно в красных тонах, перед ней стояли, держась за руки, два студента – юноша и девушка.

– Тяжело тебе пришлось вчера, Кэсс?

Этот вопрос Эрик задал тихим голосом, когда они остановились рядом с картиной, выдержанной в желтой гамме, на ней была изображена девушка в желтом платье с очень длинной шеей и золотистыми волосами.

– Да. – Капюшон затенял ее лицо, Кэсс отбросила его – в музее было жарко. Спутанные волосы падали на лоб и прилипли к шее, она выглядела усталой и постаревшей. – Все было ужасно с самого начала – я даже не догадывалась, как сильно ранила его. Оказывается, он может страдать, – она бросила на Эрика быстрый взгляд и тут же отвела глаза в сторону. Они перешли от желтого полотна к другому, на нем можно было видеть улицу, пересеченную каналами и расположенную где-то в Европе.

– Пусть последнее время все идет не так, все катится под гору, но когда-то я действительно очень любила его, он был для меня всем, да и теперь никогда не уйдет полностью из моей жизни. – Она помолчала. – Я почувствовала себя ужасно виноватой. Даже не подозревала, что такое может случиться. Не думала, что это возможно, и вот – пожалуйста. – Кэсс снова замолчала, плечи ее ссутулились, как бы говоря о поражении, которым она внутренне гордилась. Потом она коснулась его руки. – Мне очень неприятно говорить это, но я должна постараться сказать тебе все. Он еще и очень напугал меня, напугал, потому что меня охватил ужас при мысли, что я могу потерять детей, без которых для меня нет жизни. – Она провела рукой по лбу, машинально откидывая назад волосы. – Я могла ничего не говорить, он ничего не знал, тебя, конечно, совсем не подозревал, решив вначале, что мой любовник – Вивальдо. Но я все рассказала, подумав, что он имеет право знать правду, если мы… останемся вместе. Ведь тогда нужно начинать с чистой страницы, все недоразумения должны проясниться. Но я ошиблась. Кое-что не может проясниться…

Юноша и девушка подошли ближе. Эрик и Кэсс пересекли зал и встали у красной картины.

– Или, может, некоторые вещи и так ясны, но люди не хотят этого понимать… Не знаю… Не думаю, что он будет угрожать мне или постарается запугать. Если бы он оставил меня, если бы он был неверен – неверен, что за слово! – не думаю, что я так повела бы себя с ним. Не думаю, что постаралась бы его наказать. В конце концов… он не принадлежит мне, никто никому не принадлежит.

Они пошли по длинному коридору вслед за дамами.

– Каких только жутких вещей он мне не наговорил – и что подаст на развод, и что заберет Пола и Майкла. Я его слушала, и мне казалось, что все это сон. Не могла понять, как у него язык поворачивается все это говорить, если он любит меня. Я стала внимательно следить за ним и поняла: он говорит так, чтобы сделать мне больно, потому что больно ему самому – совсем как ребенок. А ведь я любила его таким… ребенком и теперь должна платить по счету. Как можно так долго витать в облаках? Почему я считала, что живу в реальности? Теперь же просто не знаю, что реально, а что – нет. Меня будто предали, но я сама себя предала. И тебя, и все остальное. Лишила истинной ценности все, к чему стремилась, – никто ведь не хочет быть серым, бесформенным уродом.

Они обогнали чирикающих дам; Кэсс бросила на них пронзительный, полный ненависти взгляд.

– Боже мой! Как убог наш мир!

Эрик промолчал, не зная, что сказать, и они продолжили свою невеселую прогулку по этим холодным, геометрически выверенным джунглям. Краски, словно застывшая музыка, безмолвно взывали со стен. Эрика не покидало ощущение, что этим переходящим один в другой залам никогда не будет конца, что этот лабиринт бесконечен. Его пронзила жалость к Кэсс, это чувство было сильнее любви, которую он чувствовал к ней. Она двигалась, держась прямо, словно солдат в строю – все вперед и вперед, а сама была, как образно говорят на Юге, «не больше минутки». Если бы в его силах было помочь ей, сделать ее жизнь лучше… Но только любовь могла бы совершить это чудо, только любовь, а в любви-то все обычно и терпят неудачу; кроме того, он никогда по-настоящему не любил ее. Он нуждался в Кэсс, чтобы больше узнать о себе. И даже это не было полной правдой. Он нуждался в ней, надеясь избежать конфликта с самим собой, которого, тем не менее, не избежал, и возмездия, которое вынужден принять. В этот тяжелый для Кэсс час он чувствовал, что находится далеко от нее, так же как физически далеко был от Ива. Пространство между ними ревело, словно мощный поток. И по мере того, как Ив приближался, побеждая эту водную стихию, Кэсс удалялась, находясь уже на недосягаемом расстоянии, там она будет пребывать отныне вечно, надежно укрытая от времени, как мумии в саркофагах. И теперь, когда он стал беззащитен, в нем нарастала и ширилась жалость к Кэсс.

– То, что случилось, ужасно, но это не сломает тебя, – сказал он. – Ты не сможешь опуститься, слишком многого ты уже достигла.

– Я знаю, кем я не буду. А вот в кого могу превратиться – не имею понятия. И боюсь этого.

Они прошли мимо усталого хранителя, который казался почти ослепшим от окружавшего его блеска. Теперь перед ними простиралось огромное, излучавшее агрессию полотно в зеленых, красных и черных тонах, состоявшее из кубиков и кружочков; оно прямо рвалось со стены, взгляд зрителя тут же останавливался на нем, и в то же время картина как бы с удовольствием погружалась в себя, сливаясь с хаосом. Она была вызывающей, непонятной и привлекательной, ее, должно быть, нарисовал одинокий, жаждущий крови тиран, лишенный жертв, без которых уже не мог обойтись.

– Ужас какой-то, – пробормотала Кэсс, но с места не сдвинулась; в этом углу, кроме них и хранителя, никого не было.

– Как-то ты сказала, – начал он, – что хотела бы и впредь духовно расти. Разве это не страшно? Разве это не всегда оборачивается страданием?

Этот вопрос он, конечно же, задавал и себе. Кэсс наградила его благодарной улыбкой, потом снова повернулась к картине.

– Я все больше склоняюсь к мысли, – ответила Кэсс, – что этот рост, это взросление напрямую связаны со страданием, с обретением все большего знания о нем. Этот яд становится твоей пищей, каждый день ты припадаешь к этой чаше. Стоит только понять, и от этого уже не отделаться… вот ведь в чем проблема. А это знание может… – она снова устало провела рукой по лбу, – может свести с ума. – Она двинулась было прочь, но тут же вернулась обратно. – Начинаешь понимать, что ты сама, при всей очевидной невинности и прямоте, способствуешь тому, что мир становится хуже. И с этим ничего не поделать – так уж мы устроены. – Эрик видел, как лицо Кэсс чуть ли не на его глазах теряло девические черты – юность навсегда уходила от нее. Лицо, однако, не становилось от этого более блеклым, оно вовсе не старело. Оно просто казалось более очищенным, лишенным случайного, его черты демонстрировали победу над личным, в нем побеждала мудрость.

– Глядя сегодня утром на Ричарда, я подумала: а в какой мере я ответственна за то, кем он стал? – Приложив палец к губам, она на мгновение закрыла глаза. – Я виню его в том, что он стал человеком второго сорта, без подлинных страстей, личного мужества и собственных мыслей. Но он всегда был таким и ни на йоту не изменился. Я с удовольствием дарила ему свои мысли, когда любила его, – у меня были и отвага, и страсть. Он все присваивал, откуда ему было знать, что это изначально не принадлежит ему. А я была счастлива, мне казалось, что все идет хорошо, и он становится тем, кем я хочу его видеть. А теперь он не может понять, почему мне так невыносим его триумф. Но я-то знаю, что ничего не добилась, подведя его к источнику, к которому он не знает, как припасть. Это не для него. Но теперь слишком поздно. – Она улыбнулась. – У него нет настоящей работы, и в этом его беда, в этом беда нашего ужасного времени и страны, где мы живем. Я оказалась в ловушке. Бессмысленно бранить людей или время, в которое живешь, мы сами – эти люди. И время тоже мы.

– Думаешь, для нас нет надежды?

– Надежды? – Слово эхом прокатилось от стены к стене. – Надежды? Думаю, нет. Мы все здесь какие-то опустошенные, – ее взгляд скользнул по толпе соотечественников, бродивших по музею в воскресный день. – Она приложила руку к сердцу. – У нас не страна, а сборище игроков в футбол и бойскаутов. Трусы. Мы думаем, что у нас счастливая страна. Вовсе нет. Мы обречены. – Она взглянула на часы. – Нужно возвращаться. – Потом посмотрела на Эрика. – Мне хотелось хоть ненадолго увидеть тебя.

– Что ты собираешься делать?

– Еще не знаю. Когда решу, скажу. Ричард ушел из дома, возможно, будет пару дней отсутствовать. Сказал, что хочет подумать. – Она вздохнула. – Не знаю. – И, глядя на картину, медленно проговорила: – Думаю, ради детей он предложит не расставаться, а пережить смутное время. А я вот не знаю, хочу ли этого. Не уверена, что смогу все вынести. Но на развод он не подаст – не решится назвать тебя соответчиком. – Каждый, к удивлению другого, рассмеялся. Кэсс снова взглянула на него. – Я не могу к тебе поехать, – сказала она.

Воцарилось молчание.

– Да, – отозвался он. – Не можешь.

– Поэтому, хотя мы еще увидимся, и не раз, эта наша встреча – прощание.

– Да, – сказал он. И прибавил: – Это было неизбежно.

– Знаю. Но хотелось бы, чтобы все произошло иначе, – улыбнулась она. – И все же, Эрик, ты очень помог мне. Надеюсь, ты мне веришь. Я никогда не забуду тебя.

– Да, – сказал Эрик и неожиданно для себя взял Кэсс за руку. Он чувствовал, что выпадает, выпадает из этого мира. Кэсс возвращала его хаосу. Последний раз он припадал к ней, черпая силу.

Внимательно приглядевшись к нему, Кэсс сказала:

– Не бойся, Эрик. Так ты поможешь мне. Сделай это для меня. – Она легко коснулась его лица, губ. – Будь мужчиной. Это можно вынести, все можно вынести.

– Да. – Он пожирал ее глазами. – О, Кэсс… Если бы я только мог помочь…

– Ты не можешь сделать больше того, что сделал. Ты был моим любовником, а теперь будешь другом. – Она взяла его руку и опустила на нее глаза. – На какое-то время ты подарил мне себя. Себя – настоящего.

Они снова влились в поток людей и медленно спустились вниз по лестнице. Кэсс набросила капюшон, а Эрик так и не снял кепки.

– Когда я увижу тебя? – спросил он. – Ты позвонишь или как?

– Позвоню, – отозвалась Кэсс, – завтра или послезавтра. – Дойдя до дверей, они остановились. Ливень все еще не прекратился.

Они стояли, глядя на дождь. Никто не входил в музей и не выходил из него. Потом подъехало такси. Две женщины в пластиковых шапочках готовились выйти, возясь с кошельками, зонтиками и сумочками.

Не говоря ни слова и не обращая внимания на дождь, Эрик и Кэсс бросились к машине. Женщины тем временем, тяжело переваливаясь, заторопились в музей. Эрик распахнул дверцу такси.

– До свидания, Эрик. – Кэсс наклонилась к нему и поцеловала. Он обнял ее. Лицо Кэсс было мокрым, но он так и не понял – от дождя или от слез. Она забралась в машину.

– Буду ждать твоего звонка, – сказал он.

– Хорошо. Я позвоню. Будь молодцом.

– Да поможет тебе Бог, Кэсс. До свидания.

– Пока.

Эрик захлопнул дверцу, и такси покатилось по черной блестящей мостовой.

Темнело. Скоро зажгутся городские огни. Не так уж долго осталось ждать: придет успех, и тогда загорится неоновым огнем и его имя. Холодный резкий ветер рябил воду в сточной канаве у его ног. Потом все затихло, и унылый пейзаж стал действовать почти успокаивающе.

Услышав шаги Вивальдо, Ида бросилась к двери и открыла ее как раз в тот момент, когда он уже вытащил ключи. Она рассмеялась, запрокинув голову.

– Ну и видок у тебя – будто в последний момент смылся от линчевателей. А где плащ раздобыл? – Осмотрев его с ног до головы, Ида вновь залилась смехом. – Входи, бедный мокрый мышонок, пока тебя не задрала кошка.

Она закрыла за ним дверь; Вивальдо снял плащ Эрика, повесил его в ванной и вытер насухо волосы.

– У нас в доме есть еда?

– Да. Ты голодный?

– Как волк. – Он вышел из ванной. – Что говорил Ричард?

Стоя на кухне спиной к нему, Ида рылась в шкапчике под раковиной, где стояли кастрюли и сковородки, и наконец извлекла сковороду. По затянувшемуся молчанию Вивальдо понял, что Ричард напугал-таки ее.

– Ничего хорошего. Впрочем, сейчас это уже неважно. – Ида поставила сковородку на плиту и открыла дверцу холодильника. – Ты и Кэсс были для него всем. А теперь, когда вы так скверно обошлись с ним, он просто не знает, что делать. – Она вытащила из холодильника помидоры, салат и отбивные и положила все на стол. – Ему хотелось разозлить меня, но мне только стало его жаль. Он очень несчастен. – Она помолчала. – Мужчины, когда они по-настоящему несчастны, выглядят очень беспомощными.

Вивальдо приблизился к ней сзади и поцеловал.

– Ты уверена?

Она вернула ему поцелуй, серьезно сказав:

– Абсолютно. Вы не можете поверить, что с вами случилось несчастье. Убеждены, что произошла ошибка.

– Какая же ты мудрая! – сказал он.

– Вовсе нет. Я всего лишь бедная невежественная чернокожая девушка, которая пытается выжить в этом мире.

Он рассмеялся.

– Если ты всего лишь бедная невежественная чернокожая девушка, пытающаяся выжить в этом мире, то мне не хотелось бы иметь дело с тем, кто вбил тебе это в голову.

– А ты никогда ничего не узнаешь. Ты что, думаешь, женщины говорят всегда правду? Вовсе нет. Они не могут. – Она отошла от него и пустила воду, загремев еще одной сковородкой; потом зажгла огонь и бросила в его сторону насмешливый взгляд. – Да мужчинам правда и не понравилась бы.

– Не очень ты жалуешь мужчин.

Она ответила:

– Не могу сказать, что достаточно хорошо знаю их. Тех, которые могут зваться мужчинами, почти не встречала.

– У меня-то хоть есть надежда?

– Есть небольшая, – проговорила она все так же насмешливо. – У тебя еще кое-что получается.

– Что ж, – сказал он, – видимо, это самая приятная вещь, которую ты мне за все время сказала.

Ида рассмеялась, но смех прозвучал как-то печально. Во всем ее облике ощущалось сегодня какое-то трагическое одиночество, и он, присматриваясь к ней, невольно тяготился этим. Она словно почувствовала это:

– Бедняжка, Вивальдо. Я очень мучаю тебя, правда, дорогой?

– Я не жалуюсь, – осторожно произнес он.

– Это правда, – сказала она, перебирая рис. – Я много чего болтаю. У меня язык как бритва, но ты ведь смирился?

– Может, – спросил он, – я слишком со многим мирюсь?

Нахмурясь, она бросила промытый рис в кипящую воду.

– Может быть. Черт побери. Не думаю, что женщины вообще знают, чего хотят, ни одна нипочем не знает. Взять хоть Кэсс… Хочешь чего-нибудь выпить перед обедом? – неожиданно спросила она.

– Конечно. – Он достал бутылку, стаканы и вытащил лед. – Что ты имеешь в виду, говоря, что женщины не знают, чего хотят? Разве ты этого не знаешь?

Ида нарезала помидоры в огромную салатницу, она все время искала себе какое-то дело.

– Конечно нет. Раньше думала, что знаю. Была уверена. Теперь той уверенности больше нет. – Она помолчала. – И поняла я это только… прошлой ночью. – Она бросила на него насмешливый взгляд, передернула плечиками и принялась яростно резать еще один помидор.

Он поставил один стакан ближе к ней.

– Что случилось? Что смутило тебя?

Она засмеялась, и снова он уловил в ее смехе глубокую печаль.

– Жизнь с тобой! Не веришь? Я попалась на крючок.

Вивальдо притащил из другой комнаты свой рабочий стул и теперь покачивался на нем, глядя на Иду немного свысока.

– О каком еще крючке ты болтаешь, дорогая?

Ида отхлебнула из своего стакана.

– О любовном, дорогой. Любовь, любовь, любовь.

Его сердце забилось сильнее, они не сводили друг с друга глаз, на ее губах по-прежнему играла печальная усмешка.

– Ты хочешь сказать мне – без всяких просьб и приставаний с моей стороны, – что любишь меня?

– Хочу ли? Да, пожалуй. – Она уронила нож и сидела неподвижно, глядя вниз и барабаня пальчиками по столу. Потом вдруг с силой сжала руки, привычно играя с рубиновым колечком-змейкой, – то почти снимая его с пальца, то надевая вновь.

– Но это же… чудесно. – Он взял ее за руку. Ладонь была холодной, слегка влажной и какой-то безжизненной. Его охватил ужас. – Разве не так? Твои слова сделали меня счастливым… Ты сделала меня счастливым.

Ида высвободила руку и подперла щеку.

– Ты уверен в этом, Вивальдо?: – Она поднялась и подошла к раковине, чтобы помыть салат.

Вивальдо шагнул к ней и, встав рядом, вгляделся в отстраненное, какое-то чужое лицо.

– Что случилось, Ида? – Он обнял ее за талию, она содрогнулась, словно от отвращения, и Вивальдо поспешно убрал руку. – Скажи мне.

– Ничего не случилось. Просто настроение плохое. Наверное, женские дела.

– Говори все как есть, детка. И не пытайся улизнуть от ответа таким банальным образом.

Ида перебирала и мыла салат, укладывала его на чистое полотенце. Пока не перебрала весь – рта не раскрыла. Как могла, избегала его взгляда – такой потерянной он ее не помнил. В нем снова забился страх.

– Что все-таки произошло?

– Оставь меня в покое, Вивальдо. После поговорим.

– Нет, не после. Мы поговорим сейчас.

Закипел рис, и Ида поспешила уменьшить огонь.

– Мама всегда говорит, что нельзя готовить и разговаривать.

– Тогда брось готовить!

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами, этот удивленный, несколько кокетливый взгляд был ему хорошо знаком. Но теперь в этом взгляде ему почудилось глубоко запрятанное отчаяние – было ли оно раньше?

– Но ты ведь сказал, что голоден!

– Брось. Это уже не смешно. – Он потянул ее к столу. – Я хочу знать, что случилось. Это связано с Ричардом?

– Я вовсе не стремлюсь рассмешить тебя. Мне действительно хочется, чтобы ты поел. – И вдруг прибавила неожиданно гневно: – К Ричарду это не имеет никакого отношения. Что такого может он сказать?

У Вивальдо зародилась дикая мысль, что Ричард мог наплести что-нибудь про него и Эрика, и он уже был готов напрочь все отрицать. Он надеялся, что Ида не заметит охватившей его паники.

Очень мягко он произнес:

– Тогда в чем дело, Ида?

Она устало ответила:

– Много всего. Это давно тянется, я не сумею объяснить.

– Попытайся. Ты говоришь, что любишь меня. Почему же тогда не доверяешь?

Ида рассмеялась.

– Ты думаешь, жизнь так проста? – Она подняла на него глаза и снова залилась смехом. Этот смех был невыносим. Вивальдо чуть не ударил ее – и не со злости, а просто чтобы оборвать этот смех, – но сдержался и по-прежнему стоял молча. – Ты старше, знаю, но мне всегда казалось, что ты гораздо моложе меня. Хороший мальчик, который совсем не нюхал жизни, и, возможно, никогда не узнает ее. И мне вовсе не хочется быть твоим учителем.

Последнюю фразу она произнесла ехидным тоном, устремив взгляд вниз, на свои руки.

– Пусть так. Продолжай.

– Продолжать? – Во взгляде ее было нечто безумное. – Ты хочешь, чтобы я продолжала?

Он сказал:

– Не мучай меня, Ида. Пожалуйста, продолжай.

– Я мучаю тебя?

– Тебе что, написать это на бумаге?

Выражение ее лица изменилось, она поднялась из-за стола и подошла к плите.

– Тебе может так показаться, – сказала она смиренно. Подойдя к раковине, прислонилась к ней и устремила на него взгляд. – Знай, что бы я ни делала, все это – совсем не с целью мучить тебя. У меня и мысли такой нет. Да и времени тоже. – Она внимательно посмотрела на него. – Недавно я поняла, что переоценила себя, – откусила кусок, а прожевать не могу. Не говоря уж о том, чтобы проглотить. – Вивальдо поморщился. Неожиданно Ида выпалила: – Ты уверен, что ты мужчина, Вивальдо?

Он ответил:

– Должен быть уверен.

– Хорошо сказано, – похвалила она, подошла к плите, зажгла огонь под сковородкой, вернулась к столу и развернула мясо. Посолила, и поперчила его, и натыкала чеснока – ближе к кости. Вивальдо глотнул виски, которое странным образом утратило вкус, и долил себе еще из бутылки. – Когда Руфус умер, что-то изменилось во мне, – проговорила Ида. Теперь голос ее звучал тихо и устало, как будто она говорила о ком-то другом, в нем даже звучали неподдельные нотки удивления – словно она сама все слышала впервые. Но самое удивительное заключалось в том, что он, Вивальдо, и раньше знал то, что она сейчас рассказывала, только не осмеливался этому верить. – Мне трудно это объяснить. Руфус был для меня всем. Я любила его.

– И я любил его, – сказал он с неуместной поспешностью, и тут ему впервые пришло в голову, что он, возможно, лжет. Может, он и не любил Руфуса вовсе, а боялся его и отчаянно ему завидовал?

– Мне не требуются верительные грамоты, Вивальдо, – сказала Ида.

Она окинула сковородку критическим взглядом, выжидая, чтобы та в меру раскалилась, и плеснула на нее растительного масла.

– Сейчас речь идет о том, что я любила его. Он был моим старшим братом, но повзрослев, я поняла, что сильнее его. Что бы там о нем ни думали, он был хорошим, по-настоящему хорошим человеком. Впрочем, все вы совсем не знали его, да и не могли знать.

– Ты постоянно твердишь об этом, – заметил он устало. – Почему?

– Как могли вы… как можете… до такой степени заблуждаться? Вам кажется, что вы свободны. Другими словами, вы считаете, что владеете тем, в чем испытывают нужду… чего хотят другие люди. Черт! – Она криво усмехнулась и бросила на него насмешливый взгляд. – Так оно и есть, до какой-то степени. Но все обстоит не совсем так, как вы думаете. Это вы поймете, когда другие люди начнут добиваться того же. – Она покачала головой. – Мне жаль их. И мне жаль вас. И даже немного себя – поверь, мне часто хотелось, чтобы ты оставил меня там, где я была до встречи с тобой…

– Там, в джунглях? – насмешливо спросил он.

– Да. Там, в джунглях, – черную, трусливую… такую, какая я есть на самом деле.

Вспышка охватившего его гнева погасла при этих словах, погасла так же быстро, как и зажглась.

– Иногда, – проговорил он тихо, – меня тоже посещают ностальгические чувства, Ида. – Вглядевшись в ее темное печальное лицо, он вдруг впервые представил себе, какой она будет в старости. – Я не могу понять одной вещи, – сказал он. – Ты постоянно обвиняешь меня в том, что я терроризирую тебя из-за цвета твоей кожи. Но ты ведь делаешь то же самое, изо дня в день напоминая мне, что я белый. Разве ты не понимаешь, что причиняешь мне боль? Ты как бы держишь меня на расстоянии. А я хочу только одного: быть частью тебя и чтобы ты тоже стала частью меня. Плевать мне на цвет твоей кожи – будь ты хоть в полоску, как зебра.

Ида рассмеялась.

– На самом деле все не так. Но ты говоришь неглупые вещи. – Помолчав, она прибавила: – Если я держу тебя на расстоянии, как ты выразился, то только чтобы уберечь…

– От чего еще уберечь? Да я и не хочу этого. Кроме того…

– Кроме того?

– Не верю я тебе. Не верю, и все. Ты хочешь уберечь себя. А меня предпочитаешь ненавидеть, потому что я белый, потому что так проще.

– Я не ненавижу тебя.

– Тогда почему твердишь всегда одно и то же? Почему?

Она помешала почти готовый рис, взяла дуршлаг и поставила его в раковину, потом повернулась к Вивальдо:

– Все началось с того, что вы, белые…

– Послушай только себя! Вы, белые!

– …ничего не знали о Руфусе…

– Конечно, потому что мы белые…

– Нет, потому что он черный.

– Да брось ты! И почему мы каждый раз в своих спорах поминаем Руфуса?

– Я начала тебе кое-что рассказывать, – сказала она спокойно, продолжая смотреть на него.

Он глотнул еще виски и закурил.

– Ладно. Пожалуйста, продолжай.

– У меня тоже черная кожа, – проговорила она, помолчав и усаживаясь за стол рядом с ним, – и потому я знаю больше о том, что случилось с моим братом, чем ты. Все разворачивалось на моих глазах. Я была всему свидетелем. Он не заслужил такого конца. С этим мне особенно трудно смириться. Он был очень красив. Большинство людей на этом свете некрасивы. Я наблюдательна и знаю. Но он-то этого не знал, ведь он был гораздо лучше меня. – Она замолкла, тишину нарушали только шум дождя за окном да шипение сковородки. – Он, например, любил нашего отца. Любил всей душой, в отличие от меня. Наш отец – всего лишь сломленный человек, любящий пошуметь, надраться и слоняться возле парикмахерских… не знаю, может, все это ему и не очень нравится, но другого он просто не знает… еще вкалывал за гроши да играл на гитаре для своего единственного сына по воскресеньям. – Она снова замолчала и улыбнулась. – Эти воскресенья проходили совсем неплохо. Так и вижу перед собой отца – сидит, выпятив живот, и перебирает струны, пытаясь научить Руфуса родным песням, а рядом с ним сам Руфус, рот до ушей, подшучивает беззлобно над отцом и подпевает. Думаю, у отца не было дней счастливее этих. А теперь ему и петь некому. Он гордился Руфусом и сам купил ему первую ударную установку.

Вивальдо чувствовал: сейчас она не пытается отгородиться от него, а, напротив, посвящает в свои сокровенные мысли. Он внимательно слушал, пытаясь представить то, что так хорошо видела она, почувствовать то, что волновало ее. Ему хотелось знать, насколько время стерло в ее памяти отдельные детали. И еще – как выглядел Руфус в те дни, когда жажда жизни переполняла его, а надежды еще не поблекли.

Ида помолчала, слегка подавшись вперед и глядя вниз, локти ее упирались в колени, пальцы непрерывно теребили колечко.

– Когда Руфуса не стало, свет померк в нашем доме. Поэтому я и не смогла оставаться там. Но и раньше я подумывала о бегстве. Что меня там ожидало? Только один путь – тех девушек, за которых некому заступиться. А я не хотела повторять судьбу этих несчастных. Я надеялась, что Руфус поможет мне, знала, что он все для меня сделает, как и я для него. Мне даже и в голову не приходило, что может быть иначе. Я твердо верила, что выберусь оттуда.

Ида поднялась со своего места и подошла к плите. Сняв рис, промыла его и, поставив доходить на пару, прикрыла сверху дуршлаг полотенцем. Затем перевернула отбивные и вернулась к столу.

– Не могу передать тебе, что мы чувствовали, увидев безжизненное тело Руфуса. Отец не сводил с него глаз, все смотрел и смотрел. Руфус не был похож на себя, пребывание в воде жутко изменило его, кроме того, он, должно быть, обо что-то ударился, когда летел вниз, потому что на теле было много синяков и кровоподтеков, а может, это произошло уже в воде. Выглядел он ужасно. Мой брат… А отец все смотрел и смотрел, а потом сказал: «Не много перепадает в этом мире мужчине». Его собственного отца забил до смерти молотком железнодорожный сторож. Того тоже принесли изуродованным домой. Перепуганная мать хотела, чтобы отец молился. Но он ей сказал, а точнее, проорал во всю глотку: «Молиться? Кто тут говорит о молитве? Клянусь, если я когда-нибудь повстречаюсь с этим белым дьяволом, которого зовут Богом, то вырву из его рук моего сына и отца! Никогда больше не произноси слово «молитва» при мне, женщина, если хочешь остаться в живых!» И разрыдался. Сколько буду жить, не забуду этих слез. Может, я и не любила его раньше, но в эту минуту полюбила. Тогда он последний раз повысил голос, больше я никогда не слышала его крика. Просто сидит в каком-то оцепенении, даже пить бросил. Иногда выходит из дома и отправляется послушать ораторов на 125-й улице и на Седьмой авеню. И повторяет, что хочет жить долго, очень долго…

Желая нарушить внезапно навалившуюся тишину, Вивальдо сказал:

– Прожить за всех.

– Да, – подтвердила Ида. – Я тоже так думаю.

Она опять вернулась к плите.

– Казалось, меня ограбили. И я действительно была ограблена: у меня отняли единственную надежду. Отняли люди, у которых даже духу не хватает понять, что они натворили. Они не заслуживают участи лучше моей. Мне наплевать на них, пусть себе страдают. На себя мне тоже, по сути, наплевать. Но я не хочу, чтобы со мной произошло то, что с Руфусом и другими. И я решила, что сумею противостоять этому миру и получу от него то, чего хочу, любым путем.

Вот сейчас она скажет, подумал Вивальдо, почувствовав странное облегчение, к которому примешивалась горечь. Он допил виски, закурил еще одну сигарету и теперь смотрел на Иду.

Она тоже метнула взгляд в его сторону, как бы желая убедиться, что он продолжает ее слушать.

– Ничего из того, о чем ты говоришь, не есть специфически «черные» проблемы, – осторожно произнес он. – Ты сама делаешь их такими. И тут тебе никто не поможет.

Она задохнулась от гнева.

– Пусть так. Тебе это просто говорить.

– Ида, многое из того, что ты давно должна сказать, тоже… достаточно просто. – Он взглянул ей прямо в глаза. – Разве не так? – И прибавил: – Дорогая, у страдания нет цвета. Давай покончим с этим кошмаром. Ничего не пожалею, ничего, только давай покончим. – Вивальдо подошел к ней ближе и обнял. – Пожалуйста, Ида, давай сделаем все, чтобы стать свободными.

В ее глазах стояли слезы. Она опустила голову.

– Я еще не договорила.

– От этого ничего не изменится.

– Как знать! Ты что, боишься?

Он отступил от нее на шаг.

– Нет. – И, помолчав, прибавил: – Да. Боюсь. Не могу больше выносить твою ненависть.

– Я тоже. Но дай мне закончить.

– Отойди от плиты. Все равно я не смогу сейчас есть.

– Все сгорит.

– И пусть сгорит. Сядь, пожалуйста.

Вивальдо пожалел, что находится сейчас в плохой форме и не готов к такому серьезному разговору. Вот если бы не ночь с Эриком, не чувство голода, не леденящий страх, тогда он мог бы рассчитывать, что любовь дарует ему обостренное восприятие и предельную концентрацию. Теперь же он чувствовал страшную усталость и слабость, был пусть не пьян, но и далеко не трезв, его возбужденное сознание раздваивалось, пытаясь одновременно разрешить загадку своей натуры.

Ида выключила газ под сковородкой, подошла к столу и села. Вивальдо пододвинул к ней стакан, но она не дотронулась до него.

– Я знала, что меня ничего не ждет в моем районе. Мужчины там многого добиться не могут. Мистер Чарли не позволит. А те, у кого там власть, серьезно мной заинтересоваться не могли: для них я слишком черная, таких полным-полно на Седьмой авеню. С ними у меня не было будущего.

Вивальдо не хотел слышать конец ее истории. Он вспомнил, как сам шнырял по Седьмой авеню, может, он там так и остался. А еще вспомнил прошедший день, Эрика, Кэсс и Ричарда и физически почувствовал, как его несет туда, где он неминуемо проиграет.

– Оставался только один путь, об этом говорил и Руфус, – отправиться в мир белых, и я это сделала. Вначале я ничего не понимала. Белые мужчины смотрели на меня собачьими глазами, а я прикидывала, что смогу с ними сделать. Как я ненавидела их! Ненавидела их лица, голос, их чертову белую кожу и вялые членики, подрагивающие в брюках. С ними можно проделывать черт-те что, они так и ждут чего-нибудь поразвратнее и поразнузданнее, считая, что уж ты, конечно, все умеешь. Ведь ты черная! Те, что повоспитаннее, не просят «будь поразвратнее», они говорят: «покажи класс». Мне всегда было интересно, что они делают друг с другом в постели, – белые, я имею в виду, – и как становятся такими больными. Потому что они действительно больные, не сомневаюсь. Я и мои две подружки встречались с несколькими такими вот психами. Но дураками они не были и знали, что им, белым, все позволено, и, когда хотели, смывались домой, а ты – катись куда хочешь. И тогда я подумала: нет, это дерьмо не для меня – не нужны мне их гроши, и не хочу я, чтобы мной распоряжались.

Она отхлебнула виски.

– Как раз в это время ты обрывал мне телефон, но я не думала о тебе тогда, во всяком случае, серьезно не думала. Ты мне нравился, но у меня и в мыслях не было связаться с белым парнем, у которого нет денег, да и вообще ни с кем связываться не хотелось. Но, повторяю, ты мне нравился, и те несколько раз, что мы виделись, были своего рода отдохновением от тех других, жутких типов.

Ты был по-настоящему добр ко мне. И в глазах у тебя не было того гнусного выражения, что у них. Ты вел себя как славный парень, и, сама того не замечая, я понемногу привыкала к тебе. Иногда мы встречались всего на несколько минут, выпивали по чашке кофе или еще чего-нибудь, и я убегала… но на душе у меня становилось легче. Как будто появлялась защита от их глаз и рук, а без этого мне было ужасно мерзко. Я старалась, чтобы о моем времяпровождении не узнал отец, и гнала от себя мысли о Руфусе. Именно тогда я решила, что стану певицей. Стану в память о Руфусе, и тогда все остальное померкнет и потеряет значение. Так я могла свести счеты. Но мне требовалась помощь, и тогда, именно тогда я… – она замолкла, разглядывая свои руки, – решила переспать с тобой, не завести роман, а просто переспать с тем, кто мне нравится. С молодым человеком. Потому что все те мужчины – очень старые, безразлично, сколько лет им на самом деле. До тебя я спала только с одним парнем, который был мне по душе, он жил по соседству, но потом ударился в религию, связь наша оборвалась, и он вскоре женился. Больше я не связывалась с цветными мужчинами, боялась: ведь чего только не случается с ними, их косит смерть одного за другим! И я уж не знала, как мне оттуда выбраться, пока наконец не появился ты. И Эллис.

Здесь она замолчала. Они слышали, как за окном стучит дождь. Вивальдо допил виски и потянулся за ее стаканом. Ида упорно смотрела вниз, у него было такое чувство, что она просто физически не может поднять голову, а прикоснуться к ней он боялся. Молчание затягивалось, ему мучительно хотелось, чтобы оно кончилось, но он и страшился этого, не зная, что сказать.

Ида выпрямилась на стуле и взяла сигарету. Вивальдо поднес ей спичку.

– Ричард знает про меня и Эллиса, – произнесла она равнодушным голосом, – но я не по этой причине рассказываю тебе все, а потому, что хочу положить конец этому кошмару. Только бы получилось.

Она помолчала. Потом попросила:

– Дай мне глоток из твоего стакана, пожалуйста.

– Это твое виски, – сказал он и придвинул стакан к ней, а себе налил еще.

Она пустила к потолку большой клуб дыма.

– Странно все происходит. Если бы не ты, Эллис, думаю, никогда не увлекся бы мной так сильно. Он быстрее, чем я, понял, что ты мне по-настоящему дорог, и сделал вывод: значит, способна любить… но тогда почему не его, ведь он может дать мне несравненно больше? Мне это тоже пришло в голову. Вот ведь какую грязную штуку сыграла со мной жизнь, заставив выбрать его, хотя ты мне нравился гораздо больше. Шансы на продолжительность романа в обоих случаях были приблизительно равны, только после романа с ним, если вести себя умно, я уже могла значить что-то и сама по себе. А он не глуп, он не торговался, не скрывал, конечно, что я ему нравлюсь, но уверял, что поможет в любом случае, безразлично, будем мы близки или нет – одно с другим не связано. И действительно помогал, он был по-своему очень добр ко мне, всегда держал слово и сделал для меня больше, чем кто-либо другой. Он часто приглашал меня куда-нибудь пообедать – в те места, где его не знали или где это не имело значения. Мы часто отправлялись в Гарлем, или он, зная, что я нахожусь в каком-то месте, заезжал туда. Никогда не пытался разжалобить меня, рассказывая о жене и детях, понимаешь? И так понятно, что он одинок. Конечно, я ему многим обязана, мне льстило, что ко мне относятся так предупредительно, нравилось, что у него хватает денег возить меня, куда я только пожелаю. Ну и… все началось. Собственно, я и раньше понимала, что этого не избежать, но когда все случилось, мне показалось, что я этого не выдержу. А как оборвать эту связь, я не понимала. Когда мужчина помогает тебе до начала романа – одно дело, а вот чтобы он продолжал это делать после, да еще если отношения прекратились по твоей инициативе… И мне пришлось продолжать с ним встречаться, я продолжала карабкаться наверх, где надеялась наконец свободно вздохнуть. Мне понятно, почему он никогда не волновался по твоему поводу. Он действительно очень умен. Его даже радовало, что ты существуешь, он сам мне говорил. Это облегчало ему жизнь – я не могла устраивать сцен. И влюбиться в него не могла. У него всегда было преимущество – он знал, что я боюсь, как бы ты не узнал об измене, и чем больше я боялась, тем труднее было отвергнуть его. Ты понимаешь меня?

– Да, – медленно произнес он. – Думаю, что понимаю.

Они посмотрели друг другу в глаза. Ида опустила голову.

– Знаешь, мне кажется, – сказала она, растягивая слова, – что тебе все и так было известно.

Он промолчал. Она повторила тихим голосом:

– Скажи, известно?

– Ты сама говорила, что между вами ничего нет, – ответил он.

– И ты поверил?

– Я… я заставлял себя поверить.

– Почему?

Он снова промолчал.

– Потому что боялся?

– Да, – наконец подтвердил он. – Боялся.

– Тебе легче смириться, чем постараться помешать?

– Да.

– Почему?

Глаза ее пытали его. Теперь пришлось опустить голову ему.

– Иногда я просто ненавижу тебя, – сказала Ида, – за то, что ты не хочешь видеть того, что происходит со мной.

– Я старался делать то, чего ты, по моему разумению, хотела! Потому что боялся, как бы ты не бросила меня, ведь ты грозила мне этим! – Вивальдо встал со стула и побрел на кухню, засунув руки в карманы, в глазах его стояли слезы. – Думал постоянно об этом, мучился, но старался гнать от себя такие мысли. Ты ведь все время повторяла, что я должен верить тебе, разве не помнишь?

Он смотрел на нее с ненавистью, но она казалась недосягаемой для его гнева.

– Помню. Но ты и не думал доверять мне. Ты просто уступил, принял правила игры и притворялся, что веришь мне.

– А как бы ты поступила, если бы я припер тебя к стенке?

– Не знаю. Но если бы ты решился встретить ситуацию лицом к лицу, мне тоже пришлось бы играть честно. А так – ты притворялся, и я – тоже. Я не виню тебя. Просто говорю как есть. – Она взглянула на него. – Я понимала, что так может продолжаться сколько угодно, – ее губы устало искривились. – Я добилась своего и вертела тобой как хотела… Наконец-то отомстила. Но мстить-то я собиралась вовсе не тебе. Не тебя мне надлежало сокрушить.

– Тогда Эллиса?

Вздохнув, она подперла щеку рукой.

– Не знаю, право. Даже не понимаю, о чем я думала. Иногда, расставшись с Эллисом, я возвращалась сюда, где меня ждал ты… ну прямо как собака или кошка, думала я. Подойдя к дому, я боялась застать тебя здесь – и боялась не застать, боялась, что ты спросишь, по-настоящему спросишь, где я была, – и боялась, что не задашь такого вопроса. Иногда ты пытался завести разговор на эту тему, но я всегда могла остановить тебя, я понимала по твоим глазам, когда ты испуган. Ненавидела всей душой этот твой взгляд, и себя ненавидела, и тебя. Я догадывалась, как белые мужчины приобретают такой взгляд – столько раз ощущала его на себе… Кто-то здорово приложил их в прошлом. И вот теперь я сделала то же самое с тобой. Особенно тяжело мне было, когда ты обнимал меня. – Она замолчала, сделала глоток из стакана и поставила его снова на стол. – Эллиса я физически просто не выносила. Ты даже представить себе не можешь, каково это – лежать под мужчиной, если его тело тебе отвратительно. А теперь, после тебя, все стало еще хуже. Прежде, бывало, я оставалась совершенно равнодушной, когда они извивались и урчали от удовольствия, и, боже, до чего они важничали, эти потные трусливые свиньи, до чего нос задирали, будто чудеса творили своей жалкой фитюлькой, и, наверное, действительно творили – на своем убогом уровне, а мне было наплевать, только хотелось, чтобы они пали как можно ниже. Как же, я все узнала о белых, узнала, на что они похожи, когда остаются одни или в присутствии чернокожей девушки, а та, конечно, в счет не идет. Ведь они знают, что они белые и, следовательно, правят миром. Но в этот раз все было по-другому – иногда, когда Эллис прикасался ко мне, казалось, что меня вот-вот вырвет, и я с трудом сдерживала крик. Когда он был со мной, меня преследовало ощущение, что меня накачивают… даже не знаю чем, не ядом, а какой-то дрянью, отбросами, всякой мерзостью, которую я никогда не сумею исторгнуть из себя, никогда не расстанусь с этой грязью. А иногда… иногда… иногда… – Она закрыла лицо руками, слезы ручьем лились по ее лицу, капали на рубиновое колечко. Вивальдо словно окаменел. – Боже мой! Какие ужасные вещи я делала… О, Боже! Иногда. А потом шла домой к тебе. Провожая меня, он всегда улыбался, особой улыбочкой, я много раз видела ее на его лице, когда ему удавалось кого-нибудь облапошить, а тот, бедняга, еще этого не знал. Он не может удержаться, так уж он устроен и, улыбаясь, как бы говорит: «Теперь, когда ты мне уже не нужна, иди развлекись с Вивальдо. Передай ему привет от меня». И как все же странно – я не могла ненавидеть его. Понимала, что он делает, а ненавидеть не могла. Мне было интересно, как это бывает, когда человек не испытывает никаких чувств, а просто говорит себе: а вот сейчас сделаем это, а теперь – то, сейчас поем, потом трахнусь, а потом уж пойду. И так всю жизнь. Расставшись с ним, я приходила домой и смотрела тебе в глаза. Но я приносила с собой и его. Каждый раз возвращалась к тебе грязная, а ты как будто отмывал меня. Но в душе я знала, что тебе не удастся отмыть меня до конца, как бы мы ни старались. Но его я все равно не ненавидела. А ненавидела тебя. И себя.

– Но почему ты не прекратила все это, Ида? Ты могла, ты не должна была продолжать.

– Прекратить – и что дальше? Прекратить – и куда деваться? Нет, говорила я себе, решилась на это, так терпи – закрой глаза, сожми крепче зубы и терпи. В конце тебя ждет вознаграждение. Поэтому я и работаю так упорно. Чтобы стать свободной.

– А как же я? Как же мы?

Она взглянула на него, горько усмехнувшись.

– Как же мы? Я надеялась, что все выдержу, а потом посмотрим. Но прошлым вечером случилась одна вещь, я поняла, что больше не выдержу. Мы сидели в «Маленьком Раю»…

– Прошлым вечером? Ты и Эллис?

– Да. И Кэсс.

– Кэсс?

– Я пригласила ее с собой.

– Вы уехали вместе?

– Нет.

– Вот почему она явилась домой так поздно. – Вивальдо посмотрел на нее. – Значит, только к лучшему, что я не вернулся сегодня ночью домой, правда ведь?

– А что изменилось бы? – сказала Ида сквозь слезы. – Ну пришел бы, посидел чуток за машинкой, послушал музыку, а потом все равно пошел бы куда-нибудь и надрался. К тому времени, когда вернулась я, безразлично, когда бы это случилось, ты поверил бы любой лжи, боясь правды.

– Ну и дрянь же ты, – сказал он.

– Да, – согласилась она с каким-то убийственным равнодушием, – я знаю. – Она закурила. Ее рука, державшая спичку, дрожала. – Но сейчас я стараюсь ею не быть. Уж не знаю, получится или нет. – Ида бросила спичку прямо на стол. – Вчера он заставил меня петь с оркестром. Я этого не хотела, оркестр тоже, но отказать ему не решились. Поэтому стала петь. Кое-кого из музыкантов я знала, некоторые из них были знакомы с Руфусом. Да будет тебе известно, дорогой, если оркестр не хочет работать с тобой, ты это поймешь достаточно скоро. Я спела «Джорджа Брауна» и еще что-то. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Когда раздались аплодисменты, бас-гитарист шепнул мне: «Слушай ты, черномазая подстилка для белых, лучше не попадайся мне на Седьмой авеню, поняла? Разорву пополам». Другие музыканты прислушивались, улыбаясь. «И сделаю это дважды: первый раз за всех чернокожих мужчин, которых ты всякий раз, появляясь на улице, превращаешь в кастратов, а второй раз – в память о твоем бедном брате, которого я любил. Уверен, он был бы мне благодарен». А потом с размаху хлопнул меня по заду у всех на глазах, а ходят туда не дураки, и, не дав мне сойти, схватил мою руку и поднял ее со словами: «Это победительница, верно? Мы здесь говорим о перспективах, то ли еще будет, она ведь только в начале пути». И резко отпустил мою руку, словно та жгла его или пачкала. От неожиданности я чуть не слетела с эстрады. Все шумно захохотали и зааплодировали – они понимали, что он имеет в виду, и я тоже. Посрамленная, я вернулась к столу. Эллис весь сиял, словно ему удалась отличная шутка. Действительно удалась. Надо мной.

Ида встала и налила себе виски.

– Потом он повез меня на свою холостяцкую квартиру в районе Ист-Ривер. Я ломала себе голову, как мне теперь быть. И не могла ничего придумать. В такси смотрела на него. Он положил руку мне на колено. Потом пытался взять за руку. Я не шевелилась. Слова негра все еще жгли меня, я вспоминала выражение его лица, а еще думала о Руфусе и о тебе! В голове все перемешалось, всплывало то одно лицо, то другое. И еще непрерывно звучала музыкальная фраза: «Господи, неужели это я?» А рядом сидел он и пыхтел сигарой. Я знала, если заплакать и устроить истерику, он тут же отвезет меня домой. Сцен он не выносит. Но даже этого не могла сделать. А как хотелось домой! Я надеялась, что тебя нет и можно будет забраться под одеяло и начать медленно умирать. А когда ты вернешься, я расскажу тебе все и тогда, может быть… но нет, мы подъезжали к его квартире, и я знала, что заслужила и это испытание. Ниже пасть нельзя. Нужно пройти и через это, а потом покончить со всем разом. А там посмотреть – осталось ли что от меня. – Она выпила виски одним глотком и тут же налила себе еще. – Но падать можно бесконечно, бесконечно. – Держа в руке стакан, она отошла от стола и прислонилась к дверце холодильника. – Я делала все, что он просил, ни в чем не отказывала. Это была уже не я. Не я. – Она сделала отчаянный жест рукой, в которой держала стакан, хотела глотнуть из него, но уронила и, неожиданно рухнув на колени рядом со столом, истерически зарыдала, прижав к животу руки.

В тупом оцепенении Вивальдо подобрал осколки стекла, боясь, что она порежется. Ида стояла на коленях в лужице виски, забрызгавшего ей юбку. Вивальдо высыпал стекло в коричневый бумажный пакет, куда они складывали мусор. Он инстинктивно держался подальше, чтобы случайно не коснуться ее, как будто она призналась, что заразилась чумой. Руки его тряслись от отвращения, каждое ее движение казалось ему невообразимо гадким. И в то же время, когда он стоял вот так, беспомощный и оцепенелый в своей кухне, которая неожиданно обрела бессмертие, – во всяком случае, на протяжении его жизни, – сердце его забилось с неведомой дотоле мукой, эта мука разрушила отчужденность, называемую жалостью, и перенесла его прямо в душу Иды, стоявшей на грязном полу. Желтый свет от единственной лампочки резко освещал их обоих. Он подошел к ней, смирившийся, беспомощный и полный нежности, ее рыдания отзывались болью в его теле. И все же в первое мгновение он не мог прикоснуться к ней, он забыл, как это делается. Не желая того, он вдруг вспомнил всех шлюх, черных шлюх, с которыми спал, вспомнил, чего добивался от них, и мерзкое тошнотворное чувство накатило на него. Что теперь увидят они, посмотрев друг другу в глаза?

– Успокойся, Ида, – прошептал он, – успокойся. Вставай, – и тут он наконец коснулся ее плеча, пытаясь заставить ее подняться. Она мучительно старалась справиться с рыданиями и оперлась о стол.

– Со мной все в порядке, – пробормотала она, – дай платок.

Встав рядом с ней на колени, Вивальдо передал ей свой платок, мятый, но довольно чистый. Ида высморкалась. Он обнял ее за плечи.

– Поднимайся, – сказал он. – Тебе надо умыться. Хочешь кофе?

Она кивнула и медленно поднялась. Вместе с ней встал и он. Не поднимая головы, Ида, пошатываясь как пьяная, направилась к ванной и заперла за собой дверь. Вивальдо зажег под кофейником конфорку, решив про себя, что, если она не будет долго выходить и откликаться, он выломает дверь. Но в ванной полилась вода, не заглушившая, однако, шума все еще идущего дождя. Желая победить дрожь, которая во многом была от голода, Вивальдо с жадностью съел отбивную и кусок хлеба, запив все молоком. Но облегчение в первые минуты не приходило. И все же кофейник, начинавший шуметь, был настоящим, так же как и огонь под ним, и отбивные на сковородке, и молоко, похоже, свернувшееся у него в желудке. Настоящими были и чашки, которые он задумчиво мыл под струей, и сама вода, стекавшая по его крупным длинным рукам. Сахар и молоко, которые он поставил на стол, тоже были настоящими, и сигареты – одну из них он закурил. Когда он выпускал через ноздри дым, ему в голову вдруг пришла одна деталь для романа, которую он тщетно искал уже несколько месяцев. Теперь она легко, словно ключ в замок, встала на свое место. Казалось невероятным, как он не подумал о ней раньше: она оправдывала, высветляла, проясняла все остальное. Нужно будет позднее еще над ней помозговать, а теперь поскорее записать несколько слов на бумаге. Он заторопился к письменному столу. Зазвонил телефон. Вивальдо тотчас поднял трубку – торопливо, словно кто-то болел или спал в доме, почти прошептал:

– Алло!

– Привет, Вивальдо. Это Эрик.

– Эрик! – Он не мог скрыть переполнившей его радости и бросил быстрый взгляд в сторону ванной. – Как дела?

– Как сказать. Кэсс прекрасна, сам знаешь. А вот жизнь мрачна.

– Это я знаю. Что-нибудь определилось?

– Пока нет. Несколько минут назад она звонила… Меня не было дома довольно долго. Да… спасибо за записку. Так вот, Кэсс собирается вместе с мальчиками пожить немного в Новой Англии. Ричарда еще нет дома.

– Где же он?

– Скорее всего, где-нибудь пьет.

– С кем?

– Возможно, с Эллисом…

При упоминании этого имени оба замолчали. В трубке стоял неясный гул. Вивальдо вновь бросил взгляд на дверь ванной.

– А ты знал об этом сегодня утром, Эрик?

– О чем?

Понизив голос, Вивальдо с трудом выдавил из себя:

– Об Иде и Эллисе. Ты ведь знал. Кэсс сказала тебе.

В трубке помолчали.

– Да. – И потом: – От кого ты узнал?

– От Иды.

– Бедняга Вивальдо. – Спустя какое-то время Эрик прибавил: – Но так ведь лучше, верно? Я подумал, что будет правильнее, если ты узнаешь обо всем не от меня… особенно после… того, что было утром.

Вивальдо молчал.

– Вивальдо?

– Да?

– Разве я не прав? Ты что, обиделся?

– Не говори глупости. Вовсе нет. Ты прав, так действительно лучше. – Он медленно откашлялся, стараясь справиться с подступающими слезами.

– Вивальдо, понимаю, что мой вопрос некстати, но как ты думаешь, есть хоть малейшая надежда, что вы с Идой выберетесь ко мне завтра или послезавтра вечером?

– По какому поводу?

– Ив прилетает завтра утром. Он, конечно, захочет познакомиться с моими друзьями.

– Так вот о чем телеграмма?

– Да.

– Ты рад, Эрик?

– Наверное, да. Правда, сейчас скорее испуган. Даже не знаю, стоит ли ложиться спать, еще так рано… хотя кажется, что уже полночь… или пойти в кино… или что?

– С удовольствием составил бы тебе компанию, но… думаю, не смогу.

– Понимаю. Когда ты будешь знать относительно завтрашнего вечера?

– Я позвоню тебе позже. Или лучше утром.

– О’кей. Если не застанешь меня утром, позвони еще раз. Я еду в аэропорт.

– Когда он прилетает?

– На рассвете. В прямом смысле. В семь часов или около того. Самое подходящее время.

Вивальдо не смог удержаться от смеха.

– Бедный Эрик.

– Да. Жизнь настигает нас повсюду. Спокойной ночи, Вивальдо.

– Спокойной ночи, Эрик.

Продолжая улыбаться, Вивальдо повесил трубку, зажег на столе настольную лампу и записал то, что пришло ему на ум. Пошел на кухню, выключил газ и разлил кофе по чашкам. Потом постучал в дверь ванной.

– Ида? Твой кофе остывает.

– Спасибо. Уже иду.

Он уселся на свой рабочий стул, и в этот момент из ванной тихо вышла Ида; с чисто вымытым лицом, без косметики, она была похожа на маленькую девочку. Вивальдо с трудом заставил себя посмотреть ей в глаза, сам не понимая толком, что он чувствует, и поэтому не зная, что прочтет она в его взгляде.

– Вивальдо, – быстро заговорила она, продолжая стоять, – я только хочу, чтобы ты знал: я не была бы с тобой так долго и не изводила бы тебя так, если б… – она запнулась, ухватившись обеими руками за спинку стула, – не любила. Поэтому и рассказала тебе все. Знаю, что тебе это как нож в сердце. – Она села и взяла в руки чашку с кофе. – Я должна была сказать тебе все, пока еще могла.

В этом было ее преимущество, ведь он-то как раз и не знал что сказать, со стыдом и страхом. Ему хотелось произнести – я люблю тебя, но слова не шли с языка. Вглядываясь в ее теперь спокойное лицо, он пытался представить, что почувствует, коснувшись ее губ, прильнув к ее телу. Ида, казалось, полностью утратила волю, и все же она ждала в безысходном отчаянии, которое с каждой минутой становилось все острее, каких-то слов от него, жеста, прикосновения. А он был полностью неспособен собраться с мыслями, на что-то решиться, подать знак. Тупо уставившись в чашку, он машинально отметил, что кофе вовсе не черный, а темно-коричневый. На свете не так уж много совершенно черных вещей – даже ночь не полностью черна или самые глубокие шахты. И свет совсем не белый, даже слегка брезжущий рассвет уже несет в себе знак своего происхождения – огня. Вивальдо подумал, что наконец добился от Иды того, чего жаждал – истины или, иначе говоря, узнал настоящую Иду, вот только непонятно, сможет ли справиться с этим знанием.

Он сказал:

– Спасибо за то, что рассказала мне это, за то, что рассказала все. Знаю, тебе было нелегко. – Она молчала, но, припав к чашке, издала, втягивая кофе, шипящий звук, который непонятно почему вызвал у него раздражение. – Прости, если сейчас у меня нет подходящих слов!.. Я несколько не в себе. – Все в нем смешалось: гнев, жалость, любовь, презрение и похоть, и все это выразилось во взгляде, который он бросил на нее: значит, и она была всего лишь шлюхой, как жестоко он обманут! – Не думай, что я тебе не верю, и тем не менее кое-что из твоего рассказа я просто… не понимаю. Потерпи, пожалуйста, дай мне время…

– Вивальдо, – произнесла она усталым голосом, – прошу тебя только об одном: не надо мне твоего снисхождения. Не будь добреньким, хорошо? – Она посмотрела ему в глаза, и мощный, жаркий поток живого чувства хлынул от одного к другому, и в этом потоке было столько же от ненависти, сколько и от любви. Лицо ее смягчилось, она коснулась его руки. – Обещай мне!

– Обещаю, – сказал он. И прибавил с яростью: – Ты, кажется, забыла, что я люблю тебя.

В молчании они смотрели друг на друга. Неожиданно Вивальдо притянул ее к себе, его била дрожь, слезы застилали и резали глаза, он покрывал ее лицо поцелуями, которые обжигали холодом. Она прильнула к нему и со вздохом уткнулась лицом в грудь. В их объятиях не было ничего эротического, они напоминали двух измученных детей. Она утешала его: длинные пальцы поглаживали его спину, и тогда он, издав тягостный стон, зарыдал, потому что понял, что с каждым ее прикосновением из него навсегда уходят юношеская чистота и невинность.

В конце концов он, справившись со своими чувствами, встал и пошел в ванную, там умылся и сел наконец за письменный стол. Она же поставила на проигрыватель пластинку Махалии Джексон «Там, на небесах», а сама устроилась у окна, сложив на коленях руки и глядя на залитую огнями улицу. И только много времени спустя, когда Ида уже спала, а он продолжал работать, она, повернувшись во сне, позвала его. Вивальдо замер, прислушиваясь, и поглядел на нее, но она тихо спала и больше не шевелилась. Он встал и подошел к окну. Дождь кончился, на темно-синем небе светились редкие звезды, а ветер свирепо гнал мимо тучи.

2

Лучи солнца озарили сталь и бронзу, камень и стекло; окрасили розоватым цветом серую воду далеко внизу и верхушки башен, скользнули по ветровым стеклам автомобилей, ползущих по вызывающим восхищение шоссе, которые рвались вперед, переплетались и тянулись на много миль; они осветили жилые дома – приземистые и высокие, плоские и остроконечные – и антенны на них, а также редкие чахлые деревья и небоскребы Нью-Йорка вдали. Самолет кренился, проваливался, а то, наоборот, взмывал ввысь, и земля за иллюминатором то заполняла все стекло, то совсем скрывалась из вида. Небо было ярко-синим, и его безмятежный свет, казалось, лишал все вокруг способности к движению. Сверху были видны только постройки – создания рук человеческих, сами же люди словно и не существовали. Самолет пошел резко вверх, ему, похоже, не хотелось покидать бесстрастные и мирные высоты, потом накренился, и Ив припал к иллюминатору, надеясь разглядеть статую Свободы, хотя его уверяли, что отсюда она еще не видна. Но вот самолет стал камнем падать, навстречу им устремился океан, моторы взревели, крылья бешено задрожали, сопротивляясь мощной тяге к земле. Затем, уже у самой воды, из-под брюха самолета вынырнула полоска земли. Колеса коротко и глухо стукнулись о твердую поверхность, мимо с шумом проносились проволочные заграждения, прожекторы и вышки. По громкоговорителю стюардесса поздравила их с благополучным прибытием и выразила надежду увидеть их в будущем снова на борту самолета. Стюардесса была очень хорошенькая. Ив флиртовал с ней без устали целую ночь, в восторге от того, как легко ему это удается. Он был пьян, страшно измотан и пребывал в какой-то странной эйфории, здорово смахивающей на панику, – он сознательно отрезал себе все пути к трезвому мироощущению. Голос стюардессы как бы вызвал из небытия жителей этой новой планеты, они выросли как из-под земли – толкали перед собой тележки, махали руками, пересекали дороги, исчезали в зданиях и выплескивались оттуда. Голос стюардессы попросил пассажиров оставаться на местах до полной остановки двигателей. Ив вытащил пакет с коньяком и сигаретами, купленными в Шенноне, и аккуратно сложил «Франс-суар», «Монд» и «Пари-матч», он был уверен, что Эрик захочет просмотреть их. На крыше ярко раскрашенного здания виднелись силуэты людей; Ив с нарастающим волнением, близким к состоянию душевной муки, пытался разглядеть пылающий костер головы Эрика. Но люди находились слишком далеко, отдельные лица пока еще нельзя было различить. И все же он знал, что там, посреди этой безликой толпы, стоит Эрик и ждет его, и это знание вдруг наполнило его душу неизвестным дотоле счастьем.

Самолет наконец полностью остановился. И тут все пассажиры, облегченно вздохнув, поняли, что обрели способность к движению. Залязгали замки ремней, люди снимали с сеток свертки, газеты, плащи. Изменились и лица пассажиров – это были уже не те люди, что совсем недавно болтались между небом и землей во власти таинственной стихии, и лица у них были другие – те, что они «носили» на земле. Путешествующая в одиночестве матрона, с удовольствием флиртовавшая направо и налево весь полет, вновь превратилась в мать семейства – теперь к ней не подступиться. Бизнесмен, который всю дорогу развлекал Ива рассказами о том, как он облазил побережье озера Мичиган, наслаждаясь прекрасной рыбалкой, теперь с важным и отчужденным видом завязывал галстук, словно никогда не пускался в откровения. Ив не надел в дорогу галстук, на нем была только синяя рубашка с коротким рукавом, и еще он захватил на всякий случай легкую спортивную куртку; теперь его вдруг обуял страх, не допустил ли он здесь промаха, не зная американских правил? Вдруг его не пустят в страну? Но теперь ничего нельзя изменить. Ив поправил воротничок, надел куртку и провел рукой по волосам – не слишком ли длинные? Обругав мысленно себя, он пожалел, что не расспросил раньше обо всем попутчиков. Его сосед, молодой органист из Монтаны, с сосредоточенным видом, тяжело дыша, приводил себя в порядок. Во время полета он был очень дружелюбен, приглашал Ива, если тот будет в Монтане, обязательно навестить его, но сейчас Ив вспомнил, что адреса он так и не дал, да и вообще ничего, кроме того, что его звали Питер, было о нем не известно. Совершенно ясно, что теперь к нему с расспросами не подступиться. Почти все пассажиры знали из его пьяной болтовни, что он француз и летит в Штаты впервые, а некоторые были также посвящены в то, что в Нью-Йорке у него есть друг, актер. Когда они находились в воздухе, все это выглядело вполне пристойно. Но теперь, на земле, по здравом американском размышлении, его рассказ казался подозрительным. Раньше Ив никогда не ощущал себя французом, теперь же впервые почувствовал свое отличие, свою «французскую» второсортность. Он болезненно ощущал, как его чураются, это было очевидно, хотя и не бросалось в глаза, ему уклончиво и поспешно улыбались, ясно давая понять, что на помощь тут рассчитывать не приходится – кто знает, что он из себя представляет на самом деле. Иву пришло в голову, что наверняка перед тем, как впустить в страну, его подвергнут тестированию, а что, если он не пройдет тест? Он смотрел на толпившихся в проходе пассажиров уже по-новому, вновь погрузившись в привычное состояние одиночества и снисходительного презрения к окружению. «Желаю удачи», – кинул ему на прощание сосед и занял свое место в очереди на выход; наверное, так же поспешно и в тех же выражениях он простился бы даже с другом, которого увозили в тюрьму. Ив вздохнул, по-прежнему не поднимаясь и ожидая, когда рассосется очередь в проходе. И с грустью подумал: «Le plus dur reste à faire»[67].

Позднее он тоже влился в поток людей, медленно текущий к выходу. Пассажиров провожали, желая им всего наилучшего, улыбающиеся стюардессы. Солнце играло на их лицах и лицах спускавшихся по трапу людей; казалось, что с самолета они переходят в некий новый и прекрасный мир. Держа газеты под мышкой, Ив нервно перекладывал пакет из одной руки в другую, его колотила нервная дрожь. Та стюардесса, с которой он флиртовал, стояла ближе всех к выходу. «Аи revoir»[68], – сказала она ему, улыбаясь лучезарно и слегка насмешливо, как умели многие его соотечественницы. Неожиданно ему пришло в голову, что он ее больше никогда не увидит. До сих пор он как-то не думал, что, возможно, оставляет позади нечто такое, чего в один прекрасный день ему мучительно будет недоставать. «Bon courage»[69], – прибавила она. Он улыбнулся и ответил: «Merci, mademoiselle. Au revoir»[70]. Он хотел еще сказать: «Vous êtes très jolie»[71], но не успел, оказавшись внезапно на ярком свету – солнце било ему прямо в глаза. Трап под ногами был какой-то необычный. Когда он наконец ступил на твердую землю, сверху его окликнули: Bonjour, mon gars. Soyes le bienvenu»[72]. Ив поднял глаза. Перегнувшись через перила балюстрады, на него смотрел улыбающийся Эрик, одетый в белую рубашку с расстегнутым воротничком и брюки цвета хаки. Он выглядел как довольный жизнью человек; за время, проведенное на родине, он похудел, его короткие курчавые волосы пылали на солнце. Ив радостно помахал ему, не в силах произнести ни слова. Эрик. И тут же все страхи улетучились, и появилась уверенность, что все будет хорошо. Продвигаясь в особой очереди для иностранцев, он даже стал насвистывать про себя. Досмотр он прошел без всяких проблем и очень быстро, ему с улыбкой вернули паспорт, поставив в него штамп и отпустив вслед какую-то шуточку, смысл ее он не уловил, но почувствовал общий доброжелательный тон. Потом он перешел в зал, где выдавали багаж и откуда был виден Эрик, стоявший в помещении верхнего этажа, он улыбался Иву через стекло. Но вот уже и багаж выдан. Ив шагает, минуя разные ограждения, вперед – в город, который спустившиеся с небес люди сделали своим домом. И на душе у него легко, как было только в самом раннем детстве.

Примечания

1

Бетт Дэвис (1908–1989) – американская актриса, исполнительница ролей трагического плана.

2

Джоан Фонтейн (1917–2013) – американская актриса, исполнявшая роли скромных девушек.

3

Мармит – емкость для сохранения пищи в горячем виде.

4

Уолтер Рэли (1552–1618) – английский мореплаватель, организатор пиратских экспедиций.

5

Имеется в виду Лига Христианской молодежи.

6

Бауэри – Нью-Йоркский квартал низкопробных кабаков и бездомных бродяг.

7

Бельвью – до 1984 г. психиатрическая клиника в Нью-Йорке.

8

Коламбус Серкл – площадь в Нью-Йорке, пешеходный район.

9

Концертный зал в Нью-Йорке.

10

трюк (фр.).

11

Не сердись (фр.).

12

проститутка (фр.).

13

Какой ужас! (фр.)

14

А мы были в безопасности благодаря нашему офицерчику (фр.).

15

Могу я предложить вам что-нибудь, месье? (фр.)

16

Один коньяк, мадам (фр.).

17

Двойную порцию (фр.).

18

Ах! Конечно (фр.).

19

За ваше здоровье, мадам (фр.).

20

За ваше, месье (фр.).

21

За наших любовников (фр.).

22

Ты меня понимаешь? (фр.)

23

И потом… И потом что? (фр.)

24

Облегчением (фр.).

25

Ну, ты даешь! (фр.)

26

Спасибо за коньяк, мадам! (фр.)

27

Пожалуйста, месье (фр.).

28

Жаль. А я ведь очень люблю тебя (фр.).

29

Ворота (фр.).

30

Да, дорогой? (фр.)

31

Ох, уж эти американцы с их… (фр.)

32

Ты, я вижу, уже готов? (фр.)

33

А ты, негодяй? (фр.)

34

Я-то француз, я пуританин, к счастью. Ты и сам, впрочем, мог бы догадаться (фр.).

35

Иди же (фр.).

36

Насколько можно судить, все в порядке (фр.).

37

На самом деле, скорее, урод (фр.).

38

А по-моему, ничего (фр.).

39

Скажешь тоже. Во мне есть задор (фр.).

40

Дикарь (фр.).

41

они все называли себя моими дядьями (фр.).

42

С самого начала (фр.).

43

дорогих женщин (фр.).

44

Как ты суров! (фр.)

45

Конечно… я полностью разделяю ваше мнение (фр.).

46

Слава Богу! (фр.)

47

Напротив (фр.).

48

Сдержанные (фр.).

49

Меня зовут Ив (фр.).

50

Идет? (фр.)

51

Пожалуйста (фр.).

52

Сырыми овощами и фруктами (фр.).

53

Заходите в вагон, пожалуйста! (фр.)

54

Не унывай (фр).

55

По вагонам (фр.).

56

Надеюсь, ты мне веришь? (фр.)

57

Не забывай меня (фр.).

58

Бытовой (фр.).

59

Пьеса написана Джеком Керклендом по мотивам повести Эрскина Колдуэлла «Табачная дорога». Поставленная в 1934 г., долго и с успехом шла в театрах.

60

Остров Манхэттен, где расположена центральная часть Нью-Йорка, был в свое время за гроши куплен у индейцев.

61

Виски с содой и льдом, поданное в высоком бокале.

62

Боже, как меня мучает жажда! (фр.)

63

Мой дорогой, я сообщу тебе о дне своего приезда. Я прибуду самолетом. С матерью попрощался. Она долго плакала. Признаюсь, это на меня произвело впечатление. Ладно. В Париже без тебя тоска страшная. Я обожаю тебя и люблю. Стремлюсь обнять тебя. Целую. Всегда твой. Ив (фр.).

64

Здесь и далее Кэсс цитирует Шекспира. Строки из «Антония и Клеопатры» даны в переводе М. Донского.

65

Начальная буква слова «адюльтер» – отсылка читателя к роману Н. Готорна «Алая буква».

66

Грир Гарсон (1908–1996) – американская актриса, ее обычное амплуа – добропорядочные американки, хорошие жены и матери.

67

Самое трудное еще впереди (фр.).

68

До свидания (фр.).

69

Желаю удачи (фр.).

70

Спасибо. До свидания (фр.).

71

Вы очень красивы (фр.).

72

Привет, мой мальчик. Добро пожаловать (фр.).

Content

Джеймс Болдуин
Другая страна

Предисловие Преодоление барьера

Книга первая Беспечный ездок

1

2

3

Книга вторая Со дня на день

1

2

3

4

Книга третья На пути в Вифлеем

1

2

Примечания